Элис Шредер

Баффетт. Биография самого известного инвестора в мире

The Snowball: Warren Buffett and the Business of Life by Alice Schroeder

Copyright © 2008, 2009 by Alice Schroeder

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Похвала «Снежному кому»

«Этот портрет заинтригует даже тех, кто совсем не интересуется бизнесом. Шредер, в прошлом аналитик в сфере страхования, интервьюировала Баффетта годами и в результате сумела показать Оракула из Омахи таким, каким его мало кто знает».

– Time

«Книга захватывает читателя благодаря тщательной детализации, которую дает Элис Шредер, ее ярким, бесхитростным описаниям людей и мест, плавно текущему повествованию. Жизнь в книге бьет через край, как в ранних романах Синклера Льюиса».

– The Times Literary Supplement

“Снежный ком”, вероятно, самый достоверный портрет одного из самых значимых американских инвесторов нашего времени».

– Los Angeles Times

«В поразительно откровенном рассказе о жизни Баффетта Шредер, которая ранее занимала пост управляющего директора Morgan Stanley и которую Баффетт выбрал своим биографом, снимает покров тайны с фигуры самого богатого человека в мире. Мы видим, что его жизнь и богатство построены на отчетливом видении бизнеса и невообразимой сложности его личности».

– Publishers Weekly

«Замечательная хроника финансового успеха в момент, когда у всех мысли только о провалах – здесь есть чему поучиться. Самый показательный урок: в следующий раз, когда Уоррен Баффетт предупредит о кризисе, стоит к этому прислушаться».

– The Wall Street Journal

«Если верно, что для повторения великого успеха нужно понять, как он был достигнут, “Снежный ком” (а более детальное изучение Уоррена Баффетта и его мира вряд ли появится) – настоящая библия для капиталистов».

– The Washington Post

«Пристальный и глубоко личный взгляд автора проникает глубоко в образ мыслей Оракула из Омахи – человека, который добился такой потрясающей инвестиционной доходности, что некоторые ученые-финансисты списывают ее на обыкновенное везение».

– BusinessWeek

«Шредер представляет картину внутреннего мира Баффетта настолько же четко, насколько картину его финансов. Результат потрясает. У Шредер особенно хорошо получается объяснить, как работает ум Баффетта и почему он так соответствует его карьере. Шредер описывает целлюлит Баффетта, но это лишь один из штрихов к портрету поистине восхитительного человека. В итоге легендарный инвестор предстает перед нами не шаблонной фигурой, а реальным живым человеком, причем глубоко симпатичным».

– Майкл Льюис, The New Republic

«Неприукрашенная и размеренная биография, необходимая отделу бизнес-литературы каждой публичной и академической библиотеки».

– Library Journal

«Книга обязательна к прочтению в наши ненадежные времена финансового кризиса».

– Forbes

«Баффетт по большей части опережал события на протяжении последних пятидесяти лет и стал в итоге одним из самых богатых людей мира. В книге Элис Шредер можно найти подсказки о том, как ему это удалось».

– Financial Times

«Благодаря собственному опыту в области инвестиций Шредер сумела описать изощренные схемы финансирования последних пятидесяти лет языком, понятным неспециалистам, и создать книгу, познавательную для потребителей бизнес-информации».

– The Washington Times

ОДНА ИЗ ЛУЧШИХ КНИГ 2008 ГОДА ПО ВЕРСИИ КРИТИКОВ:

Топ-5 нехудожественных книг 2008 года, журнал Time

Топ-10 книг 2008 года, журнал People

Лучшие бизнес-книги 2008 года, BusinessWeek

Лучшие бизнес-книги 2008 года, USA Today

10 любимых книг Джанет Маслин, вышедших в 2008 году, The New York Times

Лучшие книги – 2008 по версии штатных сотрудников Publishers Weekly

Лучшие жизнеописания – 2008, Barnes and Noble

Выбор редактора – 2008, Amazon.com

Посвящается Дэвиду

Часть первая

1. Наименее лестная версия

Омаха, июнь 2003

Уоррен Баффетт откинулся в кресле, положив ногу на ногу. Он сидит за простым деревянным столом, который принадлежал еще его отцу, Говарду Баффетту. Дорогой пиджак от Zegna топорщится на плечах, будто его надели сразу, сняв с вешалки в магазине. В пиджаке Баффетт ходит весь день, даже если остальные 15 сотрудников штаб-квартиры Berkshire Hathaway одеты в свободном стиле. Традиционная белая рубашка оставляет открытой шею, галстук выпирает из-под чересчур маленького воротника, словно Баффетт выбрал костюм еще молодым и следующие 40 лет забывал проверить по размеру ли он ему.

Он запускает пальцы в седеющие волосы на затылке. Один вихор вздымается наподобие трамплина и устремляется ввысь около правого уха. Косматая правая бровь взмывает в том же направлении над очками в черепаховой оправе. Эта бровь придает ему то скептический, то всезнающий, то лукавый вид. Он едва заметно улыбается, а взгляд светло-голубых глаз сосредоточен и пристален.

Он сидит в окружении памятных вещей, собранных за 50 лет. На стенах офиса висят фотографии футбольной команды Nebraska Cornhuskers, чек на гонорар за эпизодическую роль в мыльной опере, письмо с предложением (не принятым) купить хедж-фонд Long-Term Capital Management. Повсюду сувениры от Coca-Cola. Бейсбольная перчатка в оргстекле. Над диваном – сертификат от января 1952 года об окончании курса Дейла Карнеги по ораторскому искусству. На книжном шкафу – модель дилижанса Wells Fargo. Пулитцеровская премия, полученная в 1973 году газетой The Omaha Sun, которая принадлежала инвестиционному партнерству Berkshire Hathaway. По всей комнате разбросаны книги и газеты. Комод, приставной столик и даже тумба для процессора заставлены фотографиями членов семьи и друзей. На стене у рабочего стола Баффетта, прямо над головой, висит большой портрет его отца. Он взирает на каждого, кто входит в кабинет.

Телевизор, который хорошо виден Баффетту с его места за столом, настроен на канал CNBC. Звук выключен, но бегущая строка в нижней части экрана весь день сообщает новости. На протяжении многих лет, к удовольствию Уоррена, в новостях частенько говорят о нем.

Мы знакомы уже шесть лет – с тех пор, как я занялась финансовым анализом акций Berkshire Hathaway. Со временем мы подружились, а теперь сидим в кабинете Уоррена, потому что он не собирается писать книгу сам. Непослушные брови подчеркивают его слова:

– У тебя получится лучше, чем у меня, Элис. Я рад, что ты напишешь книгу.

Почему он так говорит, станет ясно со временем, а пока задаю ему вопрос:

– Как все это началось, Уоррен? Как тебе в голову пришла мысль заработать больше?

Его взгляд на несколько секунд становится отрешенным, мысли устремляются внутрь, а потом Уоррен начинает рассказывать:

– Бальзак говорил, что за всяким большим состоянием кроется преступление[1]. Но только не у нас в Berkshire.

Он вскакивает, пересекает кабинет в несколько шагов. Усаживается в кресло, обитое золотисто-горчичной парчой, сейчас он больше похож не на 72-летнего финансиста, а на подростка, хвастающегося своим первым романом.

Как интерпретировать его историю, у кого еще взять интервью, что написать в книге? Все это предстоит решать мне. Он рассуждает о человеческой природе и недолговечности памяти, а затем говорит: «Если моя версия отличается от чьей-то еще, Элис, бери наименее лестную версию».

Лучшие уроки можно извлечь, просто наблюдая за ним. И вот первый из них: «Смирение обезоруживает».

2. Сан-Валли

Айдахо, июль 1999

Уоррен Баффетт выходит из машины и достает из багажника чемодан. На поле его ждет сверкающий белый самолет Gulfstream IV размером с коммерческий лайнер – в 1999 году один из крупнейших частных самолетов в мире. Пилот забирает чемодан и отправляет его в грузовой отсек.

Каждый новый пилот Баффетта потрясенно наблюдает, как тот сам несет багаж, достав его из багажника автомобиля, который тоже вел сам. Уоррен поднимается по посадочному трапу и направляется к креслу у окна. Настроение у Баффетта приподнятое: эту поездку он предвкушал последние несколько недель.

Его сын Питер, невестка Дженнифер и двое внуков, дочь Сьюзен с бойфрендом тоже в самолете. Они двигают кресла, чтобы устроиться поудобнее, пока стюардесса разносит напитки. Камбуз лайнера забит любимой едой семьи. На диване лежит стопка журналов. Баффетту приносят охапку газет, чипсы и вишневую колу, которая подходит по цвету к его красному свитеру с логотипом футбольной команды Nebraska.

Уоррен делает стюардессе комплимент, немного болтает с ней, чтобы снять нервозность, – она летит с боссом впервые. Затем просит сообщить второму пилоту, что они готовы к взлету и утыкается с головой в газету. Следующие два часа шестеро членов семьи шумят, смотрят видео, разговаривают; а Уоррен не двигается с места. Он читает, спрятавшись за газетами, как будто находится в своем кабинете.

Баффетты летят на воздушном дворце стоимостью 30 млн долларов. Пилоты, техники, диспетчеры, стюардесса – все работают в фирме NetJets, принадлежащей компании Баффетта Berkshire Hathaway. Самолет пересекает долину реки Снейк, затем проносится в долину Вуд-Ривер, снижается до 8000 футов, где его подбрасывает на волне турбулентности. Пока родственники подпрыгивают в креслах, Баффетт продолжает невозмутимо читать. Наконец, шасси касаются взлетно-посадочной полосы мемориального аэропорта Фридмана, расположенного в городе Хейли, штат Айдахо.

В течение всего дня самолет за самолетом садятся в Хейли. К вечеру десятки огромных, сверкающих белизной самолетов выстроились вдоль взлетно-посадочной полосы, напоминая витрину с игрушками для магнатов.

Когда семья спускается по трапу, щурясь от июльского солнца, их уже ждут два внедорожника, за рулем – мужчина и женщина из компании Hertz, одетые в корпоративные золотисто-черные рубашки с логотипами Allen & Co. Баффетты проезжают несколько миль от аэропорта до Солнечной долины. Здесь, среди ажурных сосен и мерцающих осин, лежит легендарный горный курорт Сан-Валли.

Все семьи, к которым они присоединились в этот вторник, так или иначе связаны с Allen & Co – инвестиционным бутиком, который специализируется на СМИ и коммуникациях. Allen & Co провела в Голливуде несколько крупнейших слияний и более десяти лет ежегодно устраивает для клиентов и друзей серию дискуссий и семинаров, совмещенных с отдыхом на природе.

Герберт Аллен, генеральный директор компании, приглашает только тех, кто ему нравится, или с кем он готов вести дела. Поэтому на конференциях всегда присутствуют известные и богатые люди: голливудские звезды Кэндис Берген, Том Хэнкс, Рон Ховард, медиамагнаты Барри Диллер, Руперт Мердок, Роберт Айгер, Майкл Айснер, маститые журналисты Том Брокау, Дайан Сойер, Чарли Роуз, технологические титаны Билл Гейтс, Стив Джобс, Энди Гроув.

Каждый год у входа в отель их поджидают группы репортеров, которые прибыли днем ранее. По прилету их небольшой самолет направили в противоположный конец аэропорта, где они издалека видели, как сотрудники Allen & Co встречали горстку гостей, прибывших коммерческим рейсом. В течение следующих нескольких дней многие районы Сан-Валли отметят как частные, а значит, они будут защищены от посторонних глаз закрытыми дверьми и вездесущей охраной. Журналистам придется ошиваться на задворках, подглядывая из-за кустов[2].

С тех пор как на «Сан-Валли-95» Майкл Айснер из Disney и Том Мерфи из Capital Cities/ABC заключили сделку по слиянию своих компаний, внимание прессы неуклонно росло, пока не достигло в сфере бизнеса таких же масштабов, как шумиха вокруг Каннского фестиваля. Конференция в Сан-Валли не сводится к заключению сделок, хотя именно они привлекают прессу больше всего. Каждый год ходят слухи, что на таинственном конклаве в горах Айдахо готовится очередное соглашение.

Уоррена Баффетта журналисты всегда узнают сразу. Как выразился его друг, Дон Кио, председатель совета директоров Allen & Co: «Он буквально встроен в ДНК конференции»[3]. Большинству представителей прессы Баффетт нравится, и это неудивительно: он старается расположить к себе всех. Его публичный образ простого человека во многом соответствует действительности. Но не все так просто.

У него было пять домов, но жил он только в двух. У него оказалось две жены. Выражается он безыскусными афоризмами, а его глаза светятся добродушием. У него много верных друзей, но в то же время репутация жесткого и беспощадного дельца. Известности он избегает, но при этом более знаменит, чем любой другой бизнесмен на Земле[4]. Он твердит, что его успех основан на простых инвестиционных идеях и повседневном рабочем энтузиазме. Но почему никто не повторил его успех?

Баффетты подъезжают к дому в квартале Wildflower, где Герберт Аллен размещает только VIP-гостей. Внутри их ждут сюрпризы: куртки с логотипом SV99, бейсболки, флисовые кардиганы на молнии, блокнот и рубашки поло – каждый год разного цвета. На свои 30 млрд долларов Баффетт мог бы купить тысячу самолетов G-IV, но мало что нравилось ему больше, чем бесплатная рубашка для гольфа от хорошего друга. Он внимательно изучает все подарки. Особенный интерес у него вызывают две вещи: личная записка от Герберта Аллена (он посылает их каждому гостю) и тематический блокнот-органайзер с расписанием конференции в этом году.

Время Уоррена Баффетта расписано по дням и часам с точностью до секунды и жесткостью, достойной французских манжет Герберта Аллена. В блокноте указаны спикеры и темы конференции – до этого момента тщательно охраняемый секрет, а также обеды и ужины, которые гостям предстоит посетить. В отличие от других, Баффетт многое знает заранее, но ему не терпится посмотреть, что написано в блокноте.

Герберт Аллен, «лорд Солнечной долины» и тайный концертмейстер конференции, задает тон непринужденной роскоши, который пронизывает все мероприятие. Те, кто с ним знакомы, всегда отмечают его высокие принципы, блестящий ум, добрые советы и щедрость. «Заслужив уважение такого человека, как Герберт Аллен, можно и умереть», – однажды выпалил один из гостей.

При этом, опасаясь, что их больше не пригласят на конференцию, участники только туманно намекают на «необычность» Герберта, его нетерпеливость и неуемность. Он рявкает, задает вопросы, обрывает корреспондентов на полуслове, не давая потратить лишней секунды его времени. Аллен – мастер говорить вещи, о которых обычно молчат. «В конечном итоге Уолл-стрит будет ликвидирована», – сказал он однажды репортеру, хотя сам руководил одним из банков с Уолл-стрит. Своих конкурентов он и вовсе называл «продавцами хот-догов»[5].

Когда Аллен выступает в роли хозяина, гости ощущают, что им оказывают честь, пригласив сюда. Ежегодно Allen & Co составляет для каждого участника подробную программу встреч, основываясь на личных контактах и мнении распорядителей конференции, с кем нужно познакомить того или иного гостя. Расстояния между домиками гостей и гостиницей, и даже списки соседей по столам за обедом или ужином регламентируются негласной иерархией.

Захватывающее занятие для гостей – отмечать, кого в этом году не пригласили. Но главное: люди на Сан-Валли завязывали настоящие отношения. Allen & Co поощряла совместное веселье участников. Например, в первый же вечер гости нарядились в стиле вестерн, забрались в старомодные повозки, запряженные лошадьми, и отправились вслед за ряжеными ковбоями на луг у ручья Трейл-Крик. Там на закате солнца гостей приветствовал Герберт Аллен. Ковбои развлекали детей трюками с веревками, а старая гвардия Солнечной долины встречала давних друзей и приветствовала новых.

Развлечения продолжились и в среду после обеда. Желающие отправлялись в сплав по реке Салмон. Остальные ловили рыбу, ездили верхом, изучали натурную фотосъемку, стреляли по тарелочкам, катались на горных велосипедах, играли в бридж или в гольф. Все развлечения проходили спокойно, все нужное появлялось перед гостями едва они успевали попросить – за этим следило, казалось, бессчетное количество сотрудников Allen & Co, почти невидимых, но вездесущих.

Но истинное секретное оружие Герберта Аллена – детские аниматоры. Около сотни симпатичных, загорелых подростков в рубашках-поло и с рюкзаками Allen & Co следили, чтобы у каждых Джошуа или Бриттани нашелся товарищ или подруга по любому занятию, какое они выберут: теннис, футбол, конное шоу, катание на велосипедах или коньках, эстафеты, художественные проекты, пицца или мороженое. Аниматоры подбирались персонально, чтобы каждый ребенок хорошо проводил время и просился обратно из года в год.

Уоррен Баффетт всегда считался одним из самых благодарных гостей и бенефициаров Герберта Аллена. Сан-Валли он ценил как место семейного отдыха: если бы он оказался на горном курорте один на один с внуками, то оказался в полной растерянности, не зная, чем им заняться. Ни к какому активному отдыху, кроме гольфа, он интереса не проявлял.

Часто он надолго исчезал в своем домике с видом на поле для гольфа, где читал и смотрел деловые новости в гостиной. Он едва замечал за окном поросшую соснами гору Балди и россыпь цветов, похожую на персидский ковер. На Сан-Валли Уоррен приезжал за теплой атмосферой, которую создавал Герберт Аллен[6]. Ему нравилось бывать здесь с друзьями: Кей Грэм и ее сыном Доном, Биллом и Мелиндой Гейтс, Микки и Доном Кио, Барри Диллером и Дианой фон Фюрстенберг, Энди Гроувом и его женой Евой.

Но прежде всего, здесь Баффетт мог воссоединиться с семьей – это был один из редких моментов, когда они собиралась вместе. В остальное время его дочь, Сьюзи Баффетт-младшая, жила в Омахе, сын Говард с женой Девон (которой в этом году не было) – в Декатуре штата Иллинойс, а их младший брат Питер с женой Дженнифер – в Милуоки.

Сьюзен, 47-летняя жена Баффетта, жила отдельно, но также прилетела из Сан-Франциско, чтобы увидеться с родными. Астрид Менкс, спутница Уоррена вот уже более 20 лет, осталась в Омахе.

В пятницу вечером Уоррен надевает гавайскую рубашку и отправляется с женой на традиционную вечеринку у бассейна возле теннисных кортов. Большинство гостей знают и любят Сьюзи, которая исполняет старомодные шлягеры перед Олимпийским бассейном при свете факелов.

В этом году коктейли льются рекой, дружба крепнет, звучит новый, еще не всем понятный язык: B2B, B2C, баннерная реклама, полоса пропускания, широкополосная связь – разговоры о технологиях конкурируют с музыкой группы Эла Оэрла. Всю неделю во все рукопожатия и объятия, обеды и коктейли исподволь, как туман, вкрадывается смутное и неуютное ощущение. Недавно назначенные руководители технологических компаний с необыкновенным чванством представляются людям, которые еще год назад о них ничего не слышали[7]. Некоторые демонстрируют высокомерие, противоречащее атмосфере Сан-Валли, где обычно царит нарочитая неформальность. Герберт Аллен придерживается неписаного правила, запрещающего напыщенность под угрозой изгнания.

Центральное событие конференции – презентации, где главы компаний, высокопоставленные правительственные чиновники и другие известные люди выступают с докладами. Почти ни одно слово прежде не произносилось даже шепотом за пределами «Сан-Валли-Инн». Репортеры к выступлениям не допускаются, а именитые журналисты и крупные медиамагнаты сидят в зале, соблюдая кодекс молчания. Получив свободу выступать только перед равными себе, ораторы говорят важные и часто правдивые вещи, которые невозможно высказать перед широкой публикой. Эти слова слишком резкие и тревожащие, их легко раскритиковать или неправильно интерпретировать.

В этом году особенно важничают новые интернет-магнаты. Трубя о последних слияниях и поглощениях, они пытаются привлечь средства, которыми управляют инвестиционные менеджеры, сидящие в зале. Эти люди, инвестирующие чужие пенсии и сбережения, в совокупности управляют таким состоянием, что его трудно вообразить. Речь идет о триллионах долларов[8].

В 1999 году триллион долларов позволил бы заплатить подоходный налог за каждого жителя США, подарить новый автомобиль Bentley каждому домохозяйству в десятке штатов[9], или скупить всю недвижимость в Чикаго, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Компаниям, выступавшим с презентациями, нужны эти деньги, и они хотят получить их от аудитории.

В начале недели группа Тома Брокау под названием «Интернет и наша жизнь» запустила серию презентаций на тему, как интернет меняет бизнес в сфере коммуникаций. Теперь руководители излагают блестящие перспективы своих компаний, наполняя зал опьяняющими видениями будущего, не ограниченного пространством для хранения данных или географией. Эти видения описываются с таким напором, что одни верят в совершенно новый мир, а другие вспоминают средневековых торговцев панацеями.

Технологические управленцы, кажется, возомнили себя прометеями, несущими огонь новых технологий простым смертным. Другие предприятия, которые все еще копошатся в золе, производя скучные предметы первой необходимости вроде автозапчастей или мебели для лужаек, теперь интересны только по количеству технологий, которые они смогут купить. Акции некоторых интернет-компаний торгуются с бесконечно высокими мультипликаторами к их несуществующим прибылям, тогда как «реальные компании», производящие простые вещи, падают в цене. По мере того, как технологические акции обгоняют «старую экономику», промышленный индекс Доу-Джонса[10] всего четыре месяца назад преодолел некогда далекий барьер в 10 000 пунктов, удвоившись меньше чем за 3,5 года.

Некоторые из интернет-царьков провели вечер пятницы, убеждая Герберта Аллена взять их на субботнюю фотосессию медиазвезд для Vanity Fair, которую должна снимать знаменитый фотограф Энни Лейбовиц. Их пригласили в Сан-Валли как героев дня, потому они не могли поверить, что Лейбовиц сама выбирала, кого будет фотографировать. Почему, например, она пригласила Баффетта? Его роль в СМИ скорее опосредованная – членство в совете директоров, обширная сеть личных контактов и знание истории крупных и мелких инвестиций. Кроме того, он представлял «старые» медиа. Неужели журналы с его лицом на обложке все еще покупают?

Многие медиазвезды чувствуют себя обделенными, поскольку прекрасно понимают, что баланс в СМИ уже сместился в сторону интернета. Герберт Аллен, впрочем, считает чушью новую парадигму оценки акций технологических компаний, основанную на кликах и отдаленных прогнозах роста, а не на способности компании зарабатывать реальные деньги. «Новая парадигма, – фырчит он. – Это как новый секс. Такого не бывает».

На следующее утро Баффетт, олицетворение старой парадигмы, встает рано, поскольку ему предстоит выступить с заключительным докладом. Он неизменно отклонял приглашения выступить на конференциях, спонсируемых другими компаниями, но всегда соглашался на просьбу Герберта Аллена выступить в Сан-Валли[11]. Заключительное выступление в субботу утром – главное событие конференции, поэтому вместо гольфа все едут в гостиницу, где устраиваются в креслах основного конференц-зала. Сегодня Баффетт собирается говорить о фондовом рынке.

В узком кругу он часто критикует рынок, который весь год «выстреливал» в ответ на рекламную шумиху, отправляя акции технологических компаний в бешеный рост. При этом акции его компании, Berkshire Hathaway, тащились позади, а его жесткое правило – не покупать акции технологических компаний – кажется теперь безнадежно устаревшим. Но все это никак не влияет на его принципы инвестирования.

До сих пор единственное его публичное заявление: он никогда не прогнозирует поведение рынка. Поэтому его решение сделать это в Сан-Валли беспрецедентно. Возможно, просто пришло время. Убежденность Баффетта тверда, он готов проповедовать[12].

Он обдумывал эту речь неделями. Сначала он напомнит аудитории, что рынок – это не казино, где торгуют акциями, как фишками. За «фишками» стоят целые предприятия. Затем он обратится к истории: не в первый раз технологии, изменившие мир, всколыхнули фондовый рынок. Железные дороги, телеграф, телефон, автомобиль, самолет, телевидение – все это революционные способы заставить мир вращаться быстрее. Но насколько разбогатели инвесторы? Баффетт собирался все объяснить.

После завтрака место за кафедрой занимает Кларк Кио, который рассказывает, что именно через его отца, Дональда Кио, Баффетт заводил связи, которые привели его в Сан-Валли.

Дон познакомился с Гербертом Алленом в 1982 году в процессе покупки компании Columbia Pictures у Allen & Co. Тогда Кио занимал пост президента Coca-Cola и его настолько поразил нестандартный подход Герберта к продажам, что Дональд убедил его войти в совет директоров Coca-Cola. А в 1999 году Кио занял пост заместителя председателя совета директоров Allen & Co, формально покинув Coca-Cola. Заработав репутацию теневого гендиректора компании, он воплотил в жизнь слоган «всегда с Coca-Cola»[13].

В далеких 1950-х семья Кио жила в Омахе по соседству с Баффеттами. Тогда Уоррен спросил Дона, как он собирается оплачивать учебу детей в колледже, предложив вложить 10 000 долларов в партнерство с ним. Шестеро детей Дона учились в церковно-приходской школе за 200 долларов в неделю, сам он работал продавцом кофе в Butter-Nut. И вот теперь один из этих детей, Кларк, рассказывал аудитории: «Когда-то у нас не было денег. Такое не забывается».

Баффетт в своем любимом красном свитере поверх клетчатой рубашки присоединяется к Кларку на сцене[14]:

– Кио были замечательными соседями. Правда, Дон вечно по-дружески напоминал, что, в отличие от меня, у него есть постоянная работа. Однажды моя жена Сьюзи попросила у Микки, жены Дона, одолжить миску сахара, и та дала целую упаковку. Узнав об этом, я зашел тем же вечером к Кио и сказал Дону: «Почему бы тебе не вложить 25 000 долларов в мое партнерство?»

Тогда супруги Кио отказали Баффету. Некоторое время спустя он вернулся и попросил 10 000 долларов, о которых только что рассказывал Кларк, и опять получил отказ.

– Но я не гордый. Поэтому пришел еще раз и попросил 5000 долларов, снова услышав «нет». Позже я еще раз отправился в дом Кио. Вокруг было темно и тихо, но я знал, что Дон и Микки затаились наверху. Поэтому я звонил в дверь. Стучал. Никакого толку. Вокруг темень, в доме ни огонька, читать – слишком темно, спать – слишком рано. Я помню тот день, как вчера. Это было 21 июня 1962 года. Кларк, напомни, когда ты родился?

– 21 марта 1963-го.

– Вот такие незаметные вещи и делают историю. Радуйся, что они не дали мне 10 000 долларов.

Аудитория умиляется очаровательной историей, а Баффетт переходит к делу:

– Сегодня я буду многозадачным. Герб сказал добавить несколько слайдов: «Покажи, что ты в теме, Уоррен». А когда Герб что-то говорит, в доме Баффетта это воспринимается как приказ.

Не пояснив, из кого именно состоит «дом Баффетта», он переключается на анекдот об Аллене: «В Овальный кабинет врывается секретарь президента США с извинениями. Он по ошибке назначил две встречи одновременно. Президенту предстоит выбрать между Папой Римским и Гербертом Алленом (Баффетт выдерживает паузу). «Пусть Папа заходит, – говорит президент. – По крайней мере, у него мне придется поцеловать только кольцо».

– Так вот, сотоварищи по лобызанию кольца, – продолжает Уоррен, – сегодня я расскажу о фондовом рынке. Об оценке акций, а не прогнозах курса на месяц или год. Оценка стоимости – это не предсказания. В краткосрочной перспективе рынок – это машина для голосования. В долгосрочной – машина для взвешивания. В конечном итоге, важен именно вес, но он увеличивается медленно. Количество голосов подсчитать легко, только этот способ недемократичен. К сожалению, как вы знаете, тестов на грамотность для допуска к голосованию не существует, а любые машины дают сбои.

Баффетт нажимает на кнопку, и на огромном экране справа от него появляется слайд презентации в PowerPoint. Билл Гейтс, сидящий в зале, затаил дыхание, пока Баффетт неуклюжими пальцами возится с первым слайдом.

ПРОМЫШЛЕННЫЙ ИНДЕКС ДОУ ДЖОНСА

31 декабря 1964 года – 874,12

31 декабря 1981 года – 875,00

Уоррен подходит к экрану и начинает объяснять:

– За 17 лет масштаб экономики увеличился пятикратно. Продажи у 500 компаний, входящих в список Fortune[15], выросли более чем в пять раз. А фондовый рынок остался на том же месте.

Баффет объясняет слушателям суть инвестирования. Чтобы вложить деньги приходится воздерживаться от потребления, тогда позже можно получить больше. Перед инвестором в этот момент стоят два вопроса: сколько он планирует получить обратно и когда. Баффет говорит, что Эзоп не разбирался в финансах, ведь в его афоризме: «Птица в руке стоит двух в кустах», не сказано, когда именно она будет столько стоить. Цену этого «когда» составляют процентные ставки, то есть стоимость заемных средств. В финансах это то же самое, что гравитация в физике. Когда процентные ставки меняются, стоимость финансовых активов – домов, акций, облигаций – тоже не стоит на месте, как если бы колебалась цена птиц. Вот почему иногда птица в руке лучше, чем две птицы в кустах, а иногда две птицы в кустах лучше, чем одна в руке.

Уоррен быстро произносит слова, так что они иногда налезают друг на друга. Он увязывает Эзопа с «бычьим рынком»[16] 1990-х. Тогда прибыли выросли намного меньше, чем в предыдущем периоде, но птицы в кустах стоили дорого, потому что процентные ставки были низкими. Мало людей хотели держать наличные деньги или птицу в руке, а за птиц в кустах инвесторы платили слишком дорого. Баффетт называет это фактором жадности.

Аудитория молчит. В зале полно технологических гуру, которые меняют мир, попутно обогащаясь на «бычьем рынке». Они восседают на портфелях, набитых акциями, которые торгуются по немыслимым ценам. Новая парадигма, рассвет эпохи интернета – все это приносит им удовольствие и богатство. Баффетт не имеет права называть их жадными: он сам годами копил деньги, был настолько прижимист, что написал на номерном знаке своего автомобиля thrifty – «бережливый». Большую часть времени он думал, как заработать, прозевал технологический бум и опоздал на поезд, а теперь «плюет в их шампанское».

Но Баффетт продолжает: есть только три возможности, при которых фондовый рынок продолжит расти на десять и более процентов в год. Первая – если процентные ставки упадут ниже исторического уровня. Вторая – если доля экономики, которая причитается инвесторам, а не наемным работникам, правительству и прочим, поднимется еще выше, хотя уже сейчас она превышает исторический максимум[17]. Третья – если экономика начнет расти быстрее нормального темпа[18]. Подобные оптимистические допущения Баффетт считает подменой действительного желаемым.

– Некоторые люди, – говорит он, – не ждали, что будет процветать весь рынок. Они полагали, что смогут отличить победителей от всех остальных.

Размахивая руками, как дирижер, он объясняет, что инновации могут избавить мир от бедности. Только люди, которые инвестируют в них, часто оказываются недовольны. Новый слайд демонстрирует список автомобильных компаний Соединенных Штатов, который занимает всего полстраницы.

Баффетт машет в воздухе 70-страничным списком:

– Здесь перечислены 2000 автомобильных компаний. Вероятно, автомобиль – самое важное изобретение первой половины XX века, повлиявшее на жизнь людей. Но на сегодняшний день из этого списка выжили только три[19]. И у каждой были времена, когда они торговались дешевле балансовой стоимости, то есть дешевле вложенных в компанию денег. Так что автомобили оказали огромное влияние как на Америку, так и на своих инвесторов, только в противоположных направлениях.

Он кладет пачку бумаг и запускает левую руку в карман пиджака.

– Иногда проигрывающих легко вычислить. Думаю, один очевидный кандидат на провал известен давно – я про короткие продажи[20] лошадей.

Клик. На экране появляется новый слайд.

ПОГОЛОВЬЕ ЛОШАДЕЙ В США

1900 – 17 млн

1998 – 5 млн

– Честно говоря, я немного разочарован, что наша семья не торговала лошадьми «в короткую» все это время. Но должен же кто-то проигрывать.

Аудитория усмехается: в их сердцах бьется уверенность, что они победители, восходящие сверхновые звезды, пылающие на грани смены эпох.

Клик. Следующий слайд.

– Другое великое изобретение – самолет. В период с 1919 по 1939 годы существовало около 200 авиакомпаний. По данным двухлетней давности, все совокупные вложения в авиационную промышленность за всю ее историю принесли ноль долларов прибыли. Поэтому, если бы я оказался в Китти Хок[21], у меня бы хватило дальновидности и заботы об общественном благе, чтобы сбить Орвилла на землю. Это был бы мой долг перед будущими капиталистами[22].

По залу вновь прокатывается смешок. Некоторые, очевидно, устают от подобных шуток. Но из уважения дают возможность Баффетту продолжить.

– Продвижение новых отраслей – прекрасная идея, потому что это легко. Гораздо труднее продвигать инвестиции в обыденный продукт. Знаете, почему товар, понятный лишь избранным, привлекательнее? Потому что количественных ориентиров для его оценки не существует.

Баффетт не жалеет соли на раны:

– Люди будут возвращаться снова и снова, чтобы инвестировать. Это напоминает историю о нефтедобытчике, который умер и попал на небеса. Апостол Петр сказал ему: «Я проверил, ты соответствуешь всем требованиям. Но у нас жесткое зонирование. Все нефтедобытчики – вон в том загоне, правда, он уже переполнен, так что ты там не поместишься».

Нефтедобытчик взглянул на загон и произнес: «Можно я скажу последние четыре слова?». Петр ответил: «Думаю, вреда не будет». Тот складывает руки рупором и орет: «В аду нашли нефть!» В секунду загон опустел, а нефтедобытчики бросились вниз.

Апостол Петр сказал: «Ловкий трюк! Располагайся, теперь все место в твоем распоряжении». Помолчав, добытчик отвечает: «Нет, я пойду с ребятами. А вдруг в этих слухах есть капля правды?»[23]

– Также люди относятся к акциям: легко поверить, что в этих слухах есть доля правды, – делает вывод Баффетт.

В зале раздается негромкий смех, который затихает, как только до аудитории доходит смысл сказанного. Значит, они, как те нефтедобытчики, настолько безрассудны, что тоже бурят нефть в аду, полагаясь на слухи.

Далее Баффетт возвращается к птице в кустах. Никакой новой парадигмы для него не существует. В конечном счете, капитализация фондового рынка только показывает объем экономики. На очередном слайде график: в последние несколько лет рыночная капитализация существенно опережала рост экономики. По словам Баффетта, это означает, что следующие 17 лет вряд ли будут сильно отличаться от периода с 1964 по 1981 годы, когда индекс Доу-Джонса едва двигался. Если, конечно, рынок не рухнет.

– Если бы меня попросили назвать наиболее вероятную доходность за этот период, я бы назвал 6 %. Однако недавний опрос PaineWebber-Gallup показал, что инвесторы ожидают от акций доходности от 13 % до 22 %[24].

Уоррен подходит к экрану и указывает на иллюстрацию из легендарной книги о фондовом рынке Where Are the Customers’ Yachts? («А где же яхты клиентов»?)[25]. На ней изображены обнаженные мужчина и женщина. Мужчина говорит: «Понимаешь, некоторые вещи девственнице никак не объяснишь, ни на словах, ни в картинках». Зал улавливает мысль: Баффет считает, что людей, купивших акции интернет-компаний, вот-вот облапошат. Аудитория пребывает в каменном молчании. Никто не смеется, не хмыкает.

Баффетт, будто не замечая, возвращается за кафедру и рассказывает о подарках, которые привез для аудитории из Berkshire Hathaway:

– Я только что купил компанию NetJets, которая продает фракционные самолеты. Признаюсь, хотел подарить каждому по четвертинке самолета Gulfstream IV. Но когда вошел в здание аэропорта, понял, что для большинства из вас это слишком простой подарок.

Здесь слушатели все-таки смеются.

– Поэтому, – продолжает он, – я дарю всем по ювелирной лупе, чтобы рассматривать кольца жен своих товарищей. Особенно третьих жен.

Аудитория смеется и аплодирует. Затем по залу проносится сдержанный ропот. В 1999 году укорять за биржевые излишества в Сан-Валли – почти то же самое, что проповедовать целомудрие в публичном доме. И все же некоторые полагают, что слышат нечто значимое.

Как говорил позже в интервью Билл Гейтс: «Это было великолепно: базовый курс по фондовому рынку в одном уроке». Но и на этом выступление не закончено. Теперь Баффетт размахивает в воздухе книжкой, которая называется «Обыкновенные акции как долгосрочные инвестиции». В ней Эдгар Лоуренс Смит доказывает, что акции всегда приносят большую доходность, чем облигации. Смит называет пять причин, но главное его открытие: компании удерживали часть прибыли, реинвестируя с той же нормой отдачи. В 1924 году капитализация прибыли была в новинку. Лорд Кейнс в предисловии к книге Смита написал, что предсказание будущих показателей на основании прошлых – опасное дело.

Баффет приводит слова своего наставника Бена Грэма, который говорил: хорошая идея может принести гораздо больше проблем, чем плохая, потому что и у хорошей идеи есть свои ограничения. Уоррен снова возвращается к своей любимой теме: нельзя экстраполировать на будущее прошлые темпы роста цен.

– Ну что, есть еще кто-то, кто на меня не обиделся?[26]

Он делает паузу, окинув взглядом зал.

– Спасибо, – завершает выступление Баффет.

«Хвали лично, критикуй по категориям» – правило Уоррена Баффетта. Его речь задумывалась как провокационная, а не оскорбительная, ведь ему важно, что о нем подумают. Его аргументация звучала весомо, почти неопровержимо, ее должны признать, даже если выступление не понравилось. Что бы ни чувствовала аудитория, вслух никто ничего не высказал. До конца сессии он отвечал на вопросы. Затем слушатели встали с овациями.

По любым стандартам его речь считали выдающейся: превосходный доклад, как нужно понимать инвестирование. Прощальный рык старого льва.

В бизнесе, где даже пять лет хороших результатов – значимое достижение, Баффетт остается на вершине уже 44 года. И все же у всех в голове маячит вопрос: когда он оступится? Объявит ли он об окончании царствования сам, или его сокрушит сейсмический сдвиг? Теперь, как думали некоторые, время пришло. Что еще может свергнуть его, если не эпохальное изобретение персонального компьютера в сочетании с всепроникающей технологией интернета?

Многим очевидно, что он изучил информацию, которая лежала на поверхности, и отверг реальность приближающегося тысячелетия. Вежливо бормоча «прекрасная речь, Уоррен», молодые львы рыскают, готовясь к прыжку. Даже жены обитателей Кремниевой долины в дамской комнате во время перерыва обмениваются язвительными замечаниями[27].

Некоторые считали, что Баффетт ошибается. Даже если он окажется прав, как подозревали другие, его пессимистические предсказания о судьбе технологических инвестиций слишком контрастировали с его легендарным прошлым. В его молодые и славные годы акции стоили дешево, и он хватал их полными горстями. Золотые яблоки лежали у него на пути нетронутыми – он был практически единственным, кто их замечал.

Шли годы, и барьеры, затруднявшие инвестирование, росли. Становилось труднее поймать волну, угадав, чего еще не знают другие. Но теперь пришел их черед, и не Баффетту читать им проповеди. Не ему говорить, что не следует ловить момент, зарабатывая на этом рынке.

Весь остаток дня гости Герберта Аллена играют последние партии в теннис и гольф или неспешно общаются на лужайке у пруда. Старые друзья Баффетта поздравляют его с триумфальной речью. Он думает, что убедил аудиторию. Иначе зачем он использовал столько убедительных доказательств. Баффетт, который любил нравиться, обратил внимание на овации, а не на ропот. Между тем, многие не поверили. Они считали, что Баффетт оправдывается за пропуск технологического бума, и были поражены, что он высказал прогнозы, которые наверняка окажутся неверными. За пределами его слышимости продолжаются пересуды: «Эх, старина Уоррен. Он упустил шанс. Как он мог просмотреть технологии? Он же друг Билла Гейтса»[28].

Когда в конце вечера в небе вспыхивают фейерверки, «Сан-Валли-99» уже оправдала свою феерическую репутацию. В историю вошло выступление Баффетта – его первый за 30 лет прогноз о фондовом рынке.

3. Рабы привычки

Пасадена, июль 1999

Партнер Баффетта, Чарльз Т. Мангер, в Сан-Валли так и не появился. Его не пригласили, и это вполне его устраивало. Он охотно бы заплатил, чтобы не посещать мероприятий подобного рода. Участвуя в ритуалах Сан-Валли, нужно было угождать слишком многим[29]. Баффетт, даже когда отпускал колкости в адрес аудитории, старался нравиться людям. Мангера же не волновало, считают ли его сволочью, ему хватало уважения.

Тем не менее, в сознании многих людей эти двое воспринимались как взаимозаменяемые. Баффетт называл себя и Мангера «почти сиамскими близнецами». У обоих была шаткая и неуклюжая походка. Они носили неотличимые серые костюмы, которые топорщились жесткими складками. Укладывали седеющие волосы в одинаковые прически. Носили похожие очки в стиле Кларка Кента, а их взгляды отражали собранность. Мыслили они схожим образом и оба считали бизнес головоломкой, на решение которой стоит потратить жизнь. По их мнению, основные причины ошибок – азарт и самообман. Чтобы вывести правила успеха, они любили размышлять о причинах неудач.

Мангер опасался стать жертвой «комплекса всезнайки», как выразился его однокурсник по Гарвардской школе права. Баффетту же этот комплекс не грозил. Он соблюдал «круг компетенции»: не выходил за рамки трех тем, в которых его признавали экспертом – деньги, бизнес и его собственная жизнь.

Мангер подходил к темам своих речей избирательно, но останавливался с трудом. Баффетт без проблем мог завершить лекцию, но удержаться и не начать ее почти не удавалось: он регулярно произносил речи, писал статьи для прессы, вел уроки на званых вечеринках и в колледжах, давал телевизионные интервью, беседовал в раздевалке с футболистами, выступал на обедах с конгрессменами, обучал собственный совет директоров, представал в образе наставника в письмах акционерам и на встречах с ними.

С тех пор, как эти двое впервые встретились в 1959 году на обеде у общих друзей, они стали друг для друга лучшими слушателями. Доведя хозяев до изнеможения своими разговорами, они остались за столом вдвоем. И следующие десятилетия вели непрерывную беседу. К тому времени их аудитория расширилась, включив друзей, партнеров, акционеров и отчасти весь мир. Уходя из кабинета Баффетта или с выступлений Мангера, люди прозревали в отношении, казалось бы, безвыходной проблемы, решение которой теперь, задним числом, выглядело очевидным. И сколько бы Баффетт и Мангер ни говорили, спрос на их слова только возрастал. Как и во многом другом, в этой роли они чувствовали себя легко и комфортно.

Мангер был способен на потрясающую щедрость, когда хотел. Его благотворительность отправлялась в больницу «Добрый самаритянин», школу Гарвард-Уэстлейк, библиотеку Хантингтона и Стэнфордскую юридическую школу. В этих организациях хорошо знали, что деньги и помощь Мангера идут в комплекте с его лекциями и настойчивым желанием, чтобы все делалось по его требованиям. Он был воплощением старомодного noblesse oblige[30], которое привязывало к деньгам всевозможные обременения для получателей для их же пользы, ведь Чарли лучше знал, как все сделать.

Мангер был честным семьянином, который любил друзей, закрытые клубы и благотворительность. Баффетт тоже любил друзей и клубы, но благотворительностью почти не занимался. Несмотря на гораздо более сложную индивидуальность, он жил проще, чем Мангер. Большую часть времени он проводил в Омахе, его будни проходили вокруг заседаний совета директоров и поездок к друзьям, сменяющих друг друга с определенной регулярностью, как фазы Луны.

Каждое утро, если Баффетт был в городе, он проезжал полторы мили от дома, в котором жил вот уже 40 лет, до офиса в Kiewit Plaza, который занимал почти столько же. В 8:30 он уже сидел за рабочим столом своего отца. Включал телевизор без звука на канале CNBC и, посматривая краем глаза на экран, изучал кипу аналитических и экономических газет и журналов, а также информационные бюллетени о рынке акций и облигаций от заслуживших его доверие авторов.

Затем он разбирался в отчетах, присылаемых компаниями, которыми владела Berkshire. С каждым годом их список становился все длиннее. Он узнавал, сколько автостраховок продала GEICO на прошлой неделе и сколько страховых случаев она оплатила; сколько фунтов конфет продала вчера See's Candies; сколько униформы для тюремных охранников заказали у Fechheimers; сколько долевых авиарейсов продала NetJets в Европе и США. Его интересовала и прочая статистика: зарядные устройства, киловатт-часы, воздушные компрессоры, обручальные кольца, арендованные грузовики, обучение пилотов, мебель для дома, сердечно-легочное медицинское оборудование, стойла для свиней, продажа недвижимости, фруктовое мороженое, кубические футы газа, пылесосы, реклама в газетах, счетчики яиц и многое другое. В его кабинет стекались все цифры по затратам и продажам товаров и услуг. Многие из них он помнил наизусть[31].

В свободное время Баффетт просматривал отчеты сотен компаний, которые еще не купил: отчасти из интереса, отчасти на всякий случай.

Если в Омаху приезжала важная персона, Баффетт садился в свой Lincoln Town Car сине-стального оттенка и ехал в аэропорт, чтобы лично встретить гостя. Баффетт едва обращал внимание на дорогу, совершая резкие маневры, потому что оживленно болтал. Такое поведение он оправдывал медленной скоростью: в случае аварии ущерб будет незначительным[32].

Он всегда проводил экскурсию по офису, показывая памятные вещи, которые рассказывали историю его деловой жизни. Затем садился, наклонившись вперед на стуле, сцепив руки и сочувственно подняв брови, выслушивал вопросы или просьбы посетителей. С каждым Баффетт шутил, быстро отвечал на деловые предложения и раздавал советы. По пути в аэропорт, провожая известного политика или генерального директора огромной компании, он запросто мог пообедать с ним в McDonald's.

В промежутках между чтением, изучением отчетов и встречами Баффетт отвечал на телефонные звонки. Те, кто впервые набирал номер, потрясенно молчали пару секунд, услышав теплое «Привет!». Они поверить не могли, что он отвечает сам. Его секретарша, приветливая Дебби Босанек, то и дело вбегала и выбегала с сообщениями от и для звонивших. На приставном столике время от времени звонил еще один телефон. На эти звонки он отвечал сразу же, ведь это звонил брокер: «Але… ммм… ага… сколько… ммм… давайте», – говорил он, вешал трубку и возвращался к делам. В 17:30 уходил домой.

Астрид Менкс не была ему женой, но он не скрывал своих отношений, с 1978 года они жили в «треугольном» союзе. Сьюзи Баффетт одобрила и буквально выстроила эти отношения. Тем не менее, и он, и Сьюзи всегда подчеркивали, что они женаты, и их распорядок как семейной пары так же четко организован, как и все остальное в жизни Баффетта. На публике он не давал никаких объяснений, кроме: «Если бы вы хорошо нас всех знали, вы бы все поняли»[33]. Любопытствующим это не помогало, поскольку ни Сьюзи, ни Астрид, ни, тем более, самого Баффетта почти никто хорошо не знал.

Чаще всего он ужинал дома с Астрид, потом переключался на ежевечернюю интернет-игру в бридж, которой посвящал около 12 часов в неделю. Потом разговаривал по телефону с Шэрон Осберг, партнером по бриджу и близким доверенным лицом. В десять у Баффетта обычно проходила конференцсвязь с Аджитом Джейном, который руководил его страховочным бизнесом. Астрид тем временем выходила, чтобы купить ранний выпуск завтрашней газеты. Баффетт ее читал перед сном.

Такова обычная жизнь мультимиллиардера.

4. Что случилось, Уоррен?

Омаха и Атланта, август-декабрь 1999

Почти все 30 миллиардов долларов Баффетта (или 99 %) были вложены в акции Berkshire Hathaway. В Сан-Валли он говорил, что рыночная машина для взвешивания важнее машины для голосования. Но забраться на высоту, с которой он проповедовал, ему позволила именно машина для голосования. Рынок высоко ценил его акции, и люди прислушивались к нему, потому что он был богат.

Когда он предсказывал, что рынок в течение 17 лет, возможно, будет разочаровывать инвесторов[34], он стоял на краю обрыва, и прекрасно это знал. Ошибка сделала бы его посмешищем не только в Сан-Валли: он мог потерять место в рейтинге самых богатых людей мира. Этому рейтингу Баффетт уделял самое пристальное внимание.

В конце 1990-х BRK (биржевой тикер акций Berkshire Hathaway) повышала рейтинг, опережая рынок, пока не достигла в июне 1998 года пика в 80 900 долларов за акцию. Акция Berkshire равнялась по стоимости небольшой квартире – уникальное явление среди американских компаний. Для Баффетта цена акций представляла собой простой показатель успеха. Она росла по восходящей с того дня, когда он впервые купил BRK по 7,50 долларов за акцию. Хотя рынок был нестабилен, но до 1999 года инвестор, купивший BRK и державший ее, выигрывал.

Теперь Баффетт оказался на тонущей палубе компании, которая утратила привлекательность. К августу 1999 года цена BRK рухнула до 65 тысяч долларов. Ему оставалось наблюдать за ростом акций технологических и телекоммуникационных фирм.

Сколько заплатили бы инвесторы за крупный, устоявшийся бизнес, который ежегодно приносил 400 млн долларов прибыли? А сколько за небольшой новый бизнес, который терял деньги?

• Компания Toys «R» Us, реализующая товары для детей и игрушки, зарабатывала 400 млн долларов в год, ее объем продаж составлял 11 млрд долларов.

• Годовой убыток компании eToys, создавшей компьютерную среду для образования детей, составлял 123 млн долларов при объеме продаж в 100 млн долларов.

Рыночная машина для голосования утверждала, что eToys стоит 4,9 млрд долларов, а Toys «R» Us – примерно на миллиард меньше. Предполагалось, что eToys продолжит обгонять Toys «R» Us благодаря интернету[35].

Единственное облако сомнения в технологиях, висевшее над рынком, было связано с «календарным вопросом». Эксперты предсказывали, что в полночь 31 декабря 1999 года произойдет катастрофа, потому что компьютеры не запрограммированы на работу с датами, начинающимися с цифры «2».

Опасаясь паники, Федеральная резервная система стремительно увеличивала денежную массу, чтобы предотвратить нехватку наличности, если все банкоматы страны в одно мгновение откажут. Накачанный деньгами рынок вскоре после «Сан-Валли» взметнулся вверх, как петарда 4 июля[36]. Вложив в январе доллар в NASDAQ (индекс, состоящий из технологических акций), теперь за него давали 1,25 доллара. А январский доллар, вложенный в BRK, сейчас стоил 80 центов. К декабрю промышленный индекс Доу-Джонса вырос на 25 %. NASDAQ преодолел уровень в 4000 пунктов, взлетев на немыслимые 86 %, а BRK упала до 56 100 долларов. Всего за несколько месяцев пятилетнее лидерство BRK, казалось полностью разрушенным.

Более года финансовые гуру высмеивали Баффетта, называя его успех пережитком прошлого. Накануне смены тысячелетий еженедельный журнал Barron’s, который на Уолл-стрит читали все, поместил на обложку фотографию Баффетта с заголовком «Что случилось, Уоррен?». В статье говорилось, что Berkshire жестоко просчиталась. Его преследовал вихрь негативных публикаций в прессе, подобного которому он никогда не испытывал.

«Я знаю, что все переменится, – повторял он снова и снова, – просто не знаю когда». Нервное напряжение побуждало его дать отпор, но он ничего не делал и никак не реагировал.

К концу 1999 года многие давние «стоимостные инвесторы» и идейные сторонники Баффетта либо закрыли свои предприятия, либо сдались и купили акции технологических компаний. Баффетт этого не сделал. От сомнений в своей правоте его удерживала «внутренняя оценочная шкала»: упорство в принятии финансовых решений, которое было всегда ему присуще.

Поведение людей во многом обусловлено их оценочной шкалой – внутренней или внешней. Если вам хватает внутренней, это прекрасно. Я лично всегда ставлю вопрос иначе. Что вы выберете: быть лучшим в мире любовником, но чтобы все считали вас худшим? Или предпочтете быть худшим в мире любовником, но слыть при этом лучшим? Думаю, это интересный вопрос.

А вот еще один. Если бы мир не знал о ваших настоящих результатах, что бы вы выбрали: чтобы о вас думали, как о величайшем в мире инвесторе, несмотря на ваши наихудшие результаты? Или чтобы о вас думали, как о худшем инвесторе, хотя на самом деле у вас лучшие результаты в мире?

Думаю, когда дети учатся у родителей, прежде всего они усваивают, что важно для взрослых. Если внимание мамы или папы сосредоточено на том, что о них подумает мир, у ребенка тоже сформируется внешняя система оценок. Возьмите моего отца: у него была стопроцентная внутренняя оценочная шкала. Многие считали его настоящей белой вороной. Но он не ставил себе цель отличаться от других. Его не волновало, что подумают люди. Он научил меня, как нужно жить. Я никогда больше не встречал такого человека, как он[37].

Часть вторая

Внутренняя оценочная шкала

5. Признание проповедника

Небраска, 1869 – 1928

Джон Баффетт, первый из Баффеттов в Новом Свете, занимался ткачеством и, как полагают, происходил из семьи французов-гугенотов. Спасаясь от религиозных преследований, в XVII веке он бежал в Америку и поселился в Хантингтоне, Лонг-Айленд.

О первых Баффеттах в Соединенных Штатах известно немногое, кроме того, что они были фермерами[38]. Однако очевидно, что проповеднические устремления Уоррена Баффетта – это семейное наследие. И пример тому – один из сыновей Джона Баффетта[39], который переплыл Лонг-Айленд и в прибрежном поселении в Коннектикуте начал проповедовать религию язычникам. Сомнительно, что его слова имели успех, поскольку история гласит, что вскоре его поразила молния.

Несколько поколений спустя Завулон Баффетт, фермер из Дикс-Хиллз, вошел в историю семьи как первый обладатель еще одной характерной черты Баффетта – крайней прижимистости. Его внук, Сидни Хоман Баффетт, бросил работу на ферме Завулона из-за оскорбительно низкой оплаты труда.

Долговязым подростком Сидни отправился на запад, в Омаху, штат Небраска, к деду по материнской линии Джорджу Хоману, который занимался конюшенным бизнесом[40]. В 1867 году Омаха представляла собой скопище деревянных лачуг. Но с окончанием Гражданской войны трансконтинентальная железная дорога связала побережья воссоединенных штатов, а ее главный офис обосновался в Омахе.

Сидни ушел из дедовой конюшни и открыл первый продуктовый магазин в городе, улицы которого еще не были вымощены. Бизнес поначалу шел скромно: до 23:00 он продавал фрукты, овощи и дичь[41]. Завулон опасался за будущее внука и засыпал его письмами с советами и правилами, которые его потомки соблюдают до сих пор. За одним исключением.

«В делах старайся всегда быть пунктуальным. С некоторыми людьми трудно будет найти общий язык. С такими общайся поменьше. Береги свое доброе имя, оно дороже денег. Если будешь дальше вести дело, довольствуйся умеренной прибылью. Не спеши слишком быстро разбогатеть. Живи так, чтобы и для жизни годиться, и к смерти быть готовым»[42].

Постепенно магазин начать преуспевать. Сидни женился на Эвелин Кетчум, в браке с которой родились шестеро детей. Несколько из них умерли в младенчестве. Среди выживших остались двое сыновей – Эрнест и Фрэнк.

Чарли Мангер однажды отметил: «Эрнесту Баффетту просто нельзя было дать более подходящее имя»[43]. Он родился в 1877 году, окончил восемь классов и в 1893-ем начал работать за прилавком в магазине отца.

В отличие от Эрнеста, даже внешне похожего на бизнесмена, Фрэнк Баффетт был более эксцентричным, крупным, грузным человеком, язычником в пуританской семье, любителем выпить.

Однажды в магазин в поисках работы вошла сногсшибательная молодая женщина. Ее звали Генриетта Дюваль, она приехала в Омаху, сбежав от злой мачехи[44]. Оба брата – и Фрэнк, и Эрнест – были сражены на месте. Но Эрнест, как более привлекательный мужчина, в 1898 году заполучил Генриетту в жены. Первый ребенок, Кларенс, родился у молодых через год после свадьбы. Затем на свет появились еще три сына и дочь.

Со временем Эрнест ушел из фирмы отца, открыв бакалейный магазин. Всегда элегантно одетый, он хмуро взирал в зал из-за своего стола, стоящего на полуэтаже. Он не позволял работникам бездельничать, строчил письма поставщикам, требуя «оказать любезность, ускорив поставку сельдерея»[45]. С дамами-покупательницами вел обходительные беседы, но не стеснялся в суждениях и всюду носил маленький черный блокнот. Туда он записывал имена людей, которые его раздражали, в основном демократов и неплательщиков по счетам. Эрнест считал, что мир нуждается в его мнении, ездил по всей стране на конференции, на которых вместе с бизнесменами-единомышленниками сокрушался о плачевном состоянии нации.

В письме к одному из сыновей и невестке, советуя им всегда держать в запасе наличные деньги, Эрнест описывал Баффеттов как идеальных представителей буржуазии: «Ни один из Баффеттов не оставил большого состояния, но каждый оставил хоть что-то. Они никогда не тратили всего, что зарабатывали, всегда откладывая часть, и это определенно шло им на пользу»[46].

«Трать меньше, чем зарабатываешь» – подходящий девиз для семьи Баффеттов, если бы сопровождалось уточнением: «Не влезай в долги».

Баффетты были не крупнооптовыми бизнесменами и не профессионалами, а торговцами, которые хорошо сознавали свой статус первопоселенцев Омахи. Генриетта надеялась, что ее дети станут первыми членами семьи, которые окончат колледж.

В детстве все мальчики в семье Баффеттов работали в семейном магазине. Затем Кларенс, получив образование геолога, занялся нефтяным бизнесом. Второй сын, Джордж, получил степень по химии и перебрался на Восточное побережье. Трое младших детей, Говард, Фред и Элис, окончили Университет Небраски. Фред начал заниматься семейным магазином, а Элис стала учительницей домоводства.

Третий сын, Говард, будущий отец Уоррена Баффетта, родился в 1903 году. Он учился в центральной средней школе в начале 1920-х, где чувствовал себя чужаком. «Я, сын бакалейщика, донашивал одежду за старшими братьями, – рассказывал Говард, – работал разносчиком газет. Студенческие братства даже не смотрели в мою сторону». Он остро чувствовал пренебрежение, которое породило в нем глубокое отвращение к званиям и привилегиям, полученным по праву рождения.

В Университете Небраски Говард специализировался на журналистике и работал в студенческой газете Daily Nebraskan. В своих текстах ему удавалось совмещать интерес аутсайдера к освещению деятельности сильных мира сего с семейным увлечением политикой. Через некоторое время он встретил Лейлу Шталь, которая тоже интересовалась журналистикой и проявляла озабоченность социальными проблемами.

Отец Лейлы, Джон Шталь, очаровательный коротышка немецко-американского происхождения, служил школьным суперинтендантом[47]. Семейная история гласит, что он обожал жену Стеллу, которая родила ему трех дочерей – Эдит, Лейлу и Бернис, а также сына Мариона.

В 1909 году у Стеллы случился психический срыв, она накинулась на Эдит с кочергой. Казалось, повторялась зловещая семейная история: ее мать, Сьюзен Барбер содержалась в лечебнице для душевнобольных, где и умерла в 1899 году. Теперь Джон отказался от разъездов и начал сам заниматься детьми. Понимая, что их нельзя оставлять наедине с матерью, он купил газету Cuming County Democrat, чтобы зарабатывать на жизнь, работая из дома.

С тех пор, как Лейле исполнилось пять, сестры вели домашнее хозяйство и помогали отцу выпускать газету. Читать Лейла научилась, набирая типографские формы. В 11 лет она уже умела управлять линотипным прессом, а каждую пятницу пропускала школу, потому что, подготовив накануне вечерний выпуск газеты, страдала от головных болей.

Во время Первой мировой войны положение семьи Шталь ухудшилось. Когда газета Cuming County Democrat начала публиковать статьи против Германии в немецко-американском городе, половина читателей отказалась от подписки и перешла на West Point Republican. Это означало финансовую катастрофу.

Ради помощи отцу Лейла на два года отложила поступление в колледж. Проучившись семестр в Университете Небраски в Линкольне, она вернулась домой еще на год, чтобы снова работать у отца. Энергичная и самая умная из девочек, Лейла позже представила этот эпизод в другом свете: рассказывала, что три года не поступала в колледж, чтобы заработать на обучение.

В Линкольн в 1923 году она приехала с твердым намерением найти мужа. И первым делом отправилась в новостную газету колледжа. Хрупкая девушка с коротко стрижеными каштановыми волосами, шустрая, как малиновка весной, Лейла очаровательно улыбалась. Это смягчало ее острый, как стрела, взгляд. Говард Баффетт, который уже дослужился до редактора в Daily Nebraskan, сразу же принял ее на работу.

Темноволосый, симпатичный Говард походил на молодого преподавателя. Он попал в число 13 человек, избранных из всего студенческого коллектива в сообщество «Невинные» (Innocents), созданного по образцу почетных сообществ Гарварда и Йеля. Названные в честь 13-ти римских пап Иннокентиев, они объявили себя борцами со злом. И они же организовывали студенческие балы и встречи выпускников. Познакомившись с таким важным человеком, Лейла сразу же за него ухватилась.

Накануне выпускного Говард обсудил с отцом выбор будущей профессии. Деньги его не интересовали, но, по настоянию Эрнеста, он отказался от возвышенной и низкооплачиваемой профессии журналиста, как и от обучения в юридической школе, в пользу продажи страховок[48].

Лейла и Говард поженились 26 декабря 1925 года и переехали в белое четырехкомнатное бунгало в Омахе, которое Эрнест в качестве свадебного подарка заполнил продуктами. Лейла обставила дом за 366 долларов, купив всю мебель, по ее выражению, «по оптовым ценам»[49]. Свою энергию, амбиции и математический талант, который, по общему мнению, превосходил способности ее мужа, она направила на развитие карьеры Говарда.

12 февраля 1928 года родился первый ребенок молодых Баффеттов – Дорис Элеонора. В том же году у Бернис, сестры Лейлы, обострилось психическое расстройство, и она оставила работу учительницы. Но сама Лейла была свободна от заболевания, угнетавшего ее мать и сестру. Вихрь энергии позволял ей часами говорить без остановки, за что Говард прозвал жену циклоном.

«В моем детстве, – рассказывал Уоррен, – у меня были все возможные блага. Умные родители и дом, где обсуждались интересные вещи, я ходил в хорошие школы. Не думаю, что мои родители могли быть еще лучше. Денег я от них не получил, но это и не нужно. Я родился в правильное время и в правильном месте. Вытащил счастливый билет в момент зачатия».

Большую часть успеха Уоррен Баффетт приписывал удаче. Но, вспоминая семью, он, очевидно, создавал собственную реальность. Мало кто согласится, что его родители не могли быть лучше. Когда он говорил, как важно для родителей иметь внутреннюю оценочную шкалу при воспитании детей, он всегда приводил в пример отца. Но никогда не упоминал мать.

6. Гонки в ванне

Омаха, 1930-е

В 1920-х неискушенные американцы решились на первые шаги в инвестициях: пузырящийся фондовый рынок пьянил, как шампанское[50]. В 1927 году Говард Баффетт устроился биржевым брокером в Union State Bank. А в «черный вторник» 29 октября 1929 года рынок рухнул за день на 14 млрд долларов. Богатство, в четыре раза превышающее бюджет правительства Соединенных Штатов, улетучилось за несколько часов. По стране прокатились серии банкротств и самоубийств, но главное: люди начали придерживать деньги, акции стали никому не нужны.

Через десять месяцев после краха, 30 августа 1930 года, на пять недель раньше срока родился второй ребенок Баффеттов, Уоррен Эдвард.

Встревоженный Говард отправился к отцу, чтобы вернуться на работу в семейный бакалейный магазин. Все Баффетты, даже работавшие в других местах, подрабатывали в магазине каждую неделю, и только Фред, брат Говарда, трудился там полный рабочий день, за мизерную зарплату. Эрнест сказал Говарду, что у него нет денег, чтобы платить еще одному сыну.

Отчасти Говард почувствовал облегчение, потому что не хотел возвращаться назад, но боялся, что его семья будет голодать. «Не беспокойся, – сказал ему однажды Эрнест, – можешь пока не платить по счетам за продукты».

– Таков был мой дед, – вспоминает Уоррен. – Не то, чтобы Эрнест не любил свою семью, но все хотели, чтобы он почаще это показывал.

Говард предложил жене вернуться домой в Вест-Пойнт, но Лейла осталась. К молочнику она ходила пешком, чтобы вместо оплаты проезда на трамвае заплатить за молоко. Она стала пропускать церковные собрания, потому что не могла потратить 29 центов, когда приходила ее очередь угощать всех кофе. Стараясь не увеличивать счет за продукты, она иногда голодала, но для мужа готовила.

За две недели до первого дня рождения Уоррена, люди стояли в бесконечных очередях на 40-градусной жаре, ожидая возможности забрать свои деньги из местных банков. С раннего утра и до десяти вечера они продвигались вперед, беззвучно повторяя: «Господи, пусть там еще останутся деньги, когда подойдет моя очередь»[51]. Далеко не все молитвы были тогда услышаны: четыре государственных банка закрылись, оставив вкладчиков без денег. В их числе и банк, в котором работал Говард Баффетт, – Union State Bank[52]. 15 августа 1931 года он пошел на службу, но банк был закрыт. Говард остался без работы, а его деньги лежали в банке. Дома его ждали жена и двое маленьких детей[53]. Найти другую работу в такое время непростое дело.

Спустя две недели Говард и два его партнера, Карл Фальк и Джордж Скленичка, открыли брокерскую фирму Buffett, Sklenicka & Co. Поистине смелое решение – создать биржевой бизнес, когда акции никто не покупает.

Три недели спустя Англия отказалась от золотого стандарта[54]. Это означало, что во избежание банкротства страна, погрязшая в долгах, просто напечатает больше денег, чтобы выплатить кредиты. По сути, страна с самой надежной и признанной валютой того времени объявила: «Мы будем выписывать необеспеченные чеки, а вам придется их брать». Это мгновенно подорвало доверие к банкам, финансовые рынки обрушились по всему миру.

Экономика Соединенных Штатов, и без того работавшая с грехом пополам, отправилась в свободное падение. Но посреди всего этого водоворота бизнес Говарда преуспевал. Поначалу его клиенты, в основном друзья семьи, покупали надежные ценные бумаги – акции коммунальных предприятий и муниципальные облигации. В первый же месяц работы, когда мир охватила финансовая паника, он заработал 400 долларов комиссионных, и его фирма получила прибыль. В следующие месяцы, когда сбережения людей таяли, а вера в банки испарялась, Говард придерживался тех же консервативных инвестиций, неуклонно увеличивая число клиентов[55].

Положение семьи улучшилось, но, незадолго до второго дня рождения Уоррена, Говард перенес сердечный приступ. В клинике Майо ему диагностировали сердечное заболевание. Ему запретили поднимать тяжести, бегать, плавать. Лейла, чья жизнь и прежде вращалась вокруг Говарда, теперь приходила в ужас при мысли, что с ним может что-то случиться.

Уоррен всегда рос осторожным: когда он учился ходить, сгибал колени, чтобы держаться поближе к земле. Теперь мать брала его с собой на церковные собрания, и он спокойно сидел у ее ног. В качестве игрушки она давала зубную щетку, которую он тихо рассматривал по два часа подряд. О чем он мог думать, глядя на ряды щетинок?

В ноябре 1932 года страна переживала кризис. Президентом избрали Франклина Делано Рузвельта. Говард считал, что этот человек из привилегированного класса, который ничего не знает о простых людях, доведет до разорения финансовую систему страны. Готовясь к худшему, он хранил на чердаке большой мешок сахара.

Обычно Говард отличался искренностью и добродушным нравом, но, когда речь заходила о политике, он бушевал, громогласно за ужином обсуждая новости. После ужина Дорис и Уоррен наблюдали, как отец, который внушал им благоговение, часами засиживался в кожаном кресле в гостиной рядом с радиоприемником, читая до ночи газеты и журналы.

За столом в доме Баффеттов приемлемыми темами были политика, деньги и философия, но не чувства[56]. Говард и Лейла, лишенные родительской теплоты, никогда не говорили детям: «Я люблю тебя».

При этом для окружающих Лейла казалась идеальной матерью и женой. Люди называли ее живой, радостной, заботливой и милой «болтушкой»[57]. Она любила рассказывать историю семьи, сглаживая острые углы, описывая жертвы, которые принесли они с Говардом ради общего благополучия. Она вела себя так, будто должна все успевать, и этим сильно себя загоняла. Будучи беременной, она готовила ужин, нюхая кусок мыла, чтобы перебить утреннюю тошноту. Ее позиция – «все для Говарда».

Но долг и самопожертвование Лейлы имели и другую сторону. Когда утром муж уезжал на работу, она могла внезапно наброситься на Дорис и Уоррена. Лейла осыпала детей словесными ударами: у них жизнь легкая, а у нее полна лишений и жертв; они никчемные, неблагодарные, эгоистичные; им должно быть стыдно. Она часами придиралась к каждому недостатку, реальному или воображаемому, и умолкала лишь когда оба ребенка, по словам Уоррена, «начинали беспомощно плакать».

Когда Уоррену исполнилось три года, у них родилась сестра Роберта, известная как Берти. К тому времени «исправить уже ничего было нельзя», ни для него, ни для Дорис: их души сильно надломились.

Дети никогда не просили помощи у отца, хотя знали, что он в курсе приступов Лейлы. Говард говорил: «Мама вышла на тропу войны», что означало приближение вспышки гнева, но никогда не вмешивался. Обычно Лейла взрывалась, когда муж не слышал, и не направляла ярость на него.

В это время Небраска погружалась в беззаконие. В Омахе процветала подпольная торговля спиртным. Фермеры, у которых отнимали заложенную землю, объявили акцию гражданского неповиновения. Пять тысяч фермеров выдвинулись в Линкольн, к Капитолию штата. Тогда был поспешно принят законопроект о моратории на взыскания по закладным фермеров.

В ноябре 1933-го холодные ветры принесли песчаные бури. А летом 1934-го температура в Омахе поднялась до 48 градусов. Чтобы не испечься в собственных домах, люди спали на заднем дворе, разбивали лагеря на травянистых лужайках возле школ и государственных учреждений. Уоррен накрывался мокрыми простынями, но ничто не могло остудить раскаленный воздух, поднимавшийся в его комнату на втором этаже.

Вдобавок к этому случилось нашествие кузнечиков, которые сжирали высохшую кукурузу и пшеницу[58]. Джон Шталь, отец Лейлы, в том же году перенес инсульт. Навещая деда в Вест-Пойнте, Уоррен слышал стоящий в воздухе хруст, издаваемый прожорливыми насекомыми. Они сжирали живые изгороди, вывешенное белье и даже друг друга, забивались в двигатели тракторов и тучами висели в воздухе, затрудняя видимость на дорогах.

В начале 1930-х действительно было чего бояться, помимо нависшего над страной страха развала экономики. По Среднему Западу бродили подражатели известных гангстеров – Аль Капоне, Джона Диллинджера и Малыша Нельсона, грабя и без того дышащие на ладан банки. Родителей тревожили бродяги и цыгане, проезжавшие через город, поэтому детей запирали в домах. Летом закрывались общественные бассейны из-за страха перед «детским параличом», который вызывал вирус полиомиелита[59]. И все же закаленные неприятностями жители Небраски реагировали на бедствия, оптимистично стиснув зубы.

Многие в те годы пострадали, уровень жизни упал, но Говард сумел подняться в более обеспеченные слои среднего класса. «Даже в те трудные времена, – вспоминал он, – мы жили скромно, но неотступно продвигались вперед». Говоря об этом, он и правда немного поскромничал.

Пока 50 человек жаждали получить работу водителя продуктового фургона компании Buffett & Son за 17 долларов в неделю, Говард своим упорством в обивании порогов добился успеха брокерской фирмы, которая теперь называлась Buffett & Co.

Во время забастовок водителей трамваев и прочих беспорядков 1935 года в Омахе ненадолго ввели военное положение, а Говард купил новенький «Бьюик». Он стал активно участвовать в политической деятельности местных республиканцев. Год спустя, когда тень Великой депрессии еще не рассеялась, Говард построил для семьи большой двухэтажный дом в Данди, пригороде Омахи[60].

Когда семья готовилась к переезду, Лейла получила известие, что ее брат Марион, преуспевающий 37-летний нью-йоркский адвокат, заболел неизлечимой формой рака. Марион умер бездетным в ноябре того же года. Семью опустошила эта утрата, но еще одной плохой новостью стал повторный инсульт у отца Лейлы, который серьезно подорвал его здоровье. Сестра Лейлы, Бернис, ухаживала за ним дома, но все больше погружалась в депрессию.

Лейла не желала попадаться в ловушку семейных бед. Она собиралась выкарабкаться, несмотря ни на что, и создать нормальную жизнь с нормальной семьей. Она спланировала переезд и купила новую мебель. Теперь, когда положение семьи значительно улучшилось, Лейла наняла приходящую домработницу, Этель Крамп.

С младшей дочерью, Берти, у Лейлы установились намного более здоровые отношения – сказался опыт материнства и растущее благополучие семьи. Промежутки между приступами гнева сократились. Берти знала, что у мамы вспыльчивый характер, но, по ее словам, всегда чувствовала, что мать ее любит. Уоррен и Дорис никогда этого не ощущали. Кроме того, очевидная привязанность Лейлы к Берти только усугубляла их переживание собственной ненужности.

На новом доме Баффеттов процветание семьи отражалось весьма заметно. Но детям Лейла продолжала покупать экономные, практичные подарки: одежду с распродажи, которую нельзя вернуть, и предметы первой необходимости. Ничто из этого не могло всколыхнуть детское воображение.

Однажды Уоррену вручили крохотную железную дорогу с колеей в полтора сантиметра, в которой поезд двигался по кругу. Но он мечтал о шикарной железной дороге, которую видел в универмаге. Там множество составов, поворачивая у мигающих семафоров, поднимались по заснеженным холмам и ныряли в туннели, проносились мимо крошечных деревушек и исчезали в сосновых лесах. Но максимум, что он мог купить – каталог с ее изображением, чтобы сидеть над ним и фантазировать. Будучи интровертом, Уоррен часами листал этот каталог.

Примерно в шесть лет Уоррен увлекся измерением времени в секундах и отчаянно мечтал о секундомере. Элис, сестра Говарда, которую мальчик любил больше других родных, понимала, что такой серьезный подарок не стоит дарить просто так. Она всегда окружала Уоррена теплотой и заботой, проявляла интерес к каждому его занятию и придумывала, как его замотивировать. Она поставила условие: он должен съесть спаржу или другую полезную еду. В конце концов часы с секундомером Уоррен получил.

Он брал их и звал сестер смотреть новую игру, которую придумал. Наполнив ванну водой, на ее плоском бортике он выстраивал в ряд стеклянные шарики. Каждому из них давал имена. Затем сбрасывал в воду и щелкал секундомером. Они, гремя, мчались вниз, подпрыгивали, когда попадали в воду. Шарики гнались друг за другом по направлению к сливной пробке. Когда первый касался ее, Уоррен останавливал секундомер и объявлял победителя. Сестры смотрели, как он снова и снова запускает гонку, пытаясь улучшить рекорд. Шарики никогда не уставали, секундомер никогда не ошибался, и, в отличие от зрителей, Уоррен никогда не скучал из-за множества повторений.

О числах теперь Уоррен думал всегда, даже находясь в церкви. Проповеди ему нравились, но во время остальной службы он коротал время, вычисляя продолжительность жизни сочинителей религиозных гимнов по датам их рождения и смерти, указанным в сборниках. Долгая жизнь казалось ему значимой целью. Но обнаружилось, что от благочестия жизнь не удлинялась, поэтому он начал скептически относиться к религии.

Гонки шариков в ванне и выводы о сочинителях гимнов научили Уоррена ценному навыку: рассчитывать шансы. Осмотревшись, он понял, что возможности для расчета есть повсюду. Главное, собрать побольше информации.

7. День перемирия

Омаха, 1936 – 1939

Как только в 1936 году Уоррен пошел в первый класс, он сразу полюбил школу[61]. Во-первых, это освобождало его от необходимости проводить время с матерью. А во-вторых, школа открыла для него совершенно новый мир.

Он сразу же подружился с Бобом Расселом и Стю Эриксоном. С Бобом, которого он называл Рассом, они вместе ходили в школу или после уроков шли к Расселам домой. Иногда в новый дом Баффеттов, расположенный вблизи загородного клуба Happy Hollow, приходил Стю, семья которого жила в скромном каркасном доме.

С Рассом они часами сидели на крыльце, наблюдая за проезжающими машинами и записывая в блокнот их номера. Родители находили это увлечение странным, но объясняли его любовью мальчиков к цифрам. Они знали, что Уоррену нравится вычислять частоту букв и цифр на номерных знаках. Улица перед домом Расселов была единственным выездом из тупика, в котором находился банк Douglas County. Уоррен убедил Расса, что если банк ограбят, то копы вычислят грабителей по номерам машин. А улики для раскрытия преступления, будут только у них с Рассом.

Уоррену нравилось все, что было связано с коллекционированием, подсчетом и цифрами. Он увлеченно собирал марки и монеты, подсчитывал, как часто повторяются буквы в газетах и Библии. Обожал читать и проводил много часов с книгами, которые брал в библиотеке Бенсона. Однако больше всего Уоррен любил состязательные игры, даже если соревновался только с самим собой.

От гонок в ванне он перешел к йо-йо, затем стал играть в боло – мяч, прикрепленный к ракетке резиновым шнурком. По субботам в перерывах между фильмами в кинотеатре он выходил с другими детьми на сцену, где начиналось соревнование, кто сможет дольше отбивать мяч. В конце концов все, обессилев, сходили со сцены, а он оставался, продолжая играть.

Соревновательность он проявлял даже в отношениях с Берти. Он называл ее «пухленькой», потому что это ее бесило, и подначивал спеть за обеденным столом, что было против семейных правил. Он постоянно играл с ней, но никогда не поддавался. При этом проявлял заботу и нежность к сестре. Однажды Берти в порыве гнева на мать швырнула любимую куклу Ди-Ди в мусорную корзину. Уоррен спас ее и вернул Берти. «Я нашел ее в мусорной корзине, – сказал он. – Ты же не хочешь, чтобы она там оставалась?»[62]

Берти росла самоуверенной и отважной. Именно поэтому, по мнению Дорис и Уоррена, Лейла редко срывалась на ней. Сама Берти говорила, что просто вела себя так, чтобы нравиться матери. Лейла пользовалась «внешней оценочной шкалой», переживала, что подумают соседи, и потому придиралась к дочерям, чтобы те создавали правильное впечатление. Дорис же отличалась непокорностью, поэтому постоянно сталкивалась с матерью.

Уоррен с детства легко сходился с людьми, но в то же время любил побеждать. Развитый не по годам, он подавлял сверстников интеллектом, но от физических соревнований уклонялся. Когда ему было восемь, родители купили сыну боксерские перчатки. Тот сходил на одно занятие и больше их не надевал[63]. Позже пробовал кататься на коньках, но у него подворачивались лодыжки. Он не участвовал в уличных играх с другими мальчиками, хотя обладал хорошей координацией.

Единственное исключение его нелюбви к физическим соревнованиям – пинг-понг. Когда у Баффеттов появился стол для пинг-понга, он бился с ракеткой в руках с любым, кто принимал вызов: друзьями родителей, детьми из его школы. И побеждал. Однако в единственном случае, когда потребовались кулаки, на улицу вышла Берти и разобралась с обидчиками вместо него. Если с Уорреном грубо обходились, он начинал плакать. И несмотря на веселый нрав, всегда казался одиноким.

На Рождество 1937 года Баффетты сделали групповой фотопортрет детей. Берти на нем выглядит счастливой, Дорис – подавленной. Уоррен, сжимающий в руках никелированную монетницу, подаренную тетей Элис, выглядит гораздо менее счастливым, чем подобало случаю.

Настрой Лейлы создать видимость идеальной семьи только укрепился, когда Уоррену исполнилось восемь, а семью Шталей постигли новые беды. Состояние матери Лейлы, Стеллы, ухудшилось, и ее поместили в лечебницу для душевнобольных штата Небраска[64]. Эдит, сестра Лейлы, провела в больнице три месяца и едва не умерла от перитонита после разрыва аппендикса.

Тем временем Говарда избрали в совет школы, что стало предметом семейной гордости. На фоне возвышения Баффеттов и деградации Шталей Уоррен проводил большую часть времени вне дома. Он заходил к соседям, дружил с чужими родителями и слушал политические разговоры у них в домах. Бродя по городу, он начал собирать бутылочные крышки. В подвале Баффеттов росли груды крышек: Pepsi, Root Beer, Coca-Cola, имбирный эль. После ужина, чтобы расслабиться, он раскладывал коллекцию на газетах по полу гостиной, сортируя и пересчитывая. Цифры подсказывали, какие из напитков популярны. Когда он не занимался крышками, то сортировал и считал монеты или марки из своих коллекций.

В школе Уоррен по большей части скучал. В четвертом классе, чтобы скоротать время, он с Бобом Расселом и Стю Эриксоном играл в математические игры и считал в уме. Но больше всего его мотивировали арифметические вычисления у доски. Начиная со второго класса ученики выходили отвечать по двое. Сначала они соревновались на время в сложении, затем в вычитании, и, напоследок, в умножении и делении, записывая результаты на классной доске. Уоррен, Стю и Расс, самые способные среди одноклассников, сначала шли наравне, но потом Уоррен вырвался вперед.

Однажды мисс Тикстун попросила Уоррена и Стю остаться после уроков. «Мы недоумевали, что такого натворили», – рассказывал позже Стю. Но учительница велела ребятам перенести свои учебники из секции 4А, которая находилась с одной стороны классной комнаты, на другую сторону, в секцию 4Б[65]. Их обоих перевели сразу на полкласса вперед. Боб Рассел остался учиться там же, где был. Уоррен по-прежнему поддерживал отношения с обоими, но по отдельности: оба мальчика дружили с Уорреном, но не между собой.

Пристрастие Уоррена к мелочам крепло. К пятому классу он с головой погрузился в энциклопедию The World Almanac 1939 года выпуска, которая стала его любимой книгой. Он не только запомнил названия столиц всех штатов, но и численность населения каждого города.

Однажды вечером Уоррену пришлось отвлечься от энциклопедии и бутылочных крышек, потому что его живот пронзила ужасная боль. Родители вызвали доктора, который осмотрел мальчика, но не выявил серьезных отклонений и уехал домой. Однако его беспокоил этот вызов, поэтому он вернулся и отправил ребенка в больницу. Той же ночью Уоррену сделали операцию по удалению аппендикса. Врач едва успел.

Несколько недель Уоррен пролежал в католической больнице, которая стала для него утешительной гаванью благодаря заботе сестер милосердия. Когда он начал поправляться, ему принесли любимую энциклопедию. Школьная учительница велела всем девочкам в классе написать письма с пожеланиями выздоровления[66]. Тетя Эдит, которая хорошо понимала племянника, принесла ему игрушечный набор для снятия отпечатков пальцев. Он уговорил каждую из сестер зайти к нему в палату. Намазав чернилами их пальцы, он получал набор отпечатков, которые потом собрал в коллекцию. Его семье это казалось забавным: кому нужны отпечатки пальцев монахинь? Но Уоррен предполагал, если одна из сестер совершит преступление, только у него будут улики, указывающие на преступницу.

В мае 1939 года Уоррен с дедом, Эрнестом Баффеттом, побывал на бейсбольном матче Cubs и Brooklyn Dodgers в Чикаго. После этого Эрнест купил внуку книгу о бейсбольном сезоне 1938 года. Уоррен вспоминал восторг, который тогда ощутил:

– Это была самая драгоценная для меня книга. Я знал историю всех игроков каждой команды и мог без запинки рассказать ее, даже если разбудить меня ночью.

Тетя Элис пробудила в Уоррене следующее увлечение, подарив ему книгу о бридже – социально-психологической карточной игре, в которой определить проблему так же важно, как и решить ее. В то время игра набирала в стране популярность, и Уоррен решил, что бридж интереснее шахмат.

Еще одним из его многочисленных увлечений стала музыка: несколько лет он учился играть на корнете. Угодить матери ему так и не удалось, но он проявил настойчивость и его избрали для участия в школьном праздновании Дня перемирия.

Каждый год 11 ноября, в годовщину подписания договора о перемирии, положившего конец Первой мировой войне, все ученики школы Роузхилл спускались в спортзал на церемонию чествования погибших героев. Согласно школьной традиции, трубачи, стоявшие у дверей по обе стороны спортзала, попеременно проигрывали траурную военную мелодию, Taps: один выдувал первые три ноты, второй повторял их, и так далее.

Уоррен достиг такого мастерства, что ему доверили играть роль «эха». Утром в день мероприятия он проснулся воодушевленным от перспективы выступления перед всей школой. И вот он стоял с корнетом наготове. Первый трубач заиграл «та-та-та», взяв на втором «та» неправильную ноту.

– Вся жизнь промелькнула у меня перед глазами, потому что я не знал, как быть с эхом. К такому меня не готовили. В свой звездный час я оказался в ступоре.

Должен ли он повторить ошибку первого трубача или поставить его в неловкое положение, сыграв правильную, ноту? Уоррен растерялся. Эти эмоции и ситуация врезались в его память, за исключением одного. Он забыл, какую именно ноту тогда сыграл, если сыграл вообще.

Но один урок усвоил навсегда: иногда кажется, что по жизни легче идти, играя роль эха, но только пока другой не возьмет фальшивую ноту.

8. Тысяча способов

Омаха, 1939 – 1942

Первые несколько центов Уоррен Баффетт заработал, продавая жевательную резинку. С первого дня, как в возрасте шести лет начал торговать, он не уступал клиентам. Это станет его стилем ведения бизнеса и в будущем.

«У меня был маленький зеленый контейнер с пятью отделениями. Кажется, его подарила тетя Эдит. В отделениях лежали жвачки пяти разных марок. Я покупал их по три цента у дедушки и по вечерам продавал жильцам домов в округе. Помню, одна женщина, Вирджиния Макубри, сказала, что возьмет одну жвачку Juicy Fruit.

Я ответил:

– Пачка продается только целиком.

Да, я соблюдал принципы».

Баффетт хотел, чтобы продажа состоялась, но не на условиях покупательницы. Если бы он продал Вирджинии одну жвачку, у него осталось бы еще четыре, на которые пришлось бы искать других покупателей, а это не стоило ни труда, ни риска. С каждой целой пачки он получал два цента прибыли. Перекатывал увесистые, твердые монеты в ладони – первые снежинки в будущем снежном коме его состояния.

В отличие от жвачки, коробки с газировкой Уоррен раскрывал охотно: ее он вразнос продавал летними вечерами на берегу. Coca-Cola оказалась прибыльнее: за каждые шесть бутылок он выручал по пять центов и с гордостью складывал монеты в никелированную монетницу, которую носил на поясе. Она наделяла его чувством причастности к профессии. Олицетворяла часть торговли, которая больше всего нравилась Уоррену: накопление. Монеты он хранил дома в ящике стола, регулярно считая, насколько увеличились 20 долларов, которые отец подарил ему на шестилетие. Расчеты он записывал в бордовую книжечку – свой первый банковский счет.

Когда им со Стю Эриксоном было по девять лет, они собирали и продавали мячи, оставшиеся на поле для гольфа в Элмвуд-Парке. Правда, вскоре полицейские их выгнали. Однако Говард и Лейла не особенно обеспокоились после беседы с полисменом. По словам сестер, для родителей единственный сын был непогрешим, так что ему многое сходило с рук.

В 1940 году шла президентская кампания. Уоррен собрал десятки значков с политической рекламой кандидатов Уилки и МакНари, которые нацепил на рубашку. На его любимом значке надпись гласила: «Вашингтон не стал, Грант не смог, Рузвельт не должен». Лозунг относился к возмутительному, как считали Баффетты, решению Рузвельта баллотироваться на третий срок. Хоть в США тогда и не было конституционного ограничения по количеству переизбраний, многие отвергали идею «президента-императора»[67].

По мнению Говарда, Венделл Уилки слишком либерален, но лучше он, чем Рузвельт. Уоррен придерживался политических взглядов своего отца, поэтому, работая на стадионе, с удовольствием выставлял напоказ значки с лозунгами Уилки и МакНари. Однажды менеджер вызвал его в офис со словами: «Сними их, потому что это не понравится сторонникам Рузвельта».

Уоррен положил значки в фартук. В булавках значков застряли несколько монет по десять и пять центов. Когда он пришел отчитываться после игры, менеджер велел вытряхнуть содержимое карманов – значки и все остальное. Он смахнул их с прилавка и унес.

– Так прошло мое первое знакомство с основами бизнеса, – говорил Баффетт. – Грустный опыт.

Когда Рузвельта избрали на беспрецедентный третий срок, Баффеттам стало еще грустнее. Но если для Говарда политика была главным интересом в жизни, а деньги – второстепенным, то для его сына ровно наоборот. При каждом удобном случае Уоррен заходил в офис отца и читал колонку «Трейдер» в еженедельнике Barron's или книги из библиотеки. Он обосновался в комнате для клиентов компании Harris Upham & Co. Верхом счастья он считал, когда в этой брокерской фирме, расположенной на два пролета ниже офиса Говарда, ему разрешали мелом выписывать на доске цены на акции.

Иногда Уоррен приезжал с двоюродными дедушками – по отцовской линии Фрэнком Баффеттом и по материнской линии Джоном Барбером[68].

«Дядя Фрэнк был абсолютным медведем, а дядя Джон – абсолютным быком. Я обычно сидел между ними, а они соперничали за мое внимание, пытаясь убедить каждый в своей правоте. Друг друга они недолюбливали и между собой не общались, но охотно разговаривали со мной».

Устроившись между дедушками, внук вглядывался в цифры на экране. Но те расплывались. Так у него обнаружили близорукость. Когда Уоррену подобрали очки, он заметил, что цифры меняются по своему непреложному закону и решил установить закономерность, но пока не знал как.

Говард каждому из детей дарил на десятилетие поездку на Восточное побережье. В жизни каждого из них это было важным событием. Уоррен точно знал, где он хочет побывать. Его интересовали три вещи: компании Scott Stamp and Coin и Lionel Train[69], а также Нью-Йоркская фондовая биржа.

В 1940 году Уолл-стрит начала возрождаться после краха, но атмосфера оставалась сдержанной. Говард взял сына с собой в нижний Манхэттен и заглянул к топ-менеджеру одной из крупнейших брокерских фирм.

«Тогда я познакомился с Сидни Вайнбергом – самым известным человеком на Уолл-стрит. Мой отец никогда с ним не встречался, ведь у него была крошечная фирма в Омахе. Но мистер Вайнберг принял нас, мы проговорили с полчаса».

Вайнберг, старший партнер инвестиционного банка Goldman Sachs, целое десятилетие трудился над восстановлением репутации фирмы после кризиса 1929 года, когда компания заманивала инвесторов в скандально известную финансовую пирамиду. Уоррен об этом не слышал. Также он не знал, что Вайнберг вырос в семье иммигрантов и начинал в Goldman Sachs помощником швейцара, очищая плевательницы и шелковые шляпы партнеров. Как только Уоррен оказался в отделанном ореховыми панелями кабинете, стены которого были увешаны оригиналами писем, документов и портретами Авраама Линкольна, он сразу понял, что перед ним большая шишка.

Баффетт на всю жизнь запомнил, что Вайнберг, большой человек с Уолл-стрит, уделил ему внимание и даже поинтересовался его, ребенка, мнением, какие акции ему нравятся.

Потом Говард отвел Уоррена на Нью-Йоркскую фондовую биржу. Здесь, в храме денег, мужчины в ярких пиджаках кричали и делали заметки в блокнотах, стоя вокруг кованых торговых стоек, а клерки сновали туда-сюда, усеивая пол обрывками бумажных листков. Но по-настоящему воображение Уоррена покорила сцена из биржевой столовой.

– Мы обедали с членом фондовой биржи, голландцем по имени Ат Мол. К нам подошел парень с подносом, на котором лежали разные виды табачных листьев. Мистер Мол выбрал листья, а парень скрутил из них сигару. Я подумал: «Вот оно. Сигара, сделанная на заказ. Что может быть лучше?»

Курение сигар Уоррена не интересовало, но он понял, что значит нанять человека для такой легкомысленной задачи. Большая часть страны все еще вязла в трясине Великой депрессии, а работодатель сигарного мастера зарабатывал большие деньги. Уоррен мигом это ухватил. Биржа извергает потоки денег: реки, фонтаны, каскады, ручьи… достаточные, чтобы нанять человека для чистого баловства – скручивания сигар ручной работы для удовольствия участников биржевых торгов.

В этот день у него в голове зародилось новое видение будущего.

Вернувшись в Омаху, он сохранил его. Уоррен уже достаточно вырос, чтобы систематизировать свои поиски и продолжать их более планомерно. Он по-прежнему посвящал время привычным занятиям – играл в баскетбол и пинг-понг, собирал монеты и марки. В этом же году случилась первая серьезная потеря в его жизни: семья оплакивала дедушку, Джона Шталя, который умер в возрасте 73 лет. Но главное, теперь Уоррен упорно трудился ради будущего, которое отчетливо видел: он хотел денег.

«Деньги могли дать мне независимость. Больше всего я хотел работать на себя, чтобы мной не руководили другие люди. Для меня было важным каждый день делать, что я хочу».

Однажды в библиотеке Бенсона Уоррен обратил внимание на заманчивую книгу. Ее серебряная обложка сверкала, как куча монет, намекая на ценность содержимого. Привлеченный названием, он открыл ее и моментально попал на крючок. Книга называлась «Тысяча способов заработать 1000 долларов». Иными словами – как заработать миллион!

На внутренней стороне обложки нарисованный крошечный человечек взирал на огромную груду монет. «Возможность стучится в двери», – гласил текст на первой странице. Далее говорилось, что именно сейчас настало благоприятное время, чтобы с небольшим капиталом начать собственный бизнес. Потом шло предупреждение, что лучший способ зарабатывать деньги – просто начать. Сотни тысяч людей в стране мечтали много зарабатывать, но ждали, пока произойдет одно, другое или третье. «Начните!» – наставляла книга и объясняла, как именно это сделать.

Книга пестрила практическими советами по бизнесу и идеями по зарабатыванию денег. Уоррена особенно захватила одна, связанная с весами: если бы они у него были, он бы взвешивался по 50 раз на день. Он полагал, что другие люди тоже готовы это делать, причем за деньги.

– Идея с весами простая и понятная, – рассказывал Баффетт. – Сначала нужно купить весы, а на вырученные деньги – еще одни. Я стремился купить 20 машин для взвешивания, чтобы все вокруг могли взвешиваться на них по 50 раз в день. Я думал тогда: вот они, деньги[70]. Они умножаются со временем – что может быть лучше?

Эта идея о росте количества денег показалась ему критически важной. В книге говорилось, что он может заработать тысячу долларов. Если он начнет с тысячи долларов и будет увеличивать ее на 10 % в год, через пять лет она превратится в 1,6 тысячи, через десять лет – почти в 2,6, а через 25 у него будет больше 10,8 тысячи долларов.

Если даже небольшая сумма растет с постоянной скоростью, со временем она превратится в целое состояние. Он видел, как растут числа, так же отчетливо, как снежный ком, который он зимой катал по лужайке. Уоррен начал иначе думать о времени. Сложный процент связывал настоящее с будущим. Если сегодняшний доллар через несколько лет будет стоить десять долларов, в его понимании эти суммы были равны.

Сидя на веранде дома Стю Эриксона, Уоррен заявил, что к 35 годам станет миллионером[71]. Для ребенка в 1941 году – дерзкое заявление, но его расчеты, как и книга, говорили, что это возможно. У него впереди 25 лет, и ему нужно больше денег. Он твердо верил, что сможет это сделать. Главное, следовать правилу: чем больше денег он соберет на начальном этапе, тем дольше они будут увеличиваться, а значит, шансы достичь цели выше.

К изумлению семьи, к весне 1942 года накопления Уоррена составили 120 долларов. В партнеры он привлек свою сестру Дорис, купив ей и себе по три акции Cities Service Preferred[72] за 114,75 долларов.

– Я не очень хорошо знал эту компанию, когда покупал акции, – вспоминает Баффетт. – Знал только, что это любимая компания отца, ее акции он продавал клиентам годами.

В июне того же года акции Cities Service Preferred упали с 38,25 до 27 долларов. Дорис каждый день говорила об этом, а Уоррен чувствовал груз ответственности. Когда акции восстановились, он продал их по 40 долларов, получив прибыль в 5 долларов для себя и сестры. Но затем Cities Service быстро взлетела до 202 долларов за акцию. Считая этот эпизод одним из самых важных в своей жизни, Уоррен усвоил из него три урока.

Первый – не зацикливаться на цене, которую заплатил за акцию. Второй – не спешить хвататься за небольшую прибыль. К этим выводам он пришел, размышляя о 492 долларах, которые заработал бы, если оказался более терпеливым. Он работал пять лет, чтобы накопить 120 долларов для покупки этой акции. Учитывая, сколько он зарабатывает сейчас, продавая мячи для гольфа и попкорн на стадионе, чтобы возместить «потерянную» прибыль, могут уйти годы. Он никогда, никогда, никогда не забудет эту ошибку. Третий урок касался инвестирования чужих денег. Не стоит брать на себя ответственность за чужие деньги, если не уверен, что добьешься успеха.

9. Чернильные пальцы

Омаха и Вашингтон, Колумбия, 1941 – 1944

В один из воскресных декабрьских дней, когда Уоррену было 11, Баффетты возвращались на машине из Вест-Пойнта. Радиопередачу, которую они слушали, прервало объявление, что японцы нанесли удар по Перл-Харбору. Никто не объяснил, почему это произошло, сколько было убитых и раненых, но Уоррен быстро понял, что мир вот-вот изменится.

Весной следующего года Республиканская партия Небраски поручила Говарду нелегкую работу по поиску кандидата для выдвижения в Конгресс против популярного действующего представителя – Чарльза Ф. Маклафлина. В последний момент, согласно семейным преданиям, Говард внес в избирательный бюллетень себя, не сумев найти другую жертву, готовую баллотироваться против всеми любимого соперника.

Вскоре все Баффетты расклеивали на телефонных столбах листовки с надписью «Баффетта в Конгресс». На окружных ярмарках Говард и Лейла вели агитацию среди посетителей выставок скота и конкурсов на лучшие маринованные огурцы. Говард считался самым маловероятным кандидатом, поскольку ненавидел выступать на публике. А вот болтушка Лейла инстинктивно чувствовала, как надо взаимодействовать с толпой, и с удовольствием общалась с людьми.

Пессимизм и радикальная честность в политике Говарду только мешали. Его политическая платформа требовала от избирателей «выдворить из Вашингтона всех идиотов, надутых чинуш, стукачей и светских хлыщей». Эта огнедышащая риторика не давала рассмотреть его добродушие и тонкий ум.

Во время предвыборной кампании он вместе с 12-летним Уорреном отправлялся на скотный двор в Южной Омахе. Это была вторая главная отрасль после железной дороги. В скотоводстве работало почти 20 тысяч человек, в основном, иммигрантов. И хотя географически Южная Омаха располагалась недалеко от центра, в культурном отношении это был другой континент. Большинство этнических и расовых беспорядков разгорались именно здесь. И если остальная часть Небраски начинала разочаровываться в Новом курсе, то в этой части города Рузвельт все еще был героем.

Вряд ли Говард мог заработать там хотя бы один голос. Но он чувствовал, что обязан предстать перед каждым потенциальным избирателем в своем округе. А Уоррена брал с собой, чтобы тот бежал в полицию, если рабочие начнут избивать отца. Впрочем, Баффетты всегда возвращались домой невредимыми. Возможно, им просто везло, а может по поведению Говарда считывалась его глубокая порядочность. Тем не менее, Баффетты не думали, что она поможет преодолеть статус аутсайдера.

День выборов 3 ноября 1942 года Уоррен вспоминал так: «Отец написал заявление о признании поражения, мы легли спать около девяти вечера. А наутро узнали, что он выиграл».

В январе следующего года Баффетты сдали в аренду свой дом в Данди и отправились в Вирджинию. Прибыв на вокзал Вашингтона, они увидели, что город стал многочисленным и хаотичным. Большинство людей работали в новых правительственных учреждениях военного времени. Военные заняли все здания, офисы, стулья и карандаши, до которых смогли дотянуться, пытаясь организовать свою деятельность в недавно построенном Пентагоне – крупнейшем в мире офисном здании. Из-за полчищ новоприбывших население города выросло вдвое. За респектабельными, обедневшими и наивными людьми теперь следовали карманники, проститутки, мошенники и бродяги, превращая Вашингтон в криминальную столицу Америки.

Друзья семьи Баффеттов, Райхели[73], с которыми Говард был знаком еще со времен биржевой работы, рассказали, что в Вирджинии сдается огромный дом, в котором десять каминов и оранжерея. Роскошь дома намного превосходила притязания Баффеттов, но он находился всего в часе езды от города, так что они арендовали его на время. Работа конгрессмена отнимала у Говарда все больше времени, поэтому он снял крошечную квартиру в округе Колумбия и приезжал к семье только по выходным.

С момента переезда Лейла стала необычайно раздражительной, часто с ностальгией вспоминала об Омахе. Добавляла проблем и сестра Бернис, которая потребовала, чтобы семья поместила ее в лечебницу Норфолка, где находилась их мать Стелла.

Проблемы Шталей редко обсуждались в присутствии детей. Каждый из них адаптировался в Вашингтоне по-своему. Красивая 15-летняя Дорис влюбилась в этот город. Лейла полагала, что дочь ведет себя как выскочка, чьи притязания выше социального статуса семьи, и периодически высказывала ей это. Но дух Дорис выстоял против нападок матери – она научилась бороться за свою индивидуальность.

Тем временем 12-летний Уоррен учился в восьмом классе, который оказался академически намного слабее, чем в Омахе. Естественно, он сразу устроился на работу, на этот раз в пекарню, где «почти ничего не делал: не пек и не продавал». Дома, разъяренный и несчастный, что его выкорчевали из родной земли, он писал жалобные письма дедушке. Однажды тот ответил: «Отправьте мальчика обратно. Вы уничтожаете моего внука». Баффетты сдались и посадили Уоррена на поезд, вернув его в Небраску на несколько месяцев. К восторгу подростка, его попутчиком оказался сенатор от штата Небраска Хью Батлер. Уоррен всегда хорошо ладил с пожилыми людьми и проговорил с Батлером всю обратную дорогу до Омахи.

Берти, которой исполнилось девять, любила дедушку и ревновала. Доверяя Эрнесту, она написала: «Не говори маме и папе, но забери меня тоже». Но Уоррен убедил деда, что сестра притворяется, поэтому Берти осталась с родителями.

Уоррен вернулся в школу Роузхилл и воссоединился с друзьями. Каждый день он появлялся в доме бывшего партнера своего отца, Карла Фалька, жена которого, Глэдис, кормила его сэндвичами и томатным супом. Он обожал миссис Фальк[74], она будто заменяла ему мать. Точно так же он обожал мать своего друга Джека Фроста и своих тетушек.

Хотя Уоррен легко находил общий язык с женщинами среднего возраста, ровесницы его пугали. Правда, вскоре он влюбился в Дороти Хьюм – девочку из нового класса. Друзья Уоррена, Стю Эриксон и Байрон Свансон, тоже влюбились – в Марджи Ли Канадей и Джоан Фьюгейт. Спустя несколько недель они набрались смелости и пригласили девочек в кино[75].

В назначенную субботу ребята вместе отправились за своими спутницами, потому что боялись оставаться с ними наедине. Когда они все сели в трамвай, мальчики с красными лицами рассматривали собственные ботинки на протяжении всей поездки, а девочки болтали друг с другом. В кинотеатре Марджи, Дороти и Джоан заняли кресла рядом друг с другом. Так рухнул план ребят обниматься с подружками во время фильмов ужасов – «Гробницы мумии» Харольда Янга и «Людей-кошек» Жака Турнера. После кино был мучительный поход за лакомствами, а затем ошарашенные мальчики сопроводили девочек по домам. Друзья настолько трудно пережили это «свидание», что каждому из них понадобилось несколько лет, чтобы набраться смелости на новую встречу с девушкой.

По выходным дед брал внука на работу в Buffett & Son – империю, в которой тогда властвовал. Магазин, размером с двухэтажный гараж, с черепичной крышей в испанском стиле, выделялся среди других в пригороде Данди, где жили представители высшего среднего класса.

Баффетты всегда торговали в кредит и с доставкой. Дамы или их кухарки звонили по телефону, зачитывали списки клеркам, которые принимали заказы. Затем клерки носились по магазину, карабкаясь вверх и вниз по деревянной лестнице, доставали коробки, пакеты и банки, набирали овощи и фрукты. Они бегали в подвал, чтобы набрать в заказ квашеной капусты и солений, которые хранились в бочках рядом с ящиками яиц и другими скоропортящимися продуктами. Все товары складывались в корзины, которые поднимались на шкиве, клерки подсчитывали стоимость, упаковывали и отправляли обратно вниз. Затем оранжевые грузовики Buffett & Son развозили посылки домохозяйкам Омахи.

Эрнест сидел за столом на полуэтаже и наблюдал. «Он, словно король, ни черта не делал и просто отдавал приказы, – вспоминает Уоррен. – Он видел все: если заходил клиент, и его не обслужили как следует, клеркам было несдобровать». Покидал он свой пост, только если видел, что к магазину подъезжает важная дама с личным водителем. Тогда он сбегал по лестнице и обслуживал клиентку сам, угощая ее или ее детей мятными леденцами.

Тем временем Уоррен побывал в шкуре клерка, суетящегося в магазине под пятой деда. Именно тогда он приблизился к рабству, как никогда в жизни:

– Он заставлял меня делать много мелкой работы. Иногда я работал в магазине. Иногда сидел с ним на антресоли и считал талоны на сахар и кофе. А иногда я прятался, чтобы он не мог меня найти. Самая худшая моя работа, когда он нанял меня и моего друга Джона Пескала убирать снег. Прошла большая метель – нанесло около фута снега. Мы должны были разгрести его повсюду: перед магазином, где парковались клиенты, в проходе позади магазина, на погрузочной платформе и у гаража, где стояли шесть грузовиков. Мы трудились около пяти часов – убирали и разгребали, убирали и разгребали. В конце даже руки не могли разогнуть. А когда подошли к деду, он сказал: «Сколько же вам заплатить, мальчики? Десять центов – маловато, а доллар – слишком много!» Никогда не забуду, как мы с Джоном посмотрели друг на друга в этот момент.

Тогда друзья получили 12 центов за час уборки, причем эту сумму следовало разделить на двоих! «Что же, таков был мой дед», – вздохнул Уоррен. Впрочем, эта история тоже подарила ему пару ценных уроков. Первый: всегда узнавать об условиях сделки заранее. Второй: «тяжелая работа не по мне».

Пребывание у Эрнеста принесло Уоррену большую свободу. В гараже деда он увидел синий велосипед Дорис с ее инициалами – подарок дедушки, который она оставила из-за переезда в Вашингтон. «В те времена это была ценная вещь», – вспоминал Уоррен, у которого никогда не было велосипеда. Он решил поездить на велосипеде сестры, а через некоторое время сдал его в магазин в счет оплаты за другой. Никто ему тогда ничего не сказал. Для семьи он оставался непогрешим.

Через несколько месяцев остальные члены семьи переехали на лето в Небраску и поселились в арендованном доме. Финансы понемногу истощались. До сих пор район скотоферм был для Говарда просто местом обитания некоторых его избирателей. Но теперь, когда с южным ветром до города доносился их запах, все в Омахе знали – так пахнут деньги. Говард купил в Южной Омахе компанию, чтобы в семью шел доход, помимо зарплаты в Конгрессе, и Уоррен начал работать на отца.

South Omaha Feed – огромный склад протяженностью в сотни футов. Без кондиционеров. Уоррену поручили переносить 50-фунтовые мешки с кормом из товарного вагона на склад. «На мне была рубашка с короткими рукавами, потому что стояла дикая жара. Я едва тащил эти мешки. К полудню мои руки стали похожи на кровавое месиво. Я продержался около трех часов, а потом просто уехал домой. Физический труд годится только для птиц».

В конце лета Дорис обнаружила, что Уоррен сдал ее велосипед. Правда, брат опять не понес никакого наказания. Осенью родители заставили Уоррена, угрюмого и мрачного, сесть на поезд в Вашингтон, и его новый велосипед, который он купил на деньги, вырученные от продажи «украденного» у Дорис, отправился с ним. Дорис была в ярости. Впрочем, кража велосипеда стала всего лишь первым поступком брата, череда которых позже заставила родителей принять меры.

Вернувшись в Вашингтон, Баффетты переехали в новый дом – красивое белое двухэтажное строение в колониальном стиле с акацией во дворе. Лейла заплатила за дом 17 500 долларов, включая часть мебели. Дом располагался в поселке с ограниченными правами покупки недвижимости[76], который построили в 1930 году как «поселение для социально и официально значимых личностей».

У всех соседей по улице сыновья были старше Уоррена. Напротив, через улицу, жила семья Кивни, и 13-летний Уоррен влюбился в миссис Кивни – ближайшую замену материнской фигуры.

Баффетты начали приспосабливаться к жизни военного времени в Вашингтоне, который сильно отличался от Омахи. Страна наконец-то начала процветать: Великая депрессия закончилась. Но деньги значили все меньше. Повседневная жизнь измерялась в баллах и талонах: 48 синих баллов в месяц на консервы, 64 красных балла на скоропортящиеся продукты, талоны на мясо, обувь, масло, сахар, бензин и чулки. Ни за какие деньги нельзя было купить мясо без специального талона, только кур продавали свободно. Сливочного масла не хватало, так что все научились подкрашивать безвкусный белый маргарин желтым пищевым красителем.

Каждое утро Говард садился на трамвай, выходил возле Старого административного здания и шел на работу по Вашингтону, который бурлил и грохотал от тысяч новых государственных служащих и военных.

Лейла тосковала по Омахе, чувствуя себя одинокой. Погрузившись в новую работу, Говард еще более отстранился и как муж, и как отец. Весь день он работал в офисе, а потом весь вечер читал протоколы Конгресса и законодательные документы. Субботу он проводил в офисе и зачастую возвращался туда в воскресенье днем после церкви.

Дорис ходила в среднюю школу имени Вудро Вильсона, где сразу же стала популярной. Берти тоже легко завела подруг из числа соседей. А вот жизнь Уоррена складывалась совсем не так, как у сестер.

Он поступил в младшую среднюю школу Элис Дил[77], где учились преимущественно дети дипломатов. Их манеры, более утонченные, чем Уоррена, мешали заводить дружеские отношения.

– Я оторвался от старых друзей, но и не мог завести новых. Я был младше всех в классе, не уверен в себе. В спорте показывал неплохие результаты, но звезд с неба не хватал. А у Дорис и Берти все шло хорошо. У красивой девушки не бывает проблем: мир просто подстраивается под нее. Так что они обе приспособились намного лучше меня, и это слегка раздражало.

Сначала Уоррен получал оценки С и В, затем улучшил их до А, за исключением английского. «Мои оценки отражали мое отношение к учителям. Учительницу английского, мисс Оллвайн, я ненавидел»[78]. В мисс Баум, красивую учительницу музыки, были влюблены большинство мальчиков, но не Уоррен. В его характеристике она написала, что ему необходимо развивать навыки сотрудничества, вежливость и уверенность в себе.

«Меня интересовали девочки, и я не избегал их, но мне не хватало самообладания. Они сильно опережали меня в социальном плане. Когда я уехал из Омахи, в моем классе никто не танцевал. Когда я переехал в Вашингтон, все занимались танцами уже год или два. Так что я никак не мог догнать их. Я чувствовал себя не в своей тарелке, не умел общаться со сверстниками».

Однажды Говард взял сына на заседание Конгресса, и Уоррен решил, что хочет работать его помощником. Но должность Говарда этого не позволяла. Тогда Уоррен устроился работать в гольф-клубе Chevy Chase, поднося игрокам клюшки. И в очередной раз убедился, что физический труд не для него. Очевидно, Уоррену требовалась работа, которая соответствовала бы его навыкам и талантам.

Почти с рождения, как и остальные Баффетты, Уоррен жил и дышал новостями. Теперь он занялся доставкой газет и обнаружил, что это ему по душе не меньше. Он разносил по домам Washington Post и Times-Herald.

«В первый год адресаты стояли далеко друг от друга, что меня не радовало. Доставка газет велась каждый день, включая Рождество. Так что в рождественское утро семье приходилось ждать, пока я обойду маршрут. Когда я болел, газеты разносила мама, а я занимался деньгами»[79].

Вскоре Уоррен увеличил нагрузку, добавив к утреннему маршруту дневной. Главной газетой города, Evening Star, тогда владела одна из аристократических семей Вашингтона. После обеда Уоррен мчался по улицам на велосипеде, выхватывая из огромной корзины и разбрасывая по округе ее экземпляры. «Мне нравилось работать в одиночестве: можно думать, о чем хочется».

Порой мысли Уоррена приобретали угрожающее направление. На одном уроке он из вредности играл с Джоном МакРеем в шахматы, пока учитель вел занятие. На другом уроке он разрезал мяч для гольфа, из которого в потолок выстрелила струя какой-то жидкости. Потом он подружился с Джоном МакРеем и Роджером Беллом и стал хулиганом.

Они научились играть в гольф. Отец Джона МакРея работал смотрителем поля для гольфа в Трегароне – знаменитом поместье, которое располагалось неподалеку от центра Вашингтона. Хозяев практически никогда не было дома, так что мальчики повадились играть в гольф на их поле. Затем Уоррен убедил Роджера и Джона сбежать в Херши, штат Пенсильвания, чтобы устроиться подносчиком клюшек на известном поле для гольфа[80].

Автостопом они добрались до Херши, остановились в отеле, но разболтали все коридорному. На следующее утро в холле их ждал патрульный, который отвез их в полицию. Там они наврали, что родители им разрешили уехать. Говорили они убедительно и ребят отпустили. Они решили вернуться домой. Дальнобойщики довезли их до Вашингтона, всех порознь. Мать Роджера оказалась из-за этой истории в больнице, а Уоррен винил себя, потому что уговорил Роджера уехать. Так понемногу он становился законченным правонарушителем.

Тогда же Уоррен подружился с Лу Баттистоуном, с которым общался отдельно от Роджера и Джона. В школе дела пошли еще хуже. Оценки Уоррена снизились до C, D и D с минусом[81]. Учителя считали его упрямым, грубым и ленивым. Некоторые из них ставили ему двойные черные иксы за особо плохое поведение. В те консервативные времена оно действительно шокировало: в 1940-х дети слушали учителей.

«Я стремглав катился вниз. Родители были вне себя». Уоррен успевал только по одному предмету – машинописи. Вашингтон, как тогда говорили, воевал на бумаге, и машинопись считалась важнейшим навыком. В школе Элис Дил на уроках закрывали клавиши от глаз учеников, чтобы они привыкали печатать вслепую. Помочь могли только память и хорошая зрительно-моторная координация. Уоррен обладал и тем, и другим. Поэтому каждый семестр он получал высший балл по машинописи.

Вскоре Уоррен уговорил менеджера отдать ему еще один маршрут в жилом комплексе Вестчестер исторического района Тенлитауна. Хотя этот участок доверяли только взрослым разносчикам. Вестчестер считался высшим классом и самыми сливками. В жилом комплексе, которым владела королева Нидерландов Вильгельмина[82], проживали шесть сенаторов США, полковники, судьи Верховного суда, все – большие шишки.

Уоррен уже считал себя опытным развозчиком, но перед ним стояла сложная логистическая задача. Комплекс состоял из пяти зданий, раскинувшихся на 27,5 акров: четыре из них соединены, а одно стояло отдельно. Еще два многоквартирных дома расположились на другой стороне Катедрал-авеню – «Марлин» и «Уорвик», и нужно было захватить частные дома вплоть до Висконсин-авеню.

Первое время этот участок давался Уоррену тяжело, тем более, что ему просто вручили книгу с перечнем получателей и номерами квартир. Никакого инструктажа не провели. Не зная, как устроена нумерация домов, он потратил часы на сортировку и упаковку газет. В итоге их не хватило, потому что люди просто брали газеты из пачек, уходя в церковь. «Это было катастрофой. Я думал: какого черта я в это ввязался? Закончил я то ли в 10, то ли в 11 утра. Но все-таки доковылял до конца. Потом уже приспособился и стал хорошо справляться. Тогда стало легко».

Он вычислил самый эффективный маршрут и превратил работу по ежедневной доставке сотен газет, которая могла быть рутинной, в соревнование с самим собой.

«В те дни газеты печатались тоньше из-за нормирования газетной бумаги. Газета в 36 страниц считалась приличной по размеру. Я останавливался с пачкой в одном конце коридора, брал газету, складывал ее вдоль, а потом сворачивал и закреплял, чтобы получился блинчик или печенье. Потом стукал этой штукой себя по бедру, крутил на запястье, чтобы заставить вращаться, и пускал по коридору. Я мог запустить ее на 50, а то и на 100 футов. Двери квартир располагались на разных расстояниях, поэтому сначала я целился к самым дальним. Но самое сложное – добиться, чтобы они оказывались в нескольких дюймах от двери. А когда около дверей стояли бутылки с молоком, это делало задачу еще интереснее».

Помимо газет Уоррен продавал подписчикам календари и придумал дополнительное направление деятельности. Он просил у клиентов отдавать ему старые журналы для макулатуры на военные нужды[83]. На самом деле он проверял этикетки на них, чтобы выяснить, когда истекает срок подписки. Затем сверялся со справочником кодов, который выдало издательство Moore-Cottrell, нанявшее его агентом по продаже журналов. Он составлял картотеку подписчиков и, прежде чем истекал срок действия подписки, стучался к ним в дверь, чтобы продать новый журнал.

В военное время в Вестчестере жильцы менялись часто, и больше всего Уоррен боялся, что клиенты улизнут, не заплатив, а стоимость их газет ляжет на него. И действительно, несколько человек он упустил. Тогда начал давать чаевые лифтершам, чтобы те сообщали, когда люди собираются переезжать. Однажды ему задолжала Овета Калп Хобби, директор Женского армейского корпуса. Он считал, что она могла бы проявить побольше сочувствия к разносчику газет, ведь сама владела газетой Houston Post.

«По счетам я платил ежемесячно и газеты всегда доставлял вовремя. Я был ответственным ребенком. За безупречную службу мне даже вручили военную облигацию. Конечно, я избегал задолженностей клиентов. С миссис Хобби я пробовал всякое, и в итоге постучал в дверь в шесть утра, чтобы поймать ее, пока она не сбежала».

Застенчивый в других отношениях Уоррен никогда не робел, когда дело касалось денег. Когда миссис Хобби открыла дверь, он «протянул конверт, так что ей пришлось заплатить».

После школы Уоррен возвращался на автобусе в Спринг-Вэлли и прыгал на велосипед, чтобы развозить Morning Star.

В конце 1944 года Уоррен подал свою первую налоговую декларацию, и заплатил семь долларов. Чтобы минимизировать сумму, он указал к вычету в качестве расходов наручные часы и велосипед. Он знал, что это сомнительно, но пытался срезать некоторые углы, чтобы добраться туда, куда хотел.

В 14 лет он добился обещанного в его любимой книге «Тысяча способов заработать 1000 долларов». Его сбережения теперь составляли именно столько, и он гордился этим достижением. Пока он двигался даже быстрее, чем планировал, потому что понимал: игра на опережение – прямой путь к его цели.

10. Криминальные истории

Вашингтон, округ Колумбия, 1943 – 1945

Плохие оценки, уклонение от налогов и побег – наименьшие из проблем Уоррена. Его родители не знали, что сын свернул на преступную дорожку. Люди, с которыми он чувствовал себя комфортно, поощряли антисоциальные выходки. С новыми друзьями, Доном Дэнли и Чарли Троном, они приметили магазин Sears – ошеломляющее зрелище современного дизайна, внедренного в один из старейших районов Вашингтона. Буквы SEARS размером в человеческий рост располагались на изогнутой металлической пластине на высоте в несколько этажей. На крыше за вывеской находилась открытая парковка, которую старшеклассники облюбовали для встреч и свиданий.

Но Уоррен, Дон и Чарли предпочитали Woolworth’s, расположенный на противоположном углу от Sears. Их не волновало, что неподалеку находится полицейский участок. Доев гамбургеры в Woolworth’s, ребята направлялись в отдел спортивных товаров Sears.

«Мы просто обчищали его и называли это “слямзить”[84]. Крали сумки и клюшки для гольфа. Не знаю, как мы не попались. Мячи для гольфа я засовывал в оранжевый мешок у себя в шкафу. Для родителей придумал безумную историю, якобы у моего друга умер отец, поэтому он находит все новые и новые мячи для гольфа, которые отец когда-то покупал».

Баффетты были в ужасе. Уоррен, их одаренный мальчик, к концу 1944 года превратился в двоечника и хулигана. «Мои оценки отражали мое несчастье. Математика – C. Английский – С, D, D-. За уверенность в себе, трудолюбие, вежливость – “иксы”. Но чем меньше я общался с учителями, тем было лучше».

Когда настал день выпускного из средней школы, мальчиков попросили прийти в костюмах и галстуках, но Уоррен отказался. Тогда Берти Бэкус, директор школы, запретила ему приходить на праздник.

К весне 1945 года, когда Уоррен перешел в старшие классы, Баффетты решили, что с них хватит. Говард, который всегда поддерживал сына, угрожал лишить его заработка. Он сказал: «Я знаю, на что ты способен. Не прошу тебя выкладываться на сто процентов, но ты либо продолжаешь вести себя, как сейчас, либо будешь соответствовать своим способностям. Если выберешь первое, я запрещу тебе развозить газеты».

Такой ультиматум поразил Уоррена:

– Отец не кричал, не ругался, но сдержанно дал понять, что разочарован. Именно этим он меня убил, а вовсе не запретом развозить газеты.

11. Пышкой она не была

Вашингтон, округ Колумбия, 1944 – 1945

Говард Баффетт быстро стал в Конгрессе белой вороной. Он за милю обходил обеды со спонсорами избирательных кампаний и мероприятия по повышению своей популярности, которые волновали многих конгрессменов. Он дал понять, что его голос не продается и не обменивается. Отказался от повышения жалованья, потому что люди его избирали на меньшую зарплату. Субсидированные рестораны, зарплатные ведомости, в которые вписывали друзей, родственников и любовниц, «канцелярский магазин», в котором по оптовым ценам продавалось все – от шляп до ювелирных изделий – Говарда шокировало все это и он открыто об этом говорил.

Страна находилась в состоянии войны, бюджет был дефицитным, но Говард стремился убедить коллег вернуть «золотой стандарт», от которого Соединенные Штаты отказались в 1933 году[85]. Казначейство печатало деньги без ограничений, чтобы финансировать сначала Новый курс, а теперь и войну. Говард опасался, что однажды страна закончит как Германия 1920-х, когда людям приходилось возить деньги по улице тачками, чтобы купить капусту. Так проявилось истощение золотого запаса Германии из-за выплаты репараций после Первой мировой войны. Возникший экономический хаос стал одним из основных факторов, который привел к появлению на политической арене Гитлера.

Говард, уверенный, что правительство ведет страну к разорению, купил ферму в Небраске, чтобы семья могла выжить во время голода. Государственные облигации пользовались в семье Баффеттов дурной репутацией. Когда родители обсуждали, что подарят кому-то на день рождения сберегательную облигацию, девятилетняя Берти решила, что именинника пытаются надуть. «Но разве он не поймет, что она ничего не стоит?» – спрашивала она.

Несгибаемость Говарда мешала ему выполнять законотворческую работу. За его проекты никогда не голосовали: 412 – против, 3 – за, и он сам в числе этих троих. Но его это не задевало. «В отличие от него, – говорил Уоррен, – я злюсь, когда проигрываю. Не могу вспомнить, когда видел его подавленным или унылым. Отец считал, что делает все, что в его силах. Он шел своим путем, и знал, что делает это ради нас, его детей. Он пессимистично смотрел на путь, куда движется страна, но пессимистом при этом не был».

Все Баффетты восхищались стойкостью Говарда и были благодарны отцу, что он научил их честности. Но каждый из детей по-своему впитал желание вписаться в общество, которое так или иначе приглушало или уравновешивало семейную тягу к независимости.

Раздражение Лейлы, которой по-прежнему не нравился Вашингтон, усугубляло понимание, что ее муж занял в партии позицию одинокого волка. Домработницы у нее больше не было, и она чувствовала себя обделенной: «Я пожертвовала всем, чтобы выйти замуж за Говарда». Вместо того, чтобы научить детей помогать ей по дому, она все делала сама, потому что так проще. Из-за своей мученической роли она продолжала злиться на детей.

Выпустившись из школы Элис Дил в феврале 1945 года, 14-летний Уоррен поступил в школу имени Вудро Вильсона. Там он хотел быть и «особенным», и «нормальным» одновременно. Родители пристально за ним следили, желая, чтобы он исправился. Источником независимости у него оставалась работа с газетами. Причем он не только развозил их, но и читал.

«Каждое утро, прежде чем развозить газеты, я читал комиксы, спортивный раздел и страницу с котировками акций. Я интересовался комиксом про Лила Абнера. Мне нужно было знать, чем занимается Малыш Абнер сегодня. На его фоне легко почувствовать себя умным. Вы читали это и думали: “Этот парень очень тупой. Я бы на его месте…” Другой персонаж той истории – Дейзи Мэй, невероятная блондинка с роскошной грудью, которая с ума сходила по Абнеру и постоянно за ним бегала, а он не замечал ее. В те дни каждый американский парень просто бы дождался, когда же наконец Дейзи Мэй настигнет его».

Неудачи Уоррена с девушками наводили его на мысль: если он хочет заинтересовать такую девушку, как Дейзи Мэй, ему стоит поработать над своей привлекательностью. Так у него появилось новое увлечение. Он до сих пор вспоминал, как один тяжелоатлет часами без устали швырял 50-фунтовые мешки с кормом на отцовском складе South Omaha Feed. Он зажег этой идеей и Лу Баттистоуна, с которым они начали тренироваться.

В то время силовые тренировки не считались уделом серьезных спортсменов, но Уоррена привлекали система занятий, измерения, подсчеты, повторения и соревнования с самим собой. В поисках методики он открыл для себя Боба Хоффмана – редактора, издателя и, по всей видимости, единственного автора журнала Strength and Health.

– Он тренировал большую часть олимпийской команды, возглавлял компанию York Barbell и написал книги «Большие руки» и «Большая грудь». Его основной товар – штанги, в магазинах спортивных товаров все было заставлено ими.

Между тем Франклин Рузвельт выиграл четвертый президентский срок, обеспечив демократам еще четыре года в Белом доме. По этому поводу семья выслушала от Говарда множество тирад за обеденным столом. А 12 апреля 1945 года Рузвельт умер от кровоизлияния в мозг. Его сменил Гарри Трумэн, занимавший пост вице-президента.

Для Баффеттов вряд ли нашелся бы кандидат хуже Рузвельта. А для Уоррена смерть президента означала еще один способ заработать: вышли специальные выпуски газет. Так что он помчался на улицу, чтобы раздать их скорбящим американцам. Месяц спустя, 8 мая 1945 года, наступил День Победы – официальное окончание войны в Европе с безоговорочной капитуляцией Германии. И снова активно продавались спецвыпуски.

В свободное от учебы и работы время Уоррен маниакально занимался силовыми упражнениями Боба Хоффмана. Но самой впечатляющей знаменитостью журнала Strength and Health, помимо самого дяди Боба, был даже не Джон Гримек – величайший культурист в мире. Нет. Это была женщина:

– В Strength and Health попадало не так много женщин. Пышка Стоктон – единственная, кто этого добилась тогда. Она была потрясающей. Мы много говорили о ней в школе.

И он, и Лу были просто одержимы Эбби «Пышкой» Стоктон. Когда ее точеные руки поднимали огромную штангу, упругие бедра подрагивали, а волосы развевались по ветру, бикини являло взорам бодибилдеров и ошарашенных зрителей тонюсенькую талию и дерзкую грудь. При росте 180 см и весе в 52 килограмма она могла поднять над головой взрослого мужчину, причем без ущерба для своей женственности[86].

До сих пор девушкой мечты Уоррена была Дейзи Мэй. Он всегда искал в женщинах ее черты. Но Пышка, в отличие от Дейзи, была реальной[87]. Правда, верх в конце концов все равно взяло увлечение Уоррена цифрами. Он постоянно измерял бицепс, чтобы посмотреть, увеличился ли он хоть на четверть дюйма. И волновался, а вдруг неправильно измеряет?

– Но я так и не стал выглядеть лучше, чем Чарльз Атлас на фотографии «до». После тысяч сгибаний мои бицепсы разве что выросли с 13 до 13,5 дюймов. Книга «Большие руки» личной пользы мне не принесла.

12. Silent Sales

Вашингтон, округ Колумбия, 1945 – 1947

В августе того года, когда Баффетты снова отдыхали в Омахе, Соединенные Штаты сбросили две атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. 2 сентября Япония официально капитулировала. Война закончилась.

Через несколько недель, когда семья вернулась в Вашингтон, Уоррен перешел в десятый класс. В 15 лет он стал настоящим бизнесменом. На развозе газет он зарабатывал так много, что накопил более 2000 долларов. Говард позволил сыну вложить часть денег в Builders Supply Co – хозяйственный магазин, который они с Карлом Фальком открыли рядом с магазином кормов в Омахе. Правда, они быстро его закрыли.

Тем временем сам Уоррен купил за 1200 долларов ферму в 40 акров в 70 милях от Омахи, в округе Терстон, Небраска[88]. На ферме работал арендатор[89], и этот расклад нравился Уоррену: потную, нудную работу делает другой, а прибыль делится между всеми участниками предприятия. Еще в школе Уоррен начал представляться людям как владелец фермы на Среднем Западе.

И хотя он мыслил, как предприниматель, но как бизнесмен не выглядел. В школьную толпу он вписывался с трудом, каждый день появлялся в потрепанных теннисках, обвисших носках, выглядывающих из-под мешковатых брюк. Худая шея и узкие плечи терялись внутри рубашки. Когда он сидел, постоянно ерзал. Временами выглядел застенчивым и даже невинным. И лишь иногда его лицо приобретало резкое и жесткое выражение. За каменным лицом и всезнайством Уоррен скрывал чувство несостоятельности, которое осложняло его жизнь после отъезда из Омахи. Он отчаянно хотел быть нормальным, но все еще чувствовал себя чужим.

«Он всегда сомневался, – вспоминала Норма Терстон, одноклассница Уоррена и девушка его друга Дона Дэнли, – тщательно подбирал слова и никогда не брал на себя даже небольших обязательств, если не был на сто процентов уверен, что выполнит их».

Многие одноклассники Уоррена с энтузиазмом погружались в подростковую жизнь, вступали в братства, собирались на вечеринки, где уплетали хот-доги, газировку и мороженое, а затем гасили свет и обнимались. Уоррен ни с кем не обнимался.

Вместе с Лу Баттистоуном они регулярно заказывали столик в театре бурлеска Джимми Лейка, где запали на танцовщицу Китти Лайн[90]. Уоррен ревел от смеха, когда комики на сцене падали на ягодицы, или подсадной клоун с балкона начинал пускать шпильки. Он потратил 25 долларов на енотовую шубу в стиле 1920-х. Когда он надел ее в ресторан Джимми Лейка, вышибала сказал: «Не надо тут дурака валять, ребята. Либо снимай шубу, либо не войдешь». Пришлось подчиниться.

Та часть Уоррена Баффетта, которая грабила Sears, переживала переходный период: угасала, но еще не исчезла. Они с Дэнли по-прежнему иногда пользовались «стопроцентной скидкой» без ведома продавцов. Когда от учителей он узнал, что большую часть пенсионных сбережений они держат в акциях AT&T, он продал их, а затем показал учителям биржевые квитанции, чтобы досадить им. «Я был настоящим гаденышем», – замечает Уоррен[91].

Ему нравилось спорить ради самого спора, его острые выпады, молниеносные возражения и общий дух противоречия мешали ему понравиться сверстникам, сколько бы он ни старался. До сих пор попытки Уоррена ладить с людьми приносили противоречивые результаты. Взрослых он очаровывал, за исключением учителей. Со сверстниками же чувствовал себя не в своей тарелке, хотя несколько близких друзей ему удалось завести.

Он отчаянно нуждался, чтобы люди его любили, и особенно, чтобы на него не нападали. Но ему нужна была система для всего. На самом деле, она у него была, просто он не использовал ее в полной мере. Теперь, не имея других ресурсов, он начал воплощать ее еще усерднее.

Систему Уоррен нашел в доме деда, где он, как и в доме родителей, с молниеносной скоростью читал все, что попадалось под руку. Исследуя книжный шкаф в спальне, он проглотил все выпуски журнала Progressive Grocer, все экземпляры Daily Nebraskan, которую редактировал его отец, и, как книжный червь, проделал путь через все выпуски Reader’s Digest, за 15 лет накопленные Эрнестом. В книжном шкафу деда также хранилась серия коротких жизнеописаний, многие рассказывали об известных бизнесменах. Некоторые из них он перечитывал по несколько раз. Особенно ему понравилась книжка под заманчивым названием «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», написанная Дейлом Карнеги.

Уоррен открыл ее для себя в восемь или девять лет, а перечитав, воодушевился. Он решил, что обнаружил важную истину – она же стала его системой, чтобы «продавать» себя людям. Чтобы доказать, что она работает, он провел статистический анализ: что происходит, если он следует правилам Дейла Карнеги, и что, если он их не соблюдает? Уоррен пробовал уделять людям внимание и ценить их, а затем ничего не делать или вести себя неприятно. Окружающие не знали, что он ставит над ними эксперимент. Он наблюдал за их реакцией, записывая результаты с нарастающей радостью: правила действительно работали.

Некоторые из них получались у него сами собой, но вскоре он обнаружил, что эту систему не получится применять автоматически. Сказать «не критикуй» просто, но иногда человек критикует, даже не осознавая этого. Признавать свою неправоту иногда легко, а иногда невыносимо. Самая тяжелая задача – дарить людям внимание, искренне их ценить и восхищаться.

Уоррен, поглощенный собственным несчастьем, с трудом фокусировался на других. Но постепенно он освоился, продолжая применять те же правила за пределами школы. Даже когда у него не получалось, и он забрасывал систему, потом все равно к ней возвращался. Поэтому в старшей школе у него появилось еще несколько друзей, он вступил в школьную команду по гольфу и сумел, если не стать популярным, то хотя бы перестал задевать окружающих. Благодаря системе Дейла Карнеги его природный ум стал еще острее, а убедительность и талант продавца окрепли.

Развозя газеты по несколько часов в день, он зарабатывал 175 долларов в месяц – больше, чем получали его учителя. В 1946 году 3000 долларов в год за полный рабочий день считались хорошей зарплатой для взрослого мужчины. Деньги Уоррен хранил дома в шкафу и никому не разрешал к ним прикасаться.

Вскоре он открыл несколько новых бизнесов. Компания Buffett’s Golf Balls вразнос продавала отремонтированные мячи для гольфа по шесть баксов за дюжину[92]. Мячи он заказывал у чикагца по имени Уитек, которого не преминул прозвать Полу-Уитеком[93]. «Это были действительно хорошие мячи, Titleist, Spalding Dots, Maxflis. А я их купил всего за 3,5 бакса за дюжину. Они выглядели абсолютно новыми, наверное, он доставал их так же, как мы раньше – из водяных ловушек на полях для гольфа».

Помимо этого, Уоррен со своей компанией Buffett's Approval Service продавал наборы марок коллекционерам, а через Buffett's Showroom Shine занимался полировкой автомобилей. Правда, этот бизнес, который они вели с Лу Баттистоуном, пришлось закрыть из-за большого объема работы вручную.

Однажды, когда Уоррену было 17 лет, он примчался рассказать Дону Дэнли о новой идее:

– Я куплю старый автомат для пинбола за 25 баксов, и мы заключим партнерство. Твой вклад – починка автомата[94]. Потом мы скажем парикмахеру Фрэнку Эрико: «Мы представляем Wilson's Coin-Operated Machine Company. У нас предложение от мистера Вильсона. Вы ничем не рискуете. Мы поставим этот автомат в вестибюле парикмахерской, и ваши клиенты смогут играть, пока ждут. А прибыль поделим»[95].

Прежде никто не ставил пинбольные автоматы в парикмахерских, но мистер Эрико согласился. В первый же вечер в аппарате уже набралось четыре доллара. Через неделю Уоррен опустошил автомат и разделил монеты на две горки.

– Мистер Эрико, – сказал он, – давайте не будем морочиться и считать по монетке. Просто выберите любую кучку.

Когда мистер Эрико пододвинул к себе горку, Уоррен насчитал в своей 25 долларов. Достаточно для покупки еще одного автомата. Вскоре семь или восемь пинбольных автоматов «мистера Вильсона» стояли в парикмахерских по всему городу. А Уоррен открыл чудо капитала: деньги работают на владельца, как будто он нанял их.

– Приходилось искать общий язык с парикмахерами, ведь эти парни сами могли покупать автоматы за 25 баксов. Поэтому мы всегда убеждали их, что для ремонта пинбольных автоматов нужен человек с IQ, равным 400.

В те дни Уоррен даже подписывался на журнал Billboard, чтобы следить за событиями в мире пинбольных автоматов. Затем Уоррен и Дон познакомились с ребятами из Silent Sales, где стояли незарегистрированные игровые автоматы. Новые друзья показали, как сделать, чтобы монета в полдоллара застревала в механизме – это позволяло продолжать играть, потратив только одну монету. Их научили отключать электрический запор в автоматах с газировкой в кинотеатрах, чтобы опустошить весь автомат. Уоррен и Дон пытались перенять приемчики, которым их учили ребята из Silent Sales, а иногда придумывали их сами.

– Один раз мы играли с моей коллекцией монет в подвале у Дэнли. Чтобы было интереснее копить деньги от газетных маршрутов, я собирал разные виды монеток. Они хранились в специальных планшетах с прорезями.

Уоррен предложил использовать планшеты как формы для отливки болванок. Дэнли научился отливать их с помощью планшетных форм, а затем они пробовали кидать болванки в автоматы для газировки. «Мы планировали доход получать в деньгах, а расходовать болванки».

В школе Уоррен любил говорить о своем бизнесе, а не об аферах, которые проворачивал. К весеннему семестру, ближе к выпуску, они с Доном стали легендой школы Вудро Вильсона. «Все знали, что мы делали бизнес на пинбольных автоматах и много зарабатывали. Возможно, мы слегка преувеличивали. Но ребята тоже захотели поучаствовать. Это выглядело так же, как с акциями».

Одним из таких участников стал Боб Керлин – энергичный парень из команды по гольфу с Уорреном. Они с Доном не хотели никого принимать в свой пинбольный бизнес, но у них появилась новая идея.

Они планировали доставать потерянные мячи из водоемов на полях для гольфа по всему Вашингтону, чтобы затем продавать их. Заниматься этим никто из них двоих не хотел, поэтому они решили взять Керлина. Это выглядело как злой розыгрыш, но школа заканчивалась через пару месяцев, так что они купили противогаз и садовый шланг, соединили их и испытали эту штуку в ванной, где Керлин опустил голову в воду.

Взяв на себя роль Тома Сойера, Уоррен сказал:

– Мы придем на поле в четыре утра, ты будешь сидеть в противогазе в пруду и доставать оттуда мячи. Деньги потом мы поделим на троих.

Всю дорогу Керлин сомневался, а Уоррен с Доном приговаривали: «Мы когда-то в чем-то проваливались? Хочешь, уходи, но тогда в будущих делах ты не участвуешь».

Когда они вышли на поле, Керлин зашел в воду. Он не понимал, что у него под ногами, никаких мячей не видел. Уоррен сказал ему хорошенько ощупать все вокруг и тот снова начал погружаться. Но тут на поле появился парень на грузовике, чтобы подсыпать песок в песчаные ловушки. Он увидел ребят и спросил, что они тут делают. Баффет с Дэнли соображали быстро, поэтому ответили, что проводят эксперимент по физике для школы. Керлин все это время дергал за веревку, так что пришлось вытащить его из пруда.

В общем, вся эта история вышла им боком и стала последним великим том-сойерством в школьной карьере Уоррена. К этому времени он сколотил небольшое состояние: сверкающую кучу монет в 5000 долларов[96], липких от газетных чернил, которые оставили 500 000 разнесенных им газет.

Тогда снежный ком Уоррена в основном состоял из газетных снежинок. Однако он намеревался увеличивать свой денежный ком дальше.

13. Правила ипподрома

Омаха и Вашингтон, округ Колумбия, 1940-е

Тестирование правил Дейла Карнеги, которое провел Уоррен, стало для него важным математическим экспериментом над человеческой природой. Этот образ мышления продолжал его детские увлечения – игры в шарики и коллекционирование бутылочных крышек. Страсть Уоррена к математическим расчетам распространялась на многие сферы, особенно на вопрос собственной продолжительности жизни.

И интерес этот отнюдь не абстрактный. Эрнест Баффетт, к которому Уоррен был очень привязан, умер в сентябре 1946 года в возрасте 69 лет. Уоррену тогда исполнилось 16. Из четырех его бабушек и дедушек в живых оставалась только Стелла, которой исполнилось на тот момент 73 года. Она содержалась в больнице штата Норфолк. Семейная статистика никак не способствовала облегчению его переживаний по поводу перспективы долголетия или угрозы безумия.

Уоррен понимал, что искусство любых расчетов основано на данных. Главное – иметь больше информации, чем у другого, затем правильно ее проанализировать и рационально использовать. Впервые Уоррен применил это на практике еще в детстве, на ипподроме «Ак-Сар-Бен», когда мать его друга Боба Рассела познакомила мальчиков с миром ставок на тотализаторе.

Уоррен и Расс в силу возраста не могли делать ставки, но они быстро сообразили, как заработать на этом деньги. На полу «Ак-Сар-Бена», посреди окурков, пивных луж, старых программ и остатков хот-догов в грязи и опилках лежали тысячи выброшенных билетов, как грибы под листьями на лесной лужайке. Ребята превратились в охотников за трюфелями.

В начале сезона обычно приходили люди, которые скачки видели только в кино. Они думали, если лошадь пришла второй или третьей, весь выигрыш достанется победителю, поэтому выбрасывали билеты. Еще одна возможность сорвать большой куш – спорный результат скачек, когда на табло загоралась соответствующая лампочка. К тому времени некоторые уже выбрасывали свои билеты. «Мы их просто сгребали, особо не рассматривая. Затем внимательно изучали. Отвратительное занятие, потому что они были все в плевках. Но мы веселились. Если я находил выигрышные билеты, тетя Элис, которая совершенно не интересовалась скачками, получала для нас выигрыш, потому что детям его не выдавали».

Уоррен постоянно хотел попасть на скачки. Миссис Рассел не всегда брала его с собой, а отец, по словам Баффетта, не ходил на них никогда. Но родители разрешали Уоррену ходить в «Ак-Сар-Бен» с двоюродным дедом Фрэнком, которого все в семье считали чудаком. Фрэнк давно помирился со своим братом Эрнестом и женился на женщине, которую в семье прозвали золотоискательницей.

В «Ак-Сар-Бене» Уоррен узнал, как читать таблицу прогнозов, и это открыло перед ним новый мир. Система гандикапов у лошадей сочетала две его любимых вещи: сбор информации и математику. Это напоминало подсчет карт в блэкджеке, за исключением одного: у выигрышной комбинации было четыре ноги, и она скакала по треку. Вскоре они с Рассом узнали достаточно, чтобы выпустить собственный листок с прогнозами, который назвали «Выбором конюха».

«Некоторое время нам это сходило с рук. Мы печатали листки у меня в подвале на старой пишущей машинке Royal. Продавали их тоже мы, двое детей, так что разбирали их неактивно. В итоге “Выбор конюха” прикрыли, потому что мы не платили комиссионные».

Когда Баффетты переехали в Вашингтон, Уоррен увидел один плюс – шанс улучшить навыки расчета гандикапов.

«Единственное, что я знал о Конгрессе – конгрессменам доступна библиотека Конгресса, где находились все издания, когда-либо написанные. Поэтому в Вашингтоне я сказал отцу:

– Попроси для меня в библиотеке все книги по конному гандикапу.

Отец ответил:

– Тебе не кажется, что люди сочтут странным, что книги по скачкам – первое, что интересует нового конгрессмена?

– Папа, а кто на всех ярмарках агитировал, чтобы тебя избрали? Кто ходил с тобой на скотобойни, чтобы в случае чего бежать в полицию? Тебе через два года переизбираться, и я тебе еще пригожусь. А теперь настал час расплаты.

В итоге он достал мне сотни книг о гандикапе».

Уоррен стал не только читать. Из Чикаго он выписал за небольшие деньги старые отчеты о скачках. Изучая их, он использовал собственные методы расчета гандикапа, и смотрел, сойдутся ли они с фактическими результатами. День за днем он тестировал различные системы, которые сформировались у него в голове.

Он определил два вида гандикаперов: по скорости и по классу. Гандикапер по скорости вычисляет лошадь с лучшим временем в прошлом. Он считает, что победит самая быстрая лошадь. Гандикаперы по классу считают, если конь добился результатов в скачках, где участвовали животные стоимостью по 10 000 долларов, он точно выиграет у лошадей, которые стоят по 5000 долларов. В скачках полезно понимать оба способа. Но тогда, обращая внимание на количественные показатели, Уоррен брал в расчет именно скорость.

Со временем он сформулировал для себя Правила ипподрома:

1. Никто никогда не уходит домой после первого заезда.

2. Проиграв деньги, вы не обязаны возвращать их тем же способом.

Ипподром устроен так, что люди делают ставки до тех пор, пока не проиграют. Но разве хороший гандикапер не может перевернуть эти правила и выиграть? Ставки в Вашингтоне тогда принимали повсюду:

– Я довольно часто приходил в офис отца, где в одном из правительственных зданий работал букмекер. Можно было подойти к шахте лифта и крикнуть: «Сэмми!» или что-то в этом роде. Парень поднимался и принимал у тебя ставку. Я тоже немного занимался букмекерством: принимал ставки на скачки Preakness Stakes. Эта игра мне нравилась: 15 % комиссии без риска. Отца мое увлечение забавляло, но он также понимал, что на этой дороге легко свернуть не в ту сторону.

В Вашингтоне Уоррен нашел нового друга, с которым можно было ходить на ипподром. Боб Дуайер, предприимчивый молодой человек, работавший школьным тренером по гольфу. Летом, во время школьных каникул, он зарабатывал гораздо больше своего учительского жалованья, продавая полисы страхования, переносные холодильники и прочие товары.

Однажды Уоррен попросил Дуайера взять его на скачки. Тренер потребовал принести письменное разрешение от родителей. «На следующий день, – рассказывает Дуайер, – он заявился рано утром с запиской от матери, в которой говорилось, что ему позволено идти на скачки». Дуайер написал Уоррену фальшивую справку, чтобы тот отпросился с уроков, и они отправились по железной дороге на ипподром в Чарльз-Таун, Западная Вирджиния. Эта поездка помогла Уоррену отшлифовать навыки гандикапера. Дуайер показал, на что обращать внимание в Daily Racing Form – самом важном справочнике прогнозов по скачкам.

«Я получал Daily Racing Form заранее и для каждой лошади определял вероятность выигрыша. Затем сравнивал эту вероятность с прогнозом. Иногда можно найти лошадь, прогноз на которую намного выше или ниже ее реальных шансов. По расчетам, у лошади 10 % шансов на победу, а прогноз – пятнадцать к одному[97]. Люди часто делают ставки на цвета жокеев, на свои дни рождения, на клички лошадей. Хитрость в том, чтобы попасть в группу, где никто не занимается анализом, а у тебя самого много данных. Поэтому я внимательно изучал эту статистику».

Билл Грей учился в школе Вудро Вильсона на класс младше Уоррена. Вместе они несколько раз ездили на скачки. По словам Билла, уже сходя с поезда Уоррен знал, на каких лошадей поставит. Он спускался на поле и говорил: «У этой лошади слишком большой вес, эта в последние несколько скачек показала себя слабо, а у той время оставляет желать лучшего».

Уоррен делал ставки от шести до десяти долларов, иногда «на нос»[98]. Высокие ставки он делал, только если видел хорошие шансы, но умел и рискнуть частью с трудом заработанных газетных денег, поставив на правильную лошадь.

Однажды Уоррен поехал в Чарльз-Таун один и проиграл в первом же заезде. Но он продолжал делать ставки и проигрывать, пока не потерял более 175 долларов, почти опустошив карманы.

«Я вернулся, пошел в Hot Shoppe и купил самое гигантское мороженое что у них было – с фруктами, орехами и сиропом. На него ушли все оставшиеся деньги. Пока его ел, прикинул: чтобы восполнить потерянное, уйдет больше недели на доставке газет. И все из-за моей глупости».

Уоррен понял, что совсем не обязательно делать ставки на каждый забег.

– Я совершил тогда самый страшный грех: проиграл и решил, во что бы то ни стало отыграться в тот же день. Хотя первое правило – никто не уходит домой после первого забега. Второе – не нужно возвращать деньги тем же способом, которым ты их потерял. Это основа основ. Я ужасно себя чувствовал в тот день, но это был последний раз, когда я сделал подобное.

14. Слон

Филадельфия, 1947 – 1949

Уоррен окончил школу 16-ым из 350 учеников[99], указав в подписи под своей фотографией в альбоме – «будущий брокер». Их с Дэнли первым во взрослой жизни поступком стала совместная покупка подержанного катафалка. Уоррен заехал на нем за девушкой, которую пригласил на свидание[100], а потом припарковал его перед домом. Вскоре Говард вернулся домой и спросил: «Кто поставил здесь катафалк?» Лейла же сказала, что один из их соседей тяжело болен, и катафалков у себя перед домом не потерпит. Так идее пришел конец.

Пока они с Доном продавали автомобиль, Уоррен отказался от газетных маршрутов и устроился на летнюю работу – менеджером по распространению газеты Times-Herald. Когда ему приходилось подменять разносчиков, он вставал в четыре утра и развозил газеты на маленьком «Форде». Его он одолжил у Дэвида Брауна, молодого человека из Фредериксбурга, который был влюблен в Дорис, но ушел на флот[101].

Стоя на подножке машины с открытой дверью, Уоррен ехал со скоростью около 15 миль в час, одной рукой придерживая руль, а другой – выхватывал из сумки газеты и бросал их на газоны подписчиков. Он считал, что в ранний утренний час подобный стиль вождения не приведет к плохим последствиям.

После этого он заходил в ресторан быстрого питания Toddle House, где угощался двойной порцией хэшбраунов с паприкой. Затем отправлялся на вторую работу: раздавать газеты в больнице Джорджтаунского университета.

– Сначала я раздавал священникам и монахиням около полудюжины газет бесплатно, что бесконечно меня раздражало. Я думал, их не интересуют светские новости. Но приходилось исполнять эту обязанность. Затем шел с газетами в больничные палаты. Роженицы в акушерском отделении говорили: «Уоррен, у меня есть для тебя кое-что получше чаевых. Мой ребенок родился в 8:31 утра и весил шесть фунтов и одиннадцать унций».

Они думали, что эти «чаевые» Уоррен использует для ставок на случайные комбинации цифр в популярной вашингтонской числовой игре[102]. Но тот скрежетал зубами: «Ставки в этой игре 60 к одному, и 10 % нужно отдать парню на побегушках. Получалось 540 к одному, при шансах 1000 к одному». Люди обычно ставили пенни или десять центов. На один пенни можно было выиграть 5,40 долларов чистыми. В городе играли многие. Но не Уоррен.

Он прекрасно оценивал ставки. Но, скорее всего, никогда не поставил бы на то, что Говард Баффетт проголосует за один из самых противоречивых законодательных актов в США, Закон Тафта-Хартли 1947 года. Закон серьезно ограничивал тактику, используемую профсоюзами. Запрещал им поддерживать друг друга через вторичные забастовки и разрешал президенту объявлять чрезвычайное положение, заставляя бастующих вернуться на работу. Этот документ прозвали законопроектом о «рабском труде».

Омаха была городом профсоюзов, но Говард никогда не голосовал в соответствии с предпочтениями избирателей – он голосовал только за свои принципы. Так что, когда на лето Баффетты приехали домой в Омаху, и Уоррен вместе с отцом пошел на бейсбольный матч, он увидел, насколько непопулярным стал Говард среди избирателей из числа «синих воротничков».

– В перерыве между матчами представляли высоких гостей, в том числе отца. Он встал, а все начали его освистывать. Он просто стоял и ничего не говорил, хотя вполне мог с такими вещами справиться. Вы не представляете, какое воздействие это произвело на меня.

Даже самые мягкие формы конфронтации пугали Уоррена.

Осенью 17-летний Уоррен готовился поступать в колледж. Родители считали, что сын, несомненно, продолжит учиться в бизнес-школе Уортона при Пенсильванском университете – самом влиятельном в стране бизнес-колледже с бакалавриатом. В их представлении Пенсильванский университет и Уоррен идеально подходили друг другу. Сам Уоррен с удовольствием пропустил бы этот этап. «Какой в нем смысл? Я знаю, чем хочу заниматься. Зарабатываю достаточно, чтобы мне хватало на жизнь. Колледж только все замедлит». Но ослушаться отца не смог.

Зная, что их сын еще не повзрослел, Баффетты подыскали ему соседа по комнате – сына своих друзей из Омахи. Чак Петерсон был на пять лет старше и только что вернулся после службы в армии. Этот красивый молодой человек прекрасно вписывался в жизнь большого города и каждый вечер выпивал, встречаясь с новой девушкой. Петерсоны наивно полагали, что Уоррен поможет остепенить Чака, а Баффетты считали, что Чак поможет их сыну адаптироваться к колледжу.

Осенью 1947 года Баффетты вернулись в Вашингтон, предварительно отправив сына в Филадельфию, в университетский городок, полный людей, похожих на Чака. В то время армия ветеранов Второй мировой войны шагала по Колледж-Грин и наводняла Куад – главные центры университетской жизни.

Пенсильванский университет, кроме прочего, был футбольным центром. Светская жизнь здесь вращалась вокруг свиданий на футбольных матчах, за которыми следовали вечеринки университетского братства. Уоррен любил спорт, но не соответствовал требованиям общества. Он привык проводить много времени в тишине своей комнаты, оттачивая идеи, подсчитывая деньги, упорядочивая коллекции и между этим занимаясь музыкой. В колледже его уединение нарушали 1600 студентов, которые флиртовали, обжимались, отплясывали свинг, напивались и пинали футбольный мяч. Он выглядел среди них бабочкой, залетевшей в пчелиный улей.

Чак, сохранивший армейскую привычку к порядку, постоянно следил, чтобы его ботинки блестели, а одежда была выглажена. Когда он познакомился с Уорреном, его шокировал внешний вид соседа. Вскоре он понял, что манера одеваться свидетельствует не о бедности Уоррена. Просто, замкнув всю работу по дому на себе, Лейла не научила его элементарным правилам ухода за собой.

В первое утро Чак проснулся поздно и обнаружил, что в ванной царит беспорядок, а его новый сосед ушел на занятия. Увидев Уоррена вечером, он сказал:

– Убери за собой, ладно?

– Окей, Чаки, – ответил Уоррен.

– Я пришел в ванную сегодня утром, а ты оставил бритву на дне раковины, – продолжал Чак. – Вся раковина в мыле, полотенца на полу, кругом бардак. Я люблю, когда все аккуратно.

Уоррен согласился:

– Окей, окей, Чаки.

На следующее утро Чак встал, пробрался через мокрые полотенца на полу в ванной и обнаружил, что раковина покрыта крошечными влажными волосками, а на дне дрожит новая мокрая электробритва, не выключенная из розетки.

– Уоррен, слушай, – сказал Чак вечером. – Выключай чертову бритву из розетки. Так можно током убиться!

– Окей, Чаки, хорошо, – снова ответил Уоррен.

На следующий день все повторилось. Чак разозлился, наполнил раковину водой и утопил в ней бритву. Утром Уоррен купил новую, и оставил ванную в том же состоянии.

После этого Чак сдался. Он жил в свинарнике с гиперактивным подростком, который постоянно скакал, колотя ладонями по всем доступным поверхностям. Уоррен был одержим Элом Джолсоном[103] и крутил его записи круглосуточно. Он пел, снова и снова подражая Джолсону: «Мамулечка родная, я сотни миль пройду, лишь улыбнись, родная моя!»[104]

Чак пытался заниматься, но не мог расслышать собственных мыслей. Уоррену же хватало времени на пение. Он не покупал много учебников, но те, что купил, прочел еще до начала занятий. Читал он так, как иные пролистывают журнал Life. Затем отбрасывал их в сторону и больше никогда не открывал. После этого он мог всю ночь напролет петь «Мамулечку». Чак думал, что сойдет с ума. А Уоррен понимал, что так и не повзрослел, но ничего не мог с собой поделать.

И все же Чак привязался к Уоррену и стал воспринимать его как слегка придурковатого младшего брата. Правда, он долго не мог смириться, что его сосед всю зиму ходит в поношенных кедах, а когда наряжается, способен надеть один черный и один коричневый ботинок, даже не заметив этого.

Однажды после обеда Чак отвел Уоррена к новому столу для пинг-понга, который только что установили в кампусе. После четырех лет в Вашингтоне Уоррен настолько потерял форму, что Чак решил, будто он никогда прежде не играл в пинг-понг и легко победил.

В течение следующей пары дней Уоррен играл как одержимый. Каждое утро он первым делом шел к столу для пинг-понга, находил там незадачливую жертву и расправлялся с ней. Вскоре он стал играть по три-четыре часа после обеда каждый день, а Чак в это время спокойно учился.

Но, чтобы соответствовать требованиям Пенсильванского университета по физическому воспитанию, пинг-понга недостаточно. Самые популярные виды спорта у студентов в те годы – гребля и гонки парных шлюпок на реке Шуилкилл. Но это командные виды спорта, а Уоррену они никогда не давались. В каждом деле он старался лидировать, роль «эха» уже не для него.

«Это же невыносимо. Когда ты в команде, нельзя работать вполсилы. Ты опускаешь весло в воду ровно в тот момент, что и остальные. Ты можешь страшно устать, но должен вписываться в общий темп. Просто отвратительный вид спорта».

После тренировок Уоррен возвращался в комнату весь потный, с окровавленными и покрытыми волдырями пальцами. Он ушел из команды, как только у него появилась такая возможность.

Уоррен хотел создать команду другого типа: он предложил Чаку продавать вместе с ним использованные мячи для гольфа. Но тот отказался из-за чрезмерной занятости. Тогда Уоррен предложил ему участвовать в бизнесе по продаже пинболов. От Чака не нужны были ни деньги, ни труд, и вообще его роль звучала туманно. На самом деле, Уоррен, человек-оркестр, искал человека, с которым можно бесконечно говорить о своем бизнесе. Став его партнером, Чак стал бы частью мира Уоррена. Том-сойерство всегда было сильной стороной Уоррена, но с Чаком у него ничего не вышло. Чаку нравился Уоррен, но в конце концов он съехал. «Однажды я проснулся, а Чака нет».

Тем летом, после окончания семестра, Уоррен отправился домой. Прежде он никогда бы не подумал, что будет рад вернуться в Вашингтон. Лейла в Омахе помогала мужу вести предвыборную кампанию. Дети Баффеттов, которые нечасто получали послабления в строгом режиме жизни, провели великолепное, свободное лето. Берти работала вожатой в лагере, Дорис – продавцом в универсаме Garfinckel’s. А Уоррен вернулся к обязанностям менеджера по распространению Times-Herald.

Кроме того, он снова начал общаться с Доном Дэнли. Сначала они собирались вместе купить пожарную машину. Но потом в пункте приема металлолома выкупили Роллс-Ройс Phantom 1928 года за 350 долларов. Авто серого цвета весило больше, чем Lincoln Continental, а весь салон украшали вазочки. В машине стояли два комплекта приборов, чтобы владелец, сидя на заднем сиденье, видел, с какой скоростью едет шофер. Стартер был сломан, машина изрыгала дым и сочилась маслом. Они проехали без задних фар и номерных знаков порядка 50 миль, возвращаясь в Вашингтон. Когда их остановили, Уоррен «уболтал» полицейского не выписывать штраф[105].

Добравшись, ребята работали над ним субботу за субботой: Дэнли ремонтировал, а Уоррен подбадривал. Вскоре об авто узнала вся округа и друзья начали сдавать его в аренду по 35 баксов за заезд.

Затем Уоррен захотел, чтобы все его увидели в машине. Дэнли нарядился шофером, Уоррен надел енотовую шубу, и они поехали в центр города с подругой Дэнли, платиновой блондинкой Нормой. Пока Дэнли возился в моторе, делая вид, что чинит его, Уоррен, размахивая тростью, давал ему указания, а Норма позировала на капоте, как кинозвезда. «Это была идея Уоррена, – рассказывала Норма. – Он выглядел так театрально, а мы хотели посмотреть, сколько людей захочет поглазеть на нас».

Норма знала, что Уоррен никогда не встречался с девушками, поэтому познакомила его со своей кузиной Бобби Уорли. Встречались они целомудренно: ходили в кино, играли в бридж, а попутно Уоррен обрушивал на нее бесконечные загадки и ребусы. Когда наступила осень, он оставил Бобби и вернулся в Пенсильванский университет на второй курс. Университетская жизнь 18-летнего Уоррена мало интересовала, но он все-таки вступил в братство «Альфа Сигма Фи», в котором состоял его отец.

Теперь вместе с Уорреном в комнате жили еще один член братства, Клайд Рейгард, и первокурсник Джордж Османн. Годом раньше Уоррен втянул Клайда в качестве номинального руководителя в предприятие, которое быстро закрылось без результатов. Тем не менее, они подружились.

С Клайдом обнаружилось гораздо больше общего, чем с Чаком Петерсоном. Клайда забавляли теннисные туфли, футболки и грязные брюки непонятного цвета, которые носил Уоррен. «Хотя он не помог мне стать умнее, – вспоминает Рейгард, – он научил меня эффективнее использовать то, что у меня есть». Уоррен был мастером в эффективном использовании имеющихся ресурсов. Особенно, времени.

Окончив первый курс, он, наконец, нашел предмет, который ему нравился, – основы промышленности, преподавал который профессор Хокенберри. На занятиях изучали различные отрасли промышленности и тонкости ведения бизнеса.

Благодаря выдающейся памяти Уоррен большую часть дня делал все, что заблагорассудится. В обед заходил в резиденцию братства «Альфа Сигма Фи» – старый трехэтажный особняк с винтовой лестницей. Там в угловой нише 24 часа в сутки студенты играли в бридж, Уоррен подсаживался к ним, играл по несколько партий.

Однажды Уоррен написал Бобби Уорли письмо, в котором попросил ее приехать на выходные и признался, что влюбился. Бобби он нравился, ее тронуло письмо, но взаимностью она не ответила.

Позже у него прошло свидание с Энн Бек. Будучи в восьмом классе Уоррен работал в пекарне ее отца. День, который они с Уорреном провели вместе, походил на конкурс застенчивости: они гуляли по Филадельфии в неловком молчании[106]. «Наверное, мы были самыми застенчивыми людьми во всех Соединенных Штатах», – вспоминала Энн.

Уоррен понятия не имел, как вести светские беседы. Когда его вынуждали вести диалог, он невнятно бурчал в ответ[107]. Иногда Уоррен и Клайд брали взаймы «Форд» и уезжали в пригород смотреть фильмы о мумиях, Франкенштейне, вампирах и других монстрах. В этом просматривалась жизненная ирония: Уоррен – единственный студент с машиной мог повезти девушку на свидание, но везти было некого.

Иногда Уоррен появлялся на субботних вечеринках братства, пусть даже без девушки и бокала в руке, потому что вкус выпивки ему не нравился. Сидя в углу и читая лекции о фондовом рынке, он легко мог собрать небольшую толпу вокруг благодаря остроумию и захватывающей манере говорить.

Его собратья по «Альфа Сигма» прислушивались к его мнению, когда дело касалось денег и бизнеса. Они уважали его глубокие, хоть и односторонние, познания в политике. Решив, что в нем есть качества политика, ему вручили памятную биту от братства с надписью «сенатор» – прозвищем Уоррена.

Еще на первом курсе он вступил в партию «Молодые республиканцы», потому что ему понравилась девушка, состоявшая в ней. Но на втором курсе, он стал не ее парнем, а президентом этой группы.

В 1948 году республиканцы поддерживали Томаса Э. Дьюи против президента Гарри Трумэна, который занял этот пост после смерти Рузвельта. Баффетты возненавидели Трумэна, который реализовал план Маршалла, отправив после Второй мировой войны в Европу 18 млн тонн продовольствия. Говард был одним из 74 конгрессменов, голосовавших против. Убежденный, что план Маршалла – это на самом деле операция «Крысиная нора» и что демократы разрушают экономику, Говард купил дочерям золотые браслеты-цепочки, чтобы те смогли прокормить себя, когда доллар не будет стоить ничего[108].

В том же году Говард баллотировался на четвертый срок. Уоррен помнил, как освистали отца за поддержку законопроекта о «рабском труде». Но все члены семьи считали, что место в Конгрессе он удержит. Говард тогда впервые доверил избирательную кампанию менеджеру – другу семьи, доктору Уильяму Томпсону. Его хорошо знали в Омахе, им восхищались, он держал руку на пульсе города и вдобавок работал психологом.

День за днем люди поздравляли Говарда, как будто выборы уже закончились. Уоррен, в радостном предвкушении переизбрания отца и победы Дьюи, договорился с зоопарком Филадельфии, чтобы им предоставили слона. 3 ноября он планировал проехать на нем по Вудленд-авеню. Но наутро после дня выборов Уоррену пришлось отменить этот проект.

Трумэн победил на выборах 1948 года, Горвард Баффетт проиграл.

Два месяца спустя, всего за несколько дней до отъезда Баффеттов из Вашингтона в связи с окончанием срока полномочий Говарда, умер двоюродный дедушка Уоррена, Фрэнк. Когда зачитали его завещание, обнаружилось, что он владел только государственными облигациями с ограниченным доступом. Когда наступит срок погашения, реинвестировать их можно только в новые государственные облигации США. Но Говард боялся инфляции и считал, что эти ценные бумаги рискуют обесцениться. Преодолев угрызения совести, он нашел возможности обойти условия завещания Фрэнка и добиться от судьи одобрения некоторых технических изменений, чтобы вложить деньги в акции[109].

Эти события происходили зимой, которую Лейла назвала худшей за последние годы. Они так и не разбогатели, двое их детей учились в колледже и еще один должен вот-вот в него поступить. Говард вернулся работать в старую фирму, теперь известную как Buffett-Falk. Только теперь Карл Фальк, который занимался клиентами Говарда, пока тот был в Вашингтоне, не хотел ими делиться. Прогуливаясь по центру Омахи под падавшим на лицо снегом, Говард пытался привлечь новых клиентов. Но большинство людей знали его только по публикациям в газетах, которые создали ему репутацию сторонника радикальных мер.

Уоррена отцовское поражение оставило в душевном смятении, но зато у него появился повод уехать с Восточного побережья. В колледже он скучал, а Филадельфию ненавидел настолько, что прозвал ее «Мерзкодельфией»[110].

В конце весеннего семестра он вернулся домой, навсегда покинув Уортонский колледж с таким облегчением, что подписывал свои письма «не-Уортон Баффетт». Он нашел этому рациональное объяснение: если он получит образование в Университете Небраски в Линкольне, это обойдется ему намного дешевле.

Маленький «Форд» с протертыми шинами он вернул Дэвиду Брауну. О Пенсильванском университете Уоррен хотел сохранить только одно воспоминание. На выходе они с Клайдом бросили монетку, чтобы выяснить, кому достанется драгоценная книга С. Дж. Саймона «Почему вы проигрываете в бридж». И Уоррен выиграл.

15. Собеседование

Линкольн и Чикаго, 1949 – лето 1950

Первое, что сделал Уоррен, вернувшись в Небраску летом 1949 года, – устроился на работу менеджером по распространению Lincoln Journal за чертой города. Вместе с Труманом Вудом, парнем Дорис, они купили машину. Утром Уоррен посещал занятия в университете, а после обеда садился в машину и ехал проверять газетные маршруты.

Надзор за сельскими разносчиками считался серьезной работой, Уоррен стал начальником. В подчинении у «мистера Баффетта» было 50 молодых парней в шести сельских округах. Сложности управления внезапно стали очевидны, когда он нанял дочь священника в городке Беатрис, предположив, что она будет ответственным разносчиком. Три парня из того же города тут же уволились, посчитав, что Уоррен превратил работу в занятие для девчонок.

Преподаватели в Университете Небраски нравились ему больше, чем в Пенсильванском, а нагрузка оказалась выше. Он начал изучать бухгалтерский учет с Рэем Дином – лучшим профессором из которых он тогда встречал.

В том же году Уоррен возобновил бизнес с мячами для гольфа, на этот раз с товарищем по Уортонскому колледжу, Джерри Орансом. Работали они с прежним поставщиком – Полу-Уитеком[111].

Кроме того, Уоррен инвестировал, и ему пришла идея продать «в шорт» акции автомобилестроительной компании Kaiser-Frazer. Менее чем за год доля компании на автомобильном рынке обрушилась на 95 %. «Дорогой папа, – писал он отцу на канцелярском бланке Nebraska Cornhusker, – если в этих данных не прослеживается линия тренда, то я не статистик. За первые шесть месяцев Kaiser-Frazer потеряла 8 млн долларов. Так что потери, даже с учетом фальшивой бухгалтерии, вероятно, будут еще больше»[112].

Однажды Уоррен зашел в офис брокерской фирмы Cruttenden-Podesta и спросил у брокера Боба Сойнера, на какой отметке торгуются акции. Сойнер посмотрел на меловую доску и ответил: «Пять баксов». Уоррен объяснил, что он и его отец продают «в шорт», одалживая акции для продажи. Если цена упадет, как он ожидал, он выкупит акции обратно, вернет их брокеру и оставит разницу себе. Уоррен считал, что Kaiser-Frazer вылетит в трубу, и тогда он сможет выкупить акции за пенни, заработав почти по пять долларов на каждой.

Сойнер сказал, что Уоррен не может держать короткие позиции на бирже законно из-за возраста.

– О да, – ответил тот, – я их оформил на свою старшую сестру Дорис.

Затем он обосновал, почему имеет смысл встать по Kaiser-Frazer в короткую[113]. «Он отрезал мне все пути для отступления, – вспоминал позже Сойнер. – Мне буквально нечего было ему возразить». Уоррен ждал, пока идея с Kaiser-Frazer сработает, и дождался своего. В это время он часто бывал в офисе Cruttenden-Podesta, и они с Сойнером стали друзьями.

Весной 1950 года, после трех лет учебы, Уоррену оставалось всего несколько летних курсов до выпуска. Тогда он принял решение, которое изменило весь его дальнейший путь.

После окончания средней школы он считал, что ему не нужно дальнейшее образование, чтобы стать миллионером к 35 годам. Но теперь Уоррен отодвинул работу в сторону ради обучения в Гарвардской школе бизнеса. Он никогда не проявлял особого интереса к формальному образованию, считая себя во многом самоучкой. Однако Гарвард предлагал две важные вещи: престиж и связи. Он видел, как его отца выкинули из Конгресса, а его собственная карьера биржевого брокера рухнула. И все это потому, что он изолировал себя, пожертвовав отношениями ради собственных идеалов.

Уоррен не сомневался, что его примут, и уговаривал своего друга, «Большого Джерри» Оранса: «Поступай в Гарвард, как я»[114].

– Однажды я прочитал в Daily Nebraskan заметку, в которой говорилось: «Сегодня будет присуждена стипендия Джона Е. Миллера. Претендентам следует подойти в кабинет № 300 корпуса делового администрирования». Размер стипендии составлял 500 долларов[115], ее можно было потратить на обучение. Когда я пришел, оказалось, что больше никого нет. Там были три преподавателя, которые хотели подождать еще немного, но я сказал: «Нет, нет. Было назначено в три». Так я получил стипендию, ничего не делая.

Добыв средства на обучение из газетной статьи, Уоррен встал посреди ночи, чтобы успеть на поезд до Чикаго, где проходило собеседование о поступлении в Гарвард. Ему было 19 лет – на два года меньше, чем среднему выпускнику колледжа, и еще меньше, чем среднему студенту бизнес-школы. Его успеваемость была хорошей, но не выдающейся. И хотя его отец – бывший конгрессмен США, у него не было связей, чтобы поступить в Гарвард. Говард Баффетт никогда ничего не делал по блату, поэтому у него самого блата тоже не было.

Уоррен рассчитывал произвести хорошее впечатление на собеседовании, полагаясь на свои знания о фондовом рынке. До сих пор, по его опыту, люди заслушивались, когда он начинал говорить об акциях. Его рассуждения на эту тему интересовали всех: родственников, учителей, студентов. Но он неправильно понимал миссию Гарварда, которая заключалась в подготовке лидеров. Когда он прибыл в Чикаго и представился интервьюеру, тот сразу разглядел сквозь завесу знаний вундеркинда неуверенность в себе и недостаточно развитые социальные навыки. Когда пришло письмо из Гарварда с отказом, он потрясенно подумал: «Что я скажу отцу?» Но Говард не предъявлял к детям завышенных требований. Впрочем, позже Уоррен сочтет отказ в Гарварде поворотным моментом своей жизни.

Почти сразу он начал рассматривать другие учебные заведения. Однажды, листая каталог Колумбийского университета, он наткнулся на два знакомых имени: Бенджамин Грэм и Дэвид Додд.

Книга Грэма «Разумный инвестор», опубликованная в 1949 году, содержала практические советы для всех типов инвесторов: осторожных («защищающихся») и спекулятивных («предприимчивых»). Книга переосмысливала работу Уолл-стрит, опрокидывая представления о биржевой торговле как о спекуляции ценными бумагами. В ней впервые в доступной форме объяснялось, что фондовый рынок работает не с помощью черной магии. На примере акций реальных компаний – Northern Pacific Railway и American-Hawaiian Steamship Company – Грэм продемонстрировал математический подход к оценке акций. «Инвестирование, – писал он, – должно быть систематическим».

Этот труд заворожил Уоррена, он читал и перечитывал его снова и снова. В течение нескольких лет он ходил в библиотеку в центре города и брал все доступные книги по акциям и инвестированию. Многие из них были посвящены системам отбора акций, основанным на моделях и шаблонах. Уоррен, как и раньше, искал надежную систему. Его буквально зачаровывали числовые модели и технический анализ.

«Книга, которая оказала на меня наибольшее влияние, рассказывала о торговле дробными лотами. Ее написал Гарфилд Дрю[116]. Я прочитал ее трижды. Затем прочитал книгу Эдвардса и Макги – библию технического анализа»[117].

После тщательного изучения Уоррен приступил к самостоятельному инвестированию. От знакомого отца он услышал о компании Parkersburg Rig & Reel и проанализировал ее в соответствии с принципами Грэма. А затем купил 200 акций.

Согласно каталогу высших учебных заведений, любимый автор Уоррена, Бен Грэм, читал лекции в Колумбийском университете. Там же работал и Дэвид Додд.

Додд был заместителем декана Высшей школы бизнеса и заведующим кафедрой финансов. В 1934 году Грэм и Додд в соавторстве написали фундаментальный учебник по инвестированию под названием «Анализ ценных бумаг». «Разумный инвестор», считали его упрощенной версией.

Поступив в Колумбийский университет, Уоррен смог бы учиться у Грэма и Додда. Как указывалось на странице каталога: «Ни в одном другом городе мира вы не найдете столько возможностей познакомиться с реальным ведением дел. Здесь студент может установить личный контакт с выдающимися лидерами американского бизнеса. Деловые учреждения города с радостью принимают группы студентов в качестве посетителей»[118].

Даже Гарвард не мог предложить такого. Поэтому Уоррен твердо решил, что будет учиться в Колумбийском университете. Правда, едва не опоздал:

– Я написал в университет в августе, примерно за месяц до начала занятий. Но это гораздо позже, чем полагается. Кто знает, что я там написал… Уверен, это было не совсем обычное и довольно личное заявление.

Письмо попало на стол Дэвида Додда, который, будучи заместителем декана, занимался вопросами зачисления. Возможно, Додда тронул личный характер, или он увидел в нем интерес к занятию бизнесом и инвестированию, ведь Грэм и Додд не пытались вырастить лидеров, они обучали ремеслу. Какова бы ни была причина, но Уоррена приняли в Колумбийский университет без собеседования, после истечения срока подачи документов.

16. Минус один балл

Нью-Йорк, осень 1950

Уоррен не попал в общежитие Колумбийского университета, поскольку подал документы слишком поздно. Он нашел самое дешевое жилье: вступил в YMCA за взнос в десять центов в день и платил по доллару за комнату в Sloane House недалеко от Пенсильванского вокзала[119].

Ситуация с его финансами выглядела стабильно: его доходы пополнили 500 долларов стипендии Миллера и 2000 долларов от Говарда, который отчасти сделал Уоррену подарок на окончание университета, а отчасти заключил с ним договор, чтобы тот не начал курить. Также у него оказалось 9803,70 долларов сбережений, часть из которых он вложил в акции[120].

Чистую стоимость его состояния дополняли 44 доллара наличными, половина доли в автомобиле и 334 доллара, вложенные в бизнес с Полу-Уитеком, сбор мячей для гольфа. Уоррен рассматривал каждый доллар как десять в будущем, потому не отдавал больше, чем необходимо. Каждый пенни становился очередной снежинкой в его денежном снежном коме.

В первый день занятий на курсе Дэвида Додда, который назывался «Финансы: управление инвестициями и анализ ценных бумаг», преподаватель нарушил обычную сдержанность и тепло его поприветствовал. Уоррен уже по большей части запомнил учебник Грэма и Додда «Анализ ценных бумаг» – на тот момент базовую книгу по инвестициям[121]. Будучи ее главным составителем, Додд, конечно же, помнил содержание. Но когда дело дошло до текста, Баффетт понял, что знает его лучше:

– Я мог процитировать любое место из книги, знал каждый пример из этих 700–800 страниц. Я впитал их как губка. Представляете, какой эффект произвело на автора, что студент настолько заинтересовался его книгой?

Занятия Додда уделяли большое внимание оценке стоимости дефолтных железнодорожных облигаций. С детства Уоррен обожал поезда, а Омаха считалась центром вселенной, когда дело касалось обанкротившихся железных дорог[122]. Свою любимую книгу по облигациям «Торговля облигациями» Таунсенда Уоррен впервые прочитал в возрасте семи лет, когда выпросил ее у Санта-Клауса[123]. Теперь же он реагировал на тему облигаций обанкротившихся железнодорожных компаний, как утка на теплый весенний дождь.

На уроках, когда Додд задавал вопрос, рука Уоррена взлетала в воздух раньше других. Он всегда знал ответ, не боялся внимания и не переживал, что может выглядеть глупо. Как вспоминал его однокурсник, он не выпендривался, а просто был молодым, незрелым и очень нетерпеливым.

В отличие от Уоррена, большинство студентов мало интересовались акциями и облигациями, скучали на занятиях, мечтая устроиться в IBM или General Motors. Один из них, Боб Данн, уже прошел полпути, чтобы стать первым студентом 1951 года. Уоррен восхищался его видом и интеллектом, часто заходил к нему в общежитие.

Однажды в двухкомнатном номере Данна его сосед Фред Стэнбэк проснулся от громкого голоса, который говорил интересные вещи. Он побрел в соседнюю комнату, где обнаружил плохо одетого, стриженного ежиком парня, который тараторил со скоростью мили в минуту. Стэнбек плюхнулся на стул и стал слушать Уоррена, который с воодушевлением рассказывал о недооцененных акциях крошечных компаний, в том числе о Tyer Rubber Company, Sargent & Co и чуть более крупной компании, оптовом торговце металлическими изделиями Marshall-Wells. Стэнбек мгновенно решил стать учеником Уоррена. Он вышел на улицу и впервые в жизни купил акции.

Стэнбек, сдержанный молодой человек с аналитическим складом ума, стал преданным слушателем Уоррена. Отныне они проводили время вместе: тараторящий тощий паренек и белокурый красавец с бархатным голосом.

Однажды Уоррен попросил у профессора Додда разрешения прервать занятия, чтобы отправиться на ежегодную встречу Marshall-Wells. За несколько месяцев до поступления в Колумбийский университет он на пару с Говардом купил 25 акций компании.

– Для меня это было первое в жизни ежегодное собрание акционеров. Оно проводилось в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, вероятно, чтобы туда приезжало поменьше гостей.

Представление Уоррена о таких собраниях вытекало из его понимания природы бизнеса. Недавно он продал ферму, за пять лет удвоив свои вложения. Пока он владел ей, они делили прибыль от урожая с фермером-арендатором. Но в разделе прибыли от продажи земли его арендатор не участвовал. Уоррен, как капиталист, вкладывал деньги и брал на себя риск, а затем получал прибыль.

Так же Уоррен рассматривал все предприятия. Наемные управляющие участвовали в разделе прибыли, которую приносили их труды. Но они были подотчетны владельцам, которые получали прибыль по мере роста стоимости бизнеса. Конечно, если работники покупали акции, они тоже становились собственниками и партнерами других капиталистов. Но независимо от количества акций, которое им принадлежало, в качестве наемных работников они отчитывались перед владельцами о проделанной работе.

Таким образом, собрание акционеров Уоррен рассматривал как отчетное мероприятие, посвященное результатам работы менеджеров. Правда, это видение далеко не всегда разделяло руководство компании.

И вот Уоррен и его новый друг Стэнбек прибыли в конференц-зал, где полдюжины человек ожидали начала заседания. Один из присутствующих, 34-летний Уолтер Шлосс, работал за жалкие 50 долларов в компании Бена Грэма Graham-Newman одним из четырех сотрудников[124]. Как только началось собрание, Шлосс стал задавать руководству неудобные вопросы. Многим из Marshall-Wells он показался слишком резким. «Они явно расстроились, – вспоминает Стэнбэк, – что к ним на собрания врываются чужаки. Раньше к ним никто не приходил. И это вторжение им не понравилось»[125].

Уоррен сразу одобрил подход Шлосса, а когда тот представился сотрудником Graham-Newman, почувствовал, что встретил близкого. Как только собрание закончилось, Уоррен подошел к Шлоссу и заговорил с ним. В нем он видел человека, убежденного, как и он сам, что богатство трудно накопить и легко потерять. Помимо прочих финансовых потерь, мать Шлосса потеряла наследство в результате краха 1929 года, когда Уолтеру было 13 лет.

Семья Шлоссов пробилась благодаря тяжелому труду и настойчивости. В 1934 году, только окончив школу, Уолтер работал на Уолл-стрит посыльным брокерских фирм. Затем, работая в «киоске» компании с ценными бумагами, он попросил босса дать ему возможность анализировать акции. Тот отказал, но посоветовал прочитать книгу «Анализ ценных бумаг» Грэма.

Шлосс прочитал учебник от корки до корки и захотел продолжения. Он начал посещать занятия Грэма по инвестированию, проходившие в Нью-Йоркском финансовом институте дважды в неделю по вечерам. На этих семинарах, которые он начал вести в 1927 году, Грэм обкатывал курс, который собирался читать в Колумбийском университете. В то время публика восторгалась акциями, потому классы набивались битком.

Шлосс был покорен настолько, что стал работать на своего кумира, Бена Грэма, и его партнера Джерри Ньюмана.

Уоррена инстинктивно тянуло к Уолтеру не только из-за его работы, но и из-за его тернистого пути к успеху.

На собрании Marshall-Wells Уоррен узнал по бочкообразным плечам и сигаре еще одного акционера. Луис Грин, известный инвестор и партнер в небольшой, но уважаемой фирме Stryker & Brown, занимавшейся ценными бумагами, считался единомышленником Бена Грэма[126].

Уоррен хотел произвести хорошее впечатление, поэтому завязал с Лу Грином разговор. В итоге Уоррен и Стэнбек возвращались на поезде из Нью-Джерси вместе с Грином, который пригласил молодых людей на обед. Это было все равно, что сорвать джекпот. К тому же Уоррен обнаружил, что Грин прижимист, и это определенно ему нравилось. «Этот парень был чрезвычайно богат, а мы идем обедать в какую-то столовую».

За обедом Грин начал объяснять, каково это, когда тебя преследуют женщины, которым нужны только твои деньги. Поскольку он уже был несколько старше среднего возраста, выбрал свой метод борьбы. Он задавал женщине вопрос напрямую: «Вам нравятся мои вставные зубы? А лысина? А живот?»

Уоррен наслаждался беседой, пока Грин внезапно не сменил тему и не поставил его в тупик, спросив:

– Почему ты купил Marshall-Wells?

– Потому что ее купил Бен Грэм, – ответил Уоррен.

Идею покупки Marshall-Wells он действительно почерпнул из «Анализа ценных бумаг». Но Уоррен хотел показать собеседнику, что щепетильно относится к своим источникам информации. Впрочем, у него были и другие веские причины для покупки Marshall-Wells[127]. Компания считалась крупнейшим оптовым торговцем металлическими изделиями в Северной Америке и хорошо зарабатывала. Если бы она выплатила эту прибыль акционерам в качестве дивидендов, они получили бы по 62 доллара на акцию. Акции Marshall-Wells торговались по цене около 200 долларов за штуку и по сути были похожи на облигации с доходностью в 31 %. При такой ставке на каждый доллар, вложенный в Marshall-Wells, Уоррен через три года получил бы почти два доллара. Даже если бы компания не выплатила дивиденды, акции ее продолжали расти.

Но Уоррен не объяснил ничего Лу Грину. Тот посмотрел на него и сказал:

– Минус один балл!

Под этим взглядом Уоррен почувствовал себя глупо. «Я никогда не забуду его взгляд в этот момент. Тогда меня осенило: Уоррен, ты должен думать сам».

Он больше не хотел совершать подобных ошибок, но мечтал найти акции, подобные Marshall-Wells. Он начал изучать все, что мог найти о методе Бена Грэма и конкретных инвестициях. Грэм был председателем совета директоров компании под названием Government Employees Insurance Company (GEICO). Ее акции не упоминались в «Анализе ценных бумаг». Когда Уоррен заглянул в справочник Moody’s Manual, то обнаружил, что корпорация Graham-Newman владела 55 % акций этой компании, но недавно распределила их по карманам своих акционеров[128].

Уоррена заинтересовала компания GEICO. Поэтому несколько недель спустя он запрыгнул в первый поезд до Вашингтона и пришел в офис компании. На стук ответил охранник. Уоррен скромно спросил, может ли он поговорить с сотрудником, который объяснит суть бизнеса GEICO, и подчеркнул, что учится у Бена Грэма. Охранник проводил его к Лоримеру Дэвидсону, замдиректора GEICO по финансам.

Дэвидсон думал уделить пять минут ученику Грэма, а затем поблагодарить его и вежливо отправить домой. Он начал говорить о малопонятных для непосвященных вещах, связанных с автострахованием, но Уоррен задавал такие вопросы, что через 10–12 минут он понял, что разговаривает с весьма необычным молодым человеком.

«Такие вопросы мог бы задать опытный аналитик акций страховых компаний, – вспоминал позже Дэвидсон. – Его уточняющие вопросы отличал профессионализм. Он называл себя студентом, но говорил как человек, который давно в этой теме. Когда я сам начал задавать вопросы, узнал, что уже в 16 лет он был успешным бизнесменом, самостоятельно заполнял и подавал декларацию о доходах уже с 14 лет».

Лоример Дэвидсон к тому времени столь многого достиг, что его трудно было впечатлить. До краха 1929 года Дэви, как его все называли, получал невероятные доходы – по 100 тысяч долларов в год[129]. Потом он нашел работу и зарабатывал около 100 долларов в неделю на продаже облигаций.

Однажды Дэви позвонил в GEICO, чтобы узнать, как работает компания. Она стремилась сделать автостраховки дешевле, организовав маркетинг по почте, минуя агентов[130]. В то время эта революционная концепция произвела на него впечатление.

Позаимствовав идею у компании USAA, которая продавала страховки только военным, основатели GEICO, Лео Гудвин и Клевс Риа, решили продавать страховку только государственным служащим, поскольку они привыкли подчиняться закону. Позже семья Риа наняла Дэвидсона для продажи акций компании. Тот обратился в корпорацию Graham-Newman в Нью-Йорке. Бен Грэм заинтересовался, но его сварливый партнер, Джерри Ньюман, не соглашался. Дэвидсон убедил Ньюмана инвестировать миллион долларов в обмен на 55-процентную долю компании, но с некоторыми уступками.

Так Бен Грэм стал председателем совета директоров GEICO, а Ньюман вошел в состав правления. Спустя полгода Дэвидсон сказал генеральному директору GEICO Лео Гудвину, что готов пойти на снижение жалованья, чтобы работать в GEICO инвестиционным управляющим. Гудвин посоветовался с Беном Грэмом, и тот согласился.

Услышав эту историю от Дэвидсона, Уоррен был очарован. «Я все продолжал задавать вопросы о страховании и о GEICO. В тот день он не пошел на обед, а просто разговаривал со мной четыре часа, как будто я – самый важный человек в мире. Открыв дверь в свой кабинет, он открыл для меня мир страхования».

Уоррен изучал страхование еще в Пенсильванском университете и заметил некоторые аспекты, схожие с игрой на ставках – гандикапер в нем заинтригованно напрягся. Он заинтересовался страховой схемой под названием «тонтина», при которой люди вносили деньги в общий фонд, который доставался тому, кто всех переживет. Но теперь тонтины были запрещены законом[131].

Математику страхования – актуариат – Уоррен одно время рассматривал как будущую профессию. Он легко провел бы десятилетия, корпя над таблицами статистики смертности. Это вполне соответствовало его характеру и позволило бы ему проводить время в размышлениях над одной из любимых тем – вопросом продолжительности жизни. Но победил другой большой интерес Уоррена Баффетта, а именно – накопление денег.

Уоррен начал разбираться с фундаментальной идеей, как именно GEICO зарабатывает деньги. По мнению Баффетта, компания во многом походила на человека. Ей требовалось найти способ сохранить крышу над головой своих сотрудников и акционеров. Он понял, поскольку GEICO продает самые дешевые страховки, единственный способ получить прибыль – снизить затраты. Он также узнал, что страховые взносы клиентов компании инвестируют задолго до выплаты страховых возмещений. Для него это звучало как возможность бесплатно пользоваться чужими деньгами. GEICO показалась Уоррену беспроигрышным вариантом.

Едва вернувшись в Нью-Йорк, Уоррен сбросил три четверти акций из своего растущего портфеля, а на вырученные деньги купил 350 акций GEICO. Экстраординарный шаг для осторожного молодого человека. Это решение выглядело рисковым еще и потому, что при текущей цене Грэм точно не одобрил бы инвестиции в GEICO, хотя Graham-Newman совсем недавно стала ее крупнейшим акционером. Идея Грэма – покупать акции, торгующиеся ниже стоимости активов компании. К тому же он считал неправильным сосредотачивать все деньги в акциях пары компаний.

Но GEICO росла так быстро, что Уоррен верил: он сможет предсказать, сколько она будет стоить через несколько лет. Исходя из этой цены, сегодня компания стоила дешево. Для брокерской фирмы отца он подготовил отчет о GEICO, в котором говорилось, что она торгуется по цене 42 доллара за акцию, с мультипликатором 8Х к прибыли. В то же время другие страховые компании торговались с гораздо более высокими мультипликаторами. При этом GEICO считалась небольшой компанией на большом поле, в то время как у ее конкурентов «возможности роста были в значительной степени исчерпаны». Согласно консервативному прогнозу Уоррена, акции компании будут стоить от 80 до 90 долларов за штуку.

В апреле он написал в Geyer & Co и Blythe and Company – самые известные брокерские фирмы, специализирующиеся на страховых акциях, и попросил их провести исследование. Он поговорил с экспертами, выслушал их мнения, а затем изложил собственную теорию.

Эксперты ответили, что Уоррен спятил: GEICO не могла преуспеть на фоне более крупных компаний, которые использовали агентов. И все же GEICO росла, делая деньги, как монетный двор США.

Уоррен просто не понимал, почему они не замечают, что находится прямо перед их носом.

17. Гора Эверест

Нью-Йорк, весна 1951

Когда начался второй семестр в Колумбийском университете, Уоррен буквально дрожал от восторга. Отца только что переизбрали в Конгресс в четвертый раз. Кроме того, Уоррену, наконец, предстояло встретить своего кумира Бена Грэма.

Как вспоминал в своих мемуарах сам Грэм, он всю жизнь был одиночкой. Позже Уоррен назовет этот непроницаемый панцирь «защитным покрытием» Грэма. Общение с Беном требовало усилий: он был слишком умным и эрудированным. В его компании всем приходилось напрягать мозги. Он был всегда добр, но быстро уставал от общения. Его «настоящими друзьями и близкими» были любимые авторы – Гиббон, Вергилий, Мильтон, Лессинг.

Первые двадцать пять лет жизни Бена Грэма, настоящая фамилия которого была Гроссбаум[132], пришлись на период четырех финансовых паник и трех депрессий в стране[133]. Бену было девять, когда умер его отец. После этого состояние семьи быстро истощилось. Его мать, ведущая светский образ жизни, потеряла большую часть своего небольшого пакета акций в биржевой панике 1907 года. Позже Грэм говорил, что семья, благодаря родственникам, была спасена от нищеты, «но не от унижения»[134].

Бен блестяще учился в государственных школах Нью-Йорка, где читал Виктора Гюго на французском, Гете на немецком, Гомера на греческом и Вергилия на латыни. После выпуска он хотел поступить в Колумбийский университет, но нуждался в финансовой помощи. Представитель университета, посетив дом Гроссбаумов, отказал Бену в стипендии.

Грэм, потерянный и разбитый, попал в бесплатный Городской колледж. Вскоре, убежденный, что диплом этого учебного заведения не поможет ему пробиться в мир, Грэм бросил учебу и устроился на работу установщиком дверных звонков. Работая, он декламировал про себя «Энеиду» Вергилия и «Рубайят» Омара Хайама.

В конце концов Грэм снова подал документы в Колумбийский университет, и на этот раз ему предоставили стипендию: выяснилось, что первый отказ был связан с канцелярской ошибкой. В Колумбийском университете он блистал, успевая при этом подрабатывать. Проверяя накладные, он мысленно сочинял сонеты, чтобы развлечься. По окончании университета Бен отказался от стипендии в юридической школе, а также от предложений преподавать философию, математику и английский язык. Вместо этого Грэм последовал совету своего декана и решил попробовать себя в рекламном бизнесе[135].

Через какое-то время декан Колумбийского университета, Кеппел, рекомендовал Грэма на работу в брокерскую контору Newburger, Henderson & Loeb.

Так он начал карьеру на Уолл-стрит в 1914 году посыльным, с самой нижней ступеньки, а затем перешел на позицию помощника. В 1923 году его переманила группа финансистов, включая членов семьи Розенвальд, предоставив ему стартовый капитал в размере 250 тысяч долларов. Это позволило Грэму основать собственный бизнес.

Свою первую компанию он закрыл в 1925 году, когда разошелся во взглядах со спонсорами относительно суммы своего вознаграждения. После этого он основал фирму Benjamin Graham Joint Account, вложив в нее 450 тысяч долларов из клиентских и собственных денег. Вскоре после этого Джером Ньюман, брат одного из клиентов, предложил себя в качества инвестора и партнера без зарплаты, пока Грэм не освоит бизнес и не добавит ему стоимости. Но Бен настоял на том, чтобы жалованье у него все-таки было. Ньюман в свою очередь привнес в партнерство знания о ведении бизнеса и свои навыки управления.

В 1936 году для оптимизации налогообложения Грэм и Ньюман разделили Joint Account на два бизнеса – Graham-Newman Corporation и Newman & Graham[136]. Graham-Newman взимала с клиентов фиксированную плату и выпустила акции, которые торговались на бирже. Newman & Graham была хедж-фондом или частным партнерством с ограниченным числом искушенных в инвестициях партнеров, которые платили Грэму и Ньюману в зависимости от достигнутых ими показателей в качестве управляющих.

Они оставались партнерами в течение тридцати лет, хотя в мемуарах Грэм упоминал «отсутствие дружелюбия» со стороны Джерри Ньюмана, его требовательность, нетерпеливость и склонность к поиску недостатков, а также излишнюю жесткость в переговорах. Но они ладили.

Грэм был склонен вступать в схватку с авторитетными бизнесменами. Самый известный эпизод в его деловой карьере – когда он принудил компанию Northern Pipeline распределить ценные облигации среди акционеров. В итоге она выдала акционерам эквивалент в размере 110 долларов на акцию.

Эта битва стала известна на Уолл-стрит, а Грэм продолжил превращать Graham-Newman в одну из самых известных, хотя и далеко не самых крупных инвестиционных фирм.

Ему это удавалось даже несмотря на помехи, которые он сам создавал для своей работы. Каждый раз, когда он упоминал в университетской аудитории акции, которые покупала Graham-Newman, студенты бежали за ними, поднимая таким образом их цену. Это сводило Джерри Ньюмана с ума. Зачем посвящать других людей в свои дела? Делать деньги на Уолл-стрит означало держать идеи при себе.

За 20 лет существования Graham-Newman Corporation ее доходность превосходила среднюю доходность фондового рынка на 2,5 % в год. Такой рекорд за всю историю Уолл-стрит немногие смогли побить. Это может показаться незначительным, но благодаря сложным процентам за два десятилетия инвестор в Graham-Newman получал почти на шестьдесят пять процентов выше среднерыночного дохода. Что еще более значимо, столь высоких показателей Грэм добился при значительно меньшем риске, чем тот, что был сопряжен с инвестированием в фондовый рынок в целом.

Грэм достиг этого благодаря своему умению анализировать цифры. До него оценка стоимости ценных бумаг чаще всего была основана на догадках. Грэм разработал первую подробную методику анализа стоимости акций. Он предпочитал изучать только общедоступную информацию и редко посещал встречи руководства[137].

Каждый четверг после закрытия рынка Бен ехал на Уолл-стрит 55, где проходил «семинар по оценке обыкновенных акций». Этот курс был кульминацией учебной программы Колумбийского университета по финансам и ценился настолько высоко, что на него часто записывались люди, уже работавшие в сфере управления капиталом.

Уоррен Баффетт в это время взирал на Грэма с благоговейным трепетом. Когда ему было десять лет, Уоррен зачитывался историей Northern Pipeline. Теперь он надеялся сблизиться со своим учителем. Но за пределами учебной аудитории у них с Беном было мало общих увлечений. В поисках знаний Грэм увлекался искусством и науками, писал стихи, пробовал себя в качестве бродвейского драматурга (потерпев грандиозную неудачу) и исписывал блокноты, заполняя их своими изобретательскими идеями. «Я скорее запоминаю то, чему учусь, – писал он в мемуарах, – а не то, чем живу». Для Грэма жизнь превалировала над обучением только в единственном случае: когда он погружался в любовные приключения.

Уоррен в то время ничего не знал о личной жизни Грэма и был сосредоточен только на том, чему он может у него научиться. В первый день семинара Грэма в январе 1951 года Уоррен вошел в аудиторию, где стоял длинный стол. В середине сидел Грэм, окруженный восемнадцатью или двадцатью мужчинами. Большинство студентов были старше Уоррена, некоторые из них были ветеранами войны. Половину составляли бизнесмены, которые посещали курс в качестве вольных слушателей. Тут Уоррен тоже оказался самым молодым, но при этом самым осведомленным. Когда Грэм задавал вопрос, он, по воспоминаниям однокурсника Джека Александера, «первым поднимал руку и тут же начинал говорить»[138]. Остальная часть аудитории превращалась в немых свидетелей диалога.

В 1951 году многие американские предприятия «мертвыми» стоили по-прежнему больше, чем «живыми». Грэм поощрял студентов использовать реальные примеры из будней фондового рынка, например, захудалые компании вроде Greif Bros. Cooperage – производителя бочек, чьими акциями владел Уоррен. Ее основной бизнес медленно угасал, но акции торговались со значительным дисконтом по отношению к сумме, которую можно было бы выручить, если распродать имущество и погасить долги. В конце концов, рассуждал Грэм, «внутренняя» стоимость всплывет на поверхность. Нужно только интерпретировать балансовый отчет и расшифровывать цифры.

Грэм говорил, что компания мало чем отличается от человека: если ваш дом стоит 50 тысяч, минус ипотечный кредит в размере 45 тысяч, плюс 2 тысячи прочих сбережений – и оказывается, что чистая стоимость дома составляет всего 7 тысяч долларов. Как и у людей, у компаний есть собственность в виде активов, например, товары, которые они производят и продают, а также долги и прочие обязательства. Но после продажи активов и погашения долгов останется только собственный капитал компании или ее чистая стоимость. Если удастся купить акции по цене ниже, чем эта цифра, в конечном итоге они вырастут и отразят чистую стоимость компании[139].

Это звучало просто, но искусство анализа ценных бумаг заключалось в деталях: нужно было играть в детектива, выясняя, сколько на самом деле стоят активы, выявлять скрытые активы и обязательства, рассчитывать, сколько компания может заработать или не заработать, и продираться через мелкий шрифт, чтобы уяснить права акционеров. Студенты Грэма должны были понять, что акции – это не абстрактные бумажки, и их стоимость можно проанализировать.

В методологии Грэма все усложняло уточнение «в конечном итоге». Акции часто торгуются в противоречии со своей внутренней стоимостью в течение длительных периодов времени. Даже если аналитик все рассчитал правильно, рынок может долго считать эти данные ошибочными. На этот случай нужно было создать то, что Грэм и Додд называли «запасом прочности» – то, что оставит достаточно места для возможной ошибки.

Метод Грэма, как правило, вызывал у студентов две реакции. Одни видели в нем завораживающий путь к скрытым сокровищам фондового рынка. Другие отшатывались от него, как от скучного домашнего задания. Уоррен же отреагировал с восторгом. Его прежнее представление об акциях было производным от закономерностей поведения цен, по которым они торговались. Теперь он знал, что эти закономерности имеют с акциями мало общего. Старые представления Уоррена исчезли в одно мгновение под лучами идей и метода преподавания Грэма.

На занятиях Грэм ловко использовал множество приемов. Например, он задавал парные вопросы. Студенты думали, что знают ответ на первый вопрос, но, когда за ним следовал второй, все становилось не таким очевидным. Например, Грэм описывал две компании, одна из которых пребывала на грани банкротства, а другая – в прекрасном финансовом состоянии. После того, как студенты анализировали две эти ситуации, Грэм объяснял, что на самом деле это была одна и та же компания, просто в разное время.

Наряду с методом «Компания А и компания Б» Грэм говорил об истинах первого и второго классов. Истины первого класса были абсолютными. Истины второго класса становились таковыми в силу убежденности: если достаточное количество людей считало, что акции компании стоят X, то они и стоили X, пока люди не начинали считать иначе. Это не влияло на внутреннюю стоимость акций, и это было истиной первого класса. Метод инвестирования Грэма не сводился к покупке акций по низкой цене, а был основан на понимании психологии рынка, которая позволяла руководствоваться не эмоциями, а холодными расчетами.

Из курса Грэма Уоррен вынес три основных правила:

• Акция – это право на владение маленьким кусочком бизнеса. Акция стоит определенную долю того, что вы готовы заплатить за весь бизнес.

• Помни о запасе прочности. Инвестирование основано на оценках и неопределенности. Большой запас прочности страхует от того, что ошибки сведут на нет правильные решения.

• Мистер Рынок – это ваш слуга, а не хозяин. Грэм придумал этого угрюмого персонажа, который каждый день предлагает купить и продать акции, часто по бессмысленным ценам. Настроение Мистера Рынка не должно влиять на восприятие цены, хоть время от времени он и дает возможность покупать дешево и продавать дорого.

Главный из этих пунктов касался запаса прочности. Пусть акция – это право на владение частью бизнеса, именно запас прочности обеспечивает вам возможность спать спокойно. Свой запас прочности Грэм создавал различными путями. Он никогда не забывал о рисках, связанных с деньгами, взятыми в долг. Хотя 1950-е годы стали одной из самых благополучных эпох в истории Америки, ранний опыт Грэма привил ему привычку всегда ожидать худшего. Он смотрел на бизнес через призму своих статей в Forbes 1932 года: мертвые стоят больше, чем живые. Стоимость акций он оценивал в основном с точки зрения того, сколько будет стоить мертвая компания, прекратившая деятельность и ликвидированная. Подспудно Грэм постоянно оглядывался на 1930-е годы, когда обанкротилось множество предприятий. Собственную фирму он оставлял небольшой, не давая ей разрастаться слишком сильно. Акции любой компании он обычно покупал крошечными пакетами, независимо от того, насколько надежным был бизнес[140].

В итоге фирма Грэма владела большим ассортиментом акций, требовавшим особого внимания. Многие акции действительно продавались по ценам ниже ликвидационной стоимости компаний. Однако Баффетт не соглашался со своим учителем по поводу необходимости покупать так много акций и остановил свой выбор на одной компании. Но даже несмотря на то что Уоррен далеко отошел от одной из идей Грэма, он буквально «боготворил» своего учителя.

Семестр приближался к завершению, и участники курса были заняты поисками будущей работы. Почти каждый молодой бизнесмен видел путь к успеху в том, чтобы подниматься по карьерной лестнице в огромной промышленной корпорации.

У Уоррена была одна цель. Больше всего на свете Уоррен хотел работать на Грэма. Он знал, что добьется успеха, если тот примет его на работу. Баффетту не хватало уверенности в себе, но в отношении акций он чувствовал себя как рыба в воде, так что решился попроситься к Грэму на работу в корпорацию Graham-Newman. Нужна была определенная дерзость, чтобы даже мечтать о работе у столь великого человека. Но у Уоррена она была. В конце концов он был первым студентом, единственным в классе, кто получил у Бена Грэма А+. Чтобы сделка точно состоялась, он был согласен работать бесплатно.

Но Грэм ему отказал.

«Он был потрясающий. Он просто сказал: “Слушай, Уоррен. На Уолл-стрит до сих пор всем заправляют богатые белые протестанты. В крупные инвестиционные банки евреев не нанимают. А у нас есть возможность принять на работу лишь немногих. И поэтому мы берем только евреев”. Это было правдой, как в отношении к двум девушкам в офисе, так и ко всем остальным. Это была его версия компенсационной дискриминации. В 1950-е годы действительно было много предрассудков против евреев. Я все понимал».

Даже спустя десятилетия Баффетт не смог сказать ничего, что можно было бы истолковать как критику в адрес Грэма. Конечно, тогда он был невероятно разочарован. Неужели Грэм не мог сделать исключение для своего лучшего ученика? Ведь нанять его ему бы ничего не стоило.

В это время у Уоррена было два утешения. Он возвращался в Омаху, где чувствовал себя по-настоящему дома. Там ему будет гораздо легче устроить свою личную жизнь, потому что он встретил девушку из Омахи и был влюблен в нее. Как обычно, девушка в него влюблена не была. Но на этот раз он был полон решимости изменить ее мнение.

18. Мисс Небраска

Нью-Йорк и Омаха, 1950 – 1952

Уоррену никогда не везло с женщинами. Он мечтал о девушке, но ему мешало все то, что отличало его от других людей.

«Никто не был так застенчив с девушками, как я», – вспоминает он. «Но как я на это реагировал? Просто превращался в говорящую машину».

Когда он водил на бейсбол девушку по имени Джеки Джиллиан, кульминационным моментом свидания стало то, что по дороге домой он сбил корову. Заехав за Барбарой Вайганд на катафалке, он, по его словам, совершил «своего рода жест отчаяния», а не эффектный трюк. Если это не помогло, что делать дальше?

Летом 1950 года, перед поступлением в Колумбийский университет, сестра Берти организовала Уоррену свидание со своей соседкой по комнате из Северо-Западного университета. Круглощекая куколка-брюнетка по имени Сьюзен Томпсон[141] произвела на Берти впечатление девушки, умеющей разбираться в людях. Познакомившись со Сьюзи, Уоррен был очарован, но подозревал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. К сожалению, Уоррен не интересовал Сьюзи. Она была влюблена в другого.

После того как Уоррен уехал в Колумбию, он прочитал в New York Post в колонке сплетен Эрла Уилсона[142], что мисс Небраска 1949 года, Ванита Мэй Браун, живет в женском общежитии Вебстера[143] и выступает с певцом и кумиром подростков Эдди Фишером в телевизионном шоу. Что-то в этой ситуации помогло Баффетту преодолеть застенчивость. Поскольку обаятельная мисс Небраска жила в Нью-Йорке, он позвонил ей в Вебстер.

Ванита заглотила наживку. Вскоре у них с Мистером Омахой состоялось свидание. Правда, ее воспоминания об этом были не такими, как у него. Ее пропуском на свободу стали дерзкое тело и лицо девчонки из соседнего двора. В Омахе она устроилась на работу билетершей в театр «Парамаунт», а затем победила в местном конкурсе красоты. «Я думаю, ее талант заключался в том, чтобы ослеплять судей», – вспоминает Баффетт. Она переехала в Нью-Йорк, где отчаянно пыталась добиться успеха в шоу-бизнесе.

Хотя Уоррен был не из тех, кто приглашает девушку на ужин в клуб «Сторк» или на шоу в «Копакабану», она, вероятно, была рада увидеть парня из родного города. Вскоре они уже вдвоем исследовали улицы Нью-Йорка. На берегу Гудзона Уоррен исполнил ей серенаду Sweet Georgia Brown на укулеле, а для пикника захватил бутерброды с сыром.

Уоррен находил ее настолько увлекательной и остроумной, что разговор с ней был похож на игру в словесный пинг-понг[144]. Но несмотря на ответный интерес Ваниты, он не обманывался в том, что социальных навыков ему катастрофически не хватает. И с каждым годом все отчаяннее пытался их развить. Однажды увидев рекламу курса публичных выступлений по методу Дейла Карнеги, Уоррен отправился в Нью-Йорк на курсы Карнеги с чеком на 100 долларов в кармане.

Недостаток социальных навыков не предвещал ничего хорошего Уоррену и в его отношениях со Сьюзен Томпсон, с которой он переписывался всю осень. Она не говорила ни «да», ни «нет». Уоррен быстро разработал стратегию: подружиться с родителями Сьюзи, чтобы «получить доступ» к их дочери.

После Дня Благодарения Уоррен вернулся в Нью-Йорк, обескураженный и заинтригованный. Он продолжал встречаться с Ванитой. «С таким богатым воображением, как у нее, я редко сталкивался», – вспоминает он.

Ванита была красива, умна и интересна. Но также опасна, взбалмошна. Уоррен понимал, что углублять отношения с ней рискованно. Но, должно быть, в этом был свой особый азарт. «Встречаться с Ванитой было все равно что выгуливать на поводке леопарда, чтобы проверить, получится ли из него хороший питомец. При этом у Ваниты было прекрасное самообладание. У нее не было проблем с тем, чтобы взять себя в руки. Вопрос был только в том, захочет ли она это сделать», – вспоминает Баффетт.

Уоррен догадался, что она ставит его в неловкое положение намеренно. Ей нравилось так себя с ним вести, и она делала это постоянно. Тем не менее, Ванита могла завораживать, и неизвестно, что случилось бы дальше, если бы у Баффетта не было альтернативы[145].

Каждый раз, когда Уоррен приезжал домой в Небраску, он виделся со Сьюзен Томпсон настолько часто, насколько она позволяла. Она казалась ему необычайно изысканной, властной и щедрой на эмоции. Он сильно влюбился в нее и отдалился от Ваниты, хотя, по его словам, было очевидно, что для Сьюзи он далеко не номер один[146].

Семья Сьюзен Томпсон была хорошо известна Баффеттам: именно ее отец, Док Томпсон, руководил единственной неудачной избирательной кампанией Говарда Баффетта. Во многих отношениях их семьи сильно отличались друг от друга. Мать Сьюзи, Дороти Томпсон, милая, миниатюрная женщина, житейски мудрая, была известна в семье как жена-спутница. Она следила за тем, чтобы ужин был на столе ровно в шесть и помогала мужу во всех аспектах жизни. Невысокий пижон с серебряной шевелюрой, он носил галстуки-бабочки и шерстяные костюмы-тройки лавандового, бледно-розового или травянистого цветов, производя сногсшибательное впечатление, и держался с осанкой человека, уверенного в том, что им восхищаются.

Он был деканом Колледжа искусств и наук в Университете Омахи, где одновременно преподавал психологию и руководил спортивными программами университета. Он разрабатывал психологические и IQ тесты, а также контролировал процесс тестирования школьников[147]. Даже в воскресенье он не давал себе отдыха. В остальное время он вещал о своих политических убеждениях всем, кто попадал в зону досягаемости. Его взгляды были схожи с убеждениями Говарда Баффетта.

Свои пожелания Док Томпсон высказывал с милой улыбкой, настаивая при этом на их незамедлительном выполнении. Он рассуждал о значении женщин, но при этом ждал, что они его будут обслуживать. Его работа была связана с глубинным «я», однако он был заметно тщеславен. Он цеплялся за тех, кого любил, и нервничал, когда они исчезали из его поля зрения. Будучи хронически обеспокоенным ипохондриком, он часто предсказывал, что с теми, кто ему дорог, случится какая-то беда. С теми, кто выполнял все его требования, он был чрезвычайно ласков.

Старшая дочь Томпсонов, Дороти, известная как Дотти, не была достаточно исполнительной. Согласно семейным преданиям, в первые несколько лет жизни отец частенько запирал Дотти в чулане, когда был ею особенно недоволен[148].

Вторая дочь Томпсонов, Сьюзи, родилась через семь лет после появления на свет Дотти. Видя, как плохо суровое отцовское воспитание действует на старушую дочь, их мать собралась с духом и сказала: «Эта была твоя дочь. Вторую буду воспитывать я».

С самого рождения Сьюзи была болезненным ребенком. У нее была аллергия и хронические ушные инфекции. За первые полтора года жизни она с десяток раз перенесла дренаж ушей с проколом барабанной перепонки. Она страдала от длительных приступов ревматической лихорадки. Начиная с детского сада и до второго класса Сьюзи по четыре-пять месяцев сидела дома из-за болезней. Позже она вспоминала, как смотрела из окна на играющих на улице детей, мечтая присоединиться к ним[149].

Подростком Сьюзи ходила в Центральную среднюю школу Омахи, в которой учились дети разных вероисповеданий и цветов кожи, что было необычно для 1940-х годов. Там она интересовалась речевым мастерством и актерским искусством, а не академическими предметами. В школьном дискуссионном клубе Сьюзен высказывалась страстно и убедительно, причем ее убеждения вовсе не были схожими с отцовскими. Благодаря своему обаянию и яркой индивидуальности ей присудили титул самой популярной ученицы, сделав фрейлиной школьной королевы, а в выпускном классе избрали президентом.

Так Сьюзи жила, пока не поступила в Северо-Западный университет в Эванстоне вместе со своим парнем Милтом Брауном, евреем. Она поселилась в одной комнате с Берти Баффетт. Обе вступили в студенческие сестричества. Сьюзи, чьей специальностью была журналистика, составила свое расписание так, чтобы видеть Милта Брауна почти каждый день.

Они оба вступили в Студенческий совет и встречались в библиотеке, когда он освобождался от одной из своих подработок, благодаря которым оплачивал обучение[150]. В университете нетрадиционный выбор Сьюзи открыто встречаться с евреем вступил в противоречие с ее жизнью обычной студентки. В сестричестве ей запретили приводить Брауна на танцы, потому что он вступил в еврейское братство.

Уоррен об этом ничего не знал. Бесплодно съездив на День благодарения в Эванстон, он затем навестил Сьюзи в Омахе во время зимних каникул. К тому времени он уже принял решение всерьез за ней ухаживать: у нее были качества, которых он всегда искал в девушках. Вот только она хотела подарить свою любовь Милту Брауну.

Каждый раз, вскрывая письмо из дома с требованием разорвать отношения с Брауном, Сьюзи плакала. Берти видела, что происходит, но Сьюзи никогда не доверяла ей своих переживаний, хотя они и стали подругами[151]. Однажды, ближе к концу семестра, когда обе сидели в комнате, зазвонил телефон. Это был Док Томпсон. «Возвращайся домой сейчас же», – приказал он. Он хотел разлучить ее с Милтом и сообщил, что в Северо-Западный университет она не вернется. Сьюзи, рыдая, рухнула на кровать. Но приговор обжалованию не подлежал.

Той же весной Уоррен вернулся в Омаху, окончив Колумбийский университет. Жить ему предстояло в родительском доме, пока они были в Вашингтоне, но часть лета пришлось посвятить выполнению обязательств перед Национальной гвардией. Гвардия требовала, чтобы он ежегодно в течение нескольких недель посещал учебный лагерь в Ла-Кроссе, штат Висконсин.

«Это очень демократичная организация. Там не важно, откуда ты. Чтобы влиться в коллектив, достаточно уметь читать комиксы. Примерно через час после того, как я туда попал, я начал их читать. Мой словарный запас сократился примерно до четырех слов. Можете догадаться, каких именно.

Я понял, что выгодней общаться с людьми, которые лучше тебя, потому что тогда ты немного приподнимаешься. А если будешь проводить время в окружении людей, которые ведут себя хуже, чем ты, то очень скоро начнешь соскальзывать вниз».

Учебный лагерь дал Уоррену стимул исполнить еще одну свою клятву. «Я до ужаса боялся выступать публично. Я был так напуган, что просто не мог этого сделать. Меня бы стошнило. Я устроил свою жизнь так, чтобы выступать никогда не приходилось». Но это была не единственная миссия Уоррена: чтобы завоевать сердце Сьюзен Томпсон, нужно было научиться с ней разговаривать.

Занятия по программе Дейла Карнеги проходили в отеле «Рим». Баффетт вспоминает: «Я взял сто баксов наличными, отдал их Уолли Кинану, инструктору, и сказал: “Берите, пока я не передумал”. Всего нас было человек 25–30, и мы все были в ужасе. Мы не могли даже назвать свои имена и просто стояли там, не разговаривая друг с другом. Между тем, меня поразило, что Уолли сразу запомнил все наши имена, хотя каждого видел впервые. Он был хорошим учителем и пытался научить нас запоминать по ассоциациям. Но этому я так и не научился. В конце нам выдали примеры текстов речей докладчиков и политиков. Мы должны были произносить их каждую неделю. Так ты учишься выходить за собственные границы. Если за пять минут до выступления ты спокойно говоришь наедине с кем-то, почему ты должен потерять дар речи, выступая перед группой людей? Нас учили психологическим приемам, как преодолеть этот страх, и их нужно было практиковать. Мы помогали друг другу. И это сработало. Это мое самое главное образование».

Правда, Уоррен никак не мог опробовать свои новые навыки на Сьюзи, с которой слишком редко виделся. Памятуя о влиянии Дока Томпсона на свою дочь, Уоррен заходил каждый вечер, прихватив укулеле, и ухаживал за папашей вместо дочери. «Она шла гулять с другими парнями, – вспоминает Баффетт, – так что мне нечем было заняться, когда я заходил. Поэтому я беседовал с ним о том о сем».

С Доком Томпсоном Уоррен чувствовал себя комфортно: его стиль общения напоминал ему отцовские рассуждения о том, что из-за демократов мир катится в ад. Сыновей у Дока не было, и Уоррена он считал своей находкой[152]. Уоррен был умным, протестантом и республиканцем, а главное – Уоррен не был Милтом Брауном.

Однако то, что Док Томпсон был на его стороне, было не так уж ему на руку. На растянутые носки и дешевые костюмы Сьюзи могла не обратить внимания. Против него работало все остальное: для нее он был сыном конгрессмена, парнем с привилегиями, образованием и деньгами, который явно стремился к успеху. К тому же он постоянно говорил об акциях, что ее совершенно не интересовало. На свиданиях он рассказывал отрепетированные шутки, загадки и головоломки. Уоррен нравился ее отцу, и поэтому Сьюзи воспринимала его как орудие отцовской власти.

Несмотря на то что изначально Уоррен не вызывал у девушки интереса, она всегда старалась как можно больше узнать о человеке, с которым проводит время. Вскоре она начала понимать, что ее первое впечатление было ошибочным. Он вовсе не был таким привилегированным, наглым, самоуверенным парнем, как она думала. «Я был развалиной», – вспоминает Уоррен. Он буквально балансировал на грани нервного срыва. Его уязвимость, скрытая под самоуверенностью, была заметна даже ее друзьям. Сьюзи постепенно осознавала, насколько никчемным он чувствовал себя внутри[153]. Под уверенной болтовней об акциях, замашками вундеркинда, звонким бренчанием укулеле было скрыто хрупкое, обездоленное «я»: мальчик, бредущий сквозь пустыню отчаяния. Сьюзи западала на каждого, кто чувствовал себя развалиной. Позже Уоррен скажет, что у нее была потребность заняться им, поскольку он «был достаточно евреем для Сьюзи, но не слишком евреем для ее отца». И она приступила к делу.

Уоррен был практически слеп к тому, как одеваются другие люди, но это не касалось Сьюзи. Он никогда не забудет голубое платье, которое она надевала на свидания, и черно-белый наряд с принтом, который он называл «газетным платьем»[154]. Под мелодии Глена Миллера они, спотыкаясь, кружили по летнему танцевальному павильону Пион-парка среди светлячков. Уоррен так и не научился танцевать, но старался изо всех сил. «Но я бы сделал все, что она попросила, – говорит Баффетт. – Даже позволил бы засунуть червяков за шиворот моей рубашки».

Ко Дню труда, когда Уоррен взял ее с собой на ярмарку штата, они уже были парой. В октябре 1951 года Уоррен писал своей тете Дороти Шталь: «Дела в отделе девушек на пике. Одна из местных девчонок довольно глубоко вонзила в меня крючья. Как только я получу одобрение от дяди Фреда и от тебя, я смогу действовать дальше. У этой девушки только один недостаток: она ничего не понимает в акциях. В остальном она безупречна, и я думаю, что как-нибудь смирюсь с этим изъяном»[155].

«Действовать дальше» для Уоррена означало все наладить. Но вместо того, чтобы сделать предложение, он «сделал предположение, а потом просто продолжил разговор».

Торжествуя после согласия Сьюзи на брак, Уоррен отправился на очередное занятие по Дейлу Карнеги. «В тот раз я выиграл карандаш. Карандаш присуждали, если ты сделал что-то сложное и добился наибольших результатов в обучении. Карандаш я выиграл именно в ту неделю, когда сделал предложение Сьюзи».

В длинном грустном письме Сьюзи сообщила об этой новости Милтону Брауну. Он был потрясен. Он знал, что она ходила с Уорреном на несколько свиданий, но и думать не мог, что между ними что-то серьезное[156].

Уоррен отправился за благословением к отцу Сьюзи. Он уже знал, что его будет легко заполучить. Но Доку Томпсону потребовалось довольно много времени, чтобы дать ответ. Дело в том, что с коммунизмом правительство в то время боролось, мягко говоря, неэффективно. Трумэн, отстаивая демократию, потерял Китай. Коммунисты захватывали власть над миром, а акции превращались в ничего не стоящие бумажки. Так что план Уоррена зарабатывать на фондовом рынке, по рассуждениям Томпсона, непременно должен был провалиться.

Уоррен, давно привыкший выслушивать такого рода рассуждения, как от своего отца, так и от отца Сьюзи, терпеливо дожидался решающего «да». Три часа спустя Док Томпсон добрался до завершения своей речи и дал согласие[157].

Ко Дню благодарения Сьюзи и Уоррен назначили дату свадьбы на апрель.

19. Страх сцены

Омаха, лето 1951 – весна 1952

Переживания Дока Томпсона о том, как он будет обеспечивать семью, Уоррену были хорошо понятны, но у него самого таких сомнений не было. Поскольку его не взяли в Graham-Newman, он решил стать биржевым брокером, причем в Омахе, вдали от Уолл-стрит. Согласно расхожему мнению, делать деньги на фондовом рынке можно было только в Нью-Йорке, поэтому такое решение было необычным. Но так Баффетт освобождался от условностей Уолл-стрит. Кроме того, он хотел работать с отцом, и Сьюзи была в Омахе, а сам Уоррен вдали от дома никогда не бывал по-настоящему счастлив.

Уоррену почти исполнился двадцать один год, и он был абсолютно уверен в своих инвестиционных способностях. К концу 1951 года он увеличил свой капитал с 9,8 до 19,7 тысяч долларов. За год его доходность составила 75 %[158]. Однако, когда он посоветовался с отцом и Беном Грэмом, к его удивлению, оба сказали: «Может быть, тебе стоит подождать несколько лет». Грэм, как всегда, считал, что рынок переоценен. Говард, будучи пессимистом, отдавал предпочтение акциям горнодобытчиков и золотодобытчиков и подобным вложениям, защищающим от инфляции. Все прочие инвестиции он считал ненадежными и беспокоился о будущем своего сына.

Для Уоррена огромным шагом было решиться поступить вопреки советам двух великих авторитетов. Ему пришлось допустить возможность, что его собственное мнение может иметь большее значение, чем их суждения. И все же он был уверен в своей правоте.

Возможности, которые он видел, были настолько велики, что Уоррен понял: заем на эти цели будет оправдан. Он был готов взять на себя долг, равный четверти его состояния. «Мне уже не хватало денег для инвестиций. Если я был в восторге от какой-то акции, мне приходилось продавать что-то, чтобы купить ее. Я терпеть не мог занимать деньги, но взял в кредит около пяти тысяч долларов в Национальном банке Омахи. Мне не было еще двадцати одного года, так что кредитный договор подписывал за меня отец».

Говард, вероятно, одновременно испытывал гордость и понимал абсурдность ситуации, ставя свою подпись для сына, который по меньшей мере уже десяток лет был полноценным бизнесменом. Поскольку Уоррен уже определился со своим решением, Говард был готов взять его в свою фирму Buffett-Falk. Там Баффетт-младший начал продавать свои любимые акции самым надежным людям, которых знал: тете и друзьям по колледжу.

Но основная работа Уоррена заключалась в комиссионных продажах. Он обнаружил, что продать что-либо за пределами узкого круга знакомых почти невозможно. Он ощутил, с какими препятствиями столкнулся его отец, строя брокерский бизнес в те времена, когда именитые старые семейства Омахи смотрели на внука бакалейщика сверху вниз. Сейчас, когда его родители вернулись в Вашингтон, и Уоррен остался в Омахе один, он почувствовал, что не пользуется достаточным уважением.

В те дни акции продавались брокерскими фирмами с полным набором услуг, так что большинство людей покупали отдельные акции, а не взаимные фонды. Комиссия была фиксированной – по шесть центов за акцию. Сделки были частью взаимоотношений. Каждой сделке предшествовало несколько минут беседы с брокером, который был отчасти продавцом, отчасти советником, отчасти другом.

Важные клиенты не воспринимали Уоррена всерьез. «Мне исполнился двадцать один год. Я ходил по всем этим людям, чтобы продать им акции. Когда я заканчивал говорить, они спрашивали: “А что думает ваш отец?” Я слышал это постоянно». Уоррен выглядел недотепой, но старался продавать изо всех сил[159]. Он не умел интуитивно понимать людей, не умел вести светскую беседу, и скорее транслировал, чем воспринимал. Когда он нервничал, то просто выпаливал информацию. Некоторые потенциальные клиенты прислушивались к его словам, проверяли информацию по другим источникам и использовали его идеи, но покупали акции через других брокеров, так что комиссии ему не доставалось. Он был потрясен таким вероломством и чувствовал себя обманутым.

«Когда я только начинал продавать GEICO, у Buffett-Falk был маленький офис в центре города, и туда приходили сертификаты акций, на которых стояло имя Джерома Ньюмана. Это значило, что он был продавцом, а я покупателем. Ребята из Buffett-Falk говорили: “Какого черта… Ты что, умнее Джерри Ньюмана?”».

Это происходило потому, что Graham-Newman создавала новое партнерство, и в качестве вклада в него некоторые инвесторы передавали фирме свои акции GEICO. Так что фактически продавали их инвесторы, а не Graham-Newman. Уоррен этого не знал[160]. Но, когда дело касалось GEICO, ему было все равно, кто продает. Ему не пришло бы в голову спросить кого-либо из сотрудников фирмы, почему они продают. Он был непоколебимо уверен в собственном мнении. И не скрывал этого факта.

Очевидно, первое правило Дейла Карнеги – «Не критикуй» – Уоррен усвоил не до конца. Тогда он блеснул остроумием, с помощью которого намекал, что ему известно больше, чем остальным. Но кто бы поверил подобным намекам от двадцатиоднолетнего парня? И все же он не молчал. Должно быть, сотрудники Buffett-Falk были ошеломлены, наблюдая, как он с утра до вечера штудирует учебники, пополняя свою картотеку знаний.

«Я просматривал справочники Moody’s страницу за страницей. Десять тысяч страниц в справочниках по промышленности, транспорту, банкам и финансам – дважды. Я проанализировал каждый бизнес. Хотя некоторые из них изучил не слишком внимательно».

Уоррен хотел быть не просто инвестором и продавцом. Он хотел стать учителем, подражая Бену Грэму, и поступил преподавателем на вечерние курсы в Университет Омахи.

Сначала он сотрудничал со своим другом, брокером Бобом Сойнером, который вел первые четыре недели курса «Прибыльное инвестирование в акции». Пока Сойнер объяснял слушателям основы, например, как читать Wall Street Journal, Уоррен стоял в коридоре, пытаясь почерпнуть из его слов хорошие инвестиционные идеи. Он взял на себя следующие шесть недель преподавания[161]. В конце концов Уоррен провел весь курс и дал ему более осторожное название: «Разумное инвестирование в акции». Перед слушателями он воодушевлялся. Но, несмотря на глубокий запас знаний, Уоррен никогда не обещал ученикам, что они разбогатеют или что посещение его уроков даст им конкретный результат. Он также не хвастался своими успехами в инвестировании.

Среди его студентов были как профессионалы фондового рынка, так и люди, не имеющие никакого отношения к бизнесу: домохозяйки, врачи, пенсионеры. Они знаменовали собой едва заметный сдвиг: на фондовый рынок впервые с 1920-х годов начали возвращаться те категории инвесторов, которые давно его покинули. Отчасти поэтому Грэм считал рынок переоцененным. Свой стиль преподавания Уоррен адаптировал к уровню знаний и навыков таких людей. Он выстраивал свою методику по подобию грэмовской, используя пример с «Компанией А и компанией Б», а также другие педагогические хитрости своего наставника. Оценки он ставил строго и справедливо. Его тетя Элис тоже прослушала курс. Она сидела в аудитории и с обожанием смотрела на племянника[162]. Ей он поставил «удовлетворительно».

Уоррена всегда спрашивали о конкретных акциях – покупать их или продавать? Он мог по памяти, в течение 5-10 минут рассказывать о любой из акций, которую ему называли: ее финансовые показатели, соотношение цена/прибыль, объем торгов. На вопросы студентов о том, как инвестировать, он отвечал с явным консерватизмом.

Самому Уоррену в то время предстояло обзавестись семьей, то есть разделить свои доходы и направить их в два русла. Часть того, что он зарабатывал должна была возвращаться в работу и продолжать расти. Другую часть нужно было тратить на семейную жизнь. Это была существенная перемена. До сих пор Уоррену удавалось урезать расходы: он жил в комнате для прислуги отеля «Колумбия», питался сэндвичами с сыром. Вернувшись в Небраску, он мог еще больше сэкономить, живя в родительском доме.

Он никогда не жаловался на недостаток мотивации, чтобы как можно усерднее работать со своим капиталом, и теперь сидел в офисе Buffett-Falk, закинув ноги на стол, систематически изучая книгу Грэма и Додда в поисках новых идей[163]. Он нашел акции Philadelphia and Reading Coal & Iron Company, купил их сам и продал тете Элис и Чаку Петерсону. Когда акции упали до 9 долларов, он увидел в этом повод докупить еще.

В это время Уоррен также купил текстильную компанию Cleveland Worsted Mills. Ее текущие активы[164] составляли 146 долларов на акцию, а сами акции торговались дешевле. Он счел, что эта цена не отражает стоимости «нескольких хорошо оборудованных фабрик».

Уоррен написал краткий отчет по компании. Ему нравилось, что она выплачивала акционерам большую часть прибыли, то есть выдавала им «по птице в руку». Он считал, что у Cleveland Worsted Mills достаточно прибыли, чтобы обеспечить выплату дивидендов. Но просчитался.

«Они прекратили выплачивать дивиденды, и я прозвал их Cleveland’s Worst Mill или “Худшая фабрика Кливленда”». Уоррен был так зол, что даже решился потратить немного денег, чтобы выяснить, в чем дело. «Я поехал на их ежегодное собрание, проделав длинный путь до Кливленда. Я опоздал на пять минут, и собрание уже началось. Но вот появляюсь я, двадцатидвухлетний юнец из Омахи, вложивший собственные деньги в акции. Председатель говорит: “Извините, вы опоздали”. Там был их торговый агент, член совета директоров. Он пожалел меня, отвел в сторону и ответил на мои вопросы».

Мало что Баффетт ненавидел больше, чем продавать людям инвестиции, на которых они теряли деньги. Он терпеть не мог разочаровывать людей.

Кроме того, Уоррен начал искать способы уменьшить свою зависимость от работы, которую начинал ненавидеть. Ему всегда нравилось владеть бизнесом, и он решил купить заправочную станцию совместно с другом по Национальной гвардии, Джимом Шеффером. Они купили заправку Sinclair, располагавшуюся рядом с конкурентом – заправкой Texaco, которая всегда продавала больше, чем сводила партнеров с ума. Уоррен и его шурин Труман Вуд, муж Дорис, даже начали сами работать на станции по выходным. Они мыли ветровые стекла с улыбкой, несмотря на отвращение Уоррена к ручному труду, и делали все возможное, чтобы привлечь новых клиентов. Но водители продолжали упорно заправляться на станции Texaco. Уоррен вспоминает: «У ее владельца была хорошая репутация, его все любили. Он продавал больше нас каждый месяц. Именно тогда я узнал, что такое лояльность клиентов. Этот парень был в бизнесе очень давно, и у него была своя клиентура. Мы ничего не могли с этим поделать».

«Покупка заправочной станции была огромной глупостью: я потерял две тысячи долларов, а это были большие деньги для меня в то время. Я никогда не терпел реальных убытков. Это было очень болезненно».

Почти все, чем Уоррен занимался в Омахе, усиливало понимание того, что он еще молод и неопытен. Он был уже не рассудительным мальчиком, который вел себя как мужчина, а молодым человеком, который вот-вот женится, но выглядит и ведет себя как мальчишка. Акции Kaiser-Frazer, которые он продал «в шорт» два года назад в офисе Боба Сойнера, все еще упорно держались на уровне пяти долларов за акцию, вместо того чтобы упасть до нуля, как он ожидал. Карл Фальк постоянно бросал на него насмешливые взгляды и подвергал сомнению его суждения. Уоррена все больше тошнило от работы, которую он должен был выполнять. Он начал думать о себе как о враче, к которому приходят за рецептом. «Мне приходилось объяснять людям, которые толком ничего не знали, что им принимать – аспирин или анацин. Люди готовы были сделать все, что им скажет парень в белом халате или, в данном случае, брокер. Брокеру платят за оборот, а не за советы. Иными словами, он получает деньги за то, сколько таблеток продает. За одни таблетки платят больше, чем за другие. Но вы ведь не пойдете к врачу, чья зарплата полностью зависит от того, сколько таблеток он вам прописал?»

Но именно так был устроен брокерский бизнес.

Уоррен видел, что в самой его основе заложен конфликт интересов. Своим друзьям и родственникам он рекомендовал акции вроде GEICO и говорил, что лучшей стратегией будет держать их в течение 20 лет. Это означало, что он больше не получит от них комиссионных. «Так невозможно заработать на жизнь. Система сталкивает ваши интересы с интересами ваших клиентов».

Несмотря на это, Уоррен продолжал искать новых клиентов, на этот раз через сеть своих университетских друзей. Чувство внутреннего противоречия его не оставляло. Он превратил Buffett-Falk в «маркетмейкера» – фирму-посредника, которая покупала и продавала акции в качестве дилера[165]. Прибыль она получала за счет того, что продавала акции клиентам немного дороже, чем покупала, а покупала у них по более низкой цене, чем та, по которой затем продавала. Прибыль формировалась за счет разницы, о размере которой клиенты не знали. Став маркетмейкером, из простого исполнителя заказов брокерская фирма превратилась в полноценного игрока Уолл-стрит. Хотя Уоррен гордился тем, что сумел этого достичь, внутренний конфликт продолжал его беспокоить. Ведь всегда существовала вероятность, что он потеряет деньги клиентов и разочарует их. Он бы предпочел не продавать акции клиентам, а управлять их деньгами. Тогда их интересы совпадали бы. Но в Омахе работать таким образом было невозможно.

Дела Уоррена начали меняться после того, как весной 1952 года он написал статью о GEICO под названием «Ценная бумага, которая нравится мне больше других». В тексте, опубликованном в издании Commercial and Financial Chronicle, Уоррен не просто рекламировал акции любимой компании, но и рассуждал о своих представлениях об инвестировании. Эта публикация привлекла внимание Билла Розенвальда – влиятельного человека, возглавлявшего фирму по управлению капиталом American Securities, основным активом которой были семейные акции Sears[166]. Ключевым принципом фирмы было стремление к высокой доходности при минимизации риска и сохранении капитала. Наведя справки у Бена Грэма, который дал Уоррену хорошую рекомендацию, Розенвальд предложил ему работу. Это была одна из наиболее престижных вакансий в сфере управления деньгами. Уоррен умирал от желания принять предложение, хотя это и означало переезд в Нью-Йорк. Для этого ему требовалось получить разрешение Национальной гвардии на выезд из Омахи. Но ему отказали.

В итоге Уоррен застрял в компании Buffett-Falk, зарабатывая на жизнь тем, что выписывал людям рецепты на акции. Невеста была его главным утешением во время трудностей первого года работы в Омахе. Сьюзи стала его поддержкой и вместе с тем всеми силами старалась разгадать Уоррена. Она начала понимать, какой ущерб его самооценке нанесли припадки ярости Лейлы, и стала пытаться исправить ситуацию. Главное, в чем он нуждался – чувствовать, что его любят и не порицают, и видеть, что его принимают в обществе. Она училась в Университете Омахи, а он работал, но в отношениях с будущей женой вел себя как маленький ребенок, который смотрит на маму снизу вверх. Оба все еще жили в домах родителей. Со временем Уоррен выработал свой способ общения с матерью: он избегал оставаться с ней наедине, но в присутствии других людей осаждал ее требованиями и просьбами, взывая к ее чувству долга. Когда Лейла и Говард вернулись из Вашингтона на свадьбу Уоррена и Сьюзи, невеста заметила, что ее жених всеми силами избегает свою мать. Когда ему приходилось быть в ее обществе, он отворачивался от нее, стиснув зубы.

Для молодой семьи настало время искать новое жилище. Уоррен позвонил Чаку Петерсону и сказал: «Чаки, нам негде жить». Чаки снял для него крошечную квартирку в двух милях от центра. На обстановку их первой квартиры Уоррен выделил Сьюзи, у которой была явная тяга к самовыражению, полторы тысячи долларов.

По мере приближения свадьбы, назначенной на 19 апреля 1952 года, встал вопрос о том, состоится ли церемония вообще. Это было связано с тем, что за неделю до назначенной даты разлилась Миссури, выше по течению от Омахи. Специалисты прогнозировали, если вода устремится на юг, река выйдет из берегов, и город накроет наводнение. Для борьбы с ним скорее всего привлекут Национальную гвардию.

«Весь город был обложен мешками с песком. В это время на свадьбу должны были приехать все мои приятели. Я служил в Национальной гвардии, и они все меня подкалывали: “Не переживай, если что, в медовый месяц мы тебя подменим”. Это продолжалось всю неделю. Настала суббота. На три часа у нас была запланирована свадьба. Около полудня зазвонил телефон. Я взял трубку. Человек на том конце провода спросил: “Капрал Баффетт?” Это был мой командир. “Это к-капитан Мерфи”, – сказал он.

Если бы я не узнал его по голосу, наверняка сказал бы что-нибудь такое, за что меня отдали бы под трибунал. Я мог бы решить, что это парни так меня разыгрывают. Но это действительно был он. Командир сказал: “Нас задействовали. В какое время вы сможете прибыть в часть?” Я ответил: “В три часа у меня свадьба. Возможно, к пяти я смогу быть на месте”.

Я повесил трубку в абсолютном унынии. Еще через час мне опять позвонили. У этого парня голос был нормальный. Он сказал: “Капрал Баффетт?” Я ответил: “Да, сэр”. Он продолжил: “Это генерал Вуд[167]. Я отменяю приказ капитана Мерфи. Желаю вам хорошо провести время”».

После церемонии гости пили безалкогольный пунш и ели свадебный торт в церковном подвале. Сьюзи широко улыбалась. Уоррен сиял, как лампа накаливания, обхватив жену за талию, словно пытаясь удержать и себя, и ее от воспарения в воздух. После фотосессии они переоделись в дорожную одежду и пробежали сквозь толпу ликующих гостей, нырнув в машину Элис Баффетт, которую она одолжила им на медовый месяц. На заднее сиденье Уоррен уже загрузил справочники Moody’s и учетные книги. В этот момент Сьюзи поняла, что назад возврата нет[168]. Молодожены отправились в автомобильное путешествие по стране, а затем вернулись в Омаху.

Часть третья

Ипподром

20. Graham-Newman

Омаха и Нью-Йорк, 1952 – 1955

Через несколько месяцев после свадьбы Сьюзи с родителями и новыми родственниками отправилась в Чикаго на съезд республиканцев, состоявшийся в июле 1952 года. Они затеяли крестовый поход с целью вернуть Белый дом республиканцам после двадцати мучительных лет демократического правления[169]. Уоррен, конечно же, остался в Омахе и работал в поте лица.

Лидером республиканцев на съезде стал сенатор Роберт Тафт из Огайо[170]. Его знали как Мистера Честность. Он возглавлял крыло меньшинства Республиканской партии, которое хотело, чтобы правительство знало свое место, не лезло в чужие дела, а главное – боролось с коммунизмом напористее, чем это делал Трумэн. Своему другу Говарду Баффетту Тафт поручил возглавлять президентскую кампанию в Небраске, а также назначил главой комитета ораторов. Оппонент Тафта, генерал в отставке Дуайт Д. Эйзенхауэр по прозвищу Айк, человек умеренных взглядов, Верховный главнокомандующий союзными войсками в Европе во время Второй мировой войны и первый Верховный главнокомандующий сил НАТО, был популярен. По мере приближения съезда Айк, согласно опросам, набирал все больше голосов.

Сторонникам Эйзенхауэра по итогам спорного голосования удалось протолкнуть поправку к правилам съезда, благодаря которой его выдвинули в первом же туре. Чигагский съезд был самым напряженным в истории Республиканской партии. Возмущенные сторонники Тафта чувствовали себя обворованными. Вскоре Эйзенхауэр помирился с ними, пообещав бороться с «ползучим социализмом». Тафт настоял на том, чтобы его сторонники проглотили возмущение и проголосовали за Эйзенхауэра ради цели занять Белый дом. Эйзенхауэру и его кандидату в вице-президенты Ричарду Никсону была обеспечена поддержка всех республиканцев. Все носили значки «Мне нравится Айк»[171]. Все, кроме Говарда Баффетта, который порвал отношения с партией, отказавшись поддержать Эйзенхауэра[172].

Это был акт политического самоубийства. Поддержка Говарда внутри партии испарилась в одночасье. Видя борьбу Говарда, Уоррен еще глубже усвоил три принципа: союзники необходимы; обязательства священны, так что принимать их на себя нужно крайне редко; упертость редко приводит к чему-то хорошему.

На ноябрьских выборах Эйзенхауэр победил Адлая Стивенсона, и в январе родители Уоррена уехали назад в Вашингтон. Уоррен уже некоторое время замечал в Говарде и Лейле почти болезненную упертость, которая осложняла им жизнь. Он начал брать пример с поведения своих новых родственников. Дороти Томпсон была покладистой, а ее муж, хотя и властным, но в отношениях с людьми более гибким и проницательным, нежели Говард Баффетт.

Сьюзи понимала, что Уоррен видит в ней материнскую фигуру. Она работала над «починкой» его внутреннего хаоса. «Боже мой, это было что-то[173], – вспоминала она, – я никогда не видела никого, кто бы так сильно страдал».

Сьюзи видела, что Уоррен уязвим и нуждается в том, чтобы его успокаивали и утешали. Она все лучше понимала, насколько Лейла навредила своим детям. Сьюзи обнаружила, что во всех сферах жизни, кроме бизнеса, ее муж страдал от неуверенности в себе. Он никогда не чувствовал себя любимым, и она видела, что он не считал себя достойным любви[174].

«Она была мне безумно нужна, – говорит Уоррен. – Я был счастлив, когда работал, но наедине с собой счастлив не был. Она меня воскресила[175]. Это была ничем не обусловленная любовь, такая же, какую ребенок получает от родителей».

Уоррен хотел получить от жены то, что дети обычно получают в семье. Кроме того, он привык, что мать все делала за него, и теперь этим занялась Сьюзи. Хотя их супружеская жизнь была построена по типичной для того времени модели – он зарабатывает деньги, она заботится о нем и занимается домашними делами – внутреннее устройство семьи было неординарным. Все в доме Баффеттов вращалось вокруг Уоррена и его бизнеса. Сьюзи понимала, что он человек с особенностями. Она добровольно превратилась в кокон, в котором его амбиции могли бы полноценно развиться. Дни он проводил на работе, а ночами корпел над справочником Moody's. Он также выделил в своем расписании свободное время для игры в гольф и пинг-понг и даже записался в загородный гольф-клуб Омахи.

Сьюзи, которой едва исполнилось двадцать лет, была далека от идеала домохозяйки, но, как любая замужняя женщина 1950-х годов, принялась за готовку и ведение хозяйства. Она посвятила себя выполнению немногих, но вполне конкретных потребностей мужа: в холодильнике всегда должна быть Pepsi, в лампе для чтения – лампочка, на ужин – мясо с картошкой в любом варианте приготовления, солонка должна быть полной, в буфете должен находиться попкорн, а в морозилке – мороженое. Его также нужно было гладить по голове, обнимать и облегчать взаимодействие с людьми. Сьюзи даже сама стригла мужа, потому что он боялся ходить к парикмахеру[176].

Уоррен, по его словам, был «помешан на Сьюзи, так как она умела чувствовать» то, что происходит внутри него. Она была отдающей стороной, он – принимающей. Их постоянно заставали целующимися или обнимающимися. А через шесть месяцев после свадьбы Сьюзи забеременела и бросила университет.

В январе 1953 года Сьюзи усилила степень своей заботы о Уоррене и его сестре. В это время Эйзенхауэр вступил в должность, а срок полномочий Говарда в конгрессе истек. Они с Лейлой навсегда вернулись в Небраску. От возвращения матери Дорис и Уоррену было не по себе. Уоррен едва мог находиться с ней в одной комнате, а на Дорис она по-прежнему периодически срывалась. При этом Говард в Омахе чувствовал себя потерянным. Уоррен создал партнерство «Баффетт и Баффетт», чтобы их совместные покупки акций получили официальное оформление. Говард вложил немного капитала, а Уоррен – символическую сумму денег, но в основном идеи и труд. Говард был в смятении от перспективы в третий раз вернуться в биржевой бизнес. Пока он работал в Конгрессе, Уоррен вел его старые счета, но Говард знал, что сын ненавидит эту работу. Он не прекращал попыток уговорить Бена Грэма взять его к себе и уехал бы в мгновение ока в Нью-Йорк, если бы ему представилась такая возможность. Со своей стороны, Говард скучал по своей настоящей любви – политике.

30 июля 1953 года, в день рождения Элис Баффетт, у Сьюзи и Уоррена родился первый ребенок. Девочке дали имя Сьюзен Элис, в кругу семьи ее называли Малышкой Сьюзи или Малышкой Суз.

Малышка Сьюзи была первой внучкой Говарда и Лейлы. Неделю спустя сестра Сьюзи, Дотти, родила сына, которого назвали Томми. Еще через несколько месяцев Дорис забеременела своим первым ребенком – дочерью Робин Вуд. А к весне 1954 года Сьюзи была беременна вторым ребенком. Теперь у Баффеттов и Томпсонов появился новый объект внимания – внуки.

Через несколько месяцев наступил момент, казалось бы, удачный для Говарда. Утром 1 июля 1954 года из Вашингтона пришло известие, что старший сенатор от штата Небраска, Хью Батлер, был экстренно госпитализирован с инсультом. Вероятность, что он выживет, была невелика. Этой же ночью истекал крайний срок для подачи заявки на участие в выборах сенатора на его место. Говард с присущим ему чувством приличия отказался подавать документы на участие в выборах, пока Батлер не умрет. День напролет Баффетты беспокойно ждали новостей. Говарда хорошо знали местные избиратели. Если ему пришлось бы участвовать в дополнительных выборах, минуя процесс выдвижения кандидатов от партии, его шансы на победу были бы весьма высоки, даже несмотря на то что партийные боссы были в нем разочарованы.

Известие о смерти Батлера пришло ранним вечером, после пяти, когда офис секретаря штата, Фрэнка Марша, уже закрылся. Говард бросил документы в машину, и они с Лейлой поехали в Линкольн, полагая, что у них достаточно времени, поскольку крайний срок был в полночь. Они попытались подать документы в доме Марша, но тот отказался их принять, несмотря на то что Говард уже оплатил пошлину в тот же день. В гневе они вернулись в Омаху.

В это же время проходил республиканский съезд штата. После известия о смерти Батлера делегаты избрали временного преемника на срок его полномочий[177]. Вполне вероятно, что в ноябре этот временно исполняющий обязанности конгрессмен более или менее автоматически будет избран на место Батлера. Как самый влиятельный республиканец штата, Говард был очевидным выбором. Но его считали фанатиком, борцом с ветряными мельницами, непреклонным в этических вопросах и нелояльным к собственной партии из-за того, что он не поддержал Эйзенхауэра. Вместо него съезд избрал Романа Хруску, популярного конгрессмена, который занял место Говарда, когда тот ушел в отставку. Говард и Лейла опять поспешили в Линкольн и быстро подали иск в Верховный суд штата, чтобы заставить партию принять кандидатуру Баффетта. Но через двадцать четыре часа они отказались от бесполезной борьбы и отозвали иск.

Будущее Говарда растаяло у него на глазах. Ему был пятьдесят один год. Когда гнев стих, усилилась депрессия. Его выдворили с арены, где проходила его жизнь, и где он чувствовал себя полезным миру. В итоге он вернулся на работу в Buffett-Falk.

Лейла из-за этого погрузилась в пучину страданий. Отраженный свет славы Говарда падал и на нее, поэтому, возможно, его положение в обществе для Лейлы значило даже больше, чем для него самого. Опереться она могла только на двадцатидвухлетнюю Сьюзи. Но молодой матери, беременной вторым ребенком, уже хватало забот о Уоррене. Кроме того, Сьюзи предстояло покинуть Омаху.

В течение последних двух лет Уоррен продолжал переписываться с Беном Грэмом. Он предлагал инвестиционные идеи, например, акции компании Greif Bros. Cooperage, которые они с отцом купили для своего партнерства. Он периодически ездил в Нью-Йорк и заглядывал в офис Graham-Newman.

К тому времени, когда местная республиканская партия захлопнула перед лицом его отца дверь в Сенат, Уоррен уже был на пути в Нью-Йорк. «Бен написал мне: “Возвращайся”. Его партнер Джерри Ньюман объяснил это так: “Знаешь, мы тебя просто немного проверяли”. Тогда я будто нашел золотую жилу». И на этот раз Национальная гвардия его отпустила.

Уоррен был воодушевлен тем, что его приняли. Он прибыл в Нью-Йорк 1 августа 1954 года и явился на новое место в Graham-Newman 2 августа – за месяц до официальной даты начала работы. Грэму в это время пришлось уехать: неделей раньше во Франции его сын совершил самоубийство.

Уоррен усердно искал недорогое жилье. В конце концов он остановился на квартире с тремя спальнями в доме из белого кирпича в пригороде Уайт-Плейнс. Пока беременная Сьюзи распаковывала вещи и обустраивала новый дом, ухаживала за ребенком и знакомилась с соседями, Уоррен каждое утро садился на нью-йоркский поезд до Центрального вокзала. В первый месяц он обосновался в картотеке Graham-Newman и принялся читать каждый листок бумаги в каждом ящике комнаты, заставленной большими деревянными шкафами.

В фирме работало всего восемь человек: Бен Грэм, Джерри Ньюман, его сын Микки, Берни, казначей, Уолтер Шлосс, две секретарши и Уоррен. Он наконец-то заполучил вожделенный тонкий серый пиджак, напоминающий лабораторный халат. «Это был великий момент, когда мне выдали пиджак. Мы все их носили: Бен, Джерри Ньюман. В этих пиджаках мы все были равны».

Равны, но не совсем. Уоррен и Уолтер сидели за столами в комнате без окон, где находилась тикерная машина, прямые телефонные линии с брокерскими домами, справочники и папки с делами и документами. Периодически из своих кабинетов появлялись Бен, Микки Ньюман или, чаще всего, Джерри Ньюман, чтобы проверить котировки на тикерном аппарате. «Мы искали информацию и читали. Мы прочесывали Standard & Poor’s или Moody’s и искали компании, чьи акции торговались ниже стоимости оборотного капитала. Тогда их было очень много», – вспоминает Уолтер Шлосс.

Эти компании Грэм называл «окурками»: дешевые и непопулярные бумаги, выброшенные на обочину, как липкий, изжеванный огрызок сигары. Грэм специализировался на обнаружении этих неаппетитных останков, на которые никто больше не обращал внимания.

Бен знал, что некоторые из находок окажутся негодными, но считал бесполезным тратить время на оценку состояния каждой. Он всегда рассматривал компании с точки зрения того, сколько они будут стоить мертвыми. Покупка не выше этой стоимости была его «запасом прочности» – страховкой на случай, если какой-то процент компаний обанкротится. В качестве дополнительной защиты он применял диверсификацию: покупал огромное количество акций крошечными порциями. Диверсификация при этом была экстремальной: некоторые позиции составляли всего тысячу долларов.

Уоррен, который был непоколебимо уверен в собственных суждениях, не видел причин хеджировать ставки и внутренне пожимал плечами по поводу диверсификации. Они с Уолтером собирали цифры из справочников Moody’s и заполняли сотни простых форм, которые в Graham-Newman использовались для принятия решений. Просмотрев список, Уоррен сузил его до горстки акций, заслуживающих еще более пристального изучения, а затем вложил свои деньги в те из них, у которых, как он считал, были наилучшие шансы. У каждого решения были свои альтернативные издержки, так что Уоррену постоянно приходилось выбирать между инвестиционными возможностями, которые были одна лучше другой. Как бы ему ни нравилась GEICO, он принял мучительное решение продать ее после того, как нашел компанию Western Insurance, которая привлекала его еще больше. Ее прибыль составляла 29 долларов на акцию, тогда как торговалась она всего по три доллара.

Это было все равно, что встретить игровой автомат, в котором каждый раз выпадают три вишенки. Если поставить 25 центов и дернуть за рычаг, автомат Western Insurance практически гарантированно выдавал два бакса как минимум[178]. Любой человек в здравом уме играл бы на таком автомате до упаду. Это были самые дешевые акции с самым высоким запасом прочности, которые Уоррен когда-либо видел в жизни. Он купил столько, сколько смог, и привлек к сделке своих друзей[179].

У Уоррена был нюх на все бесплатное или дешевое. Благодаря своей уникальной способности поглощать и анализировать цифры он быстро стал в Graham-Newman любимчиком.

«Я был всего лишь рабочей лошадкой и сидел в офисе. Они купили Union Underwear для Philadelphia and Reading Coal and Iron и создали корпорацию Philadelphia and Reading Corporation[180]. Таким образом, компанию начали трансформировать, делая более диверсифицированной. Я не входил во внутренний круг, но мне было ужасно интересно, и я знал, что там происходит что-то достойное внимания».

Так чутье и внимательность помогли Уоррену ознакомиться с искусством размещения капитала, суть которого была в том, чтобы направить деньги туда, где они принесут наибольшую прибыль. В данном случае компания Graham-Newman использовала деньги от одного бизнеса для покупки другого, более прибыльного. Со временем это могло привести либо к банкротству, либо к процветанию.

Наблюдая за подобными сделками, Уоррен чувствовал, что подсматривает через окно за миром больших финансов. Однако, как он вскоре обнаружил, для обитателя Уолл-стрит Грэм вел себя нетипично. Он всегда мысленно читал стихи или вспоминал Вергилия и был склонен терять вещи в метро. Как и Уоррен, он был равнодушен к тому, как выглядит. Однако, в отличие от Уоррена, ему не нужны были деньги ради денег, трейдинг как соревнование его не занимал. Подбор акций был для него скорее интеллектуальным упражнением.

Уоррена, хоть он и относился к Бену Грэму с благоговением, деньги занимали чрезмерно. Он хотел много накопить и смотрел на это как на соревновательную игру. Усилия, которые он прикладывал, чтобы не расстаться даже с небольшой суммой денег, были настолько очевидны, что казалось, будто деньги владеют им, а не наоборот.

Сьюзи знала это как никто другой. Даже среди соседей по многоквартирному дому Уоррен быстро заработал репутацию прижимистого и эксцентричного человека. Только после того, как на работе его пристыдили состоянием его рубашек (Сьюзи всегда гладила только воротник, планку с пуговицами и манжеты), он разрешил ей отдавать их в прачечную[181]. С местным газетным киоском он договорился, что будет покупать со скидкой журналы недельной давности, предназначенные на выброс. У него не было машины, а когда он одалживал ее у соседа, никогда не заправлял бак. Когда у него, наконец, появился собственный автомобиль, он мыл его только во время дождя, чтобы кузов сам ополаскивался дождевой водой[182].

В это время в круг общения Баффеттов в основном входили семьи, главы которых интересовались акциями. Периодически их со Сьюзи приглашали в загородный клуб или на ужин с другими молодыми парами с Уолл-стрит. Билл Руан познакомил его с новыми людьми, в том числе с биржевым брокером Генри Брандтом, который походил на растрепанного Джерри Льюиса, но окончил Гарвардскую школу бизнеса с лучшим результатом, и его женой Роксаной. На представителей Уолл-стрит Уоррен производил неизгладимое впечатление. «Более неотесанного человека я не видел», – вспоминает один из них. Но когда он начинал вести речь об акциях, остальные, по словам Роксаны Брандт[183], сидели у его ног зачарованные.

Жены сидели отдельной компанией. Пока Уоррен плел финансовые заклинания, Сьюзи очаровывала жен своими простотой и участием. Она хотела знать все об их детях или планах на них. Она знала, как побудить человека открыться ей. Она спрашивала о каком-то важном жизненном решении, а затем, с задушевным взглядом, произносила: «Не жалеете?» И тогда собеседница начинала изливать самые сокровенные переживания. Познакомившись со Сьюзи полчаса тому назад, она чувствовала, что у нее появилась лучшая подруга, хотя Сьюзи никогда не откровенничала в ответ. Люди любили ее за то, что она интересовалась ими.

Дома Сьюзи со всем обходилась сама: ждала второго ребенка, занималась стиркой, покупками, уборкой и готовкой, кормила, переодевала и ласкала дочку. Также она кормила ужином Уоррена. К его работе она относилась, как к таинству, и понимала, какое почтение он испытывает к мистеру Грэму. Уоррен не делился подробностями своей работы, которые в любом случае ее не интересовали. Все это время она продолжала терпеливо работать над укреплением уверенности мужа в себе и «собирать его воедино», окружая лаской и обучая искусству разбираться в людях. В одном она была непреклонна: он должен поддерживать связь с дочерью. Уоррен был не из тех, кто играет с ребенком в «козу» или берет на себя смену подгузников, но каждый вечер он пел Малышке Сьюзи песни.

«Я все время пел ей детскую песенку “По радуге”. Это работало как гипноз. Я не знаю, было ли ей настолько скучно, или что-то еще, но она засыпала сразу, как только я начинал петь. Я брал ее на руки, и она просто таяла в них».

15 декабря 1954 года у Сьюзи начались схватки. Уоррен приехал домой с работы. Тут же раздался звонок в дверь. Гостем оказался проповедник, который ходил по квартирам. Сьюзи вежливо пригласила его присесть в гостиной. И стала слушать.

Уоррен тоже слушал, думая про себя, что только Сьюзи могла впустить этого человека в дом. Уоррен начал намекать собеседнику, чтобы тот закруглялся. Он уже несколько лет был агностиком и не хотел, чтобы его обращали в веру, а его жена и вовсе рожала. Им нужно было ехать в больницу.

Сьюзи продолжала слушать. «Расскажите еще», – говорила она. Сигналы, которые подавал Уоррен, она игнорировала, считая, очевидно, что быть вежливой с посетителем и дать ему почувствовать, что его понимают, намного важнее, чем поскорее попасть в больницу. Гость, казалось, не обращал внимания на то, что у нее идут схватки. Уоррен сидел беспомощный и раздражался все сильнее, пока проповедник не выдохся.

Но до больницы они добрались вовремя. Рано утром следующего дня на свет появился Говард Грэм Баффетт.

21. На чьей стороне играть

Нью-Йорк, 1954 – 1956

Хоуи был трудным ребенком. Если Малышка Суз была тихой и спокойной, то ее брат напоминал будильник, который невозможно выключить. Родители все ждали, что крики начнут утихать, но они только усиливались. Квартира Баффеттов внезапно стала шумной и тесной.

Конечно, по звонку будильника вскакивала только Большая Сьюзи. Даже ночные завывания Хоуи не могли отвлечь Уоррена. В своем маленьком кабинете, устроенном в третьей спальне, он мог часами погружаться в размышления.

На работе он был увлечен новым сложным проектом, которому предстояло стать ключевым событием его карьеры. Вскоре после прихода Уоррена в Graham-Newman внезапно подскочила цена на какао: с 5 до более чем 50 центов за фунт. Бруклинская компания Rockwood & Co, производитель шоколада «с ограниченной рентабельностью»[184], столкнулась с дилеммой. Ее главным продуктом были шоколадные кусочки Rockwood, которые добавляют в шоколадное печенье. Значительно поднять цены на этот товар компания не могла и поэтому начала терпеть большие убытки. Однако при таких высоких ценах на какао у компании Rockwood был шанс распродать свои какао-бобы со склада и получить прибыль. К несчастью, налог, который пришлось бы при этом уплатить, забрал бы больше половины от прибыли[185].

Владельцы Rockwood предложили Graham-Newman купить компанию, но Graham-Newman не согласилась на запрашиваемую цену. Тогда они обратились к инвестору Джею Прицкеру, который нашел способ избежать огромных налоговых начислений[186]. Налоговый кодекс США 1954 года гласил, что если компания сокращает масштабы деятельности, она может не платить налог на «частичную ликвидацию» запасов. Поэтому Притцкер купил контрольный пакет акций Rockwood, решив сохранить компанию как производителя шоколадных кусочков и выйти из бизнеса по производству какао-масла. Три с половиной миллиона фунтов какао-бобов он отнес к бизнесу по производству какао-масла. Именно их предстояло «ликвидировать».

Но Прицкер продавал бобы не за живые деньги, а предложил их другим акционерам в обмен на акции. Он хотел таким образом увеличить свою долю в компании. Чтобы простимулировать их, он предложил выгодные условия: бобы на сумму 36 долларов[187] за акцию, которая торговалась по 34,5 доллара[188].

Грэм понял, как заработать на этом предложении. Компания Graham-Newman могла бы купить акции Rockwood и обменять их у Прицкера на какао-бобы, от продажи которых можно будет выручить прибыль в размере 2 доллара на акцию. Это был пример арбитража, при котором две почти одинаковые вещи торгуются по разным ценам. Ловкий трейдер при этом может практически без риска купить одну и продать другую, получив прибыль на разнице между ними. «На Уолл-стрит перефразировали старую пословицу, – писал позже Баффетт. – Дайте человеку рыбу, и он будет сыт весь день. Научите человека арбитражу, и он будет сыт всегда»[189]. Прицкер выписал бы фирме Graham-Newman складской сертификат – лист бумаги, на котором написано, что его предъявитель владеет таким-то количеством какао-бобов, и которым можно торговать, как акцией. Продав складской сертификат, Graham-Newman получила бы свои деньги.

– $34 (стоимость акции Rockwood, которую Graham-Newman отдает Прицкеру);

+ $36 (Прицкер выдает Graham-Newman складской сертификат, который она продает);

= $2 (прибыль на каждую акцию Rockwood).

Однако, если риск «почти» отсутствует, значит, небольшая вероятность риска все же есть. Что если цена на какао-бобы упадет, и складской сертификат будет стоить всего 30 долларов? Вместо того, чтобы заработать два доллара на акцию, компания Graham-Newman потеряет четыре. Чтобы зафиксировать свою прибыль и устранить этот риск, Graham-Newman продавала фьючерсы на какао. Это было хорошей идеей, поскольку цены на какао должны были упасть.

Рынок фьючерсов позволяет покупателям и продавцам договариваться о будущей продаже товара по заранее согласованной цене. За небольшую комиссию компания Graham-Newman могла договориться о продаже своих какао-бобов по установленной цене в течение определенного времени, устраняя тем самым риск падения рыночной цены. Тот, кто был на другой стороне сделки, приобретал этот риск падения цены и занимался спекуляцией[190]. Если какао-бобы подешевеют, компания Graham-Newman будет защищена от потерь, поскольку спекулянту придется выкупить у Graham-Newman какао-бобы дороже, чем они стоят[191]. С точки зрения Graham-Newman, роль спекулянта заключалась в продаже страховки от риска падения цены. Правда, в то время никто не знал, как именно изменятся цены.

Так или иначе, главной целью арбитража было купить как можно больше акций Rockwood и одновременно продать эквивалентное количество фьючерсов.

Компания Graham-Newman поручила провести сделку с Rockwood Уоррену. Он был просто создан для этого: уже несколько лет он занимался арбитражными операциями, покупая конвертируемые привилегированные акции и продавая «в шорт» обыкновенные акции той же компании[192]. Несколько недель Уоррен каждый день катался на подземке в Бруклин и обратно, обменивая акции на складские сертификаты в Schroder Trust. Вечерами он обдумывал ситуацию, напевая «По радуге» Малышке Суз и не обращая внимания на вопли Хоуи, которого Большая Сьюзи пыталась накормить из бутылочки.

На первый взгляд, сделка с акциями Rockwood была для Graham-Newman простой операцией: единственными затратами были жетоны на метро, интеллектуальные усилия и время. Но Уоррен увидел потенциал для еще более великолепного «финансового фейерверка», чем Graham-Newman[193]. В отличие от Бена Грэма, он решил не заниматься арбитражем. Поэтому ему не нужно было продавать фьючерсы на какао. Вместо этого он купил 222 акции Rockwood для себя и просто держал их при себе.

Предложение Прицкера Уоррен тщательно обдумал. Когда он разделил все какао-бобы, принадлежавшие компании Rockwood (а не только те, которые Прицкер отнес к производству какао-масла), на количество акций компании, стоимость акции оказалась выше 80 фунтов. У тех, кто не обменял свои акции, они в итоге стоили бы больше в какао-бобах, чем то, что предлагал Прицкер. Более того, все какао-бобы, недополученные теми, кто сдал свои акции, еще больше увеличили бы стоимость каждой акции.

Те, кто удержали акции, должны были выиграть еще и потому, что получат долю в производстве компании, ее оборудовании, клиентской задолженности и в остальном бизнесе, по крайней мере в той его части, которая не прекращала деятельность.

Уоррен перевернул ситуацию, рассмотрев ее с точки зрения Прицкера. Если Прицкер покупает, задался он вопросом, зачем нужно продавать? Проведя расчеты, он понял, что это не имеет смысла, и играть нужно на стороне Прицкера.

Уоррен всегда рассматривал акции как маленькую долю в бизнесе. Чем меньше акций было в обращении, тем больше стоила эта доля. Он рисковал больше, чем при арбитраже, но его ставка была точно рассчитана, и шансы были в его пользу с сильным перевесом. Арбитражную прибыль в два доллара было легко получить, она была безрисковой. Когда цены на какао-бобы упали, фьючерсные контракты защитили Graham-Newman. В числе многих других акционеров компания приняла предложение Прицкера, недополучив много какао-бобов.

Удержание акций оказалось блестящим решением. Те, кто играли на арбитраже, как Graham-Newman, получили свои два доллара на акцию. Но акции Rockwood, которые до предложения Прицкера торговались по 15 долларов, после завершения сделки взлетели до 85. При арбитраже на своих 222 акциях Уоррен заработал бы 444 доллара. Сделав точно выверенную ставку, он получил чрезвычайную прибыль – около 13 тысяч долларов[194].

Работая над сделкой, он также решил познакомиться с Джеем Прицкером. Он решил, что если этот человек достаточно умен, чтобы проворачивать такие сделки, «то дальше он будет работать еще умнее». Он пришел на собрание акционеров, задал несколько вопросов и познакомился с Прицкером[195]. Уоррену тогда было двадцать пять лет, Прицкеру – тридцать два.

Даже работая с относительно небольшим капиталом в размере менее 100 тысяч долларов, Уоррен понял, что подобный образ мыслей откроет ему целый мир возможностей. Единственными ограничивающими факторами были его деньги, энергия и время. Это был тяжелый труд, но он ему нравился. То, что делал он, было не похоже на инвестирование большинства: люди сидят в офисе и читают результаты чужих исследований. Уоррен же был детективом, который проводил собственные исследования.

В детективной работе он пользовался справочниками Moody’s по промышленности, банкам и финансам, коммунальной сфере. Часто он сам ездил в Moody’s или Standard & Poor’s. «Я был единственным, кто когда-либо там появлялся. Они даже не спрашивали, являюсь ли я их клиентом. Я поднимал архивы сорокалетней давности. Копировальных машин у них не было, поэтому я сидел там и писал свои маленькие заметки: то одну цифру, то другую. У них была библиотека, но в ней нельзя было искать самому. Приходилось делать запросы. Поэтому я называл компании вроде Jersey Mortgage или Bankers Commercial, про которые никто никогда не спрашивал. Они приносили данные по ним, а я сидел и делал заметки. Если нужно было посмотреть документы Комиссии по ценным бумагам и биржам, я шел туда. Это был единственный способ их получить. Если нужная компания находилась поблизости, я мог попытаться встретиться с руководством. Я не назначал встреч заранее. Но я многого добился, действуя таким образом».

Одним из излюбленных источников Уоррена был еженедельник «Розовые страницы», который выходил на розовой бумаге и публиковал информацию об акциях настолько мелких компаний, что они не торговались на фондовой бирже. Другим источником была «Национальная книга котировок», которая выходила раз в полгода и включала акции еще более крохотных компаний, не попадавших даже в «Розовые страницы». Ни одну компанию Уоррен не считал слишком маленькой, и ни одна деталь не оставалась для него невыясненной. «Я процеживал целые тома и находил одну или две смехотворно дешевые компании, в которые мог вложить 10–15 тысяч долларов».

Уоррен никогда не был гордым и считал за честь позаимствовать идеи у Грэма, Прицкера или из любого другого ценного источника. Он называл это «сесть на хвост». Его не волновало, если идея оказывалась слишком банальной. Однажды он воспользовался идеей Грэма, касающейся Union Street Railway[196]. Собрав некоторую информацию и совершив визит к руководству компании[197], Уоррен заработал около 20 тысяч долларов всего за несколько недель.

За всю историю семьи Баффеттов никто не зарабатывал 20 тысяч долларов на одной идее. В 1955 году эта сумма превышала в несколько раз среднегодовой заработок. Удвоить свои деньги за несколько недель работы было впечатляющим результатом. Но важнее было то, что ему удалось проделать это без существенного риска.

Со Сьюзи Уоррен не обсуждал подробности арбитражных операций с какао-бобами и покупки акций автобусных компаний. Деньги ее интересовали только с той точки зрения, что их можно на что-то потратить. Ей было известно, что в их маленькую квартирку в Уайт-Плейнз деньги текут рекой, но ей Уоррен выделяет лишь небольшую сумму на ведение хозяйства. Она не отслеживала каждую мелкую трату, пока росла, поэтому семейная жизнь с человеком, который экономил на покупке журналов, договариваясь о скидке с газетным киоском, была для нее чем-то совершенно непривычным. Она изо всех сил старалась справиться с хозяйством сама, но разрыв между тем, что зарабатывал Уоррен, и тем, что он давал жене, казался ошеломляющим.

Уоррен блестяще проявил себя в Graham-Newman и становился все более перспективным сотрудником. Бен Грэм проявлял личный интерес к Уоррену, а также к его дружелюбной и терпеливой жене. Когда родился Хоуи, Грэм подарил им кинокамеру и проектор и даже заглянул в их квартиру, захватив плюшевого медвежонка для маленького Баффетта[198]. Когда они с женой Эсти приглашали один или два раза Баффеттов на ужин, он заметил, что Уоррен смотрит на Сьюзи с обожанием, и они часто держатся за руки. Но он также видел, что Уоррен не оказывает жене знаков внимания, и что Сьюзи, возможно, понравился бы какой-нибудь романтический жест[199]. Когда Сьюзи с сожалением упомянула, что Уоррен не танцует, Грэм оставил на его рабочем столе подарочный сертификат в танцевальную студию Артура Мюррея в Уайт-Плейнс, где занимался сам Грэм. Немного позже он навел справки в студии и обнаружил, что его протеже так и не воспользовался сертификатом. Он сказал об этом Уоррену и посоветовал все-таки начать. В итоге Уоррен промучился три урока и бросил. Танцевать он так и не научился[200].

Но его быстрому восхождению в Graham-Newman это не помешало. Уже после полутора лет работы и Бен Грэм, и Джерри Ньюман, казалось, рассматривали Уоррена как потенциального партнера, что предполагало общение между их семьями. В середине 1955 года даже желчный Ньюман направил Баффеттам приглашение на мероприятие, которое они сочли пикником, в Медоупонд. Сьюзи приехала в одежде, подходящей для поездки на ранчо, обнаружив, что остальные женщины наряжены в платья и жемчуга. Хотя Баффетты чувствовали себя на вечере как две деревенщины, этот промах никак не повлиял на статус «золотого мальчика» Уоррена.

Уолтера Шлосса на подобные мероприятия не приглашали. Он был причислен к поденщикам, которым не суждено дорасти до партнерства. Джерри Ньюман, который редко заботился о том, чтобы проявлять доброту к кому бы то ни было, презирал Шлосса больше других. Поэтому Шлосс, женатый и имеющий двух маленьких детей, решил вырваться на свободу. Ему потребовалось время, чтобы набраться смелости и сказать об этом Грэму[201], но уже к концу 1955 года он основал собственное инвестиционное партнерство с первоначальным капиталом в 100 тысяч долларов, собранным группой партнеров, чьи имена, как позже выразился Баффет, «были как будто взяты из списка для переклички на Эллис-Айленд»[202].

Баффетт был уверен, что Шлосс сможет успешно применить методы Грэма, и восхищался тем, что у него хватило духу создать собственную фирму. Хотя он и беспокоился, что начальный капитал «Большого Уолтера» настолько мал, что он не сможет прокормить семью[203], ни цента своих денег в партнерство Шлосса Баффетт не вложил, как и в Graham-Newman. Для Уоррена Баффетта было бы немыслимо позволить инвестировать свои деньги кому-то другому.

Однако он нашел человека, который заменил Шлосса. С Томом Кнаппом Баффетт познакомился на обеде в Blythe and Company на Уолл-стрит[204]. Кнапп был на десять лет старше Уоррена и переквалифицировался в бизнесмена из химика.

К началу 1956 года Грэму наскучило инвестирование. Его внешние интересы – женщины, античность и изящные искусства – так сильно перетягивали его, что он был уже одной ногой за дверью. Однажды, когда Кнаппа не было на месте, в каморку без окон, где Уоррен корпел над таблицами, секретарша провела молодого человека. Над ним навис Эд Андерсон, который рассказал, что, как и Кнапп, он химик, а не профессиональный инвестор. Он работал в Ливерморской лаборатории Комиссии по атомной энергии в Калифорнии, а в свободное время следил за фондовым рынком. Он прочитал книгу Бена Грэма «Разумный инвестор», в которой приводились многочисленные примеры дешевых акций, таких как Easy Washing Machine, и был очень впечатлен.

Андерсон пришел в офис, потому что подумывал о покупке еще одной акции Graham-Newman, но заметил некоторую странность и хотел о ней спросить. Грэм закупил много акций American Telephone & Telegraph. Это было очень непохоже на Грэма. Эту акцию покупали все, ее изучали и отслеживали, она была оценена справедливо, большого риска с ней не было, но и потенциала тоже. «Что происходит?» – спросил он Уоррена.

Уоррен на секунду задумался. Он был впечатлен тем, что у этого человека, химика, не искушенного в бизнесе, хватило наблюдательности, чтобы понять, что покупка AT&T выбивается из общей картины. Слишком многие люди думали, что бизнес доступен только посвященным, и заниматься им могут люди, прошедшие специальную подготовку. Он сказал Андерсону: «Возможно, сейчас не лучшее время покупать еще одну акцию»[205]. Они немного поболтали, а затем расстались по-дружески, намереваясь продолжить знакомство.

Наблюдая за торговыми операциями фирмы и держа ухо востро, Уоррен уже догадался, что Грэм собирается закрыть партнерство.

Карьера Бена Грэма подходила к концу. Ему было шестьдесят два года, а рынок взлетел выше пика 1929 года[206]. Это нервировало Бена. Уже более двадцати лет его доходность превосходила рыночную на 2,5 %[207]. Он хотел уйти на пенсию и переехать в Калифорнию, чтобы наслаждаться жизнью. Джерри Ньюман тоже уходил на пенсию, но Микки, сын Джерри, собирался остаться. Весной 1956 года Грэм уведомил партнеров о своем уходе. Сначала он предложил Уоррену стать полноценным партнером фирмы. Сделав это, невзирая на возраст и опыт Уоррена, он показал, насколько ценным сотрудником тот стал за столь короткое время.

Уоррен был польщен, но в Graham-Newman он пришел прежде всего, чтобы работать на Бена. Без Бена ему не было смысла там оставаться даже ради того, чтобы его считали интеллектуальным преемником Грэма. Более того, все время, пока он разбирался с автобусами и какао-бобами, он думал: «Мне не нравится в Нью-Йорке. Я практически живу в поезде». А главное, он не создан был быть чьим-то партнером, тем более младшим.

В итоге Уоррен отклонил предложение.

22. Потаенное сокровище

Омаха, 1956 – 1958

«У меня было около 174 тысяч долларов, и я собирался на пенсию. Я снял дом по адресу Андервуд, 5202, в Омахе за 175 долларов в месяц. Мы бы жили на $12 тысяч в год. Мой капитал бы увеличивался», – вспоминает Баффетт.

В те времена людям могло показаться странным, что в возрасте двадцати шести лет Уоррен собирался уйти на пенсию.

С математической точки зрения, он действительно мог бы уйти на пенсию, которую финансировал бы сам за счет собственных средств, и при этом все равно достиг бы цели, став миллионером к тридцати пяти годам[208]. С тех пор, как он, имея 9800 долларов, поступил в Колумбийский университет, его капитал рос более чем на 61 % в год. Но ему требовались более агрессивные темпы роста[209]. Поэтому он решил создать партнерство по типу хедж-фонда Newman & Graham – фирмы, родственной Graham-Newman[210]. У него не будет начальника, инвестировать он сможет из дома, вкладывая деньги друзей и родственников в те же акции, которые купил бы для себя. Если с каждого доллара, который он заработает для партнеров, он будет брать четверть в качестве гонорара, а затем реинвестирует эти деньги в партнерство, он станет миллионером гораздо быстрее. Вооруженный методом покупки акций Бена Грэма и хедж-фондом, созданным по образу грэмовского, он имел все основания считать себя богатым человеком.

С его идеей была только одна проблема. Он бы не вынес, если бы партнеры критиковали его за то, что акции падают в цене. Но Уоррен планировал взять в партнерство только семью и друзей – людей, которые, как он был уверен, ему доверяли. 1 мая 1956 года он основал Buffett Associates, Ltd – партнерство из семи человек, смоделированное по образцу Newman & Graham[211].

Док Томпсон вложил в него 25 тысяч долларов. Сестра Уоррена Дорис с мужем Труманом Вудом вложили 10 тысяч долларов. Его тетя Элис – 35 тысяч. «Раньше я продавал ценные бумаги другим, но теперь я стал доверенным лицом тех людей, которые были очень для меня важны. Они в меня верили. Ни за что на свете я бы не взял денег у тети Элис, сестры или тестя, если бы думал, что могу их потерять. В тот момент я не думал, что деньги можно потерять со временем».

Четвертым партнером стал сосед Уоррена по комнате в Уортоне, Чак Петерсон, который вложил 5 тысяч долларов. Чак был одним из первых клиентов Уоррена, которому тот «выписывал рецепты» на акции до отъезда в Нью-Йорк. Мать Петерсона, Элизабет, вложила 25 тысяч долларов из денег, которые достались ей в наследство после смерти мужа годом раньше.

Шестой партнер, Дэн Монен, был тихим, коренастым молодым человеком, который в детстве играл с Уорреном: вместе они выкапывали одуванчики на заднем дворе Эрнеста Баффетта. Теперь он стал адвокатом Уоррена и вложил 5 тысяч долларов.

Седьмым партнером в компании был сам Уоррен. Он вложил только 100 долларов. Остальная часть его доли сложится из будущих гонораров, которые он заработает, управляя партнерством. «По сути, я получил финансовый рычаг. Идеи меня переполняли, а капитал – нет». На самом деле, по тем жизненным стандартам, Уоррен был переполнен и капиталом. Но он рассматривал партнерство как машину по умножению денег: вложив в него средства, он не собирался их оттуда изымать. Поэтому те 12 тысяч долларов в год, на которые будет жить его семья, ему нужно было заработать из своих оставшихся денег. Их он инвестировал отдельно.

Он разработал формулу, по которой взимал плату со своих новых партнеров. «При доходности выше 4 %, я забирал половину этого превышения. Если она была ниже этой отметки, я брал на себя четверть разницы. Таким образом, если у фирмы была нулевая прибыль, я терял деньги. Это значило, что мои обязательства по возмещению убытков были неограниченными»[212].

В то время Уоррен уже управлял деньгами Анны Готтшальдт и Кэтрин Элберфельд – матери и тети Фреда Кулкена, его друга по Колумбийскому университету. Когда годом ранее Фред уехал в Европу, он попросил Уоррена присмотреть за некоторой частью их денег. С тех пор Уоррен с предельной осмотрительностью вкладывал их в государственные облигации, получая гораздо более скромное вознаграждение.

Он мог бы пригласить Энн Готтшальдт и Кэтрин Эльберфельд в партнерство, но считал несправедливым повышать их плату. Если бы с инвестициями что-то пошло не так, его тетя, сестра и Док Томпсон никогда бы его не осудили. Насчет остальных он не был уверен.

Быть «фидуциарией» для Уоррена означало, что любая ответственность, которую он возьмет на себя, будет неограниченной. Чтобы изложить основные правила партнерства, он созвал первое официальное собрание Buffett Associates сразу же в день его основания. Уоррен намеревался тщательно определить и ограничить свои обязанности. Одной из них, которую он брать на себя не хотел, была плата за общий ужин. Он велел Чаку передать всем, что каждый платит за себя[213]. На ужине он говорил не только об основных правилах партнерства, но и о фондовом рынке. Партнерство он рассматривал в том числе как преподавательскую практику.

«Я начал с соглашения с инвесторами, которое не потребует особых изменений по мере нашего развития. Оно устроено проще некуда, но результаты дает замечательные. Затем я привел небольшой свод основных правил: что я могу делать; что не могу делать; о чем не знаю, могу ли я это делать или нет; как я буду себя оценивать. Это было довольно коротко. Если вы были со мной не согласны, вам не стоило участвовать, потому что я не хотел, чтобы вы страдали, когда я счастлив, и наоборот»[214].

После того как Уоррен запустил партнерство, Баффетты вернулись на последнее лето в Нью-Йорк. Микки Ньюман теперь был генеральным директором компании Philadelphia & Reading и был полностью загружен. Поскольку обязанности партнера в полной мере не могли выполнять ни он, ни Уоррен, Грэм решил закрыть фирму[215]. Уоррен помогал ему сворачивать бизнес. У своего друга Тома Кнаппа он арендовал для семьи деревенский домик на морском побережье Лонг-Айленда.

В течение недели Уоррен экономил, ночуя в городе у своего друга, биржевого брокера Генри Брандта, жена и дети которого также проводили лето на Лонг-Айленде. По выходным он приезжал к семье и работал в крошечной спальне. Соседи говорили Кнаппам, что ни разу его не видели[216]. Пока Уоррен работал, Сьюзи, которая боялась воды и никогда не плавала, бродила с детьми по мелководью. Поскольку водопровода в домике не было, питьевую воду Баффетты брали из источника через дорогу.

Это лето принесло Баффеттам две печальные новости. Отец друга детства Уоррена, Боба Рассела, покончил жизнь самоубийством. Затем Энн Готтшальдт и Кэтрин Элберфельд, мать и тетя Фреда Кулкена, сообщили по телефону, что тот погиб в Португалии: его машину занесло на восемьдесят футов, и она врезалась в пробковый дуб[217].

На исходе лета Баффетты строили планы по возвращению в Омаху. Крайняя осмотрительность Уоррена в том, чтобы никого не разочаровать, резко контрастировала с его рискованным решением строить самостоятельную карьеру в инвестициях вне Нью-Йорка. Рынок держался на связях, состоял из людей, которые обедали вместе на бирже и играли каждую неделю в покер. Его двигали советы, слухи, сплетни, передаваемые через личные знакомства, завязанные на обедах с инвесторами, при случайных встречах в гардеробах университетских клубов. Хотя в каждом окружном центре были свои маленькие брокерские фирмы, такие как Buffett-Falk, важными игроками они не считались. В глубинке работали биржевые брокеры – специалисты по выписке рецептов на акции, – а лечение назначали манхэттенские денежные доктора. Бросить все это, решив, что можно, разбогатеть по-настоящему где-то вдалеке от Уолл-стрит и Бродвея, было поистине смелым и авантюрным ходом.

В 1950-х годах это считалось необычайным поступком – выпускнику колледжа стать самозанятым, работая в одиночку, из дома. Обычно бизнесмены поступали на работу в крупную организацию – чем крупнее, тем лучше, – а затем соревновались за самую высокооплачиваемую должность, неуклонно поднимаясь по лестнице успеха, стараясь по дороге не слишком вспотеть и не сломать клюшку для гольфа.

Пусть Сьюзи и не знала о явной рискованности курса, который наметил ее муж, его необычайные качества были ей хорошо известны. Она прилетела в Омаху с Малышкой Сьюзи и Хоуи и поселилась с ними в доме на Андервуд-авеню, который Уоррен снял у Чака Петерсона. Даже само это решение было нестандартным. Большинство молодых американцев в середине 1950-х годов стремились иметь собственный дом. Безысходность Великой депрессии и мрачное военное время, когда приходилось довольствоваться тем, что есть, постепенно стирались из памяти. Американцы забивали дома новыми техническими приспособлениями и устройствами, которые внезапно стали доступны: стиральные машины с сушкой, морозильные камеры, посудомоечные машины, электрические миксеры. У Баффеттов было достаточно денег, чтобы купить это все. Но у Уоррена были другие планы на свой капитал, поэтому жилье они арендовали.

Пока Сьюзи обустраивалась в Омахе, Уоррен завершил дела в Нью-Йорке. Он разослал уведомления в компании, акциями которых владел, чтобы они присылали дивидендные чеки ему в Омаху. Затем он сел в машину и отправился обратно в Небраску, заезжая по дороге в офисы компаний.

Уоррен приехал в Омаху ближе к концу лета и обнаружил, что он нужен дома. Малышка Суз, тихая и робкая, молча смотрела, как неистощимые потребности ее брата поглощают всю энергию матери[218]. Но по вечерам ей нужен был отец, потому что она стала бояться засыпать. Когда они переехали в дом на Андервуд-авеню, с ней говорил человек из фирмы-перевозчика, на котором были очки. Теперь она была убеждена, что «человек в очках» затаился прямо возле ее спальни, рядом с кованым балконом, который выходил на гостиную. Уоррену приходилось каждый вечер осматривать балкон и уверять ее, что ложиться спать безопасно.

Разобравшись с «человеком в очках», он спускался на крошечную веранду рядом с их со Сьюзи спальней и приступал к делу: либо занимался делами партнерства, либо готовился к занятиям. Первым, что он сделал по возвращении в Омаху, помимо создания партнерства, было ведение двух курсов во время осеннего семестра в местном Университете: «Инвестиционный анализ только для мужчин» и «Разумное инвестирование». Вскоре он добавил третий курс – «Инвестирование для женщин». Испуганный мальчик, который совсем недавно не мог завязать разговор в классе Дейла Карнеги, испарился. Вместо него появился молодой человек, все еще неуклюжий, но способный произвести незабываемое впечатление. Он без устали перемещался по аудитории, увещевая студентов и безостановочно вываливая на них факты и цифры. Одетый, как обычно, в дешевый костюм, который был на пару размеров больше, чем нужно, он больше походил на молодого сектанта-проповедника, чем на преподавателя колледжа.

Несмотря на свои незаурядные качества, Уоррен был еще очень незрелым. В домашнем хозяйстве он был беспомощен, и для Сьюзи стал третьим ребенком, о котором нужно заботиться. Кроме того, вся их социальная жизнь была обусловлена характером и интересами Уоррена. В Омахе Баффетты жили гораздо тише, чем большинство молодых супружеских пар их класса. Большая часть их светской жизни проходила за ужинами с другими супружескими парами или на редких званых обедах, где Уоррен мог поговорить об акциях. Каждый раз все повторялось: Уоррен развлекал публику рассказом об акциях или игрой на укулеле. Благодаря попечению Сьюзи ему теперь легче, чем раньше, давались реплики на другие темы, но его ум по-прежнему был сосредоточен на деньгах.

Досуг Уоррена оставался всегда одним и тем же. Чаще всего это были соревновательные игры. Со Сьюзи играть в бридж было невыносимо, потому что она всегда уступала соперникам, так что он начал искать других партнеров[219]. Но он никогда не валялся у бассейна, не любовался звездами и не гулял по лесу. Если бы Уоррен посмотрел на Большую Медведицу, он увидел бы знак доллара.

Уоррен не вступал в клубы и не заседал в комитетах. Этому препятствовала его нонконформистская жилка. Будучи верным семье, он все же сказал «да» дяде Фреду, когда тот пришел в дом и попросил его вступить в клуб «Ротари». Но когда его пригласили вступить в более значимый клуб «Рыцари Ак-Сар-Бена», который занимался филантропией, бизнесом, взаимным продвижением и общественной деятельностью, он ответил отказом. Начинающий финансовый управляющий, которому нужно было привлекать средства в бизнес, задирал нос перед людьми, которые управляли Омахой. Это была наглая выходка, проявление самоуверенности, и даже высокомерия, которые отгораживали его от людей его круга.

Но Уоррен презирал кулуарные клубные курилки и конформизм ак-сар-бенской толпы. Именно эти люди смотрели свысока на его отца как на «сына бакалейщика». Уоррен наслаждался возможностью отшвырнуть Ак-Сар-Бен и часто язвил по этому поводу. У Сьюзи был свой запас нонконформизма. Еще со школьной скамьи она гордилась своей открытостью, и это во время, когда люди выбирали себе друзей, которые в религиозном, культурном, этническом и экономическом отношениях были такими же, как они сами. Многие из ее друзей, а к тому времени и многие из друзей Уоррена, были евреями. В Омахе, где процветала сегрегация, решение перейти эти социальные границы было смелым и даже вызывающим поступком. Но социальный статус Сьюзи был значим для нее как способ включить своих друзей в высшее общество. Уоррен, противник элитарности, находил эту черту Сьюзи весьма привлекательной. Друзья-евреи, которых он завел в Колумбийском университете и во время работы в Graham-Newman, открыли ему глаза на антисемитизм.

Самый краткий путь к цели Уоррена был связан с привлечением большего количества денег под свое управление. В августе он вернулся в Нью-Йорк, чтобы принять участие в последнем собрании акционеров корпорации Graham-Newman. Казалось, на эти «поминки» пришли все шишки с Уолл-стрит. Инвестор Лу Грин вопрошал: «Почему Грэм и Ньюман не занялись этим самородком? Они здесь тридцать лет работали, создавая этот бизнес. А все, что им нужно было, чтобы управлять делами – мальчишка по имени Уоррен Баффетт. Больше можно было ничего не выдумывать. Но кто будет работать с ним теперь?»[220]

Но рекомендация Грэма принесла Уоррену еще один важный дивиденд. Гомер Додж, давний инвестор Graham-Newman, подошел к Грэму и спросил, что ему делать со своими деньгами теперь, когда Graham-Newman закрывается. Бен ответил: «У меня есть один парень, который с нами работал. Он тебе подойдет».

Баффетт вспоминает: «Одним жарким июльским днем Додж остановился в Омахе по пути на отдых. Он поговорил со мной немного и сказал: “Не могли бы вы заняться моими деньгами?” И я создал для него отдельное партнерство».

Додж передал ему в управление 120 тысяч долларов, и 1 сентября 1956 года был основан фонд Buffett Fund, Ltd[221]. Это был огромный шаг вперед[222], который превратил Уоррена из бывшего брокера, управлявшего небольшими суммами своей семьи и друзей, в профессионального финансового менеджера.

После основания 1 октября 1956 года третьего партнерства, B-C, соучредителем которого стал бывший компаньон его отца Джон Клири[223], Уоррен уже управлял более чем полумиллионом долларов. Он работал дома, в крошечном кабинете, поздно ночью. Читал годовые отчеты, пил Pepsi и ел чипсы, наслаждаясь свободой и одиночеством. Уоррен штудировал справочники Moody's в поисках идей, а днем ходил в библиотеку просмотреть газеты и отраслевые журналы. Он сам вел делопроизводство, бухгалтерию и составлял налоговые декларации. Бухгалтерский аспект работы нравился ему, потому что там были цифры, точность и измеримые результаты.

В конце 1956 года Уоррен написал письмо партнерам, в котором изложил результаты деятельности компании. Он сообщил, что общая прибыль составила чуть более 4,5 тысяч долларов, обогнав рынок примерно на 4 %[224]. К тому времени адвокат Уоррена, Дэн Монен, присоединился к его личному проекту – покупке акций страховщика из Омахи, компании National American Fire Insurance. В 1919 году недобросовестные агенты продавали акции этой компании фермерам по всей Небраске в обмен на «облигации свободы»[225], выпущенные во время Первой мировой войны. С тех пор сертификаты пылились в ящиках столов, а их владельцы постепенно теряли надежду снова увидеть свои деньги.

О National American Уоррен узнал во время работы в компании Buffett-Falk, просматривая справочник Moody's[226]. Уильям Ахмансон, выдающийся омахский страховой агент, первоначально был втянут в ее мошенническую деятельность. Но постепенно семья Ахмансонов превратила National American в компанию, ведущую законную деятельность. Теперь его сын, Говард Ахмансон, вел первоклассный страховой бизнес через основанную им в Калифорнии компанию Home Savings of America, которая становилась одной из крупнейших и наиболее успешных сберегательно-кредитных компаний в США[227].

Обманутые фермеры даже не подозревали, что их заплесневелые бумаги чего-то стоят. Говард Ахмансон спокойно выкупал у них акции по самой низкой цене в течение многих лет. К этому времени Ахмансоны владели 70 % акций компании.

Уоррен восхищался Говардом Ахмансоном: «Никто другой не был так дерзок в управлении капиталом, как Говард. Он был очень проницателен. Раньше люди приходили в Home Savings и выплачивали свои ипотечные закладные лично. Говард стал размещать закладные в отделении, расположенном как можно дальше от места проживания клиентов, так что они совершали выплаты по почте. Благодаря этому его операционные расходы были намного ниже, чем у других».

National American зарабатывала по 29 долларов на акцию, а брат Говарда, Хейден, скупал ее акции примерно по 30 долларов за штуку. Именно такие редкие и наиболее заманчивые дешевые акции Уоррен и разыскивал. Ахмансоны могли покрыть практически все расходы на покупку акций за счет годовой прибыли от них. National American была одной из самых недооцененных компаний, которые Уоррен когда-либо видел.

Идея получить деньги от Хейдена Ахмансона некоторым фермерам нравилась больше, чем хранить бесполезные, как им казалось, сертификаты. Пусть много лет назад они заплатили около 100 долларов за акцию, а теперь получали всего 30, многие из них постепенно убедили себя, что от акций лучше избавиться. Уоррен был настроен решительно.

Тогда Дэн Монен, партнер и представитель Баффетта, отправился в сельскую местность с пачками денег Уоррена, захватив немного своих собственных. Он колесил по штату, заглядывая в окружные суды и банки, и небрежно спрашивал, кто может владеть акциями National American[228]. Потом он общался с фермерами и предлагал наличные за их сертификаты[229].

«Я не хотел, чтобы Говард знал об этом, потому что я перебивал его цену. Он брал их по 30 баксов, и мне пришлось предлагать немного больше. Ближе к концу я платил уже по 100 долларов за акцию. Я знал, что предлагая эту цену, я получу все акции».

В итоге Монен собрал 10 % акций National American. Уоррен, оставил их у первоначальных акционеров, но выпустил доверенность, которая давала ему полный контроль над ними.

«Если бы я перевел их на свое имя, это навело бы Говарда на мысль, что я конкурирую с ним. Так что я просто продолжал выкупать акции. Затем я пришел в офис Хейдена и сказал, что хочу перевести их на свое имя»[230].

Летом 1957 года Баффетту позвонил доктор Эдвин Дэвис. К Уоррену его направил один из пациентов, Артур Визенбергер, известный финансовый управляющий. Баффетт был знаком с последним, поскольку тот издавал ежегодник «Инвестиционные компании» – библию закрытых инвестиционных фондов, которые напоминали публично торгуемые взаимные фонды, за одним исключением: они не принимали новых инвесторов. И почти всегда продавались с дисконтом. Визенбергер выступал за их покупку[231].

Он рекомендовал Баффетта Дэвису в качестве управляющего деньгами. «Я пытался нанять его сам, – сказал Визенбергер, – но мне этого не удалось, потому что он уже создавал партнерство»[232]. Он убедил Дэвиса начать инвестировать вместе с Баффеттом.

Вскоре после звонка Уоррен назначил встречу с семьей Дэвисов на воскресный день. «Я пришел к ним домой, сел в гостиной, где мы разговаривали около часа. Я сказал: “Вот как я управляю деньгами. И вот как у меня все налажено”. Мне было, наверное, двадцать шесть лет, а выглядел я примерно на двадцать».

Уоррен изложил свои основные правила. Ему нужен был абсолютный контроль над деньгами, и он никогда ничего не говорил своим партнерам о том, куда и как он их вкладывает. Обычно это становилось камнем преткновения. Но если Бена Грэма устраивало, что люди садятся ему на хвост, Уоррену это не нравилось. Он готов был предоставлять лишь ежегодный отчет о результатах, а деньги можно было внести или изъять только 31 декабря. В остальное время они были бы «заперты» в партнерстве.

«Все это время Эдди не обращал на меня никакого внимания. Дороти Дэвис слушала очень внимательно, задавая хорошие вопросы. Эдди сидел в углу и ничего не делал. Он показался мне очень старым, но ему еще не было семидесяти. Когда мы закончили, Дороти повернулась к Эдди и спросила: “Что ты думаешь?”. Эдди ответил: “Давай дадим ему 100 тысяч долларов”. Я поинтересовался: “Доктор Дэвис, я рад получить эти деньги. Но вы не очень-то обращали на меня внимание, пока я говорил. Как получилось, что вы приняли такое решение?” Он сказал: “Вы напоминаете мне Чарли Мангера”».

Одной из причин, по которой Дэвисы были готовы инвестировать с Уорреном, заключалась в том, что, он «знал об Артуре Визенбергере больше, чем они сами»[233]. Им также понравилось, как он четко и ясно изложил свои условия, так что им сразу стало понятно, на чьей он стороне. Если он выигрывал или проигрывал, то вместе с ними. Как выразилась Дороти Дэвис: «Он умный, яркий, и я могу сказать, что он честный. Мне все нравится в этом молодом человеке».

5 августа 1957 года Уоррен вложил 100 тысяч долларов Дэвисов и их троих детей в партнерство Dacee[234]. С этим партнерством бизнес Баффетта взлетел еще на одну ступеньку вверх. Теперь он мог держать более крупные позиции в акциях.

С появлением новых партнеров увеличился приток денег, но также возросло количество сертификатов акций и прибавилось бумажной работы по управлению пятью партнерствами плюс Buffett & Buffett. Уоррену пришлось напрячься, но его это не тяготило. Тем не менее, ему, как всегда, не хватало денег. Рыночная стоимость компаний, которые он изучал, часто составляла от одного до десяти миллионов долларов. Чтобы получить значительную долю в их капитале, ему требовалось до 100 тысяч долларов. Так что ключевым моментом оставалось привлечение еще большего количества денег.

В то время Уоррен, вероятно, лучше кого бы то ни было на Уолл-стрит понимал, насколько огромен потенциал управления деньгами для получения еще больших сумм. Каждый доллар, вложенный в партнерство, приносил ему долю чистой прибыли, которую он зарабатывал для своих партнеров[235]. Каждый из этих долларов, если его реинвестировать, приносил собственную прибыль[236]. Чем большей доходности он добивался, тем больше зарабатывал, и тем больше росла его доля в партнерстве.

Талант к инвестированию позволял Баффетту использовать потенциал управления деньгами на полную катушку. Кроме того, несмотря на очевидную неуклюжесть, он был бесспорно успешен в саморекламе. Одно за другим он создал еще два партнерства: Underwood, получив 85 тысяч долларов от Элизабет Петерсон, и Mo-Buff с 70 тысячами долларов от Дэна Монена и его жены Мэри Эллен из денег, которые Монен заработал на акциях National American. Несмотря на то что Уоррен был еще почти невидимкой в мире инвестиций, снежный ком начинал катиться, увеличиваясь в размере.

Набрав обороты, Баффетт понял, что пришло время покинуть дом, где едва хватало места для семьи с двумя маленькими детьми, причем трехлетка становился все более энергичным, а на подходе был третий ребенок. Так Баффетты купили свой первый дом.

Через неделю после переезда на Фарнам-стрит, всего за день до появления партнерства Mo-Buff родился второй сын Баффеттов. Мальчика назвали Питером. С самого начала он был тихим, спокойным ребенком. Но вскоре после его рождения Сьюзи слегла с почечной инфекцией[237]. Ее не так сильно беспокоила болезнь, как стремление оградить от этой проблемы Уоррена.

Но на самом деле все ее внимание было обращено на долгожданный собственный дом. Даже болезнь и уход за новорожденным и двумя маленькими детьми не смогли преодолеть ее стремления украсить жилище. Оправившись, она обставила дом в жизнерадостном современном стиле, купив хромированную и кожаную мебель и развесив на белых стенах огромные, яркие картины. Счет за обстановку на сумму в 15 тысяч долларов составил почти половину стоимости самого дома, что «чуть не убило Уоррена», по словам его приятеля по игре в гольф Боба Биллига[238]. Он был равнодушен к визуальной эстетике и видел только этот возмутительный счет.

«Друзья и родственники считали Сьюзи уступчивой, веселой и при этом заботливой матерью. Теперь, когда Баффетты жили ближе к обоим родительским домам, дети проводили больше времени с бабушками и дедушками. У Томпсонов, в полутора кварталах от родительского дома, атмосфера была расслабленной и приятной. Они не переживали, если Хоуи разбивал окно или дети устраивали беспорядок. Дороти Томпсон все понимала: играла в игры, устраивала охоту за пасхальными яйцами и готовила многослойное мороженое. Дока Томпсона дети любили, невзирая на его чрезмерную уверенность в собственной значимости и замашки проповедника. Однажды он усадил Хоуи к себе на колено. «Не пей алкоголь», – повторял он снова и снова. – Это убьет клетки твоего мозга, а у тебя их и так очень мало»[239].

Когда Хоуи и Сьюзи-младшая ходили к Баффеттам, Лейла тащила их в церковь. По сравнению с Томпсонами Лейла и Говард казались чопорными, застегнутыми на все пуговицы. Говард по-прежнему был пережитком викторианской эпохи.

В своем новом большом доме Уоррен и Сьюзи начали принимать гостей. Но на семейных собраниях, где присутствовала мать Уоррена, он, как только ему удавалось, поднимался наверх, чтобы поработать.

Новый маленький кабинет Баффетта, расположенный справа от хозяйской спальни, Сьюзи оклеила обоями с узором в виде банкнот. В приятном окружении денег он стал скупать дешевые акции с той же скоростью, с какой его пальцы перелистывали справочники Moody's. Это были компании, продающие товары, которые можно было легко оценить: Davenport Hosiery, Meadow River Coal & Land, Westpan Hydrocarbon и Maracaibo Oil Exploration. Деньги он пускал в дело, как только они у него появлялись – на благо партнерств, самого себя и Сьюзи.

Часто для воплощения идей ему требовалась секретность, и он пользовался услугами умных, готовых к сотрудничеству людей, таких как Дэн Монен, которые могли действовать вместо него. Другим таким доверенным лицом Уоррена был Дэниел Ковин, который работал в небольшой брокерской фирме Hettleman & Co в Нью-Йорке.

Ковин был на девять лет старше Уоррена, но между ними было много общего. Еще подростком Ковин содержал семью, а деньги, полученные в подарок на тринадцатилетие, он вложил в акции[240]. Баффетта привлекло в нем то, что Ковин хорошо торговал и разрабатывал собственные идеи[241]. Он также оказал большую услугу Уоррену, когда тот работал в Graham-Newman, одолжив ему на неделю 50 тысяч долларов, чтобы Уоррен мог купить несколько акций взаимного фонда и получить налоговый вычет[242]. Со временем они стали сотрудничать, причем Дэн был старшим партнером: он был опытнее, располагал более значительными средствами для инвестиций, а также делился информацией и идеями.

Однако у Уоррена все еще были проблемы со сбором денег. Но знакомство с Грэмом должно было вновь принести свои плоды.

Однажды к Бену Грэму зашел побеседовать Берни Сарнат, пионер пластической и реконструктивной хирургии. Сарнат спросил Грэма, что ему теперь делать со своими деньгами. «Он сказал: “Купи AT&T”, – вспоминает Сарнат. – А затем вручил мне акции трех закрытых фондов и несколько других компаний. И добавил: “Один из моих бывших студентов занимается инвестированием. Его зовут Уоррен Баффетт”. Он упомянул об этом настолько невзначай, что я даже не уловил намека».

Уоррена Баффетта почти никто не знал. Жена Сарната, Рода, каждый день прогуливалась со своей свояченицей Эсти, которая однажды сказала: «Послушай, Рода, люди постоянно предлагают нам инвестировать в их партнерства. Обычно мы всем отказываем. Но у этого Уоррена Баффетта есть потенциал. Мы инвестируем с ним, и вам тоже стоит это сделать».

Рода ответила: «Эсти, я знаю, что ты считаешь его умным. Но меня больше интересует, честный ли он». Эсти на это сказала: «Абсолютно. Я доверяю ему на сто процентов». В итоге Сарнаты и Эсти Грэм вложили в Mo-Buff 10–15 тысяч долларов.

К партнерствам Уоррена присоединились некоторые студенты его курсов, а также его бывший преподаватель на занятиях по Дейлу Карнеги, Уолли Кинан.

К 1959 году Уоррен стал известен в городе, его начали узнавать в Омахе, как с хорошей, так и с плохой стороны. Люди считали, что для него было наглостью просить у них деньги на инвестиции, не говоря при этом, что именно он будет покупать. «Некоторые в Омахе думали, что я создаю какую-то финансовую пирамиду».

Но теперь его таланты были известны многим, а его партнерами становились все более известные люди. В феврале 1959 года с предложением о собственном партнерстве к нему обратились Каспер Оффатт и его сын Кэп-младший, члены одной из самых известных семей Омахи. Когда Уоррен объяснил, что не раскрывает информацию о том, что покупает, Кэп-старший отказался от партнерства. Но на инвестиции решились Кэп-младший, его брат Джон и Уильям Гленн, один из бизнесменов, недвижимостью которого управлял Чак Петерсон. Они вложили 50 тысяч долларов в седьмое партнерство Уоррена, которое получило название Glenoff.

На заре инвестиционной деятельности, управляя своими первыми партнерствами, Уоррен ни на шаг не отступал от принципов Бена Грэма. Он покупал необычайно дешевые компании, изжеванные сигарные окурки, как их называл Грэм, в которых оставалась только одна бесплатная затяжка.

Это продолжалось, пока Баффетт не встретил Чарли Мангера.

23. Клуб «Омаха»

Омаха, 1959

Однажды летом 1959 года Баффетт вошел в клуб «Омаха», чтобы пообедать с двумя партнерами – Нилом Дэвисом и его шурином Ли Симаном, который организовал для него встречу со своим лучшим другом детства, Чарли Мангером.

О стриженном под ноль мальчишке Баффетте, который был на шесть лет младше его, Мангер знал лишь несколько фактов[243]. Но от встречи с ним не ждал многого. Он выработал привычку не завышать ожиданий, чтобы потом не разочаровываться.

Предки Мангеров были бедны, но ко второй половине XIX века дед Чарли, Т. К. Мангер, будучи федеральным судьей, привел семью к процветанию.

Его сын, Эл, пошел по стопам отца, став уважаемым, но небогатым адвокатом. Среди его клиентов были газета Omaha World-Herald и несколько значимых местных организаций. В отличие от отца, он умел радоваться жизни. Жена Эла, Флоренс «Туди» Рассел, происходила из другого клана, основными ценностями которого были долг и нравственность. По выражению Чарли, это была деятельная семья интеллектуалов из Новой Англии, известная «простой жизнью и возвышенным образом мыслей».

У Эла и Туди Мангеров было трое детей: Чарльз, Кэрол и Мэри. По словам его сестры, Кэрол Эстабрук, Чарли считался умным, «живым» и «слишком независимым, чтобы прогибаться под ожидания некоторых учителей»[244].

У Уоррена все унижения детства вылились лишь в недолгий бунт, затем он научился скрывать свои страдания и изобретать хитроумные стратегии, чтобы справиться с ними. Слишком гордый, чтобы покориться, Чарли переживал юношеские невзгоды при помощи саркастической язвительности.

В семье Чарли образование ценилось, так что он стал интеллектуально амбициозным, в семнадцать лет поступив в Мичиганский университет на математическую специальность. В середине второго курса, он отправился на службу в армию, параллельно посещая занятия по метеорологии. Отучившись там, он работал в Номе армейским метеорологом. Позже Мангер подчеркивал, что ему повезло: он никогда не был на настоящей службе, так что его жизнь не подвергалась опасности. Главный риск Чарли был финансовым: он пополнял свое армейское жалованье игрой в покер. Благодаря игре он научился быстро сдаваться, когда шансы были не в его пользу, и делать крупные ставки, когда они были хорошими. Эти уроки пригодились ему в жизни.

«Я довольно сильно хотел разбогатеть», – рассказывал Мангер позже, став достаточно успешным адвокатом. «Не потому, что я хотел Ferrari, а потому что отчаянно нуждался в независимости. Я считал неподобающим посылать счета другим людям. Не знаю, откуда у меня взялось такое представление, но оно было именно таким»[245]. Он видел себя джентльменом-сквайром. Деньги не были для него предметом соревнования. Мангер хотел состоять в правильных клубах, но ему было все равно, богаче ли другие члены клуба. Под его поверхностным высокомерием скрывалось глубокое уважение к подлинным достижениям и смирение, которые сыграло решающую роль в построении отношений с его новым знакомым Уорреном Баффеттом.

Человек, который сидел напротив него в отдельном кабинете клуба «Омаха», был одет как молодой агент, продающий страховку джентльмену-сквайру. К тому времени светски искушенный Мангер уже прочно встроился в деловую и общественную жизнь Лос-Анджелеса и выглядел соответствующим образом. Однако, как только Дэвисы и Симаны представили их друг другу, оба с головой погрузились в диалог. После взаимных любезностей разговор набрал обороты, и присутствующим оставалось только слушать, как Уоррен рассказывает Мангеру об инвестировании и Бене Грэме. Чарли сразу же уловил суть. «К тому времени он уже много времени размышлял об инвестировании и бизнесе», – вспоминает Баффетт.

Он рассказал Чарли историю о страховой компании National American. Вместе с Говардом и Хейденом Ахмансонами Мангер учился в Центральной школе. Он был поражен тем, что такой человек, как Баффетт, который не был уроженцем Калифорнии, мог так много знать об Ахмансонах и их сберегательно-кредитном банке. Вскоре они говорили почти одновременно, но, казалось, прекрасно понимали друг друга[246]. Через некоторое время Чарли спросил: «Уоррен, а чем конкретно вы занимаетесь?»

«У меня есть партнерства», – объяснил Баффетт. Он сказал, что в 1957 году, когда рынок снизился более чем на 8 %, его партнерства заработали более 10 % годовых. В следующем году капиталы партнерств выросли более чем на 40 %[247]. Реинвестированные гонорары Баффетта, причитающиеся ему за управление партнерствами, составляли уже 83 085 долларов. Благодаря этому его первоначальный капитал в 700 долларов, вложенный по 100 долларов в каждое из семи партнерств[248], увеличился и составлял уже 9,5 % от их совокупной стоимости. Более того, в 1959 году его показатели доходности обещали превзойти индекс Доу-Джонса, что сделает его еще богаче и снова увеличит его долю. Его инвесторы были в восторге.

Чарли слушал. В конце концов он спросил: «Как вы думаете, смогу ли я сделать что-то подобное в Калифорнии?» Уоррен на мгновение остановился и посмотрел на него. Для успешного адвоката из Лос-Анджелеса это был нетипичный вопрос. «Да, – сказал он, – я совершенно уверен, что у вас это получится»[249]. Обед подходил к концу, Симаны и Дэвисы решили, что пора прощаться. Последнее, что они увидели, заходя в лифт, были Баффетт и Мангер, все еще сидевшие за столом и поглощенные разговором[250].

Когда Мангеры вернулись в Лос-Анджелес, разговор продолжался сериями: Чарли и Уоррен по часу или по два беседовали по телефону, созваниваясь все чаще и чаще.

«Почему ты уделяешь ему так много внимания?» – спрашивала Нэнси у мужа. «Ты не понимаешь», – отвечал Чарли. – Это необычайный человек»[251].

24. Локомотив

Нью-Йорк и Омаха, 1958 – 1962

Уоррен и Сьюзи производили впечатление самой обычной пары, они жили скромно, не привлекая к себе особого внимания. Их дом был большим, но без претензий. Внутри дома Баффетты перемещались каждый по своему маршруту. Сьюзи останавливалась то там, то здесь. Уоррен же без задержек устремился на Долларовую гору.

До 1958 года этот маршрут был прост: купить акции какой-нибудь компании и ждать, пока этот окурок разгорится. Затем продать акции, иногда с сожалением, чтобы купить другие, которые нравятся больше. Его аппетиты были ограничены только капиталом его партнерств.

Теперь он управлял более чем одним миллионом долларов в семи партнерствах, не считая Buffett & Buffett, а также своими личными деньгами[252]. Это позволяло действовать совсем в другом масштабе. К кругу его деловых товарищей, который составляли Стэнбэк, Кнапп, Брандт, Ковин, Мангер, Шлосс и Руан, присоединился бывший летчик Рой Толлес. Думал он быстро, но о результатах не распространялся, лишь иногда пуская шпильки. Баффетт умел парировать и отвечать шпилькой на шпильку, так что добавил Толлеса в свою коллекцию. Умение привлекать добровольцев помогло ему создать обширную сеть поддержки, хотя у нее и не было четкой организационной структуры. Уоррен почти на автомате, с помощью своего том-сойерства, склонял сторонников, распределенных по семи ячейкам, действовать в его интересах, которые разрастались так быстро, что он уже не мог сам заниматься всем.

Прошли те дни, когда Уоррен просто сидел дома у себя в кабинете, отбирая акции из «Анализа ценных бумаг» или из справочников Moody’s. Он начал приниматься за масштабные и прибыльные проекты, которые требовали времени и планирования. В процессе иногда происходили сложные события, поглощавшие его внимание на месяцы, а иногда и годы. Уоррен уже был занят настолько, что почти не виделся с семьей, а работа продолжала увеличиваться, все сильнее привязывая его к деловым партнерам.

Один из важных эпизодов был связан с компанией Sanborn Map. Она выпускала подробные карты линий электропередач, водопроводов, инженерных коммуникаций и аварийных лестниц для всех городов США. Эти карты в основном покупали страховые компании[253]. По мере того, как происходило слияние этих компаний, клиентская база фирмы постепенно сокращалась. Но акции стоили дешево – всего 45 долларов за штуку. В это время один только инвестиционный портфель Sanborn стоил 65 долларов в расчете на акцию. Чтобы завладеть им, Уоррену нужны были не только деньги партнерств, но и помощь других людей.

Начав в ноябре 1958 года, он вложил более трети активов партнерств в Sanborn. В конце концов он получил контроль над достаточным количеством акций Sanborn, чтобы попасть в совет директоров.

В марте 1959 года Уоррен совершил одну из своих регулярных поездок в Нью-Йорк, остановившись на Лонг-Айленде у Анны Готтшальдт. К тому времени они с сестрой относились к нему почти как к сыну, который заменил им давно умершего Фреда. В такие поездки он всегда отправлялся со списком от десяти до тридцати дел. Он шел в библиотеку Standard & Poor’s, чтобы найти информацию, а затем посещал компании, навещал брокеров и всегда встречался с Брандтом, Ковином, Шлоссом, Кнаппом и Руаном – своей нью-йоркской сетью.

На этот раз поездка заняла около десяти дней. Он беседовал с потенциальными партнерами и запланировал еще одну важную встречу: он должен был в первый раз присутствовать на совете директоров Sanborn Map в качестве члена правления.

Правление Sanborn почти полностью состояло из представителей страховых компаний, ее крупнейших клиентов, так что оно больше походило на клуб, чем на деловое собрание. Каждый член правления владел символическим количеством акций[254]. На собрании Уоррен предложил распределить инвестиции среди акционеров. Со времен Великой депрессии и Второй мировой войны американские компании относились к деньгам как к дефицитному товару, который нужно хранить и беречь. Такой образ мышления стал автоматическим, хотя экономическое обоснование для него давно исчезло. Совет директоров счел идею разделения инвестиционного портфеля и бизнеса по выпуску карт абсурдной.

Разочарованный Уоррен решил, что отберет компанию из рук недостойного совета директоров Sanborn, на благо других акционеров. Они заслуживали большего. Поэтому группа Баффетта продолжала покупать. Уоррен вкладывал в акции Sanborn новые деньги, поступающие в партнерство.

Вскоре соратникам Уоррена, среди которых был известный финансист Фил Каррет, принадлежало в совокупности 24 тысячи акций. Когда контроль над фирмой стал достаточным, Уоррен решил, что пришло время действовать[255].

Состоялось еще одно заседание совета директоров, на котором опять ничего не произошло. Через три дня Баффетт пригрозил созвать внеочередное собрание акционеров и взять компанию под свое управление, если директора не предпримут никаких действий до 31 октября[256]. Его терпение иссякало.

В итоге совет директоров капитулировал. Благодаря энергичности, организованности и силе воли Уоррен выиграл эту схватку в начале 1960 года. Sanborn сделала акционерам предложение по типу Rockwood, обменяв часть инвестиционного портфеля на акции[257].

Сделка с Sanborn установила новую высокую планку: Баффетт мог с помощью своего интеллекта и денег партнерств влиять на политику даже самого упрямого и нерасположенного к действию руководства компании.

Сьюзи понимала его работу как своего рода миссию. Тем не менее, она старалась вытащить его из кабинета в мир семьи: планировала прогулки, отдых, обеды в ресторанах. У нее была поговорка: «Отцом может быть любой, но ты должен быть еще и папочкой»[258]. Но она говорила это тому, у кого никогда такого папочки не было. Однажды во время отдыха в Калифорнии он повел детей в Диснейленд, а сам сидел на скамейке и читал, пока дети от души веселились[259].

Питеру было уже почти два года, Хоуи – пять, а Малышке Суз – шесть с половиной. Ей уже принадлежало собственное королевство в розовых тонах, с кроватью под балдахином. В ее комнату вела отдельная лестница. Хоуи испытывал родителей на прочность, проверяя, сколько всего нужно разрушить, чтобы они отреагировали. Он дразнил Питера, который долго не начинал говорить, всячески подстрекая его, чтобы посмотреть, как он ответит[260]. Малышка Сьюзи командовала обоими, стараясь держать ситуацию под контролем. Чтобы справиться со взрывной энергией сына, Уоррен обращался к жене.

Всем этим Сьюзи жонглировала, выполняя роль типичной жены представителя высшего среднего класса в Америке 1960 года. Она прекрасно заботилась о муже и детях, стала лидером местного сообщества и развлекала деловых партнеров мужа с таким изяществом, как будто это требовало не больше усилий, чем бросить в духовку ужин из полуфабрикатов. Вскоре в доме поселились несколько помощниц по хозяйству, у них была просторная светлая комната с собственной ванной на втором этаже. Часть нагрузки взяла на себя новая экономка по имени Лета Кларк.

Сьюзи всегда говорила о себе как о простом человеке, но постоянно добавляла в свою жизнь все новые сложности. Она создала группу под названием «Бюро добровольцев»[261], чтобы выполнять офисную работу и преподавать плавание в Университете Омахи. Девизом группы было: «Ты тоже можешь стать Полом Ревиром[262]» – напоминание о том, что и один человек может спасти целую нацию своей смелостью и самоотверженностью.

Сьюзи разрывалась между семейными обязанностями и растущим числом людей, которые нуждались в ее внимании. Ту же роль доброго ангела она играла и в собственной семье: Сьюзи заботилась о племянниках наравне со своими собственными детьми.

Она также помогала старшим Баффеттам, на плечи которых одновременно легли болезнь Говарда и его радикальные взгляды. Только в мае 1958 года Говарду сказали, что у него рак толстой кишки, требующий немедленной операции[263]. Уоррен был огорчен диагнозом и возмущен тем, что его поставили так непростительно поздно.

Сьюзи ограждала мужа от подробных сведений об отцовской болезни[264]. Она делала ему массаж головы и поддерживала порядок в доме. Она также подбадривала Лейлу во время операции Говарда и его долгой реабилитации. Она делала все это с радостью, и в ее присутствии воцарялись мир и спокойствие. Все могли на нее опереться, пока кризис развивался. Она объясняла своим старшим детям, что дедушка болен, и следила за тем, чтобы все они, включая маленького Питера, навещали его. После обеда Хоуи смотрел вместе с Говардом футбол, а тот, пока шла игра, всегда болел за ту команду, которая начинала проигрывать. Когда Хоуи спрашивал его, почему он в середине игры вдруг начинает болеть за другую команду, он отвечал: «Им теперь труднее»[265].

Пока отец проходил через выпавшие испытания, Уоррен использовал бизнес, чтобы отвлечься. Он с головой ушел в журналы American Banker и Oil & Gas Journal.

Баффетт, который так впечатлил Чарли Мангера, по-прежнему непрестанно и убедительно рассуждал об инвестициях и партнерствах. Он привлекал деньги с той же скоростью, с которой говорил о них. Вот только инвестировать так же быстро он не мог.

Мангер слышал об инвестиционных подвигах Баффетта почти каждый день, разговаривая с ним по телефону и восхищаясь его прирожденной способностью к продажам, благодаря которой он так хорошо себя продвигал. Теперь Уоррен стал чаще ездить в Нью-Йорк. Изысканиями для него занимался Генри Брандт. 1960 год для партнерств Уоррена оказался переломным – в казну буквально хлынули деньги.

Однажды Баффетт провел презентацию перед группой врачей во главе с Кэрол и Биллом Энглами, соседями Чака Петерсона. В итоге возникло партнерство Emdee с одиннадцатью врачами и уставным капиталом в 110 тысяч долларов.

Однако далеко не всем в Омахе нравилось то, что они слышали об Уоррене Баффетте. Его скрытность отпугивала людей. Некоторые считали, что молодой выскочка ничего не добьется, и полагали, что авторитетность, которую он излучал, была на самом деле проявлением высокомерия.

Когда один из членов известной омахской семьи обедал с несколькими людьми в отеле Блэкстон, и кто-то упомянул Баффетта, он сказал: «Он разорится через год. Всего год – и его можно списывать»[266].

Той осенью и без того пузырящийся фондовый рынок рванул вверх. Экономика влачилась в состоянии легкой рецессии. Только когда президентские выборы с ничтожным перевесом выиграл Джон Ф. Кеннеди, нация воспряла духом, предвкушая перемены. Рынок взлетел, и его состояние снова начали сравнивать с тяжелым кризисом 1929 год.

Уоррену никогда не доводилось работать на спекулятивном рынке, но он оставался невозмутимым. Казалось, он ждал этого момента. Вместо того чтобы отступить, как это мог бы сделать Грэм, он принял неожиданное решение прибавить усилий по привлечению средств в партнерства.

Множество новых партнеров присоединилось к Buffett Associates и Underwood. А для Элизабет Сторц, члена другой известной омахской семьи, Уоррен создал Ann Investments – свое девятое партнерство. В десятое, Buffett-TD, он принял Мэтти Топп, владелицу самого шикарного магазина одежды в городе, вместе с ее двумя дочерьми и зятьями, которые внесли 250 тысяч долларов.

По закону, Баффетт мог принять только сто партнеров, не регистрируясь в Комиссии по ценным бумагам и биржам в качестве инвестиционного консультанта. По мере разрастания партнерств он начал поощрять людей объединяться неформально и действовать как единый партнер. В конце концов он начал формировать пулы, самостоятельно объединяя деньги партнеров[267] хотя позже и назовет эту тактику сомнительной.

К этому времени его имя передавалось из уст в уста: если хотите разбогатеть, инвестируйте с Уорреном Баффеттом. Только порядок теперь изменился. Во-первых, к 1960 году первоначальный вклад должен был составлять не менее 8 тысяч долларов. Во-вторых, Уоррен больше не просил людей инвестировать с ним – они должны были сами завести разговор об этом. Желающие инвестировать становились сторонниками-энтузиастами Баффетта, и это уменьшало вероятность жалоб в будущем. Он уже не просил об услуге, а оказывал ее. Люди чувствовали себя в долгу перед Уорреном за то, что он соглашался взять их деньги. Ставя людей в положение просителей, он автоматически оказывался главным.

Уоррен по-прежнему страдал от неуверенности в себе, но его успехи, а также забота и наставничество Сьюзи придали ему немного лоска и ловкости. Он перестал выглядеть уязвимым и начал казаться сильным. Многие с радостью просили его инвестировать для них. 16 мая 1961 года для своих друзей, Дика и Мэри Холланд, Баффетт создал одиннадцатое и последнее из партнерств – Buffett-Holland. В 1959 году партнерства превзошли рыночную доходность на 6 %, а в 1960 – их активы возросли почти до 1,9 миллиона долларов, обогнав рынок на 20 %. Еще больше годовой доходности впечатлял эффект сложных процентов. Тысяча долларов, вложенная в партнерство Buffett Fund, через четыре года стоила 2407 долларов. В это время тысяча, вложенная в промышленный индекс Доу-Джонса, стоила бы всего 1426 долларов[268]. Более того, столь высокая доходность сочеталась с риском, который был ниже общерыночного.

Реинвестированные гонорары Баффетта к концу 1960 года принесли ему 243 494 доллара. Его собственная доля в партнерствах теперь составляла более 13 %. Партнеры начали относиться к нему с благоволением.

Когда Баффетт не был в поездке, то бродил по дому, уткнувшись носом в годовой отчет. Семья вращалась вокруг его молчаливой отрешенной фигуры в домашнем халате.

Делопроизводство в его многосложной империи, которая состояла из почти четырех миллионов долларов, одиннадцати партнерств и более сотни инвесторов, стало непомерным: бухгалтерский учет, банковские операции, хранение сертификатов акций, почта. Уоррен по-прежнему сам выполнял все денежные операции и всю канцелярскую работу.

1 января 1962 года Баффетт преобразовал все свои партнерства в единую компанию Buffett Partnership Ltd (BPL). Годом ранее партнерства принесли огромную доходность в 46 %. Для сравнения, доходность по Доу-Джонс составляла всего 22 %. После 1 января, когда партнеры внесли дополнительные вклады, новое партнерство начало год с чистыми активами в размере 7,2 миллиона долларов. Всего за шесть лет его партнерство превзошло масштабами Graham-Newman.

Если учесть сторонние инвестиции, которые к этому времени составляли более полумиллиона долларов, Уоррен стал миллионером в тридцать лет[269]. Он арендовал офисное помещение в Kiewit Plaza, расположенном прямо по Фарнам-стрит в двадцати кварталах от его дома и менее чем в двух милях от центра города. Теперь они с отцом работали в одном помещении, что было давней мечтой Уоррена.

К тому времени Говард уже был явно болен. Он бодро маршировал в офис негнущейся походкой, совершая над собой серьезные усилия. Когда Уоррен узнавал очередную зловещую новость о здоровье отца, его лицо омрачалось. Но в подробности он старался не вникать.

Незадолго до переезда в Kiewit Plaza он нанял Билла Скотта, сотрудника трастовой службы Национального банка США. Скотт записался на курс Баффетта по инвестированию, а затем «решил подлизываться к нему, пока не получу работу»[270]. Скотт стал помогать Баффетту, переправляя деньги в партнерство.

Впервые Баффетт принял в партнерство свою мать, а также Скотта, Дона Дэнли, Мардж Лоринг и даже Фреда Стэнбека, у которого был семейный бизнес и который до сих пор работал с Уорреном только над отдельными проектами[271]. Впервые Уоррен вложил в партнерство почти все свои деньги – около 450 тысяч долларов[272]. После шести лет работы их со Сьюзи доля в партнерстве превысила миллион долларов. Совместно они владели 14 % акций BPL.

Момент был невероятно удачным. В середине марта 1962 года рынок окончательно обвалился и продолжал снижаться до конца июня. Цены акций достигли многолетних минимумов. Баффетт теперь сидел в одном-единственном партнерстве с кучей свободных денег, которые можно было инвестировать. Его портфель почти не пострадал во время падения. «По сравнению с традиционными (их часто называют «консервативными») методами инвестирования в обыкновенные акции, наш метод, похоже, связан со значительно меньшим риском», – писал он партнерам[273]. Уоррен торопливо просматривал списки акций и часто перефразировал Грэма: «Бойтесь, когда остальные жадничают, и жадничайте, когда остальные боятся». Теперь наступало время жадничать[274].

25. Война с ветряными мельницами

Омаха и Беатрис, штат Небраска, 1960 – 1963

В конце 1950-х и начале 1960-х годов, Баффетт приступил к проекту, который находился за пределами от Омахи. Для его группы поддержки это был второй крупный проект, а для него самого – первый, в котором он фактически установил контроль над компанией. Для этого ему потребовалось гораздо больше времени и энергии, чем это было с Sanborn Map.

Dempster Mill Manufacturing была семейной компанией в худшем смысле этого слова. Она производила ветряные установки и системы орошения в Беатрис, городке посреди прерий, в котором была единственным крупным работодателем. Акции компании торговались по 18 долларов за штуку, а балансовая стоимость неуклонно росла и составляла 72 доллара на акцию. Активами Dempster были ветряные установки, ирригационное оборудование и завод.

Поскольку Dempster была просто очередным сигарным окурком, Уоррен применил свой прием, который заключался в том, чтобы покупать акции до тех пор, пока они торгуются ниже балансовой стоимости. Если цена росла по какой-либо причине, он продавал акции с прибылью. Если этого не происходило, он покупал, пока не становился владельцем контрольного пакета, и мог ликвидировать компанию, распродать ее активы и получить прибыль[275].

В течение нескольких лет Баффетт, Уолтер Шлосс и Том Кнапп заполучили 11 % акций, уступая по их количеству лишь семье Демпстеров. Уоррен вошел в совет директоров компании. В начале 1960 года, несмотря на возражения Баффетта, другие члены наняли Ли Даймона, бывшего менеджера по закупкам компании Minneapolis Molding Co, на должность генерального директора Dempster[276]. Баффетт при номинальном руководстве председателя совета директоров Клайда Демпстера продолжал скупать акции[277]. Ему нужна была каждая, до которой он мог дотянуться.

Наращивая свой пакет акций, Баффетт также скупил их у семьи Демпстеров. Так он добился контроля над компанией, а затем сместил Клайда Демпстера и сделал предложение о выкупе акций всем остальным акционерам[278].

Баффетт ступал на зыбкую почву. Как председатель совета директоров он считал, что не вправе призывать других продавать, когда покупает сам. Тем не менее можно было рассчитывать на то, что деньги и человеческая природа сделают свое дело. Люди убеждали себя в том, что лучше иметь в руках деньги, чем вяло торгующиеся акции сомнительной ценности. Так что вскоре доля акций Dempster в активах партнерства Баффетта достигла 21 %.

В июле 1961 года Уоррен написал партнерам, что партнерство вложило средства в никому не известную компанию, которая может «сдержать результативность в краткосрочной перспективе, но обещает превосходную доходность через несколько лет»[279]. В январском письме 1962 года он раскрыл название компании, которую теперь контролировало партнерство, и написал о ней небольшую «проповедь»[280]. В итоге его прогноз о «сдерживании результативности в краткосрочной перспективе» оказался даже более точным, чем он ожидал.

В течение 1962 года Баффетт наставлял Ли Даймона и пытался объяснить ему, как управлять запасами компании. Деньги у Dempster закончились, а склад пополнялся деталями для производства ветряных установок[281]. К началу 1962 года каптила компании истощился настолько, что речь зашла о закрытии Dempster.

У Баффетта оставалось всего несколько месяцев до того момента, когда ему придется сообщить партнерам о разорении бизнеса, в который он вложил их общие деньги в размере миллиона долларов. Он редко спрашивал совета, но все же обсудил ситуацию с Чарли Мангером. Мангер направил его к Гарри Боттлу, специалисту по оздоровлению бизнеса.

Воодушевленный бонусом в 50 тысяч долларов, Гарри Боттл прибыл в Беатрис. Это означало, что Баффетт должен был кого-то уволить с единственного крупного предприятия в городе.

Конфронтации Баффетт по-прежнему боялся и стремился во чтобы то ни стало избежать конфликта. Но после увольнении Ли Даймона, его жена написала Уоррену письмо, в котором обвинила того в «грубости и неэтичности», а также в том, что своей холодностью он разрушил доверие ее мужа. В свои почти тридцать два года Баффетт еще не научился увольнять так, чтобы люди видели его сожаление.

Через несколько дней он отправил Билла Скотта в Беатрис, чтобы тот помог Гарри Боттлу[282]. Они налетели на компанию, как саранча: сократили запасы, распродали оборудование, подняли цены на запчасти, закрыли нерентабельные продуктовые линейки и пять филиалов, а также уволили сто человек. Видя, что после увольнений новое руководство перешло к масштабному сокращению бизнеса, жители Беатрис решили, что Баффетт – безжалостный ликвидатор.

К концу 1962 года Боттл погасил все долги Dempster. В письме партнерам Баффетт назвал Dempster достижением года, а Гарри Боттла – человеком года[283]. Банк был счастлив. Баффетт попытался продать Dempster частным образом, но не нашел покупателей, согласных на его цену. В августе он уведомил акционеров о том, что компания выставлена на продажу, и разместил объявление в Wall Street Journal. Он давал покупателям месяц на то, чтобы могли выдвинуть свои предложения до публичного аукциона. С большинством наиболее вероятных кандидатов он уже побеседовал.

При мысли об очередном новом владельце, который опять примется увольнять людей или закрывать производство на крупнейшей и практически единственной в городе компании-работодателе, Беатрис пришел в ярость. В период послевоенного бума заводы не закрывались, а открывались. Менее чем через четверть века после окончания Великой депрессии перспектива массовой безработицы напоминала о серолицых мужчинах в очередях за супом и об участии в унизительных государственных программах по обеспечению занятости.

Жители Беатрис достали вилы[284]. Баффетт был потрясен. Он спас умирающую компанию. Неужели они не понимают, что без него Dempster разорилась бы?[285] Он не ожидал такой жестокости и ярости против себя лично. Жители города начали крестовый поход против Баффетта, собрав почти 3 миллиона долларов, чтобы найти нового собственника в Беатрис[286]. Город дрался за сохранение своей единственной фабрики, а газета Beatrice Daily Sun вела обратный отсчет дней, оставшихся до закрытия. В последний день к микрофону вышел мэр и объявил о поражении Баффетта. В ответ тут же загудели пожарные сирены и зазвонили колокола. Чарльз Б. Демпстер, внук основателя компании, возглавил группу инвесторов, которая обязалась сохранить завод[287]. Имея на руках деньги, Баффетт раздал акционерам более 2 миллионов долларов[288]. Но этот опыт оставил внутри него шрам. Он не ожесточился от враждебности жителей Беатриса, но поклялся никогда больше не доводить ситуацию до чего-то подобного.

Вскоре после этого Баффетт позвонил Уолтеру Шлоссу и сказал: «Знаешь, Уолтер, у меня есть небольшие позиции в пяти различных компаниях, и я хочу тебе их продать». «Какую цену ты предлагаешь, Уоррен?» – спросил Шлосс. «Отдам по учетной цене», – сказал Баффетт. «Хорошо, я их покупаю», – немедленно ответил Шлосс.

«Я доверял Уоррену, – вспоминает Шлосс. – Я оказал ему услугу, поэтому он хотел оказать ее мне. Я уверен, он подумал: “Спасибо, что продал мне свои акции Dempster”. Я не утверждаю, что причина только в этом. Но именно это я называю честностью».

26. Золотые стога

Омаха и Калифорния, 1963 – 1964

Уоррен говорил, что хочет стать миллионером, но никогда не обещал, что на этом остановится. Позже он скажет, что этот период его жизни был «паршивым времяпрепровождением, когда делаешь все, чего не хочешь». Что он хотел – так это инвестировать.

Его детям было от пяти до десяти лет. Один из друзей Уоррена охарактеризовал Сьюзи как «своего рода мать-одиночку». Уоррен приходил на школьные мероприятия или гонял с детьми футбольный мяч, если его просили, но никогда не выступал инициатором. Сьюзи учила детей: «Он такой, какой есть, не ждите от него большего». Это же касалось и ее самой.

И все же предсказуемость привычек Уоррена придавала определенную стабильность семье Баффеттов. Сьюзи создавала атмосферу в духе «заходи и подожди своей очереди». Вечерние привычки Уоррена напоминали отцовские: он возвращался в одно и то же время, хлопал дверью, ведущей из гаража, и кричал: «Я дома!», после чего направлялся в гостиную читать газету. Он не был бесчувственным и часто был доступен для общения. Но когда он разговаривал, казалось, что его слова заранее подготовлены и даже отрепетированы. То, что происходило в его голове, проявлялось в молчании, избегании отдельных тем разговора и иногда вспышках остроумия.

Сама Сьюзи со временем стала менее доступной. Как и ее отец, она была все время занята и окружена людьми. Уединения и праздности она избегала. Сьюзи была вице-президентом театральной гильдии, участвовала в работе Объединенной общественной службы и проводила гораздо больше времени в общинах евреев и чернокожих, чем в светском обществе.

После обеда, часто прихватив с собой дочь, Сьюзи носилась по разным собраниям и комитетам в северной части города, пытаясь справиться с самой тяжелой городской проблемой: жуткими условиями жизни в гетто[289]. Несколько раз ее останавливала полиция, спрашивая: «Почему вы находитесь в этом районе?»

«Милая, – повторял Сьюзи-младшей раздраженный Док Томпсон, – твою мать убьют». Он заставил ее брать с собой полицейский свисток, когда она уезжала с матерью[290].

За исключением кабинета Уоррена, дом Баффеттов никогда не был убежищем, уединиться в нем было трудно. Тем не менее, в воспитании детей соблюдался баланс свободы и дисциплины, блестящего образования и акцента на получение опыта. Оба родителя прививали детям этические принципы. Уоррен и Сьюзи подолгу беседовали о том, как воспитывать детей в богатой семье, чтобы они стали самодостаточными и не принимали свое положение как должное. Но детям родительского внимания не хватало.

Уоррен одобрял размах интересов жены и гордился ее щедростью и лидерством в омахском обществе. Все это позволяло ему сосредоточиться на работе. Он, как и она, постоянно добавлял в свой список еще одно дело, но в отличие от Сьюзи, никогда не перегружал себя. Когда в его жизни появлялось нечто новое, уходило что-то старое. Исключением оставались деньги и друзья.

Так к 1963 году пошли слухи, что «этот Баффетт из Омахи знает, что делает». Ему больше не нужно было очаровывать людей, а тем более создавать для них перспективы – он просто излагал условия, на которых примет у них деньги.

Другой претендент на партнерство, Лоренс Тиш, один из двух братьев, строивших гостиничную империю в Нью-Йорке, прислал чек на 30 тысяч долларов, выписанный на имя Чарли Мангера. Баффетт позвонил ему и сказал, что он рад, что Тиш присоединился к партнерству, но «в следующий раз выписывайте чек на меня».

С тех пор как они впервые встретились, Баффетт постоянно говорил Мангеру: «Неплохо быть юристом и заниматься недвижимостью на стороне. Но если ты хочешь заработать по-настоящему, тебе следует открыть что-то вроде моего партнерства»[291].

Что бы ни думал Лоуренс Тиш, в 1963 году он и Баффетт не были партнерами. Мангер только что открыл собственное партнерство, накопив около 300 тысяч долларов путем инвестирования в недвижимость. По меркам Баффетта, это были сущие пустяки, крохи по сравнению с богатством Уоррена и Сьюзи. Мангер продолжил юридическую практику, но покинув свою старую фирму вместе с несколькими другими юристами, среди которых были Рой Толлес и Род Хиллс. Они основали новую компанию – Munger, Tolles, Hills & Wood[292].

В своей новой фирме Мангер и Хиллс насаждали элитарный, дарвиновский дух, призванный привлечь к работе самых ярких и амбициозных людей. Через три года, Мангер окончательно оставил юриспруденцию и занялся инвестированием.

В своей новой роли инвестиционного управляющего Мангеру приходилось привлекать деньги в партнерство. Баффетт всегда боролся за инвесторов, пусть и в сдержанной манере, часто через посредников, среди которых были Билл Энгл и Генри Брандт, которые подыскивали и готовили перспективных клиентов. Уоррену оставалось лишь продемонстрировать впечатляющие результаты, сделав это с чарующей скромностью. Правда, как бы изящно он ни действовал, он все равно суетился. Мангер считал это унизительным. Деньги он получал у своих деловых контактов в Лос-Анджелесе, превратив юридическую клиентуру в инвестиционное партнерство, пусть и меньшее по объему, чем партнерство Баффетта.

Джек Уилер объяснил ему, что, будучи членом биржи, по ее правилам он может занять 95 центов на каждый вложенный доллар[293]. Если инвестиции принесут прибыль в 25 %, рентабельность капитала Мангера почти удвоится[294]. Правда, такое заимствование удваивало и риск. Если бы его убыток составил 25 %, он потерял бы почти половину своего капитала. Но Мангер в гораздо большей степени, чем Баффетт, был готов взять кредит, если был уверен, что шансы просчитаны верно.

Большинство биржевых трейдеров проигнорировали появление Мангера, кроме Дж. Патрика Герина. Именно Герин купил трейдинговые операции партнерства Уилера. Пробивной и беспощадный, он из кожи вон лез, чтобы добиться лучшего результата.

Ко времени своего знакомства с Мангером Герин занимался трейдингом для фирмы Уилера и Мангера, и сразу распознав в Мангере финансовое мышление, начал подражать ему и Баффетту, поставив перед собой цель создать собственное инвестиционное партнерство[295].

Мангер покупал сигарные окурки, занимался арбитражем и даже приобретал малые предприятия. Многое из этого было в стиле Баффетта, но он, казалось, двигался в ином направлении.

Однажды Мангер попросил Андерсона написать об Allergan, производителе растворов для контактных линз. Андерсон не понял его и написал отчет в духе Грэма, проведя анализ баланса компании. Мангер его за это отчитал: он хотел услышать о нематериальных активах – таланте руководства, долговечности бренда, конкурентоспособности.

Одним из клиентов Мангера был дилерский центр тракторов Caterpillar. Чтобы расти, компания должна была покупать все больше тракторов, а значит, тратить все больше денег. Мангер же хотел владеть бизнесом, который не требовал бы постоянных инвестиций и отдавал больше денег, чем поглощал. Но Мангер не отличался терпением и думал, что люди должны читать его мысли[296].

И все же, несмотря на различия в методах, королем инвестирования Мангер считал Баффетта, а себя – лишь дружелюбным претендентом на трон[297]. «Вивиан, соедини меня с Уорреном!» – кричал он по несколько раз на дню любому из секретарей, который сидел за столом Вивиан[298]. Он выстраивал дружеские отношения с Баффеттом, как садовник ухаживает за садом. Баффетт объяснял свою философию: «Тебе нужно сесть кому-то на хвост»[299]. Но он не хотел, чтобы его друзья садились на хвост ему самому, и считал неэтичным, когда они это делали.

К началу 1960-х годов Баффетты начали ездить на отдых в Калифорнию, чтобы Уоррен мог проводить больше времени с Грэмом и Мангером. Уоррен и Чарли часами обсуждали акции, поскольку их философии различались. Баффетт готов был отказаться от каждодневной прибыли ради того, чтобы избежать слишком высокого риска, рассматривая сохранение капитала как категорический императив. Мангер считал, что, если вы еще не богаты, то при хороших шансах можете позволить себе рискнуть ради возможности разбогатеть.

В своих поисках «великих предприятий» Мангер не понимал очарованности Баффетта Беном Грэмом. По мнению Мангера, недостаток Грэма заключался в том, что он «ждал от будущего больше угроз, чем благоприятных возможностей»[300]. Мангер пытался отучить Баффетта от унылого пессимизма Грэма.

Впрочем, в отношении долгосрочного экономического будущего американского бизнеса Баффетт испытывал непоколебимый оптимизм, что позволило ему инвестировать вопреки советам отца и Грэма. Однако на стиле его инвестирования все еще сказывалась грэмовская привычка обреченно смотреть на предприятия, оценивая, сколько они стоят мертвыми, а не живыми.

Несколькими годами ранее другой приятель Баффетта, Херб Вулф из внебиржевого торгового дома New York Hanseatic, помог ему справиться с той чертой характера, которая мешала его финансовым исследованиям. «Однажды Херб сказал мне: “Уоррен, если ты ищешь золотую иголку в стоге золотого сена, то может, и не стоит ее искать?” У меня была черта: чем непонятнее было что-то, тем больше оно мне нравилось. Я думал, что это как поиск сокровищ. Херб избавил меня от этого образа мышления», – вспоминает Уоррен.

Но страсть к деталям у Уоррена оставалась, а масштабы деятельности настолько выросли, что компании понадобился еще один сотрудник. Уоррен обошелся без его зачисления в штат: как и прежде, он шел на крайние меры в управлении накладными расходами. Он организовывал платежи так, чтобы их можно было отменять по мере необходимости, или, как в данном случае, чтобы они были фактически бесплатными.

Когда Генри Брандт, биржевой брокер и друг Баффетта, работавший в Wood, Struthers & Winthrop, выполнял исследования для BPL, его работу Уоррен оплачивал через брокерские комиссионные, которые отдавал за торговлю акциями через Wood, Struthers & Winthrop. Он в любом случае платил бы кому-то комиссионные, поэтому фактически Брандт работал на Баффетта бесплатно[301].

Теперь Брандт посвящал работе на Уоррена почти все свое время. Баффетт заплатил ему, отказавшись от своего гонорара. Он начал подключать его к внешним сделкам без комиссионных. В отличие от Баффетта, он не боялся быть несносным, если оно того стоило. Он с удовольствием проводил тщательные исследования, донимая людей и выпытывая у них информацию. Однако, если Брандт не находил золотой иглы, он неспособен был остановиться. Поэтому Баффетт определял повестку дня и направлял процесс, чтобы он не превратился в охоту за сокровищами. Брандт в это время создавал стопки записей и отчетов.

Частью работы Брандта был поиск «сплетен» – этот термин использовал инвестор Фил Фишер. Он считал, что признаками хороших инвестиций являются качественные факторы: способность поддерживать рост продаж, эффективное управление, исследования и разработки[302]. Именно такие качества Мангер искал в великих компаниях. Фишер доказал, что эти факторы можно использовать для оценки долгосрочного потенциала акций. Баффетт понемногу начал проникаться его аргументами и в конечном итоге согласился с ними.

Баффетт поручил Брандту разобраться с новым проектом. Работа над ним вылилась в один из самых ярких моментов в карьере Баффетта. Идея была связана с махинациями крупного сырьевого торговца Энтони «Тино» Де Анджелиса, – возможно, самого влиятельного официального дилера соевого масла в мире. В конце 1950-х годов Де Анджелис пришел к убеждению, что нашел короткий путь заработать деньги на соевом масле.

Под залог масла Де Анджелис получил займы в 51 банке[303]. Очевидно, его осенило, что раз никто не знает, сколько соевого масла находится в резервуарах, то почему бы немного не подтасовать цифры, чтобы занять еще больше денег?

Цистерны хранились на складе в Байонне под управлением крошечной дочерней компании American Express, которую было трудно разглядеть в гигантской империи. Этот филиал выпускал складские свидетельства – документы, удостоверяющие, сколько масла находится в каждом резервуаре. Эти бумаги можно было покупать и продавать. Гарантом количества масла, которым были обеспечены эти свидетельства, выступала American Express. Резервуары были соединены системой труб и клапанов, и Де Анджелис обнаружил, что соевое масло могло переливаться из одного резервуара в другой. Он понял, что один галлон масла может послужить залогом для кредита два, три или четыре раза. Так, очень скоро кредиты, взятые под складские свидетельства, были обеспечены все меньшим количеством соевого масла.

Более того, Де Анджелису пришло в голову, что на самом деле масла нужно совсем немного. Достаточно просто обмануть инспекторов. Он придумал схему, по которой емкости заполнялись морской водой, а масло помещалось внутрь маленькой трубки, из которой инспекторы брали пробы. У него все получилось. Инспекторы не заметили подмены и не подумали взять на проверку образец не из трубки[304].

В сентябре 1963 года Де Анджелис разглядел возможность сорвать еще один куш. В СССР случился неурожай подсолнечника, и поползли слухи, что русским для производства масла придется перейти на соевые бобы. Де Анджелис решил захватить рынок соевых бобов и вынудить коммунистов покупать их у него по завышенной цене. Он начал торговать на фьючерсном рынке. Фьючерсные контракты предоставляли право купить соевое масло в более поздний срок, ставка при этом делалась на цену масла в будущем по сравнению с сегодняшней. По сути, взяв огромный кредит у своего брокера, он смог бы контролировать больше соевого масла, чем реально существовало на планете[305]. Вот только оказалось, что правительство США может не одобрить контракт с советской стороной. Кредиторы Де Анджелиса, державшие теперь уже ничего не стоящие складские свидетельства, наняли следователей и обратились к компании American Express, за возмещением убытков в размере 150–175 миллионов долларов. Акции American Express с ее резервуарами, полными морской воды, рухнули. История попала в газеты.

А два дня спустя, 22 ноября 1963 года, президент Джон Ф. Кеннеди был убит, когда его кортеж проезжал по Далласу.

Баффетт обедал в кафетерии Kiewit Plaza, когда кто-то вошел с новостью о том, что Кеннеди застрелили. Уоррен вернулся наверх в свой офис и обнаружил, что цены акций устремились вниз. Затем биржа закрылась. Со времен Великой депрессии это было первое экстренное закрытие во время торгов[306].

Скандал с American Express, конечно, на много дней переместился на внутренние страницы, так как первые полосы были отданы происшедшей трагедии[307]. Акции так и не восстановились после удара, полученного при закрытии рынка, и продолжили падение после открытия биржи. Инвесторы бежали от акций одного из самых престижных финансовых учреждений Америки[308]. Было неясно, выживет ли American Express. Но компания только набирала финансовую мощь. По всему миру ходили ее дорожные чеки на общую сумму в полмиллиарда долларов. Кредитная карта, выпущенная пятью годами ранее, имела огромный успех. Ценность компании заключалась в ее торговой марке. American Express продавала доверие. Была ли ее репутация запятнана настолько, что клиенты перестали доверять ей? Баффетт поручил это дело Генри Брандту.

Брандт расспрашивал всех, чтобы прикинуть, как идут дела у American Express в сравнении с ее конкурентами[309]. Как обычно, он вернулся с огромной стопкой бумаг. Проанализировав их, Баффетт вынес вердикт: клиенты по-прежнему довольны тем, что их ассоциируют с именем American Express.

В те несколько месяцев, пока Баффетт исследовал American Express, здоровье его отца стремительно ухудшалось. Несмотря на то что Говард перенес несколько операций, рак распространился по всему телу. В начале 1964 года Уоррен стал фактическим главой семьи. Пока оставалось время, он попросил Говарда исключить его из завещания, чтобы увеличить долю, оставленную в трасте Дорис и Берти. Сумма в 180 тысяч долларов составляла лишь малую часть их со Сьюзи состояния. Уоррен считал, что ему нет смысла участвовать в завещании, когда он может легко заработать деньги сам. Он создал еще один траст для своих детей, чтобы Говард мог оставить им ферму, на которой семья Баффеттов планировала выживать, если доллар перестанет что-то стоить. Уоррен должен был стать попечителем этих трастов.

Хотя дома семья не говорила о приближающейся смерти Говарда[310], Сьюзи взяла на себя большую часть забот о нем, заменив Лейлу. Она организовала детей, чтобы те стояли у окна больницы с табличкой «Мы любим тебя, дедушка». Сьюзи также позаботилась о том, чтобы Уоррен, которому было трудно смириться с болезнью при любых обстоятельствах, каждый день приходил к отцу.

Когда состояние Говарда ухудшилось еще сильнее, Уоррен переключил свое внимание на American Express. У него был самый большой запас денег для работы за всю историю партнерства: в начале 1964 года капитал BPL составлял чуть менее 17,5 миллионов долларов. Его собственное состояние росло взрывными темпами и теперь составляло 1,8 миллиона долларов. Всего за пять лет до этого ему пришлось напрячься, чтобы найти несколько десятков тысяч для National American. Никогда прежде он не вкладывал в работу столько денег и с такой скоростью.

В последние дни жизни Говарда Сьюзи подолгу оставалась с ним наедине. Она боялась боли и понимала чувства старшего Баффетта, но смерть ее не пугала, так что у нее хватало сил сидеть с ним в отличие от остальных. Лейла была полностью опустошена и позволила Сьюзи взять все в свои руки.

Однажды вечером Сьюзи-младшая, Хоуи и Питер сидели за кухонным столом. Вошел отец. Он выглядел подавленным как никогда. «Я еду к бабушке», – сказал Уоррен. «Почему? – спросили они. – Разве ты не едешь в больницу?» «Дедушка сегодня умер», – ответил Уоррен и вышел через заднюю дверь, не сказав больше ни слова.

Сьюзи организовывала похороны, а Баффетт, потрясенный, сидел дома в молчании. Лейла была потеряна. Сьюзи пыталась заставить Уоррена разобраться в своих чувствах по поводу смерти отца, но он буквально не мог об этом думать, пытаясь отгородиться от произошедшего любыми способами.

Уоррен сидел на похоронах молча, пока пятьсот человек оплакивали его отца. Какими бы спорными ни были взгляды Говарда при его жизни, в конце люди пришли выразить ему уважение. После этого Уоррен несколько дней оставался дома[311]. Вернувшись в офис, он продолжил лихорадочно скупать American Express. К концу июня 1964 года, через два месяца после смерти Говарда, он вложил в акции почти 3 миллиона долларов. Теперь это была самая крупная инвестиция партнерства Баффетта. Хотя он никогда не проявлял видимых признаков горя[312], со временем повесил большой портрет отца на стене напротив своего рабочего стола. Через несколько недель после похорон на его голове появились две проплешины: от потрясения у него выпали волосы.

27. Безрассудство

Омаха и Нью-Бедфорд, Массачусетс, 1964 – 1966

Через шесть недель после смерти Говарда Уоррен сделал нечто неожиданное. Причем дело было не только в деньгах. American Express поступила неправильно, и, как он считал, должна была возместить ущерб. Компания предложила банкам 60 миллионов долларов, чтобы удовлетворить их требования, заявив, что чувствует моральную ответственность. Группа акционеров подала в суд, утверждая, что American Express должна защищаться, а не платить. Баффетт предложил за свой счет выступить в защиту плана руководства по урегулированию спора.

Но American Express предлагала деньги не для того, чтобы послужить примером для других. Компания просто хотела избавиться от иска, который бросал тень на ее акции. В это время клиенты компании не переживали – скандал с маслом не вызвал у них никакого интереса.

Баффетт написал, что, если American Express выплатит банкам 60 миллионов долларов, она будет «стоить существенно больше, чем American Express, которая откажется нести ответственность за действия своей дочерней компании»[313]. Выплату в 60 миллионов долларов он назвал в долгосрочной перспективе несущественной, подобно дивидендному чеку, который потерялся в почте.

Почему же Баффетта так интересует, превышают ли, по его выражению, «стандарты финансовой честности и ответственности American Express стандарты обычного коммерческого предприятия»? Откуда взялось представление о том, что честная репутация приведет к тому, что бизнес «будет стоить существенно больше»? Почему Уоррен хотел выступить в защиту позиции компании?

Баффетт всегда стремился влиять на руководство компаний, в которые инвестировал. Но раньше он не пытался превращать свою инвестиционную деятельность в церковь, где мог бы проповедовать, пуская по кругу тарелку для сбора пожертвований. Подтверждая мнение Баффетта о том, что следование моральным нормам имеет финансовое измерение, American Express выплатила компенсацию и справилась с трудностями, а акции, упавшие ниже 35 долларов, выросли до более чем 49 долларов за штуку. К ноябрю 1964 года партнерство Баффетта владело акциями American Express на сумму более 4,3 миллиона долларов. Оно делало и другие крупные ставки: 4,6 миллиона долларов в Texas Gulf Producing и 3,5 миллиона долларов в Pure Oil. Акции этих трех компаний в совокупности составляли более половины портфеля партнерства[314]. К 1965 году одни только акции American Express составляли почти его треть.

Баффетт, бесстрашно повышая ставки, продолжал в 1966 году покупать, пока не потратил на American Express 13 миллионов долларов. Он посчитал, что нужно познакомить партнеров с изменениями в основных правилах, и сказал им, что может инвестировать до 40 % активов в одну компанию[315].

К этому времени Уоррен сильно отдалился от мировоззрения своего наставника Бена Грэма. Жесткий «количественный» подход, который исповедовал Грэм, был взглядом гандикапера по скорости, подбирающего сигарные окурки и работающего на основе чистой статистики. Как выразился Баффетт об этом подходе: «Самые верные деньги, как правило, делаются на основании очевидных количественных решений». Но у этого метода были свои недостатки. Количество «статистических» сделок сократилось практически до нуля, а поскольку «сигарные окурки» – это, как правило, небольшие компании, метод не работал, когда речь шла о больших суммах.

Все еще придерживаясь этого подхода, Баффетт пережил в отношении American Express, как он впоследствии выразился, «озарение высшей степени достоверности», которое опровергало основную идею Бена Грэма. Главными активами American Express были лояльность клиентов и хорошая деловая репутация. Уоррен поставил деньги партнеров, семьи и друзей на конкурентное преимущество, о котором говорил Чарли Мангер, когда рассуждал о «великих предприятиях». Это был метод Фила Фишера, гандикапера по классу, который предполагал качественную, а не количественную оценку.

Позже Баффетт напишет партнерам, что, если купить правильную компанию с правильными перспективами, состоянием отрасли, управлением и прочим, «цена позаботится о себе сама». Именно это, по его мнению, заставляло кассовый аппарат «ликовать».

«Но такое случается нечасто. С количественной стороны озарения обычно и не требуется: цифры просто бьют вас по голове бейсбольной битой. Поэтому по-настоящему большие деньги, как правило, делают инвесторы, которые не ошибаются в качественных решениях», – говорил Уоррен.

Новый качественный подход окупился поистине грандиозно, о чем Баффетт сообщил партнерам в конце 1965 года. В годовом отчете Баффетт сопоставил полученную прибыль со своим ранним прогнозом о том, что каждый год будет превосходить индекс Доу-Джонса на 10 %. Обозначив эту умопомрачительную доходность, он сказал: «Естественно, ни один автор не вынесет публичного унижения по поводу ошибки такого масштаба. Вряд ли она повторится»[316]. Несмотря на иронию, он начал перестраховываться от высоких ожиданий партнеров.

После смерти Говарда Уоррен начал думать о том, чтобы как-то увековечить его память, например, основать университетскую кафедру. Но он никак не мог найти подходящее средство. Они со Сьюзи основали Фонд Баффетта, который выделял небольшие гранты на образовательные цели. Но для отца он хотел не этого и филантропом становиться не собирался. Деньги любила раздавать Сьюзи, которая управляла фондом. Уоррен продолжал работать. После невероятного успеха с American Express в апреле 1965 года он нанял Джона Хардинга из трастового отдела Национального банка Омахи, чтобы тот занимался административными вопросами.

Хардинг надеялся научиться инвестированию, но вскоре отказался от этого намерения. «Мысли о самостоятельных инвестициях испарились, когда я увидел, насколько хорош в этом Уоррен», – говорит он. Вместо этого Хардинг просто вложил большую часть своих денег в партнерство.

Помимо того, что Уоррен включил в BPL акции American Express на миллионы долларов, он теперь охотился за более крупными сделками, для которых требовались постоянные разъезды и четкая координация. Это были и гигантские сигарные окурки, и качественный гандикапинг по классу.

Каждый из грэмовцев в сети Баффетта всегда находился в поиске идей. Так, Дэн Ковин навел Баффетта на текстильную компанию в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, которая торговалась с дисконтом к стоимости ее активов[317]. Идея заключалась в том, чтобы купить ее, ликвидировать, распродать активы и закрыть. Компания называлась Berkshire Hathaway. К тому времени, когда на голове Уоррена снова отросли волосы, которые он потерял после смерти отца, он уже вовсю занимался эти новым проектом.

Баффетт начал с наблюдения за компанией и неторопливого накопления ее акций. Сибери Стэнтон, президент Berkshire Hathaway, за последнее десятилетие вынужденно закрыл более дюжины фабрик, одну за другой.

В начале XX века в текстильной отрасли случилась революция: новая технология кондиционирования позволяла с точностью контролировать влажность и содержание твердых частиц в воздухе. Перевозить хлопок с Юга, где труд был дешевле, на прохладные берега Новой Англии, больше не было экономически оправдано. Преемник Ноулза, Джеймс Э. Стэнтон-младший, наблюдал, как добрая половина фабрик его конкурентов переместилась на Юг[318]. Как вспоминал сын Джеймса Стэнтона, его отец «не решался тратить деньги акционеров на новое оборудование, когда дела шли плохо, а перспективы были туманными»[319]. Он выводил капитал из бизнеса, выплачивая дивиденды.

К тому времени, когда сын Стэнтона, Сибери, выпускник Гарварда, возглавил в 1934 году компанию, старая фабрика Hathaway все еще выпускала по несколько рулонов хлопчатобумажной ткани в день. Сибери увидел себя героем, который спасет текстильные фабрики. С его братом, Отисом, они разработали пятилетний план модернизации[320]. Они перешли с хлопка на вискозу, шелк для бедных, а во время войны производили вискозную парашютную ткань, переживая временный бум.

В 1954 году на штаб-квартиру компании Hathaway на Коув-стрит обрушилась 14-футовая волна урагана «Кэрол». Очевидным решением было бы двинуться на Юг, а не восстанавливать фабрику на Севере. Но вместо этого Сибери Стэнтон объединил Hathaway с другой фабрикой, Berkshire Fine Spinning, фактически пытаясь построить дамбу против приливной волны[321].

Хозяин Berkshire, Малкольм Чейс, упорно отказывался вложить хоть один цент в модернизацию. Естественно, он выступал против этих планов, но новая Berkshire Hathaway уже следовала по пути, начертанному Стэнтоном. Он упростил ассортимент продукции, сосредоточившись на вискозе, из которой производилось более половины объема подкладок для мужских костюмов в США[322]. Он продолжал свою «непреклонную» модернизацию, вливая в фабрики миллионы долларов.

К этому времени его брат Отис начал сомневаться в целесообразности пребывания в Нью-Бедфорде. Но Сибери считал, что время переезда текстильной фабрики на юг упущено[323], и уже оставил свою мечту возродить фабрики[324]. Когда в 1962 году Дэн Ковин заговорил с Баффеттом о Berkshire, Баффетт уже знал о ней, как и о любом американском предприятии большого размера.

По бухгалтерским данным, бизнес Berkshire стоил 22 миллиона долларов, или 19,46 доллара на акцию[325]. Но после девяти лет убытков, любой мог приобрести акции всего за 7,5 баксов. И Баффетт начал их скупать[326].

Сибери также покупал акции Berkshire, объявляя тендерные предложения каждые пару лет. Теория Баффетта заключалась в том, что Сибери продолжит покупать, а он сможет покупать акции, когда они дешевеют, и продавать их компании обратно, когда цены растут.

Вместе с Ковином они занялись покупкой. Если бы кто-то узнал, что Баффетт покупает, цены могли бы подняться, поэтому он покупал через Говарда Брауна из Tweedy, Browne. Это была любимая брокерская фирма Баффетта, потому что там все умели помалкивать. Это имело для него огромное значение. Счету партнерства Баффетта Tweedy, Browne присвоила шифр BWX[327].

Явившись в Tweedy, Browne, которая занимала крошечный офис на Уолл-стрит, 52, то самое здание в стиле ар-деко, где когда-то работал Бен Грэм, Баффетт почувствовал себя как в старомодной парикмахерской с полом, вымощенным черно-белой плиткой. Центр торгового зала занимал двадцатифутовый деревянный стол, которому фирма не дала отправиться на свалку.

По одну сторону изрезанного детьми стола заседал благосклонный, но властный Говард Браун. Напротив него сидел, как на иголках, трейдер фирмы, беспокойно ожидая телефонного звонка, чтобы начать торги. Пустое место за столом рядом с ним выполняло роль «стола для посетителей». Вдоль стен стояли дешевые деревянные шкафы для документов.

Рядом с торговым залом, в небольшом арендованном отсеке, половину которого занимали кулер и вешалка, сидел за обшарпанным столом Уолтер Шлосс, управляя оттуда своим партнерством.

Нигде в Нью-Йорке Баффетт не чувствовал себя так уютно, как за «столом для посетителей» Tweedy, Browne. Фирма занималась арбитражными операциями, реструктуризацией компаний, на которых можно было заработать немного денег, и ликвидацией окурков, то есть всем тем, что нравилось Уоррену. Они торговали 15-летними варрантами Jamaica (Queens) Water, то есть правами на покупку акций водопроводной компании, которые росли всякий раз, когда возникали предположения, что Нью-Йорк когда-нибудь возьмет на себя управление водопроводом. Когда эти слухи стихали, акции дешевели. Tweedy, Browne покупала их каждый раз, когда цены падали, и продавала, когда росли, снова и снова.

Все это отдавало старыми временами в Graham-Newman и мало походило на гигантскую сделку с American Express, но Баффетту нравилась атмосфера, которая царила вокруг. Том Кнапп обосновался в огромном чулане, заполнив его 4-центовыми марками «Голубой орел», которые они с Баффетом по ошибке купили, а также топографическими картами побережья штата Мэн. Стопка карт постоянно росла, поскольку Кнапп направлял деньги, заработанные на акциях, на покупку земли на побережье[328]. Стопка «Голубых орлов» медленно уменьшалась по мере того, как Tweedy, Browne наклеивали по 40 марок на каждую пачку «Розовых страниц», которые они отправляли Баффетту еженедельно.

Котировки, которые приводились на «Розовых страницах» для акций, не котирующихся на Нью-Йоркской фондовой бирже, быстро устаревали. Баффетт использовал их лишь как отправную точку для телефонных торгов, при которых надо было позвонить множеству брокеров для совершения единственной сделки. В работе по этой системе через своих брокеров он был мастером. Публично объявленной цены не было, и это снижало конкуренцию. Тот, кто был готов звонить каждому маркетмейкеру и безжалостно давить на них, имел значительное преимущество перед менее энергичными или более слабонервными.

Браун звонил Баффетту и сообщал, что у них есть акции XYZ по 5 долларов. «Хм, даю 4,75 долларов», – без колебаний отвечал Баффетт. Этот маневр с закидыванием удочки позволял понять, насколько голоден продавец.

Позвонив клиенту, чтобы узнать, согласен ли он на более низкую цену, Браун звонил Баффетту и отвечал: «Извините. Не могу взять меньше 5». «Это немыслимо», – отвечал Баффетт. Через несколько дней Браун снова звонил Баффетту: «Мы согласны на 4,75 доллара». «Извините, – мгновенно отвечал Баффетт, – я даю 4,5». Браун опять звонил продавцу, который говорил: «Какого черта? Было же 4,75 бакса?» «Мы просто передаем информацию. Сегодня покупатель предлагает 4,5 доллара».

Потом было еще несколько входящих и исходящих звонков, и через неделю Браун опять говорил Баффетту: «Хорошо. Мы согласны на 4,5 доллара». «Извините», – отвечал Баффетт, опуская цену предложения еще на одну восьмую. «Даю 4,375 доллара», – говорил он.

Он вынуждал брокера снижать цену еще и еще. Крайне редко или почти никогда акция не нужна была ему настолько сильно, что он соглашался на более высокую цену[329].

Свой первый заказ на Berkshire Hathaway Уоррен сделал через Tweedy 12 декабря 1962 года, купив 2000 акций по 7,5 долларов за штуку и заплатив брокеру комиссионные в размере 20 долларов[330]. Баффетт велел Tweedy продолжать закупку.

Ковин узнал о Berkshire от члена правления Стэнли Рубина, начальника отдела продаж компании, который был другом Отиса Стэнтона, тоже входившего в правление. Братья Стэнтон все больше расходились во взглядах[331]. Отис считал, что его брат Сибери не должен был уступать требованиям бастующих повысить им зарплаты – ему следовало просто остановить производство[332]. Он также не одобрял выбор преемника, которым должен был стать сын Сибери, Джек. У Отиса была своя кандидатура – Кен Чейс, вице-президент компании по производству.

Сибери Стэнтон отреагировал на закупки Баффетта так, как будто угроза поглощения была неминуемой, и сделал несколько тендерных предложений. Именно этого и добивался Уоррен: его покупки были основаны на теории, что в конечном итоге Сибери выкупит у него акции. Они нужны были ему не для того, чтобы держать их, а чтобы продать. Тем не менее, в каждой сделке есть покупатель и продавец.

В конце концов Уоррен поехал в Нью-Бедфорд, чтобы увидеть компанию своими глазами. В этот раз нанести визит оказалось непросто. Кому из посетителей позволить войти в стеклянные двери и подняться по узкой лестнице в пентхаус Стэнтона, решала секретарша, мисс Табор, которая была яростно предана Сибери.

Вдвоем они уселись за стеклянный стол для переговоров в углу, и Баффетт спросил, каково будет следующее тендерное предложение Стэнтона. Стэнтон посмотрел на него сквозь очки в проволочной оправе, висящие на кончике носа. «Он был достаточно радушен. Но потом сказал что-то вроде: “Мы, вероятно, в ближайшие дни проведем тендер. По какой цене вы бы продали, мистер Баффетт?” В то время акции торговались по 9 или 10 долларов за штуку. Я сказал, что продам по 11,5 долларов по тендерному предложению, если оно будет. А он ответил: “Вы обещаете, что, если мы сделаем тендерное предложение, вы будете участвовать?” Я сказал: “Да, если это произойдет в обозримом будущем, а не через 20 лет”. Но я согласился», – вспоминает Уоррен.

«Теперь я был связан. Я чувствовал, что не могу больше покупать акции, потому что слишком много знал о том, что Сибери может сделать. Я поехал домой. Вскоре мне пришло письмо от трастовой компании Old Colony, которая входила в Первый национальный банк Бостона, с тендерным предложением купить акции Berkshire по 11,375 доллара». Это было на 12,5 центов меньше, чем мы договорились», – говорит Баффетт.

Он был в ярости: «Меня это очень разозлило. Этот парень, пожав мне руку и дав слово, теперь пытался выгрызть восьмую часть доллара, нарушая нашу договоренность».

Уоррен привык вести сделки на своих условиях, а теперь Стэнтон пытался его надуть. Он послал Дэна Ковина в Нью-Бедфорд, чтобы тот попытался убедить Стэнтона не отказываться от сделки. Они поспорили. Стэнтон отрицал, что заключил сделку с Баффеттом. Он сказал Ковину, что это его компания, и он поступит так, как сочтет нужным. Это была ошибка. Сибери Стэнтон должен был очень сильно пожалеть о попытке надуть Баффетта: Уоррен решил, что теперь он будет не продавать, а покупать.

Он поклялся, что Berkshire станет его компанией – он купит ее всю. Она должна была принадлежать Баффетту и другим акционерам. В своей решимости он проигнорировал все уроки, извлеченные из опыта с Dempster, кроме одного – как раз того, который следовало проигнорировать.

Баффетт отправил «разведчиков» в поисках крупных лотов акций. Ковин собрал достаточно, чтобы войти в совет директоров Berkshire. Но и другие тоже начали обращать внимание на действия Баффетта. Джек Александр, старый друг Уоррена по Колумбийскому университету, работал в инвестиционном партнерстве со своим однокурсником Бадди Фоксом. «Однажды мы заметили, что Уоррен покупает акции Berkshire Hathaway», – рассказывает он. – И мы тоже начали покупать». Отправившись в Нью-Йорк из Коннектикута, где располагался офис, они сообщили Уоррену, что повторяют его покупки. «Он очень расстроился: “Вы сели мне на хвост, – сказал Баффетт. – Это неправильно, перестаньте”».

Фокс и Александр были ошеломлены. Что они делали не так? Баффетт дал им понять, что ему нужен контроль над компанией. Однако езда на хвосте, даже в ситуациях захвата компании, была популярным развлечением среди команды грэмовцев. Это считалось спортивным поведением. Но Баффетт буквально забрал их акции, сказав, что ему они нужны больше. Они согласились продать их Уоррену по рыночной цене, потому что эти акции явно имели для него большое значение. Казалось, что он испытывает какую-то таинственную привязанность к Berkshire Hathaway.

Подобно Фоксу и Александеру, несколько других людей также наблюдали за Баффеттом. Это создавало конкуренцию. Он дал понять грэмовцам, что они должны держать свои лапы подальше от Berkshire. Единственным исключением стал Генри Брандт. Уоррен позволил Брандту в качестве вознаграждения за услуги купить акции ниже 8 долларов за штуку. Баффетт начал вести себя несколько чванливо, что раздражало некоторых людей. Но их завораживала его твердость и правота. Даже его скряжничество добавляло ему очарования. Много лет он оставался, наверное, единственным человеком, который, регулярно ведя дела в Нью-Йорке, обходился не только бесплатным жильем (он останавливался у матери Фреда Кулкена, Анны Готтшальдт, на Лонг-Айленде), но и бесплатным офисом Tweedy, Browne. Правда, теперь в некоторых поездках его сопровождала Сьюзи.

По ее указанию он перестал останавливаться у матери покойного друга и стал снимать номер в отеле Plaza. Отель был удобнее для бизнеса, но также к нему гораздо ближе располагались магазины Bergdorf Goodman, Best & Company и Henri Bendel, что было важно для Сьюзи. Вокруг Баффеттов давно ходили слухи о том, что Уоррен укладывал дочку спать в ящике комода, чтобы не покупать ей кроватку. На этот раз слухи говорили, что он нашел в Plaza самый дешевый номер: крошечную каморку без окон, похожую на комнату горничной, которую он снимал во время учебы в Колумбийском университете, и договорился снимать ее за ничтожные деньги всякий раз, когда приезжает в Нью-Йорк один[333].

Кроме того, теперь появились еще и поездки в Bergdorf's. Дни Сьюзи проводила за шопингом, куда отправлялась сразу после ланча. По вечерам они ходили ужинать, затем на Бродвей или в кабаре. Уоррену нравилось смотреть, как жена развлекается. Теперь у нее была возможность запустить руку в семейный кошелек. Препирательства по поводу того, сколько она может потратить, стали для Баффеттов своего рода игрой. Зачастую Сьюзи оправдывалась тем, что делает это ради других. Однажды Сьюзи вернулась из Нью-Йорка с жилетом из горностая после того, как встретилась в Нью-Йорке с другом Уоррена, который отвез их к меховщику. «Я чувствовала, что должна что-то купить, – сказала она. – Они были так добры ко мне». Подразумевалось, что она потратила деньги Уоррена просто потому, что не хотела огорчать меховщика.

В это время защита Berkshire от катавшихся на хвосте Уоррена была бы напрасной, если бы он не придумал, как управлять компанией достаточно хорошо. Он нанес еще один визит в Нью-Бедфорд, заехав на фабрику, чтобы повидаться с Джеком Стэнтоном, наследником компании. Уоррен знал, что кому-то придется управлять предприятием, когда он вырвет его из рук Сибери, и нужно было понять, кто именно займет его место.

Стэнтон младший сказал, что очень занят, и попросил Кена Чейса сопровождать Баффетта в прогулке по фабрике[334]. Стэнтон не знал, что его дядя уже предложил Чейса в качестве возможного преемника Сибери.

Кен Чейс по образованию был инженером-химиком. Тихий, уравновешенный и искренний 47-летний человек, он не знал, что является кандидатом в управляющие, но потратил два дня, объясняя Баффетту суть текстильного бизнеса. Баффетт был впечатлен его откровенностью и еще больше – его позицией. Чейс дал понять, что Стэнтоны совершают глупость, вливая деньги в бизнес, идущий ко дну[335]. Когда экскурсия закончилась, Баффетт сказал Чейсу, что останется с ним на связи[336].

Через месяц или около того Стэнли Рубину пришлось убеждать Чейса не принимать предложение о работе на конкурирующей текстильной фабрике. В это время Баффетт продолжал всеми силами скупать акции, включая те, которые принадлежали членам семьи Чейса.

Наконец, Баффетту предстояло встретиться с Отисом Стэнтоном, который хотел, чтобы его брат ушел в отставку. Он не возлагал надежд на сына Сибери и сомневался, что сам Сибери когда-нибудь отпустит бразды правления.

Отис с женой Мэри договорились встретиться с Баффеттом в клубе Wamsutta в Нью-Бедфорде[337]. За обедом в изящном особняке итальянского стиля, реликвии былого величия Нью-Бедфорда, Отис сказал, что готов продать акции при условии, что Баффетт сделает эквивалентное предложение Сибери. Уоррен согласился. Тогда Мэри Стэнтон спросила, могут ли они оставить себе пару акций из двух тысяч, которые продают, как семейную реликвию. Баффетт ответил отрицательно: он хотел получить «либо все, либо ничего»[338].

Благодаря двум тысячам акций Отиса Стэнтона доля Уоррена в Berkshire Hathaway подскочила до 49 % – этого было достаточно, чтобы обеспечить ему контроль над компанией. Захватив желанную добычу, в один апрельский день он встретился в Нью-Йорке с Кеном Чейсом и отвел его на кишащую людьми площадь на углу Пятой авеню и Сентрал-Парк-Саут, где купил два мороженых на палочке. Откусив пару раз, он перешел к делу: «Кен, я бы хотел, чтобы вы стали президентом Berkshire Hathaway. Как вы к этому относитесь?» Он объяснил, что теперь, когда у него есть контроль над компанией, он сможет сменить руководство уже на следующем заседании правления[339]. Чейс, несмотря на все намеки Рубина, который убеждал его не соглашаться на другую работу, был ошеломлен тем, что его выбрали, и согласился молчать до заседания совета директоров.

Не понимая, что их судьба уже решена, из Нью-Бедфорда приехали Джек Стэнтон с женой, чтобы встретиться с Уорреном и Сьюзи на завтраке в отеле Plaza. Китти Стэнтон, более напористая, чем ее муж, отстаивала интересы Джека. Пытаясь найти аргументы, которые подействовали бы на Баффеттов, Китти выложила козырь. Баффетт, конечно, не станет ниспровергать наследственную текстильную аристократию Новой Англии, которая держала этот бизнес на протяжении многих поколений, только ради того, чтобы его возглавила цеховая крыса вроде Кена Чейса.

В любом случае, было уже слишком поздно и для Джека, и для Сибери старшего, который правил единолично, не имея друзей в совете директоров. Он не нравился даже собственному председателю правления, Малкольму Чейсу. Поэтому, когда сторонники Баффетта организовали его выдвижение в совет директоров на специальном собрании 14 апреля 1965 года, его поддержала большая часть совета[340].

Через несколько недель Баффетт прилетел в Нью-Бедфорд, где его встретили статьей в газете New Bedford Standard-Times о «внешних силах», захвативших компанию[341]. Содержание привело его в ярость. Единственный урок, который он усвоил после Dempster, заключался в том, чтобы никогда не позволять заклеймить себя как ликвидатора, заслужив тем самым ненависть всего города. Баффетт поклялся прессе, что будет вести бизнес как прежде. Он отрицал, что в результате поглощения произойдет закрытие фабрики, и публично связал себя этим обязательством. 10 мая 1965 года в штаб-квартире Berkshire собрался совет директоров. Вице-президенту по продажам, уходящему в отставку, вручили серебряный поднос, утвердили протокол последнего заседания и повысили зарплату на 5 %. Собрание приобрело сюрреалистический характер.

Семидесятилетний Сибери произнес небольшую речь, похвалив себя за успехи. Затем он подал прошение об отставке. Джек Стэнтон добавил горькое замечание от себя, сказав, что, если бы он стал президентом в декабре, это наверняка означало бы «дальнейший успех и прибыльную деятельность». Совет директоров терпеливо его выслушал, а затем принял отставку и у него. Оба Стэнтона вышли из зала.

Затем совет директоров избрал Баффетта председателем и утвердил Кена Чейса в его новой должности управляющего обреченной компании, которую Уоррен, поддавшись безрассудному порыву, приобрел ценой стольких усилий. Несколько дней спустя в газетном интервью он пояснил свое понимание текстильной отрасли. «Мы не “за” и не “против”. Это деловое решение. Мы пытаемся оценить бизнес. Цена – значимый фактор в инвестициях. Мы купили Berkshire Hathaway по хорошей цене»[342].

Позже Уоррен скажет: «Представьте, что вы идете по улице и видите сигарный окурок, промокший, отвратительный, вам противно его брать в руки. Но он бесплатный, и его, может быть, хватит на одну затяжку. В Berkshire затяжек больше не оставалось, так что у меня во рту был только мокрый окурок. Это была Berkshire Hathaway в 1965 году. И в этом окурке застряла куча моих денег[343]. Лучше бы я никогда не слышал о Berkshire Hathaway».

28. Сухой хворост

Омаха, 1965 – 1966

«Когда умер отец, все пошло вверх дном, – вспоминает Дорис, – все полетело в тартарары. На отце держалась вся семья. Без него из-под нас как будто выбили опору».

Лишившись Говарда, Лейла стала зависеть от Уоррена, Сьюзи и их семьи. Внуки приходили к ней по воскресеньям. Она давала им с собой на церковную службу пакеты с конфетами, затем брала их на обед и давала деньги, если они правильно вычисляли итог по счету. После обеда она вела их в магазин Woolworth's за игрушками, с которыми они будут играть у нее дома. Она решила проблему своего одиночества по-баффеттовски, заключая сделки с внуками, чтобы они оставались с ней как можно дольше.

В присутствии Говарда Дорис и Уоррену было легче находиться вместе с Лейлой. Без него визиты к матери стали невыносимыми. Уоррена била дрожь, когда он был вынужден находиться рядом с ней. На День благодарения он отнес тарелку наверх и ел ужин в одиночестве. Лейла по-прежнему разражалась приступами ярости. На протяжении десятилетий ее странное поведение было направлено в основном на членов семьи. Ее главной жертвой все еще оставалась Дорис, которая боготворила отца даже больше, чем брат. Дорис была убеждена в том, что она подвела всю семью своим разводом с Труманом.

Незадолго до смерти Говард сказал ей, что она должна снова выйти замуж, чтобы у детей был отец. Так она и сделала[344]. Муж был любящим человеком, но Дорис вступила в брак вынужденно, что предвещало плохие перспективы.

У Берти, которой всегда меньше всех доставалось от матери и которая меньше других зависела от отца, жизнь изменилась мало. Однако, как и для Уоррена, деньги давали ей ощущение контроля, но были предметом тревоги. Она вела учет каждому потраченному доллару, а когда чувствовала стресс, оплачивала счета, чтобы расслабиться.

У всех Баффеттов отношение к деньгам было болезненным, но проблема залегала настолько глубоко, что никто из них не замечал, до какой степени необычна их семья. После смерти Говарда Уоррен и Сьюзи естественным образом взяли на себя руководство семьей, отчасти из-за богатства, отчасти благодаря силе своих характеров. Неудивительно, что тетя Элис, любимая родственница Баффетта с детства, стала доверять Сьюзи.

По этой причине в один из понедельников в конце 1965 года Элис разыскивала именно Сьюзи, а не Лейлу. Когда раздался звонок, Сьюзи была в салоне красоты вместе с Дорис. Она вышла из-под сушилки и подошла к телефону у стойки администратора. Элис объяснила, что беспокоится о сестре Лейлы, Эдит, которая позвонила ей в воскресенье и сказала, что чувствует себя крайне подавленно. Эдит боготворила Уоррена, Сьюзи и Элис, как и всех Баффеттов. Она чувствовала, что опозорила идеальную семью своей неидеальной жизнью[345]. Ее импульсивный, пылкий брак не сложился: муж, за которым она поехала в Бразилию, оказался бабником и растратчиком, бросив ее ради другой. После возвращения из Бразилии омахская жизнь разведенной матери-одиночки с двумя дочерьми стала для нее еще более трудной. Элис рассказала Сьюзи, что сегодня Эдит не пришла в Техническую среднюю школу, где вела уроки домоводства. Забеспокоившись, Элис отправилась к ней домой. Она звонила и стучала, но никто не ответил. Теперь ей страшно, что что-то случилось.

Сьюзи, не сняв бигуди, выскочила за дверь и на своем золотом «Кадиллаке» помчалась к квартире Эдит. Она стала стучать и звонить, но, как и сказала Элис, никто не ответил. Каким-то образом Сьюзи проникла внутрь. В квартире царил безупречный порядок, но никого не было видно.

Ни записки, ни письма Сьюзи тоже не нашла. Машина Эдит при этом была на месте. Сьюзи продолжала искать, пока не добралась до подвала, где и обнаружила Эдит, которая вскрыла себе вены и уже была мертва[346].

Сьюзи пришлось сообщать трагическое известие семье. Никто не знал, что депрессия Эдит зашла настолько далеко, и никто до сих пор не видел в ней возможную жертву семейного психического недуга Шталей. Смерть Эдит означала, что Лейла осталась в живых последней из всей семьи, и что еще одна из Шталей опозорила Баффеттов, на этот раз запятнав семью самоубийством.

Что бы по этому поводу ни чувствовала Лейла, менее чем через месяц она вышла замуж за Роя Ральфа. Он был приятным мужчиной, на 20 лет старше ее, который преследовал Лейлу с момента смерти Говарда. До сих пор она отвергала его ухаживания. Все время ее вдовства родственники с безропотной скукой выслушивали непрекращающиеся рассказы о минувших тридцати восьми с половиной чудесных годах жизни с Говардом. Внезапно снова выйдя замуж и сменив фамилию на Ральф, она буквально ошеломила всех.

Тем временем Сьюзи взяла на себя еще больше обязательств, чем когда-либо. Это касалось не только семьи, но и омахского общества. Она начала давить на Уоррена с тем, чтобы пресечь его неуемную одержимость работой. Партнерство Баффетта было нафаршировано акциями American Express. К концу 1965 года его активы составляли 37 миллионов долларов, включая более чем 3,5 миллиона долларов прибыли от American Express. В результате доля Уоррена и Сьюзи в партнерстве достигла 6,8 миллиона долларов. Ему было 35 лет. По меркам 1966 года Баффетты были одной из богатейших семей Америки. Сьюзи считала, что им следует больше делать для Омахи.

В 1966 году она буквально светилась от счастья, определившись с делом своей жизни. Сьюзи сделала своей главной задачей ликвидацию сегрегированного жилья в Омахе. Эта идея пугала многих белых. В свою общественную деятельность и работу по защите гражданских прав она пыталась вовлечь и Уоррена. Он согласился, но заседать в комитетах ему не нравилось.

Уоррен был далеко не равнодушен к социальным и политическим проблемам. Он был глубоко обеспокоен возможностью ядерной войны. Казалось, ее угроза стала неотвратимой после Карибского кризиса 1962 года, когда противостояние между Кеннеди и Хрущевым из-за удаления советских ракет с Кубы едва не привело к обмену ядерными ударами. Опубликованный в 1962 году антиатомный трактат философа Бертрана Рассела под названием «Есть ли у человека будущее?» произвел на Баффетта сильное впечатление[347]. Он даже держал на своем столе небольшую табличку с цитатой из антиядерного манифеста 1955 года, который Рассел составил совместно с Альбертом Эйнштейном: «Помните о том, что вы принадлежите к роду человеческому, и забудьте обо всем остальном»[348].

У Уоррена были четкие представления о его специализации. К своим особым умениям он относил способность думать и делать деньги. Он никогда не был рядовым волонтером и считал: неважно, насколько срочным и важным было дело – оно отнимало время, которое, по его мнению, лучше потратить на обдумывание идей и зарабатывание денег, чтобы он мог выписывать чеки на все большие суммы.

В 1960-е годы у многих было жгучее желание низвергнуть истеблишмент, который развязал войну и управлял военно-промышленным комплексом. Умами людей владело стремление «не продаваться». Поэтому социальная сознательность для некоторых вступала в противоречие с необходимостью зарабатывать на жизнь. Уоррен, однако, считал, что работает на партнеров, а не на государство, что его деловая хватка и деньги помогают антивоенному движению и борьбе за гражданские права.

И все же назревал конфликт, связанный с борьбой за поиск инвестиций для партнерства. Ему удалось найти несколько недооцененных акций, которые все еще фигурировали в еженедельных отчетах Standard & Poor's: Employers Reinsurance, F. W. Woolworth и First Lincoln Financial. Он также купил несколько акций Disney после того, как встретился с Уолтом Диснеем и убедился в его исключительной сфокусированности, любви к работе. Затем купил еще акций Berkshire и создал «короткую» позицию на 7 миллионов долларов в компаниях Alcoa, Montgomery Ward, Travelers Insurance и Caterpillar Tractor. Он одалживал акции и продавал их, делая ставку на падение цен.

В январе 1966 года в партнерство Уоррена поступили еще 6,8 миллиона долларов. Баффетт обнаружил, что капитал партнерства составлял теперь 44 миллиона долларов, но у него слишком мало «сигарных окурков», чтобы разжечь их на эти деньги. Таким образом, впервые часть денег он оставил неиспользованными. Для него это было экстраординарным решением[349]. С того дня, как он покинул Колумбийскую школу бизнеса, его проблема всегда заключалась в том, чтобы получить достаточно денег и влить их в бесконечное количество инвестиционных идей.

Баффетт весь год беспокоился о том, что может разочаровать партнеров. Свое последнее письмо к ним он начал с радостной новости об огромных прибылях American Express. Но затем он сообщил настоящую новость, которая стала первым из многих подобных предупреждений: «Теперь я чувствую, что мы подобрались гораздо ближе к тому рубежу, когда увеличение размера партнерства может оказаться невыгодным». Он объявил, что закрывает дверь в партнерство на замок и прячет ключ. Это значило, что новых партнеров больше не будет.

С самого раннего возраста каждый из детей Уоррена знал, что не стоит ждать никакой финансовой помощи, кроме оплаты образования. Он мог бы привлечь детей к партнерству, чтобы научить их разбираться в деньгах, инвестировании и в том, как он проводит свое время. Примерно так он и поступал с партнерами. Но Уоррен крайне редко учил тех, кого видел каждый день. Его дети таких уроков не получали.

Вместо этого он купил им акции захудалой Berkshire Hathaway. Как управляющий трастом, который его отец оставил внукам, он продал ферму, купленную Говардом в качестве спасительного семейного прибежища, а на вырученные деньги приобрел акции. Учитывая, что Уоррен не считал в полной мере своим богатство, которое не заработал сам (а именно так он относился к наследству), он мог бы оставить ферму в покое. Маленькая ферма в Небраске не стоила слишком много, и дети не разбогатели бы от наследства деда. Но, вложив вырученные деньги в свой едва трепыхающийся текстильный бизнес, он увеличил долю в Berkshire на две тысячи акций. Почему это так сильно его заботило, было загадкой для сторонних наблюдателей, но с тех пор, как Баффетт проложил себе путь к контролю над Berkshire, он казался просто одержимым этой компанией.

Дети Баффеттов разбогатеть не рассчитывали. Они даже не знали, что у них богатая семья[350]. Их родители хотели, чтобы они росли неиспорченными – так оно и было. Как и всем прочим детям, им приходилось выполнять домашнюю работу, чтобы получать карманные деньги. Уоррен спорил со Сьюзен из-за ее расходов так, как будто Баффетты были на грани разорения. Затем она все равно получала деньги и обеспечивала жизнь семьи высшего среднего класса. Дети отдыхали в замечательных местах, развлекались в загородном клубе, носили хорошую одежду, видели мамин «Кадиллак» и меховые шубы. Но они никогда не воспринимали деньги как должное. Отец постоянно придирался к небольшим суммам и удивлял их, отказывая в мелких тратах. Если он вел их в кино, то мог не купить попкорна. Если кто-то из детей просил о чем-то, его ответ вполне мог быть отрицательным: «Если я куплю что-то тебе, мне придется купить то же самое всем».

Дети росли в семье, где деньги регулярно использовались как инструмент контроля. Уоррен брал Большую Сьюзи в магазин на ее день рождения и давал ей 90 минут, чтобы промчаться по магазину и купить то, что она успеет. Заключение сделок было баффеттовской чертой. Хотя Сьюзи и считала одержимость Уоррена деньгами излишней, она, тем не менее, лавировала, чтобы получить от него побольше. Теперь она боролась с весом, и это тоже стало денежной сделкой. Детское увлечение Уоррена весами, которыми он пользовался по 50 раз на дню, не прошло бесследно. Теперь он был одержим весом членов семьи и заботился о том, чтобы все они были стройными.

Наконец, Сьюзи предложила Уоррену сделку: она будет поддерживать вес на уровне 118 фунтов, а он ей за это будет платить. Однако, поскольку деньги значили для нее меньше, чем для мужа, ее мотивация не была достаточно сильной. Весь месяц она съедала кусочек то там, то здесь, но потом, когда приближалась контрольная дата, вставала на весы. Если новости были плохими, и нужно было быстро сбросить килограммы, она говорила одной из подруг Сьюзи-младшей: «Келси, мне нужно взять у твоей мамы мочегонные таблетки»[351].

Сам Уоррен дисциплинировал себя в отношении веса. Когда дети были младше, он выдавал им неподписанные чеки на 10 тысяч долларов и говорил, что если в такой-то день он будет весить больше 173 фунтов, то подпишет их. Маленькие Сьюзи и Хоуи из кожи вон лезли, пытаясь соблазнить его мороженым и шоколадными тортами. Но лишиться денег было бы для Уоррена гораздо мучительнее, чем отказаться от лакомства. Он выдавал чеки снова и снова, но ни одного так и не подписал[352].

Одним из последних, кого Уоррен принял в партнерство, стал биржевой брокер Маршалл Вайнберг, друг Уолтера Шлосса, который дважды прослушал семинар Бена Грэма. Утонченный человек, любитель искусства и философии, Вайнберг познакомился с Баффеттом на одной из лекций Грэма в Новой школе в Нью-Йорке. Пообедав вместе несколько раз и поговорив об акциях, они стали друзьями. Иногда Уоррен торговал через Вайнберга акциями, так что тому стало интересно присоединиться к партнерству. Во время одной из частых поездок Баффеттов в Нью-Йорк Уоррен согласился встретиться с ним, чтобы обсудить это.

Спустившись по лестнице из своего номера в Plaza, Уоррен встретил Вайнберга в вестибюле. Затем появилась Сьюзи, и Уоррен засветился. Она подошла к нему, обняла, а затем, придерживая его за спину, как ребенка, посмотрела на Вайнберга своими большими карими глазами. «Как вы?» – спросила она. Она хотела знать о нем все. Он почувствовал, что его приняли в семью. Он также понял, что только что познакомился с самым мощным активом Уоррена Баффетта[353].

Вайнберг проскользнул в дверь партнерства очень вовремя. В течение 1966 года продолжались городские беспорядки, разворачивалась война во Вьетнаме, шли антивоенные протесты. Фондовый рынок начал проседать, потеряв с начала года 10 %. Баффетт никогда не прекращал искать, что купить, независимо от того, сколько у него уже было. Но времена валяющихся повсюду «сигарных окурков» прошли, так что Уоррен стал серьезно беспокоиться о том, как сохранить показатели партнерства. Теперь он все чаще думал о покупке целых предприятий. Это был совершенно новый бизнес, отнимавший у него еще больше времени.

29. Что такое камвольная ткань

Омаха, 1966 – 1967

Управляя партнерством, которое владело текстильным бизнесом с капиталом в 50 миллионов долларов, Баффетт по-прежнему выглядел как старьевщик. Он никогда не изменял своим узким полосатым галстукам и белой рубашке, хотя ее воротник стал тесным, а пиджак старого серого костюма, который он носил изо дня в день, был узок в плечах. Он не хотел расставаться с любимым рыже-коричневым свитером с V-образным вырезом, хотя тот почти прохудился на локтях. На подошвах его ботинок были дыры. Когда Чак Петерсон на вечеринке попытался представить его потенциальному инвестору, тот ответил: «Ты меня разыгрываешь». Он даже не захотел разговаривать с Баффеттом, основываясь исключительно на том, как тот был одет[354]. Сьюзи никак не могла повлиять на мужа. Его вкус сформировался еще в 1949 году, когда он продавал костюмы в JC Penney's.

В представлении Уоррена приличный костюм – это тот, «в котором можно похоронить 90-летнего банкира из маленького городка в западной Небраске»[355].

Уоррен ничего не понимал в одежде, поэтому никто не понимал, зачем он купил магазин одежды. В те дни нужна была поистине грандиозная идея, чтобы он раскошелился. Но в 1966 году он испытывал трудности с поиском того, что можно было бы купить для партнерства.

Последнюю идею подал ему один из его новых друзей – Дэвид «Сэнди» Готтесман, который работал в небольшом инвестиционном банке и иногда находил «сигарные окурки»[356]. Типичный обитатель Нью-Йорка, Готтесман так высоко ценил время, проведенное с Баффеттом, что часто ездил к нему в Омаху. Баффетт считал Готтесмана проницательным, дисциплинированным, закаленным, упертым и беззастенчивым капиталистом. Вполне естественно, что они с Уорреном поладили.

«С тех пор, – вспоминает Готтесман, – каждый раз, когда у меня появлялась хорошая идея, я звонил Уоррену. Это было своего рода проверкой. Если Уоррен заинтересовывался, значит, идея действительно стоящая».

В январе 1966 года Готтесман поделился с Баффеттом одной из таких идей. Речь шла о Hochschild-Kohn, универмаге, занимавшем здание размером с городской квартал на перекрестке в центре Балтимора.

Мартин Кон, генеральный директор компании, позвонил Готтесману и сообщил, что несколько членов семьи подумывают о продаже и, возможно, согласятся снизить цену. Баффетт и Мангер прилетели в Балтимор, и Коны им понравились. Луис Кон, финансист, был согласен управлять бизнесом. Они с Мангером посмотрели на баланс и тут же предложили 12 миллионов долларов.

30 января 1966 года Баффетт, Мангер и Готтесман создали холдинговую компанию Diversified Retailing Company, Inc для «приобретения диверсифицированных предприятий, особенно в сфере розничной торговли»[357]. Баффетту принадлежало 80 % акций DRC. Готтесман и Мангер получили по 10 %. Затем Баффетт и Мангер отправились в Мэрилендский национальный банк и попросили ссуду для покупки. Сотрудник кредитного отдела вытаращил на них глаза и воскликнул: «Шесть миллионов долларов за маленькую старую компанию Hochschild-Kohn?!»[358] Даже услышав это, Баффетт и Мангер не усомнились в своем решении.

«Покупка Hochschild-Kohn была похожа на историю о человеке, который покупает яхту, – вспоминает Мангер. – У него есть два счастливых дня: когда он ее покупает и когда продает»[359]. Баффетт забеспокоился во время своей следующей поездки в Балтимор, когда Кон ознакомил его с планом, который компания развивала уже некоторое время. Речь шла о строительстве двух новых магазинов: один в Йорке, штат Пенсильвания, другой в Колумбии в Мэриленде. Идея заключалась в том, чтобы воспользоваться оттоком населения из городов в пригороды. Это значило, что повышалась посещаемость пригородных торговых центров.

Он не любил конфронтаций и боялся разочаровывать людей, но они с Мангером понимали, что строить магазины в выбранных местах не имеет смысла. Уоррен раскритиковал идею строительства магазина в Йорке, но сотрудники и руководство Hochschild-Kohn не согласились. Не имея желания бороться, Баффетт сдался, но при этом не дал открыть магазин в Мэриленде. «Я не позволил строить этот магазин. Все были убиты. Просто убиты».

Впервые Баффетт и Мангер нашли общее поле для сотрудничества. Основав Diversified Retailing, они с Готтесманом создали отдельную компанию, специализирующуюся на предприятиях розничной торговли. Hochschild-Kohn положила начало образу действий, который Уоррен будет повторять во времена раздувания пузырей на рынке: снизить стандарты, чтобы оправдать инвестиции.

«Мы находились под влиянием этики Грэма, – вспоминает Мангер, – и думали, что если получим достаточно активов за свои деньги, то каким-то образом все сработает. Мы не придали достаточно большого значения напряженной конкуренции между четырьмя различными универмагами в Балтиморе».

В первые же годы работы в Hochschild-Kohn Баффетт понял, что основным навыком в розничной торговле является мерчандайзинг, а не финансы. Он и его партнеры узнали о розничной торговле достаточно, чтобы понять: это изнурительный марафон, на каждой миле которого могут появиться свежие, агрессивные конкуренты, чтобы опередить вас. Когда у троих партнеров появилась возможность приобрести через DRC еще одну розничную компанию, управляемую настоящим мерчендайзером, они, тем не менее, согласились это сделать. Этот ритейлер позвонил им и сказал: «Если вы заинтересованы в розничной торговле, вот контакты Associated Cotton Shops». Здесь Баффетт еще больше отдалился от своего основного круга компетенций, хотя этот эпизод свел его с одним из величайших менеджеров и замечательнейшей личностью из тех, что он встретил в своей жизни.

«Дешевая мелкая побирушка» – так Мангер отозвался об Associated Retail Stores, материнской компании Cotton Shops[360]. Увидев сеть магазинов третьего класса по цене четвертого, они с Баффеттом сразу же заинтересовались. Associated владела 80 магазинами с объемом продаж в 44 миллиона долларов и зарабатывала пару миллионов долларов в год. Бенджамин Рознер, ее 63-летний владелец, управлял магазинами дешевой одежды в неблагополучных районах Чикаго, Буффало, Нью-Йорка и Гэри, штат Индиана.

Бен Рознер родился в 1904 году в семье австро-венгерских иммигрантов и бросил школу в четвертом классе. В 1931 году, на закате Великой депрессии, он открыл маленький магазинчик на Северной стороне Чикаго, с капиталом в 3,2 тысячи долларов, партнером Лео Саймоном и партией платьев, которые они продавали по 2,88 доллара за штуку[361]. Когда более трех десятилетий спустя, в середине 1960-х годов, Саймон умер, Рознер продолжал выплачивать зарплату, полагавшуюся Лео, его вдове. В обмен на это она подписывала чеки на арендную плату за 80 магазинов.

«Так продолжалось около шести месяцев, а потом она начала жаловаться, подозревать и критиковать. Это достало Бена. Она была избалованной, испорченной женщиной. А у Бена был принцип, как он позже объяснил мне: он мог “нагреть” кого-то, но партнеров – никогда. И в понимании Бена она перестала быть его партнером. Поэтому он решил, что продаст бизнес за низкую цену, пусть ему принадлежит и половина, но он хотел отыграться на ней. Когда мы встретились, он начал говорить, и я быстро понял суть ситуации», – говорит Баффетт.

Он и раньше встречался с людьми, которые убеждали себя в том, что им будет лучше без чего-то, чем они владели. «Рознер говорил о продаже бизнеса, который строил всю жизнь, и сходил с ума, потому что это было невыносимо. Он был в полном раздрае, – вспоминает Уоррен. – Чарли вернулся вместе со мной, и примерно через полчаса, Рознер вскочил из-за стола со словами: “Мне сказали, что у тебя самая быстрая пушка на Западе! Стреляй!”. Я ответил: “Я выстрелю до того, как уеду сегодня днем”».

Уоррен понимал, что этот бизнес не может существовать без Рознера, а Рознер, к радости Баффетта, не может существовать без этого бизнеса.

«Бен Рознер слишком любил свое дело, чтобы бросить его. Однажды Бен пошел на банкет в “Уолдорф”, где встретил своего конкурента, Милтона Петри, из Petrie Stores. Они сразу же начали говорить о бизнесе. Бен спросил его: “Сколько ты платишь за туалетную бумагу?” Милтон назвал цену. Бен покупал немного дешевле и знал, что должен не просто покупать дешевле, а оказаться правым. Милтон сказал: “Это лучшая бумага за свои деньги”. Бен извинился, встал, покинул шикарный прием и отправился на свой склад в Лонг-Айленде, где начал вскрывать коробки с туалетной бумагой и пересчитывать листы, потому что у него возникли подозрения. Он знал, что Милтон не может переплачивать так сильно, следовательно, его самого каким-то образом надули. Продавцы утверждали, что в одном рулоне 500 листов. Но это оказалось не так. Бена действительно надули на туалетной бумаге».

Уоррен заключил сделку с Рознером на 6 миллионов долларов и, чтобы тот наверняка остался работать после продажи бизнеса, польстил ему, а затем предоставил самому себе[362].

Баффетт чувствовал себя заодно со всеми «бенами рознерами» мира. В их непреклонности он чувствовал дух успеха. Его тошнило от проблемных компаний вроде Hochschild-Kohn, и он искал таких как Бен – людей, построивших отличные предприятия, которые Уоррен мог бы купить. К тому же у них с Рознером была общая одержимость. Как любил выражаться Баффетт, «напряжение – цена превосходства».

30. Реактивный Джек

Омаха, 1967

В 1967 году Сьюзи казалось, что Уоррен будет более внимателен к ней и семье, если бросит работу. По ее мнению, они взаимно согласились сократить масштабы деятельности, как только он заработает 8 или 10 миллионов долларов. Благодаря его гонорарам за 1966 год и приросту капитала состояние семьи в 1967 году превысило 9 миллионов долларов[363]. Сьюзи убеждала Уоррена, что время пришло. Но он не сбавлял темпа. Иногда у него прихватывало спину, время от времени боль приковывала его к постели, так что Сьюзи приходилось ухаживать за ним в течение нескольких дней. Врач не мог выявить конкретной причины, предположив, что боли могут быть связаны с работой и стрессом. Но Уоррен не собирался бросать свое дело из-за болей в спине, как и не был настроен поглощать брокколи ради здоровья в целом.

Он привык сидеть сгорбившись: над книгой, телефоном, игрой в бридж или покер с Диком Холландом и Ником Ньюманом. Ньюман и его жена были активны в обществе и в кругах борцов за гражданские права. Как и скромные Холланды, они были типичными друзьями Баффеттов.

Уоррен и Сьюзи держались в стороне от светской жизни Омахи. Их собственные связи с обществом сводились к серии повторяющихся мероприятий, которые соответствовали ритму работы Уоррена. В городе Сьюзи оставалась на связи, лавируя между друзьями, семьями, нуждающимися в ее помощи и общественной работой. На незапертой задней двери Баффеттов теперь висела табличка с надписью: «Доктор принимает», Ее подопечные были самого разного возраста и положения, некоторые из них были очень требовательны. Они просили, и Сьюзи давала, а когда они просили еще – она давала еще.

В свою очередь, когда просила Сьюзи, давал Уоррен. Непреклонный в том, что касалось его занятий, он уступал ей почти во всем остальном. Например, в этом году они перестроили дом. У соседских детей появилось место, в котором можно было собираться. Уоррен был в восторге от того, что в подвале под домом появилась площадка для игры в ракетбол (игра, похожая на пинг-понг, но в человеческий рост), куда он приводил своих друзей и коллег по бизнесу.

Хотя Уоррен во многом был похож на ребенка, и, по мнению Сьюзи, ему следовало быть более внимательным отцом, он был верным и преданным мужем. Он приходил на школьные мероприятия и водил детей развлекаться. 1967 год, когда вышла песня Beatles «Белый кролик», стал пиком рок-н-ролльной культуры, связанной в том числе с наркотиками. Сьюзи-младшая училась в восьмом классе, Хоуи – в шестом, а Питер – в третьем, но Баффеттов благополучно миновали заботы, с которыми столкнулись многие другие родители. Сьюзи-младшая из робкой девочки превратилась в самодостаточного подростка и бесспорного лидера для братьев. Она слушала рок-н-ролл и при этом она оставалась «правильным» ребенком. 12-летний Хоуи был еще настолько ребенком, что пытался напугать сестру и ее друзей, выпрыгивая в костюме гориллы из-за яблони. В это время Питер проводил время, играя на фортепиано, в одиночестве или со своим другом Ларсом Эриксоном. Он побеждал в конкурсах талантов и, казалось, был поглощен музыкой так же, как его отец – зарабатыванием денег.

Единственным членом семьи, которого соблазнила темная сторона психоделических шестидесятых, был 17-летний Билли Роджерс. Будучи сыном Дотти и начинающим джазовым гитаристом, он экспериментировал с наркотиками. Его мать занималась волонтерской работой и была искусной швеей, но также спала до полудня и не умела принимать решений, все больше пила и не обращала на детей внимания. Сьюзи часто брала Билли посмотреть на Кельвина Киза – местного джазового гитариста, чтобы Билли учился у него технике игры и не выходил за рамки нормальной жизни[364].

Сьюзи взялась за сложную задачу: культ марихуаны и ЛСД проникал повсюду, а Тимоти Лири призывал Америку: «Включись, настройся, оторвись». Молодежная контркультура бунтовала против всех форм власти и ценностей, которые отстаивали предыдущие поколения.

Уоррена битломания не коснулась. Его ум был занят исследованием и разрывался между философскими концепциями «сигарных окурков» Бена Грэма и «великих предприятий» Фила Фишера и Чарли Мангера.

«Я помнил об идеях Мангера, но постоянно метался туда-сюда. Это было моей версией эпохи Реформации: сегодня я прислушивался к Мартину Лютеру, а завтра – к Папе Римскому. И в роли Папы выступал, конечно же, Бен Грэм».

Но рынок сам отбросил все авторитеты прошлого и настоящего. В 1960-е годы разговоры об акциях оживляли коктейльные вечеринки, а объем торгов вырос на треть[365]. В свои 36 Баффетт чувствовал себя дряхлым стариком в мире, который мечтал о Transitron, Polaroid, Xerox, Electronic Data Systems – компаниях, технологии которых он не понимал. Уоррен сказал партнерам, что начал замедляться. «У нас просто нет такого количества хороших идей», – писал он им[366].

Однако он не стал вводить послаблений в свои правила, которыми руководствовался при поиске способов заставить деньги работать. Вместо этого он установил два новых ограничения, которые еще больше затрудняли инвестирование. Это были его личные предпочтения, которые теперь вошли в официальный канон.

1. Мы не будем участвовать в бизнесе, если ключевое значение для принятия инвестиционного решения имеет технология, в которой я не смыслю. О полупроводниках или интегральных схемах я знаю примерно столько же, сколько о брачных повадках майского жука.

2. Мы не будем заниматься инвестициями, даже если они обещают великолепную прибыль, при существенной вероятности серьезных гуманитарных проблем.

Под «серьезными гуманитарными проблемами» он подразумевал увольнения, закрытие заводов и предприятий, которые не переживут ни одной забастовки.

Окурки, которыми он уже владел, и так приносили достаточно проблем. Berkshire Hathaway буквально находилась «на жизнеобеспечении». Баффетт нанял Верна МакКензии, аудитора из Peat, Marwick, чтобы проконтролировал работу злополучной текстильной фабрики. Он сожалел об ошибке, которую совершил на недавнем заседании совета директоров Berkshire Hathaway. Переживая приступ щедрости в момент, как потом оказалось, преходящего финансового успеха, Баффетт дал себя уговорить на дивиденды в размере 10 центов на акцию. Нехарактерная для Уоррена покладистость вылилась в 101 733 доллара дивидендов, которые, как он знал, могли превратиться в миллионы, если бы остались в его кармане[367]. Он решил, что больше никогда не допустит подобной ошибки.

Восемь месяцев спустя Баффетт предложил акционерам Berkshire обмен. Каждый, кто хотел получить доходные ценные бумаги, мог обменять акции на 7,5-процентные долговые обязательства. На этих условиях акционеры сдали в общей сложности 32 тысячи акций. Этим шагом Баффетт избавился от тех, кого интересовали одни лишь доходы, в надежде, что остались только те, кому в первую очередь нужен рост, а не дивиденды. Кроме того, уменьшив количество акций в обращении, он усилил контроль над Berkshire. Пусть и масштабы его первоначальной ошибки с покупкой компании стали более очевидными.

Кен Чейс стоически выполнял приказы Баффетта о сокращении бизнеса. Он прислушался к советам Чейса о том, что с профсоюзами нужно ладить, и смирился с убытками, чтобы сохранить остатки компании в рабочем состоянии.

К 1967 году Чейсу и МакКензи удалось вывести незадачливого производителя подкладок для мужских костюмов на уровень безубыточности. Но у всех на устах снова был термин «инфляция», позабытый со времен Второй мировой войны.

Баффетт старался как можно быстрее выводить деньги из текстильного бизнеса. Он принимал непосредственное участие в решении текущих вопросов на производстве, почти ежедневно разговаривая по телефону с Чейсом и МакКензи[368].

Но этого было недостаточно. По мере того, как поступали цифры, Баффетт понял, что ткацкий цех и подразделение платьевых тканей теряют столько денег, что единственное спасения для них – модернизация оборудования. Но тратить хорошие деньги, чтобы спасти плохие, было ошибкой Сибери Стэнтона. Баффетт отказался инвестировать в этот бизнес: это было бы все равно что орошать пустыню с помощью садового шланга. Тем не менее, закрытие заводов привело бы к тому, что сотни людей остались без работы. Уоррен сел за стол, покрутился в кресле, подумал немного, а затем подумал еще.

Ирония заключалась в том, что партнерство Баффетта купалось в море денег[369]. Уже возникла новая порода людей, которые выросли после Второй мировой войны, не думая об уроках Великой депрессии. Цены на акции с их подачи вздымались к невиданным высотам. Баффетт начал распродавать акции American Express, общая стоимость которых к этому времени выросла с 13 до 28 миллионов долларов, обеспечив две трети прироста капитала партнерства. Но вливать эти деньги в Berkshire Hathaway Уоррен не хотел.

Наиважнейшей задачей Баффетта было поскорее найти что-то новое, к чему можно было бы пристегнуть дряхлую клячу Berkshire, пока ее «существенное влияние» на его показатели не стало невыносимым. В Омахе он уже давно положил глаз на компанию National Indemnity. Он всегда чему-то учился и на этот раз решил узнать все о страховом бизнесе. Он взял в библиотеке кучу книг и в итоге разобрался в стратегии Рингвалта, которая заключалась в том, чтобы страховать самых трудных клиентов. Баффетт понял, что Рингвалт в страховании ведет смешанную игру: принимает умеренные риски, но остается скупым и агрессивным страховщиком. Каждый вечер он обходил офис, чтобы всюду выключить свет[370]. За фантастическую цену он страховал все необычное: цирковых артистов, укротителей львов, части тела звезд бурлеска[371]. Вскоре он стал самым быстрым, дерзким и энергичным бизнесменом в Омахе.

В начале 1960-х годов Баффетт спросил своего друга Чарли Хайдера, который входил в совет директоров National Indemnity, не заинтересован ли Рингвалт в продаже. Ответ Хайдера был интригующим.

«Джек каждый год в какой-то момент хочет продать National Indemnity. Что-нибудь выводит его из себя: приходит очередной иск, который его раздражает, или что-то в этом роде. Из-за этого Джек на 15 минут впадает в ярость. Мы с Чарли Хайдером обсудили этот феномен, и я сказал ему, что, если он когда-нибудь застанет Джека в этом состоянии, пусть сразу же даст мне знать».

В один серый и тоскливый февральский день в 1967 году Хайдер обедал с Рингвалтом, и тот сказал: «Не нравится мне эта погода». Разговор постепенно перешел к тому, что он хочет продать National Indemnity. Возникло 15-минутное окно. На тот же день Хайдер организовал встречу Рингвалта с Баффеттом[372]. Джек пришел к Баффетту в офис и стал выдвигать условия. В частности, он хотел, чтобы компания оставалась в Омахе. Чувствуя, что окно вот-вот закроется, Баффетт согласился. Далее Рингвалт сказал, что не хочет увольнять сотрудников. Баффетт также ответил согласием. Рингвалт продолжил, сказав, что до сих пор ему предлагали слишком низкую цену. «Сколько вы хотите?» – спросил Баффетт. «50 долларов за акцию», – ответил Рингвалт. Это было на 15 долларов больше, чем, по мнению Уоррена, стоила компания. «Беру», – согласился он.

Баффетт вспоминает: «В этой пятнадцатиминутной зоне мы заключили сделку. Джек очень не хотел ее выполнять. Но он был честным человеком и не пошел на попятную. Джек продал мне бизнес, хотя на самом деле не хотел этого».

Поскольку Баффетт знал, что у Рингвалта будут сомнения, он действовал быстро, чтобы заключить сделку до того, как тот успеет передумать. Оба хотели, чтобы договор занимал не более одной страницы[373]. Баффетт быстро подготовил документы и положил деньги на депозит в Национальном банке США[374].

Когда через неделю Рингвалт вернулся из отпуска во Флориде, у Баффетта все было готово для закрытия сделки.

Баффетт прекрасно понимал, что с National Indemnity его состояние получит огромный импульс к росту. Спустя некоторое время он написал на эту тему текст под скучным названием «О требованиях к капиталу страховых компаний».

Именно о капитале думал Баффетт, когда приобретал National Indemnity, поскольку именно деньги были жизненной силой его партнерства.

Баффетт изобрел совершенно новый вид бизнеса. Поскольку National Indemnity зарабатывала деньги, ее прибыль он мог направить на покупку других предприятий и акций, не оставляя деньги в спячке внутри самой компании. Но если лев съест дрессировщика, National Indemnity понадобятся средства, чтобы заплатить его скорбящей семье. Тогда деньги можно будет вернуть в National Indemnity, достав их из других предприятий.

Прививка страхового бизнеса к текстильному недоразумению Berkshire Hathaway обеспечивала ее капиталу стабильность. По воле Баффетта, она сохраняла внутреннюю устойчивость и не впадала в спячку, как ящерица, когда становилось холодно, и не выползала греться на солнце, когда воздух прогревался.

Оставалось только правильно оценить риски. Как в случае с Беном Рознером и Associated Cotton Shops, Баффетт купил отличный бизнес под умелым управлением. Ему нужно было, чтобы Джек Рингвалт остался. Баффетт хорошо платил ему. Кроме того, между ними завязались дружеские отношения.

31. На эшафоте творится будущее

Омаха, 1967 – 1968

Летом 1967 года по стране прокатилась самая большая со времен Гражданской войны волна беспорядков. Баффетты, как Уоррен, так и Сьюзи, теперь пользовались влиянием в городе. Рэки Ньюман, жена Ника Ньюмана, лучшего омахского друга Уоррена, вместе со Сьюзи пыталась повлиять на волонтерскую организацию YMCA и другие подобные, чтобы они выделяли больше денег своим филиалам в неблагополучных районах. Через Объединенный методистский общественный центр, которым руководил их друг-афроамериканец Родни Вид[375], Сьюзи и Рэки отправляли чернокожих детей в летние лагеря и организовали для местных старшеклассников группу межрасового диалога[376].

Вид стал частым гостем в доме Баффеттов. Ник Ньюман поспособствовал тому, чтобы к борьбе присоединился и Уоррен, принимая участие во встречах местных групп по защите гражданских прав. Уоррену работать не приходилось: его роль сводилась к произнесению речей.

Уоррена познакомили с Джо Розенфельдом, который управлял сетью универмагов Younkers. У него были хорошие связи как в местных, так и в государственных политических кругах. Также он был попечителем Гриннеллского колледжа в штате Айова. Через 80 с чем-то лет после своего основания в 1846 году колледж был на грани разорения, но за четверть века управления средствами колледжа Розенфельд увеличил фонд почти до 10 миллионов долларов[377]. Он обладал острым умом, который сочетался с вечной ноткой грусти после того, как Джо потерял единственного сына в результате трагического происшествия. Учитывая общие интересы, Розенфельд хотел привлечь Баффеттов к своему самому важному делу – попечению над Гриннеллским колледжем.

В октябре 1967 года колледж проводил трехдневную благотворительную конференцию на тему «Гуманитарный колледж в меняющемся мире» и привлек к этому мероприятию плеяду блестящих докладчиков. В их числе были писатель Ральф Эллисон, а также Маршалл Маклюэн, исследователь в сфере коммуникационной теории, который выдвинул концепцию «глобальной деревни». Но самым ожидаемым докладчиком был доктор Мартин Лютер Кинг-младший. Розенфельд пригласил на конференцию и Баффеттов – они были в числе 5000 человек, которые собрались в спортзале Дарби на утреннюю воскресную программу.

Выступление Кинга-младшего называлось «Бодрствуйте во времена революции». Звенящим голосом он начал речь цитатой из стихотворения Джеймса Рассела Лоуэлла «Нынешний кризис», которое стало гимном борцов за гражданские права.

Правда всегда на эшафоте,

Ложь всегда на троне:

Но на этом эшафоте творится будущее,

И, скрытый дымкой неведомого,

В тени стоит Бог, храня Своих[378].

Ступив вслед за Ганди на путь ненасильственного сопротивления, он напоминал в своей речи о Нагорной проповеди. «Блаженны изгнанные за правду, – говорил он, – ибо их есть Царство Небесное. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»[379].

Слова доктора Кинга потрясли Сьюзи, но, возможно, не меньше ее поразило то, что Уоррен внимал ему как зачарованный[380]. Баффетт всегда ценил сильных, харизматичных ораторов.

Кинг был пророком. Своих последователей он призывал пригвоздить себя к этому видению, поднять его на плечи и нести по улицам. «Христианство, – говорил он, – учит нас, что сначала крест и лишь потом – венцы. Если человек не нашел, за что он готов умереть, он не годится для жизни»[381]. Одна из его фраз, которую он повторял во многих выступлениях, поразила сердце Баффетта и проникла в его разум[382]: «Законы нужны не для того, чтобы менять сердца, а чтобы сдерживать бессердечных».

Сьюзи то и дело твердила мужу, что жизнь не сводится к зарабатыванию денег. В октябре 1967 года, в разгар борьбы за гражданские права, он направил партнерам письмо, из которого было понятно, что в образе его мыслей произошли изменения. «Когда я был моложе и стройнее, я упорно стремился к доходности инвестиций, превосходящей рыночную. Теперь мои личные интересы заставляют меня принять более осторожную позицию. С нынешними условиями я не в ладах, но знаю одно: я не откажусь от прежнего подхода, логику которого понимаю. Даже если это будет означать отказ от большой и, по-видимому, легкой прибыли. Я не откажусь от него ради подхода, который мне не вполне понятен, который я не применял на практике и который может привести к значительной потере капитала».

Кроме того, он раскрыл личные цели, которые оказали влияние на его решение: «Моя экономическая цель должна быть такой, чтобы у меня оставалось время на неэкономическую деятельность. Я, вероятно, ограничусь тем, что достаточно легко, безопасно, выгодно и приятно».

Затем Баффетт ошеломил партнеров отказом от заявленной ранее цели ежегодно выигрывать у рынка 10 процентных пунктов. Теперь он намеревался выигрывать только по 5 пунктов ежегодно или зарабатывать 9 % – в зависимости от того, что окажется меньше. «Если кто-либо предложит лучшие результаты, – писал он, – вы вольны уйти, и я не буду вас за это винить».

Уоррен знал, что идет на риск. Некоторые из свежеиспеченных взаимных фондов показывали намного лучшие результаты, чем его партнерство.

И все же момент для своего решения Баффетт выбрал верно. В 1966 году индекс Доу-Джонса показал необычайно плохую доходность[383]. Уоррен не обращал внимания ни на рынок, ни на советы. В итоге партнерство обошло индекс Доу-Джонса на 36 пунктов, и это стало лучшим показателем за десятилетнюю историю. Это был неплохой момент для того, чтобы предоставить партнерам возможность переложить деньги в другое место.

Один из побочных эффектов этой стратегии заключался в том, что их доверие к Уоррену таким образом проходило проверку на прочность. Отчет по итогам 1967 года станет блестящим, второй раз подряд, но пока об этом знал только он. Партнеры должны были остаться с Баффеттом только из-за доверия к нему, согласившись на более скромные результаты.

Впервые вместо того, чтобы вложить еще больше денег, в январе 1968 года инвесторы вывели из партнерства чистый капитал в размере 1,6 миллиона долларов. Впрочем, таких было меньшинство: только 1 из 36 долларов был вложен в другое место. Когда через несколько недель Баффетт отчитался о результатах за 1967 год, оказалось, что Buffett Partnership, Ltd показало доходность в 36 %, по сравнению с 19 % прироста индекса Доу-Джонса. Таким образом, за два года доллар под управлением Баффетта прирастил более 60 центов. В это время доллар по Доу-Джонсу оставался всего лишь жалким долларом.

Как позже скажет Кеннет Гэлбрейт: «Финансовый гений – это растущий рынок»[384]. Теперь у Баффетта было больше времени для реализации личных интересов, о которых он говорил. После выступления Кинга Баффетт с легкостью согласился на предложение Розенфельда стать попечителем Гриннеллского колледжа. Естественно, его сразу же включили в финансовый комитет, где он оказался среди группы единомышленников. Председателем комитета был Боб Нойс, глава компании Fairchild Semiconductor, которая производила электронные схемы, о которых Баффетт знал мало, а интереса испытывал еще меньше. Нойс, как и Баффетт, всей душой ненавидел иерархию и был на стороне отверженных, что вполне отвечало господствующему в Гриннелле духу.

Баффетт, казалось, испытывал серьезную потребность сделать на пользу гражданских прав что-то еще. Он чувствовал, что лучше всего послужит этому делу за кулисами, используя свой интеллект и финансовую смекалку. Розенфельд начал вводить Баффетта в околовластные круги Демократической партии.

В марте 1968 года в Омахе вспыхнули беспорядки. Вспышки насилия продолжались все лето. В это время Сьюзи продолжала посещать Северную сторону. Уоррен не всегда знал в подробностях, чем она занималась, но все-таки чувствовал, что временами ее приоритет интересов ближних над собственными становился чрезмерным. Сам он испытывал унаследованный от отца ужас перед насилием и властью толпы.

Говард Баффетт многократно рассказывал детям о сцене, свидетелем которой стал в 16 лет. В тот день тысячи людей собрались у здания суда округа Дуглас, ворвались внутрь и попытались линчевать мэра Омахи, а также избили, кастрировали и линчевали пожилого чернокожего, которого обвиняли в изнасиловании. Затем его тело протащили по улицам, стреляли в него, снова линчевали и сожгли. Бунт в здании суда стал самым позорным эпизодом в истории Омахи.

Ранее в том же году Кинг предупреждал, что массовые беспорядки могут привести к фашизму. Этого Уоррену Баффетту объяснять не требовалось. Многие считали, что в Соединенных Штатах подобное немыслимо, но то, что казалось невозможным, случалось снова и снова.

Через несколько недель Мартин Лютер Кинг прилетел в Мемфис, чтобы выступить в Мейсоновском храме. На следующий день, 4 апреля, он собирался возглавить шествие протеста рабочих-мусорщиков. Когда он стоял на балконе мотеля «Лорейн», его смертельно ранили выстрелом в шею.

Общины чернокожих по всей Америке вспыхнули горем и яростью, превратив городские центры в зоны сражений. В то же время в кампусах колледжей десятки тысяч студентов выступали против войны во Вьетнаме. Правительство США только что отменило большинство отсрочек. В воздухе витала угроза, люди чувствовали, что революция может случиться в любой момент.

Многие, каждый по своим причинам, осознали, что с них хватит. Люди больше не собирались терпеть унижения. Друг Баффетта, Ник Ньюман, внезапно заявил, что больше не будет посещать собрания клубов, которые отказывались предоставлять членство евреям[385]. Уоррен тоже начал действовать. Он не разделял антисемитизм старшего поколения своей семьи, завязав дружбу и установив деловые связи со многими евреями. Как считали некоторые, он ощущал с ними общность: они были аутсайдерами, и он из-за своей социальной неприспособленности ощущал то же самое. Теперь он взялся за личный проект – продвинуть еврея, своего друга Германа Гольдштейна, в члены клуба «Омаха».

Одним из аргументов, с помощью которых заведения вроде клуба «Омаха» обосновывали свою дискриминационную политику, звучал так: у евреев есть свои клубы, в которые не принимают неевреев. Чтобы опровергнуть его, Баффетт решил попросить Ника Ньюмана выдвинуть его кандидатуру в еврейский загородный клуб «Хайленд»[386]. Вступив в еврейский загородный клуб, Баффетт спокойно мог штурмовать «Омаху». Германа Гольдштейна приняли, и стародавний религиозный барьер на пути к членству в клубе наконец-то был опрокинут.

Баффетт поступил хитро, заставив клуб принять это решение, не вступая ни с кем в конфронтацию. С одной стороны, он избежал того, чего так боялся. С другой, такой способ отражал его убеждение, что шествия и демонстрации никак не влияют на умы состоятельных бизнесменов.

Однако Баффетт хотел играть роль не только на местной сцене. С его деньгами он мог добиться влияния на национальном уровне. 1968 год был годом выборов. Чтобы попытаться сменить действующего президента Линдона Джонсона на антивоенного кандидата, нужно было много денег.

Центральной темой дебатов кампании был Вьетнам. Единственным демократом, готовым участвовать в праймериз против Джонсона, сначала был Юджин Маккарти – либеральный сенатор от Миннесоты.

Кампания началась в Нью-Гэмпшире, где Маккарти набрал 42 % голосов. Это стало поразительно мощным результатом на фоне действующего президента. Маккарти был героем студентов, «синих воротничков» и противников войны. Баффетт стал казначеем его кампании в Небраске.

Затем Джонсон объявил, что не будет баллотироваться снова. Вместо него в гонку вступил брат Джона Ф. Кеннеди – Роберт Кеннеди. Они с Маккарти вели ожесточенную борьбу, и Кеннеди выиграл праймериз в Калифорнии. Но в ночь победы Кеннеди смертельно ранили: он скончался в больнице через 24 часа.

После этого о своем выдвижении объявил вице-президент Линдона Джонсона, Хьюберт Хамфри. Он добился номинации на съезде Демократической партии в Чикаго. Баффетт поддержал Хамфри против республиканца Ричарда Никсона, который в итоге выиграл выборы.

Хотя Баффетт сожалел о своей связи с Маккарти. Впервые он освободил место в жизни для чего-то помимо инвестирования. Этим чем-то стала неэкономическая деятельность, корни которой уходили в прошлое его семьи, а ветви тянулись в неизвестное будущее.

32. Легко, безопасно, выгодно и приятно

Омаха, 1968 – 1969

В январе 1968 года Баффетт впервые созвал вместе всех своих товарищей-грэмовцев – собрание людей, верных идее посреди обезумевшего фондового рынка. Он пригласил «почти всех, кто остался от старой гвардии» – бывших учеников Грэма, Билла Руана, Уолтера Шлосса, Маршалла Вайнберга, Джека Александра и Тома Кнаппа[387]. Также он пригласил Чарли Мангера, партнера Мангера, Роя Толлеса, и партнера Джека Александра, Бадди Фокса. Эд Андерсон, который покинул партнерство Мангера и стал партнером в Tweedy, Browne, тоже был в списке приглашенных. То же касалось Сэнди Готтесмана и Генри Брандта.

Фред Стэнбэк, партнер Баффетта по сделке с Sanborn Map и его шафер на свадьбе, был слишком занят, чтобы приехать на эту встречу. Через несколько лет после того, как Уоррен окончил Колумбийский университет, он устроил в Нью-Йорке ужин, на котором присутствовали Сьюзи, Фред и Мисс Небраска 1949 года – Ванита Мэй Браун. После ужина Фред, самый закрытый из друзей Уоррена, стал, как выразился один из его приятелей, «пластилином в руках Ваниты». У Баффетта была склонность устраивать дела своих друзей, вводя их в советы директоров компаний и включая в свою жизнь при помощи всевозможных связей. Но для Фреда она обернулась худшим решением в жизни.

Они с Ванитой жили в Солсбери, где Фред вырос. Теперь он пытался выпутаться из кошмарного брака и фондовым рынком интересовался не так активно, как раньше. Рынок становился все менее привлекательным: появилось более 50 новых инвестиционных фондов и около 65 ожидали своего часа[388]. Впервые в истории США владение акциями стало модным[389]. Этот период Баффетт опишет как «манию легковерных и жадных людей, хватающихся за любой повод, чтобы убедить себя инвестировать»[390].

В этом бизнесе все еще использовались бумажные биржевые квитанции, а сертификаты акций нужно было доставлять физически, объем торгов достиг такого уровня, что рынок был погребен под тоннами бумаги. В 1967 и 1968 годах были проведены реформы по автоматизации и компьютеризации торговых систем. Одна из важнейших реформ заключалась в закрытии старого «внебиржевого» рынка. Национальная ассоциация дилеров ценных бумаг объявила, что собирается запустить новую онлайн-систему под названием NASDAQ, которая будет публиковать котировки акций небольших компаний[391]. Любой сведущий трейдер с крепким характером и склонностью поторговаться был не в восторге от этого нововведения. В условиях и без того сложного рынка оно должно была затруднить работу Баффетта.

Каждому из грэмовцев, приехавших в Ла-Холью, Уоррен разослал инструкции: «Пожалуйста, не берите с собой ничего более злободневного, чем издание “Анализа ценных бумаг” 1934 года», – писал он[392]. Жены также должны были остаться дома.

В письме Баффетт напоминал, что им предстоит слушать не друг друга, а великого человека – Бена Грэма. К своим тридцати семи годам Баффетт наконец-то достиг равенства с ним и мог позволить себе называть бывшего учителя Беном. В итоге двенадцать поклонников Грэма собрались в отеле «Коронадо», расположенном на берегу залива, напротив Сан-Диего. Уоррен хотел провести встречу в более дешевом месте, например, в Holiday Inn.

Баффетт был вне себя от гордости, ему удалось отдать дань уважения учителю и организовать демонстрацию мудрости Бена Грэма своим новым друзьям. Грэм прибыл в «Коронадо» с опозданием. Учителем он быть не перестал и сразу же по прибытии устроил собравшимся экзамен.

«Вопросы не были ужасно сложными. Но они были… ну, например, некоторые касались истории Франции или чего-то в этом роде. Так что вам казалось, что некоторые ответы вы можете знать», – рассказывает Баффетт.

Но оказалось, что большинства ответов они не знали. За половину максимально возможной суммы баллов перевалил лишь Рой Толлес. Он набрал 11 из 20. «Небольшой экзамен» оказался одним из преподавательских приемов Грэма, с помощью которого он хотел проиллюстрировать, что даже в простой на вид игре можно немного смухлевать. Позже Баффетт говорил: «Даже если ты точно знаешь, что умный парень подтасовывает колоду, это не защитит тебе от поражения».

Все оставшееся время встречи Грэм с терпеливым недоумением выслушивал, как прочие обсуждали акции[393]. Вместо этого он предпочел бы и дальше загадывать загадки и сам с воодушевлением решал бы головоломки, участвуя в играх со словами и числами.

Вернувшись из Сан-Диего в Омаху, Баффетт сосредоточился на проблемах партнерства. В некоторых из принадлежащих ему предприятий не все шло гладко. Красноречиво описав в письмах от 1967 года трудности текстильного бизнеса, в 1968 году он больше о них не упоминал. В это время доходы DRC падали из-за Hochschild-Kohn[394]. Но Баффетт не сделал следующего логичного шага, решив не продавать отстающие компании.

Коммерческому инстинкту Уоррена в этой ситуации противостояли другие его черты: страсть коллекционера, потребность нравиться, страх перед конфронтацией.

Некоторые из наблюдателей за Баффеттом были удивлены.

Но все стало ясно, как только были объявлены годовые результаты партнерства. Даже снизив ожидания, Уоррен продолжал превосходить самого себя. Несмотря на обременения, за 12 лет существования партнерство достигло доходности в 31 %, в то время как Доу-Джонс набрал всего 9 %. Запас прочности, на идеи которого всегда настаивал Баффетт, способствовал сильному перевесу в его пользу[395]. Именно благодаря запасу прочности и инвестиционному таланту Баффетта тысяча долларов, вложенная в партнерство, теперь стоила 27 106 долларов. Для сравнения, та же сумма, вложенная в индекс Доу-Джонса, превратилась всего лишь в 2 857. Партнеры Баффетта уже не сомневались, что он всегда сделает больше, чем обещает.

К середине 1968 года Баффетт принял решение отделаться от трудно поддающейся Berkshire Hathaway. Он попытался продать компанию Мангеру и Готтесману, но так и не смог от нее избавиться и был вынужден начать действовать.

Вложение капитала без надежды на доходы было для него смертным грехом. Он велел Кену Чейсу закрыть два подразделения. Тем не менее, он не мог заставить себя прикончить и похоронить этот бизнес окончательно.

Таким образом, у Баффетта было партнерство, владеющее двумя компаниями, из которых одна – National Indemnity – процветала, а другая – Berkshire Hathaway – терпела крах. Еще он держал 80 % холдинговой компании DRC и акции множества других предприятий. К концу 1968 года инвесторы сосредоточились на самых крупных и безопасных брендах. Даже Баффетт начал покупать популярные акции, которые еще были доступны по разумной цене: AT&T, BF Goodrich, Jones & Laughlin Steel. Но прежде всего он продолжал скупать акции Berkshire Hathaway, несмотря на собственное решение больше не покупать плохие предприятия и на то, что текстильный бизнес тонул в болоте.

В это время они с Мангером обнаружили еще одну перспективную компанию Blue Chip Stamps. Они покупали и по отдельности, и совместно. Со временем Blue Chip кардинально изменит карьеру обоих инвесторов.

Blue Chip продавала купоны для маркетинговых акций. Покупатели получали их в розничных магазинах вместе со сдачей и вклеивали в специальные буклеты. Предъявив достаточное количество таких буклетов, можно было купить все, что угодно: от тостера до набора для игры в тетербол.

На самом деле купоны бесплатными не были[396]. Магазины за них платили и делали на товар соответствующую наценку. Национальным лидером в торговле купонами была компания Sperry & Hutchinson. Но в Калифорнии торговые сети вытеснили «Зеленый купон» S&H, создав собственные купоны «Голубая фишка» и продавая их своим сетевым магазинам со скидкой. Blue Chip стала классической монополией.

В 1963 году Министерство юстиции подало иск против Blue Chip за монополизацию бизнеса по продаже купонов в Калифорнии[397]. S&H также подала на конкурента в суд. Когда акции просели, Рик Герин, основавший собственное партнерство Pacific Partners, заметил Blue Chip и указал на нее Мангеру. Баффетт также обратил внимание на компанию.

Баффетт и Мангер решили сделать ставку на то, что Blue Chip выкарабкается.

Им нужна была Blue Chip, потому что у нее была масса свободных денег. Плата за купоны поступала авансом, а призы покупатели забирали намного позднее. Все это время, иногда годы, деньги были в распоряжении Blue Chip. С этой заманчивой концепцией Баффетт впервые столкнулся в случае с GEICO и отчасти именно из-за нее он добивался владения National Indemnity. Страховщики тоже получали премии до наступления страховых случаев. Свободные деньги были у всех видов бизнеса. Банковские депозиты также были их источником. Клиенты часто думают, что банки оказывают им своего рода услугу, храня их деньги в надежном месте. Но средства, помещенные на депозиты, банки выдавали в кредит под максимально возможные проценты. Такой человек, как Баффетт, не мог устоять против возможности инвестировать чужие деньги, оставляя прибыль себе.

Баффетт и его друзья понимали, как выгодно повернуть любую финансовую ситуацию. Если кто-то предлагал им торговые купоны, они думали: «А не лучше ли владеть компанией, которая ими торгует?»

В 1968 году компания Blue Chip приступила к урегулированию исков, поданных против нее[398]. Она смогла выдержать и пережить эту юридическую битву[399].

Партнерство Мангера купило 20 тысяч ее акций, и примерно столько же приобрел Герин. Тем временем у Мангера выработалось такое же собственническое отношение к Blue Chip, какое Баффетт в свое время испытывал к Berkshire Hathaway. Он предостерегал других от ее покупки: «Не стоит покупать Blue Chip», – говорил он[400].

По мере роста рынка Баффетт временно увеличил денежную позицию партнерства до десятков миллионов. Партнерство также приобрело крупные пакеты акций Blue Chip у сетевиков и продолжало покупать до тех пор, пока не стало владеть более 70 тысячами акций. К счастью, закупки производились в основном до урегулирования иска S&H, в противном случае момент был бы неподходящим.

Пока они с Мангером и Герином делали масштабные вложения в Blue Chip, ее стабильно растущие продажи достигли апогея. В это время женская эмансипация набирала силу. Если даме был нужен блендер или набор для фондю, она шла и покупала их, а не возилась ради этого с купонами и буклетами. Баффет же шел не в ногу с современной культурой и финансами.

В 1968 году перспектива мирных переговоров по Вьетнаму в Париже вызвала очередное бурное оживление на рынке. Баффетт, минимизируя риски, холил и лелеял партнерство, взрастив его до 300 партнеров и 105 миллионов долларов.

Когда дело касалось новых технологических компаний, Баффетт был особенно старомодным. Однажды, придя на собрание в Гриннеллский колледж, он обнаружил, что его товарищу по попечительскому совету Бобу Нойсу не терпится уйти из Fairchild Semiconductor. Нойс вместе с Гордоном Муром, директором по исследованиям и разработкам, и его заместителем Энди Гроувом решили открыть в Маунтин-Вью в Калифорнии безымянную новую компанию, основываясь на смутных планах усовершенствовать технологии производства микросхем до «более высоких уровней интеграции»[401]. Джо Розенфельд и фонд колледжа готовы были вложить в это дело по 100 тысяч долларов. В привлечении капитала поучаствовали еще многие, собрав 2,5 миллиона долларов для новой компании, которая получила название Intel или Integrated Electronics.

У Баффетта было давнее предубеждение против инвестиций в технологии, которые, по его мнению, не имели запаса прочности.

Даже успех Control Data, в акции которой вложились его родственники, не изменил мнения Уоррена о технологиях. Многие другие технологические компании, созданные в то же время, потерпели неудачу. Но с инвестициями Гриннеллского колледжа в технологии Баффетт согласился, хотя бы из уважения к Розенфельду[402]. Застраховав инвестиции колледжа, Розенфельд обеспечил запас прочности. Как бы Баффетт ни восхищался Нойсом, он не стал покупать Intel для партнерства, упустив тем самым одну из величайших инвестиционных возможностей в своей жизни. Хотя в сложных условиях он снижал стандарты инвестирования, от необходимости сохранять запас прочности он не отказался бы никогда. Именно это качество – отказываться от возможного обогащения, если оно сопровождалось риском, который нельзя ограничить – и сделало Уоррена тем, кем он стал.

Тем временем весь рынок начинал выглядеть для Баффетта как Intel. В письме, посвященном итогам 1968 года, он писал, что инвестиционных идей сегодня мало как никогда[403].

Эта позиция значительно отличалась от той, что владела разумом Уоррен в 1962 году, когда рынок взлетел до небес. В обоих случаях Баффетт сокрушался. Но тогда он привлекал деньги с энергией, которая многократно превосходила невозможность пустить их в дело.

Партнеры были ошарашены контрастом между его мрачными словами и той акробатической легкостью, с которой он зарабатывал для них деньги. Некоторые начали питать к нему исключительное доверие. Причем чем радикальнее он опровергал свои же кислые предсказания, тем крепче становилась легенда. Но Уоррен знал, что это не будет продолжаться вечно.

33. Закрытие

Омаха, 1969

На восьмом этаже Kiewit Plaza, в офисе Уоррена Баффетта сидела Глэдис Кайзер, охраняя доступ в его кабинет. Худая как жердь платиновая блондинка с безупречным макияжем, окутанная папиросным дымом, Глэдис шустро расправлялась с бумагами, телефонными звонками, счетами и прочей важной ерундой[404]. К Баффетту она не допускала никого, иногда даже его семью. Сьюзи кипела от ярости, но ничего не могла поделать.

Чтобы удержаться на работе в Buffett Partnership, людям приходилось учиться понимать намеки и мимику. Нахмуренные брови и «хм» означали «даже не думай об этом», а риторический вопрос «неужели?» подразумевал «я не согласен». Если Баффетт отворачивал голову, жмурился и пятился, это значило «помогите, я не могу». Глэдис выполняла все эти неартикулированные просьбы и приказы безоговорочно, так что иногда ей приходилось ранить чьи-то чувства, и ей хватало твердости брать всю ответственность на себя.

Помимо Глэдис, в помещении, устланном линолеумом, сидели другие люди, которые умели интерпретировать ужимки и повадки Баффетта. Налево был маленький кабинет Билла Скотта, откуда он кричал на брокеров, проводящих сделки Баффетта: «Поторопись, мне некогда!» В помещении архива работала на полставки бухгалтер Донна Уолтерс, которая вела учет партнерства и готовила налоговые декларации. Сразу позади нее сидел Джон Хардинг, управляющий делами партнерства. Наконец, позади Глэдис находилось скудно обставленное обиталище Баффетта. Самой заметной его деталью был большой портрет Говарда Баффетта, висящий на стене напротив рабочего стола.

Уоррен приходил каждое утро, вешал шляпу и исчезал в своем святилище читать газеты. Через некоторое время он появлялся и говорил Глэдис: «Набери для меня Чарли». Затем он закрывал дверь, садился за стол и остаток дня делил между телефонными звонками и чтением. Время от времени он снова появлялся и рассказывал Биллу Скотту о текущих сделках.

Баффетт, с карманами, полными денег, которые приносила National Indemnity, разыскивал целые предприятия, поскольку их цены меньше зависели от прихоти инвесторов. Он обнаружил Иллинойский национальный банк, которым управлял 71-летний скряга Юджин Абегг, которого Баффетт хотел прихватить вместе с банком.

«Он носил в карманах тысячи долларов наличными, чтобы иметь возможность обналичивать по выходным чеки. Повсюду с ним был список номеров свободных банковских ячеек, которые он пытался сдать вам в аренду прямо на коктейльной вечеринке. Он сам устанавливал зарплаты и платил каждому сотруднику наличными, так что начальник трастового отдела не знал, сколько зарабатывают его собственные секретари.

Юджин уже договорился о продаже банка кому-то другому. Но покупатель хотел провести аудит. Абегг никогда не проводил аудита и собирался выйти из сделки. В этот самый момент появился я и назвал цифру, которая оказалась примерно на миллион долларов меньше, чем у того парня. Юджин, у которого была четверть акций, позвонил своему крупнейшему акционеру, у которого было больше половины, и сказал: “Тут приехал молодой парень из Омахи и предложил столько-то. Я устал от этих людей из компании XYZ. Если хотите продать акции им, управляйте банком сами”».

В итоге Абегг принял предложение Уоррена. Сотрудничество с ним еще раз подтвердило интуицию Баффетта: волевые и этичные предприниматели зачастую больше переживают о том, как к ним и их компаниям будут относиться новые владельцы, чем о том, чтобы урвать при продаже лишний цент.

Иллинойский национальный банк был основан в те времена, когда Казначейство США еще не установило своего исключительного права чеканить монеты. Баффетт был заворожен, обнаружив, что банк до сих пор выпускает собственную валюту – на десятидолларовых купюрах красовался портрет Абегга. Баффетт, чье состояние на тот момент превышало 26 миллионов долларов, мог купить почти все, что угодно. Но не это. Идея законного платежного средства с собственным портретом на нем пленила Уоррена. Он даже стал носить в бумажнике купюру Рокфордского банка.

До сих пор Баффетт не хотел видеть своего портрета ни на купюрах, ни где-либо еще. Он избегал известности, пока руководил партнерством. Впрочем, в местную газету уже просочилось больше семейных историй и фотографий, чем можно было ожидать от человека, избегающего публичности[405]. Тем не менее, если не считать писем партнерам, через всю шумиху 1960-х он пробрался на цыпочках и со ртом на замке: он по-прежнему не хотел, чтобы кто-то садился ему на хвост.

Даже когда шанс получить известность постучался к нему в дверь, он им не воспользовался. Несколькими годами ранее Баффетта в Kiewit Plaza посетил фондовый агент Джон Лумис. Жена Лумиса, Кэрол, вела колонку об инвестициях в журнале Fortune.

Уоррен и Сьюзи встретились с Лумисами в Нью-Йорке. Амбициозная журналистка Fortune и молодой финансовый управляющий из Омахи с хорошими связями и блестящими результатами обнаружили, что у них много общего: рвение разоблачать мошенников, сорочья одержимость мелочами и соревновательность. Они стали переписываться, и в итоге она ввела его в мир большой журналистики. Он начал помогать ей с идеями для статей. «Кэрол очень быстро стала моим лучшим другом, как и Чарли», – говорит Уоррен[406]. О Баффетте она все это время ничего не публиковала.

В конце 1960-х новые инвестиционные задачи Баффетта и жажда личного внимания соединились с его давним интересом к газетам и издательскому делу, что в корне изменило его мир.

Он погрузился в черно-белый мир журналистики. Страница за страницей газеты ложились на финансовые отчеты из газет и журналов, разбросанных на его столе.

Баффетт мечтал быть не просто инвестором, а издателем, чтобы иметь влияние, которым обладали те, кто снабжает публику новостями. И здесь свои плоды принесло еще одно знакомство. В офисе Уоррена появился друг Сьюзи, Стэнфорд Липси, и сказал, что хочет продать газету Omaha Sun Newspapers. Баффетт заинтересовался его предложением.

Несмотря на собственное высокое положение в обществе Омахи, Баффетт проявлял особый интерес к разоблачительной публицистике Sun. Еще с тех времен, когда он записывал автомобильные номера с целью поимки грабителей, он хотел поиграть в полицейского. «Я интуитивно догадался, что Уоррен понимает роль газет в обществе, – вспоминает Липси. – Мне не нравились перспективы бизнеса Sun, но я знал, что у Уоррена хватит денег на то, чтобы журналистика не пострадала из-за экономики. В итоге за 20 минут дело было сделано».

«Я посчитал, что мы заплатим за нее миллион с четвертью и будем получать 100 тысяч в год», – говорит Баффетт. – Деньги партнерства лежали без дела, а он очень хотел стать издателем. Он желал заполучить Sun настолько сильно, что согласился принять Липси в партнерство, хотя начал подумывать о его закрытии.

Баффетт хотел стать издателем национального масштаба. Через своего знакомого в политических кругах, секретаря штата Западной Вирджинии Джея Рокфеллера, Баффетт познакомился с Чарльзом Питерсом – идеалистом, начавшим издавать журнал Washington Monthly.

В качестве партнеров Баффетт привлек в Washington Monthly Фреда Стэнбэка и Розенфельда, предупредив, чтобы они не ждали больших прибылей. На самом деле он считал, что финансовые перспективы могут иметь обратную зависимость с журналистским успехом издания. Но зато какие скандалы можно будет осветить, какие идеи продвинуть, какие разоблачения сделать! В итогге Стэнбэк и Розенфельд вложили деньги в журнал[407].

Вскоре первоначальный капитал Washington Monthly был исчерпан. Баффетт стоял перед перспективой вложить еще 50 тысяч долларов. У них с Питерсом состоялся 50-минутный телефонный разговор. «С инвестиционной точки зрения все говорило о провале», – вспоминает Питерс. Баффетт сказал, что редакторам придется вложить часть собственных денег и привлечь сторонних инвесторов. Сам Уоррен, по его словам, увеличит эту сумму[408].

Хотя Washington Monthly публиковал сильные статьи, этого было недостаточно. Он с самого начала знал, что издание не принесет прибыли, но считал, что оно должно отчитываться за вложенные деньги. Ему было стыдно, что он втянул в это дело Стэнбэка и Розенфельда. Баффетт хотел быть в журналистике партнером, а не просто «спонсором идеализма».

Но даже несмотря на неоднозначные результаты, Уоррен преследовал личные интересы, о которых он рассказал партнерам в письме от октября 1967 года. Возможности на рынке в это время продолжали истощаться. До сих пор Баффетт никогда не уклонялся от возможности обогатиться. Но он всегда играл на той же стороне, что и его партнеры, используя свою алчность как в их интересах, так и в своих собственных.

Он начал прикидывать, как лучше свернуть партнерство. В конце мая 1969 года Баффетт написал партнерам письмо, в котором сообщил, что, даже понизив планку, он не стал работать меньше. Несколько позднее он сообщил ошеломляющую новость, уведомив о закрытии партнерства в начале 1970 года. «Я не приспособлен к этой рыночной среде и не хочу портить свои приличные результаты, пытаясь играть в игру, которой не понимаю. Лучше уж я уйду героем сейчас»[409].

Чем он собирался заняться дальше?

«У меня нет ответа на этот вопрос, – писал Баффетт. – Но я точно знаю, что в 60 лет мои цели будут иными, чем в 20»[410].

Партнеры стонали от разочарования, а некоторые – от страха. Даже самые неопытные научились остерегаться перегретого рынка. Некоторые не доверяли никому, кроме Баффетта.

Сьюзи была рада, хотя бы из-за детей, что Уоррен закрывает партнерство. Им было чрезвычайно важно, что думает о них отец. Сьюзи-младшей всегда доставалась большая часть скудного внимания, которое Уоррен уделял детям. Питер понимал, что ему благодарны за то, что он ведет себя тихо и остается в тени. Но 14-летний Хоуи, который всегда искал эмоциональной связи с отцом, но так и не обрел ее, с возрастом становился все более неуправляемым. Уоррен полагал, что Сьюзи сама обо всем позаботится. Но к этому времени Сьюзи и сама перестала пытаться контролировать детей. От идеалистических ожиданий в отношении своего брака она отказалась уже очень давно. Ее внимание все больше занимали «праздношатающиеся», как выразился один из друзей семьи, которые бродили по дому Баффеттов, искали ее помощи и занимали ее время[411].

Поскольку она почти всегда принимала людей безоговорочно, среди ее «клиентов» попадались преступники, мошенники, наркоманы. Один предположительно оказался владельцем публичного дома. Некоторые обманом выманивали у Сьюзи деньги, против чего она в целом не возражала. Баффетт был в ярости от мысли, что таким образом обманывают и его самого, но со временем стал относиться к беспечности Сьюзи как к составляющей ее обаяния.

Сама Сьюзи тоже начала нуждаться хотя бы в небольшом внимании. По словам друзей семьи, ей не нужно было много. Она отказывала себе в путешествиях, посещении музеев и театров, потому что Уоррену это было неинтересно. На людях он активно ее хвалил, но дома впадал в свое обычное состояние, сосредоточившись на работе. По словам Сьюзи, если бы он иногда делал над собой усилия и время от времени ходил с ней в картинную галерею или устраивал поездку, когда ей хотелось, все было бы по-другому.

Осознав, что Уоррен никогда не соберется слетать на несколько недель в Италию, она начала путешествовать сама или с друзьями, иногда чтобы навестить семью, а иногда, чтобы посетить семинары по личностному росту.

Однажды, когда она сидела на скамейке в чикагском аэропорту, перед ней остановился мужчина. «Вы Сьюзи Томпсон?» – спросил он. Это был Милт Браун, ее школьный возлюбленный, которого она не видела много лет. Он сел рядом, и они начали знакомиться заново[412].

Сьюзи, которая всегда стремилась установить эмоциональные связи, позже скажет, что ее муж вовсе не был лишен эмоций, но он был отрезан от собственных чувств. Казалось, что самые крепкие эмоциональные связи у него установились с друзьями и партнерами, перед которыми он чувствовал сильные обязательства и с которыми тоже создал своего рода семью. Прочие Баффетты не могли не заметить, как в компании друзей он буквально начинал светиться, в то время как на семейных мероприятиях послушно отбывал повинность, оставаясь погруженным в свои мысли.

Даже теперь, когда он собирался закрыть партнерство, казалось, что он не хотел прерывать связи с партнерами. Он написал им еще одно письмо, в котором подробно объяснил варианты их дальнейших действий.

Уоррен приложил все усилия, чтобы наставить партнеров в их дальнейшей инвестиционной жизни.

«Я рекомендовал партнерам двоих, которых знал как исключительно хороших и честных людей: Сэнди Готтесмана и Билла Руана. Мне были известны их показатели, но главное – я знал, как они их добились. Это было чрезвычайно важно», – вспоминает Уоррен[413].

Более состоятельные партнеры могли обратиться к Готтесману в First Manhattan. Остальных Баффетт направил к Руану, который ушел из Kidder, Peabody и основал собственную консультационную фирму Ruane, Cunniff & Stires. Специально для работы со счетами мелких инвесторов он создал фонд Sequoia Fund. Для управления офисом новой компании в Омахе он нанял Джона Хардинга. В партнерстве Ruane, Cunniff также собирались работать Джон Лумис, муж Кэрол Лумис, и доверенный аналитик Баффетта Генри Брандт. Таким образом был набран почти полный штат сотрудников. Через эти связи Хардинг, Лумис и Брандт также вошли в большую «семью» Баффетта. Уоррен пригласил Руана в Омаху и представил партнерам фонд Sequoia.

Пока Баффетт готовил закрытие партнерства, появились первые признаки того, что фейерверк на рынке вскоре должен закончиться. К июлю 1969 года, когда начался вывод американских войск из Вьетнама, индекс Доу-Джонса упал на 19 %. Экзотические акции вроде National Student Marketing и Minnie Pearl’s Chicken System, Inc начали стремительно дешеветь[414].

Поразительным исключением из общей тенденции стали акции Blue Chip Stamps, кропотливо собранные Баффеттом, Мангером и Герином. Теперь Blue Chip собиралась провести публичное размещение акций, и Уоррен решил в рамках этой сделки продать долю партнерства[415]. Казалось, 1969 год, последний для партнерства Баффетта, будет великолепным.

В октябре он созвал еще одну встречу грэмовцев, которые собирались годом ранее в Сан-Диего, но уже без самого Бена Грэма. На этот раз были приглашены и жены. От их присутствия атмосфера стала напоминать об отдыхе. Баффетт, увы, делегировал организацию поездки Маршаллу Вайнбергу, который также любил экономить на мелочах и сделал неудачный выбор в пользу Colony Club – курорта в Палм-Бич, штат Флорида, где к ним отнеслись как к деревенщине.

В течение следующих пяти дней, пока группа наслаждалась плохой едой, маленькими комнатами, сильным ветром и проливным дождем, собрания проходили по образу уроков, во время которых Баффетт чаще всего занимал место преподавателя. Собравшиеся перебрасывались мыслями с помощью условных терминов, выработанных в результате многолетнего общения на основе разделяемого всеми набора понятий и ценностей[416].

Хитрость заключалась в том, чтобы найти компанию, наименее подверженную разрушительному воздействию конкуренции и времени или, как говорил Мангер, великий бизнес. Свой выбор Баффетт сделал: компания Dow Jones, которой принадлежала Wall Street Journal. Его интерес к газетам рос, но акций этой компании у него все еще не было.

Еще задолго до собрания Баффетт и Мангер начали понимать, что идея с Hochschild-Kohn не сработала.

Из этого опыта они вынесли настороженность по отношению к розничной торговле, которая со временем будет только расти.

Им нужны были компании, которые осыпали бы их деньгами, имели устойчивые конкурентные преимущества и способность выстоять против естественного цикла созидания и разрушения капитала. Вскоре после встречи во Флориде Мангер и Баффетт продали Hochschild-Kohn компании Supermarkets General примерно за ту же сумму, за которую купили[417]. Баффетт действовал быстро, желая избавиться от фирмы до закрытия партнерства.

Для покупки Hochschild-Kohn компания Diversified Retailing выпустила долговые обязательства. Баффетт с особым вниманием отнесся к первому публичному привлечению средств.

«Это был мой первый выпуск облигаций. Я включил в него несколько условий, которые совершенно не заинтересовали андеррайтеров. Но на протяжении многих лет я размышлял о выпусках облигаций. Я думал о том, как обирают их держателей».

Держатели облигаций исторически зарабатывали меньше, чем акционеры, потому что отказывались от потенциально неограниченного роста в пользу меньшего риска. Но Баффетт знал, что может быть по-другому.

«Одно из условий заключалось в том, что, если мы по какой-либо причине не выплачиваем проценты по облигациям, их держатели получают право голоса в компании, так что их не облапошат в результате банкротства», – говорит Баффетт. Бен Грэм писал об этом в «Анализе ценных бумаг», с присущим ему пылом излагая, насколько редко суд позволяет держателям облигаций обращать взыскание на обеспечивающие их активы, за исключением случаев, когда активы почти ничего не стоят. Кризисные администрации компаний превращали выплаты держателям необеспеченных облигаций почти в ничто посредством изнурительного процесса, в результате которого выплаты задерживались до тех пор, пока не теряли всякий смысл. Долговые обязательства DRC предусматривали, что компания не может выплачивать дивиденды, если по облигациям имеется задолженность.

Второе необычное условие заключалось в том, что в зависимости от прибыли компании по облигациям можно было получить дополнительный процентный доход сверх фиксированной ставки купона в 8 %.

Наконец, Баффетт добавил к этому третье условие: облигации подлежали погашению, если, продав достаточное количество акций DRC, он перестанет быть ее крупнейшим акционером[418].

Теперь, когда процентные ставки выросли, а банки неохотно выдавали кредиты, долговые обязательства неожиданно стали неплохим источником дешевого финансирования и мощным утешительным призом. Но поскольку Баффетт смотрел на сегодняшний доллар как на 50 или 100 долларов в будущем, он чувствовал, как будто потерял на Hochschild-Kohn много миллионов, упустив возможность использовать деньги более эффективно. Он сделал вывод: «Время – друг превосходного бизнеса и враг посредственного».

Осенью 1969 года, когда Баффетт и Мангер работали над продажей Hochschild-Kohn, издание Forbes опубликовало статью о Баффетте под названием «Как Омаха обыгрывает Уолл-стрит». Статья начиналась настолько захватывающе, что другие авторы, пишущие о Баффетте, повторяли это вступление в течение последующих десятилетий[419].

«10 тысяч долларов, вложенные в Buffett Partnership в 1957 году, – писал Forbes, – сейчас стоят 260 тысяч долларов. Партнерство, активы которого теперь составляли 100 миллионов долларов, росло со среднегодовой скоростью в 31 % без единого убыточного года». После этого анонимный обозреватель Forbes приводил точное наблюдение: «Баффетт – непростой человек. Но вкусы у него довольно простые».

В тексте даже намеками не упоминался размер состояния Баффетта. Журналист попросту не знал, что с тех пор, как Уоррен в 1966 году перестал принимать в партнерство новых участников, его состояние благодаря реинвестированию гонораров возросло за три года в четыре раза. Теперь оно составляло 26,5 миллионов долларов. Причем без притока денег от новых партнеров доля Баффетта в активах партнерства увеличилась с 19 до 26 %. Вместо этого речь в статье шла о его «старом бесформенном омахском доме», отсутствии компьютеров и минимальном штате сотрудников в скромном офисе. Человек с простыми вкусами по-прежнему заглатывал по пять бутылок Pepsi в день, просил ее вместо вина на званых ужинах и ел только булочки, если подавали что-то сложнее стейка или гамбургера. Он все еще появлялся на людях, выглядя иногда чуть лучше бродяги. Ему бы вполне хватило съемной двухкомнатной квартиры.

Впрочем, Баффетты жили жизнью обеспеченной пары, хоть и не так роскошно, как могли себе позволить. О хорошей жизни заботилась Сьюзи, полагая, что в деньгах нет смысла, если их не использовать для своих целей. Людей удивлял контраст между непритязательностью Уоррена и его постоянно растущим состоянием. Им было легко в присутствии добродушного, самоироничного и спокойного Баффетта. От прежней бесцеремонности и высокомерия он во многом избавился, как и от наиболее явных признаков неуверенности в себе. Правда, терпимости к критике он так и не научился. Свою нетерпеливость он пытался скрывать. Он был верен давним друзьям. Особенно поражала людей его принципиальная честность.

Однако те, кто подолгу находился в его присутствии, начинали чувствовать себя измотанными в вихре его энергии. Когда внимание Уоррена ослабевало, люди испытывали облегчение, сопровождаемое некоторым чувством вины. Он заваливал друзей газетными вырезками и материалами для чтения, которые, по его мнению, должны были их заинтересовать. Даже самые обычные разговоры были не такими уж обычными. У них всегда была цель, пусть и не вполне ясная.

В том же 1969 году была решена судьба другого семейного бизнеса Баффеттов: достигнув столетнего юбилея, Фред Баффетт сдался и решил избавиться от своего магазина. Несмотря на то что выручка составляла полмиллиона долларов в год, покупателей не было. Жернова капитализма делали свое дело.

Баффетты не вели светской жизни и никогда не давали больших приемов. Но в конце сентября, когда закрылись магазин и партнерство, они устроили настоящую гулянку. В дом заявились почти 200 человек всех возрастов и рас. Бизнесмены, светские дамы, друзья и бедные «клиенты» Сьюзи, подростки, партнеры, разнообразные священнослужители, раввины и проповедники, местные политики. Сьюзи выбрала нью-йоркскую тематику – еда и декор в стиле ресторана Stage Door Deli – и попросила людей прийти в «повседневной одежде». Наряды гостей оказались в итоге самыми разнообразными: от кюлотов до коктейльных платьев. Стол был устроен в стиле деликатесной лавки, с которой свисали колбасы и целый ощипанный цыпленок. Гостям предлагались сэндвичи с пастрами и сыры. На веранде, рядом с пивным бочонком, играл пианист, призывая гостей подпевать. Площадка для игры в ракетбол в подвале превратилась в импровизированный кинотеатр, у потолка которого сгрудились гигантские гелиевые шары. Весь вечер на экране крутились фильмы с Уильямом Филдсом, Мэй Уэст, Стэном Лорелом и Оливером Харди. В солярии гости пытались покрыть краской двух моделей в бикини, а престарелый Фред Баффетт пытался их защищать.

«Было так хорошо. Мне было больно думать о том, что все закончилось», – скажет потом Сьюзи[420].

Часть четвертая

Сьюзи поет

34. Конфетный Гарри

Омаха, 1970 – весна 1972

В январе 1970 года, через три месяца после вечеринки в стиле Stage Door Deli, подруга Уоррена, Кэрол Лумис, опубликовала в Fortune статью, в которой обратила особое внимание на впечатляющую результативность и мрачные взгляды на перспективы акций Баффетта[421]. Незадолго до выхода статьи он адресовал партнерам письмо, в котором разъяснил, чем они владеют.

Партнеры, обнаружив, что являются собственниками компании по выпуску торговых купонов, банка и финансово незначимой газеты, были сражены наповал[422]. Теперь им предстояло решить, оставить себе акции или получить свою долю деньгами.

«Он разрезал пирог, и можно было самому выбрать кусок», – говорит Джон Хардинг. Баффетт, конечно, хотел, чтобы они выбрали деньги, оставив акции Berkshire Hathaway и Diversified Retailing ему. Тем не менее, он был честен с ними. В письме от 9 октября 1969 года он изложил прогноз рынка, от чего ранее воздерживался. «Рынок достиг небывалых высот, – писал он, – и я считаю, что теперь для среднего инвестора почти равнозначен выбор между профессиональным управлением акциями и пассивными инвестициями в облигации»[423]. При этом Уоррен допускал, что лучшие из лучших финансовых управляющих смогут наскрести доходность, на несколько процентных пунктов превышающую доходность облигаций.

Два месяца спустя Уоррен предсказывал, что результаты Berkshire и Diversified будут не только выше доходности облигаций, но и превзойдут результаты лучших финансовых управляющих. Это было важно.

Помимо письма, Уоррен написал для партнеров трактат о том, как инвестировать в облигации, снова приложив намного больше усилий, чем это сделал бы обычный финансовый управляющий. Даже несмотря на это, Баффетт вспоминает: «Когда я закрыл партнерство, четырех женщин охватила паника. Они доверяли мне, но перед этим прошли через развод. У них сложились плохие отношения с бывшими мужьями, и они боялись, что не справятся, если потеряют свои деньги. Они звонили мне посреди ночи и говорили: “Ты должен и дальше зарабатывать для меня деньги!”»[424].

Он продолжил работу над роспуском партнерства на Рождество в Лагуна-Бич. Рождественские подарки он закупил с присущей ему эффективностью. Как и в других делах, у него была система: он отправился в Topps, лучший магазин одежды в Омахе, и дал продавцам список нужных размеров.

«Я приходил туда, и мне показывали платья подходящих размеров. Я выбирал из них, что подарить сестрам, Сьюзи, Глэдис и прочим. Мне это даже нравилось. Одежда сохраняет свою стоимость даже лучше, чем драгоценности», – вспоминает Уоррен.

26 декабря 1969 года, после обмена рождественскими подарками, он направил партнерам еще одно длинное письмо, в котором подробно ответил на ряд их вопросов[425]. Некоторые из партнеров ставили под сомнения его действия. Если у Berkshire Hathaway настолько паршивый бизнес, почему бы не избавиться от текстильной фабрики?

«У меня нет желания заработать несколько процентных пунктов дополнительной прибыли за счет человеческой драмы», – писал он.

«Что такое Sun Newspapers?» – спрашивали Уоррена партнеры. «Она стоит бакс за акцию. У нас нет особых планов по расширению в сфере средств массовой коммуникации».

«Почему вы не зарегистрировали акции Berkshire Hathaway и Diversified на бирже, чтобы ими можно было свободно торговать?», – продолжали задавать вопросы партнеры. Berkshire была настолько закрытой, что ее акции торговались только «по договоренности», поэтому никто не знал, сколько на самом деле они стоят. Акции Diversified не торговались вообще.

На это Баффетт ответил, дав длинное, сложное объяснение. Самых наивных из своих бывших партнеров он таким образом оградил от когтей мистера Рынка, который временами оценивал акции неоправданно низко. Это снижало вероятность того, что толпа брокеров уговорит их продать акции только для того, чтобы купить IBM или AT&T. Но это также означало, что Баффетт ограничивал возможности своих партнеров: им было труднее покупать и продавать, а если они все же решались, то с высокой вероятностью продавали акции именно ему.

Как генеральный партнер, Уоррен привык иметь полный контроль над Berkshire Hathaway и Diversified. Отпустить их и позволить контролировать анонимному Мистеру Рынку – этого допустить он никак не мог. Более того, как только он передаст акции бывшим партнерам, их интересы могут впервые разойтись. Обоснование для отказа от регистрации акций на бирже, которое давал Баффетт, основывалось на том, что он был самым искушенным из партнеров. Именно у него будет значительное преимущество перед остальными. Независимо от того, насколько честными были его намерения, это решение углубило потенциальный конфликт интересов.

Тем не менее, черты Уоррена, доставшиеся ему от отца, требовали, чтобы он объяснил бывшим партнерам все варианты с дотошной честностью.

На вопрос «Стоит ли мне держать акции компании?» Баффетт дал максимально прямой ответ из тех, что он когда-либо давал публично: «Все, что я могу сказать, – сам я именно так и сделаю. Более того, я куплю еще».

Уходящим партнерам предстояло разобраться с акциями еще одной, третьей, компании. В том же письме от 26 декабря Баффетт сообщил им, что продажа акций Blue Chip провалилась. За короткое время цена акций упала с 25 до 13 долларов. Это произошло после того, как от них избавилась компания Safeway Stores.

Но даже когда проблемы Blue Chip, множились, а цена акций падала, Баффетт не продавал их, а покупал. Он покупал их для Diversified Retailing и для National Indemnity, Cornhusker Casualty и National Fire & Marine, двух небольших страховых компаний, которые приобрела Berkshire. Он также купил их для себя и Сьюзи.

Испытывая постоянное беспокойство по поводу того, нравится он людям или нет, Баффетт превыше всего ценил верность. Из его последующего поведения стало очевидным, что расторжение партнерства было отчасти проверкой на лояльность.

Когда в конце 1969 года партнерство прекратило свое существование, Уоррен со Сьюзи получили на руки около 16 миллионов долларов. В течение следующего года акции Berkshire и Diversified начали быстро переходить из рук в руки. Баффетт, как и обещал, использовал деньги, полученные после роспуска партнерства, для покупки акций Berkshire и Diversified для себя лично, причем в масштабах, которые ошеломили бы партнеров, если бы они имели о них представление. Он покупал у самых разных людей – от своего бывшего шурина Трумана Вуда до первых инвесторов партнерства, Гомера Доджа и его сына Нортона[426]. Те, кто отклонили предложение Уоррена, должны были быть готовы пойти дальше и позволить ему реинвестировать прибыль, не выплачивая ни цента дивидендов. Для Баффетта эта готовность была показателем доверия[427].

Он навсегда сохранил преданность к тем, кто выбрал акции, а не деньги – преданность такой глубины и силы, которые были бы абсолютно непонятны обычному руководителю. Berkshire, как он размышлял позже, все еще оставалась партнерством. Он считал, что его партнеры собрались вместе благодаря комплексу общих ценностей и интересов, а не потому, что это было выгодно и удобно. Он часто говорил, что старается относиться к партнерам, как к семье. Перед ними у него был особый долг, и он ждал от них ответной преданности.

Однако свои решения люди принимали по самым разным причинам. Некоторым просто нужны были деньги. Другие инвестировали в Sequoia Fund, послушав Билла Руана.

Позже Мангер назовет Баффетта «безжалостным приобретателем», похожим на Джона Д. Рокфеллера на заре создания своей империи, который никому и ничему не позволял встать у себя на пути[428]. Оглядываясь назад, некоторые чувствовали, что с ними обошлись жестко, обольстили или даже ввели в заблуждение. Другие говорили себе: «Ну это же Уоррен. Я должен был знать».

К концу 1970 года многие из бывших партнеров Баффетта вышли из доли компаний, а Уоррен продолжал скупать акции. Их со Сьюзи доля в Berkshire выросла с 18 % до почти 36 %, а доля в DRC увеличилась почти вдвое – до 39 %. Это значило, что Баффетт практически контролировал обе компании[429]. Он также покупал акции Blue Chip, увеличив свою долю с 2 % до более чем 13 %.

Сьюзи было ясно, что метания Уоррена, направленные на получение контроля над Diversified и Berkshire Hathaway, предвещали, что второй «выход на пенсию» ее мужа будет таким же, как первый. Одна из причин заключалась в том, что Blue Chip находилась в таком же затруднительном положении, как и Berkshire Hathaway[430]. Бизнес уже не просто сокращался – он умирал.

Баффетту позвонил Билл Рэмси, президент Blue Chip, и сообщил, что местная лос-анджелесская компания See's Candies выставлена на продажу. В числе инвестиционных специализаций Баффетта была одна очень узкая – кондитерские компании[431]. Они стоили дорого, и ни на одну из них он до сих не клюнул. «Позвони Чарли», – сказал Уоррен[432]. За бизнес на Западном побережье отвечал Мангер.

«У See's есть имя, с которым в Калифорнии не может сравниться никто другой, – сказал Мангер Баффетту. – Мы можем получить ее по разумной цене. С этим брендом невозможно конкурировать, не потратив огромные деньги». Мангера переполнял энтузиазм, хотя его помощник Эд Андерсон считал, что компания стоит слишком дорого[433].

See's уже заключила предварительную сделку, рассчитывая получить 30 миллионов долларов при стоимости активов в 5 миллионов долларов[434]. Разницу составляли бренд See's, ее репутация, товарные марки, а самое главное – лояльность клиентов.

Они решили, что за See's стоит заплатить 25 миллионов долларов.

Переговоры о покупке пришлось вести с Чарльзом Б. Си или Конфетным Гарри, как его называли Баффетт, Мангер и Герин.

«Конфетный Гарри на самом деле не хотел управлять See's. Его интересовали вино и девушки. Но в последнюю минуту перед продажей он струхнул. Рик и Чарли его навестили, и Мангер прочитал ему одну из величайших лекций всех времен о достоинствах винограда и девушек, и о том, что самое высокое и достойное занятие для Конфетного Гарри – это беготня за женщинами», – вспоминает Уоррен.

Blue Chip предлагала за компанию 25 миллионов долларов, а прибыль See’s до уплаты налогов составляла 4 миллиона. Таким образом, доходность инвестиций Баффетта и Мангера после уплаты налогов составила бы 9 % в первый же день после покупки и без учета будущего роста. Если прибавить 2–3 миллиона долларов за счет повышения цен, рентабельность капитала возросла бы до 14 %. Это было бы приличным результатом. Все сводилось к тому, будет ли прибыль расти дальше. Баффетт и Мангер были близки к отказу. До сих пор выбор для них был настолько легким, а привычка занижать цену настолько устоялась, что заплатить столько, сколько просил Гарри, было для них все равно что проглотить живых гуппи.

«В конце концов, – говорит Мангер, – они пришли к предельной сумме, которую мы были готовы заплатить»[435].

Не успели высохнуть чернила на договоре, как Баффетт, Мангер и Герин вошли в совет директоров компании. Уоррен с ранее невиданным энтузиазмом погрузился в кондитерский бизнес.

Баффетт предложил Хаггинсу поиграть с рекламными слоганами и придумать что-то похожее на «Всегда Coca-Cola». Как будто Хаггинс запросто мог изобрести хитовый слоган, сидя за завтраком[436]. Один из давних работников Уоррена описал его стиль управления: «Он всегда хвалил вас, если хотел загрузить работой»[437].

Обманутый первоначальным рвением Баффетта вникнуть в детали бизнеса, Хаггинс подписал его на несколько отраслевых кондитерских журналов. Но в итоге внимание Уоррена переключилось. Он осознал, что ему нравится владеть кондитерской компанией, а не управлять ей.

У себя дома Уоррен вел себя примерно так же. Он очень искренне говорил людям: «Пожалуйста, приходите, я очень хочу вас увидеть». Когда гости приходили, Баффетт зарывался с головой в газету, очевидно, довольный одним фактом их присутствия. Впрочем, иногда он мог начать безостановочно говорить, так что они уходили буквально измотанными.

Он по-прежнему был влюблен в жену, постоянно хвалил ее на людях, но дома он продолжал уходить с головой в свои дела, ожидая, что о нем позаботятся. В их первоначальных отношениях ничего по-настоящему не изменилось. Кроме ее чувств. Баффетт был вполне доволен и рассуждал, что, поскольку она любит отдавать, то, принимая, он ей помогает. У него не было причин думать иначе. Но Сьюзи устала быть машиной по раздаче эмоций и теперь жаждала, чтобы кто-то позаботился о ней.

Пока муж занимался новыми предприятиями вдали от Омахи или сидел в своем кабинете, погруженный в раздумья, Сьюзи все меньше времени проводила дома. У нее появились друзья, которые были гораздо моложе ее. Они восхищались Сьюзи и больше походили на настоящих друзей, хотя и нуждались в ней, как и все, кто ее окружал. Тем временем тихоня Питер подрос. Ему предстояло поступать в высшую среднюю школу. Сьюзи начала относиться к нему как к другу, доверенному лицу и источнику эмоциональной поддержки.

Сьюзи-младшая училась в Университете Небраски и жила в Линкольне. Хоуи первый год учился в высшей средней школе, и Сьюзи прилагала все усилия к тому, чтобы он поступил в колледж. Уоррен, как обычно, был рад переложить на нее эти обязанности.

К этому моменту Сьюзи удалось подвигнуть Уоррена не просто выписывать чеки, а действительно вникать в суть дела, когда бизнес пересекался с задачей, в которой он мог бы применить свой опыт. У Родни Вида, с которым дружила Сьюзи, и других лидеров чернокожего сообщества возникла идея открыть банк, принадлежащий меньшинствам продвигая идею «черного капитализма», они пришли к Баффетту и его другу Нику Ньюману, который когда-то и привлек Уоррена к правозащитной деятельности[438].

Вид был уважаемой фигурой в Омахе, а банки нравились Баффетту. У него была врожденная и рационально обоснованная предрасположенность к любому бизнесу, в который деньги поступают быстрее, чем уходят. Он надеялся, что Community Bank привлечет множество новых клиентов. Он нанял Питера и одного из друзей, чтобы они дежурили возле другого банка, расположенного в районе проживания национальных меньшинств, и считали, сколько людей заходит внутрь, а затем классифицировали их по расовому признаку[439].

Подсчеты Питера вселили в Уоррена оптимизм, поэтому он вошел в консультативный совет директоров банка, а также включил в него Джона Хардинга из Ruane, Cunniff[440]. Баффетт объявил основателям, что если им удастся привлечь капитал в 250 тысяч долларов от чернокожего населения, то консультативный совет обеспечит такую же сумму[441]. На просьбу выделить больше денег на покрытие проблемных кредитов Баффетт ответил отказом. По словам Вида, он «так и не осознал своей роли богатого человека в нашем бедствующем сообществе»[442]. Но Баффетт знал, что, ослабив стандарты кредитования и выдавая безнадежные кредиты, банк никому не поможет, ведь именно из-за этого банк долгие годы прозябал, не развиваясь.

Баффетт получил шанс оказать помощь «бедствующему сообществу» другим способом. Хэлли Смит, подруга Сьюзи, начала сообщать ей имена чернокожих детей, которые нуждались в деньгах, чтобы заплатить за колледж. Каждый раз Сьюзи говорила: «Я должна спросить Уоррена».

Пока Сьюзи заведовала семейным фондом, вместе с Уорреном они работали над вопросами финансирования и пожертвований. Чтобы правильно управлять фондом, нужно было думать о будущем.

Хотя у Сьюзи было страстное желание помогать здесь и сейчас, кто-то должен был разработать стратегию на годы вперед.

Незадолго до этого Уоррен пережил довольно тревожный для 40-летнего человека сигнал. Во время ужина у Сарнатов в Калифорнии один из его пальцев начал опухать. Ранее в тот день он принял двойную дозу пенициллина из-за небольшой инфекции. Хирург Берни Сарнат заподозрил аллергическую реакцию. Он дал Уоррену антигистаминные препараты и посоветовал обратиться в больницу[443].

Баффетт этого не сделал. Палец продолжал опухать, а Уоррена начало мутить. Доктор, которого удалось позвать, настоял на том, чтобы они немедленно ехали за неотложной помощью. Баффетт к тому времени был уже был почти без сознания. Реанимационная бригада занялась спасением его жизни. Через три дня Уоррен все еще находился в больнице. Врачи сказали, что ему крупно повезло. У него оказалась настолько сильная аллергия на пенициллин, что он умер бы, приняв его снова.

Впрочем, даже после столкновения с угрозой смерти зацикленность Баффетта на бизнесе не уменьшилась. Выход на пенсию в его особом понимании означал, что он больше не будет ничьим доверенным лицом. Но инвестировать он будет, пока дышит.

Сьюзи относилась к упрямству мужу с ироничной отстраненностью. «Если Уоррен чего-то захочет, он это получит». Приехав с подругой в Де-Мойн, чтобы послушать в одной из местных синагог выступление Эли Визеля, пережившего Холокост, Сьюзи встретила Милтона Брауна, который жил в это время в Де-Мойне. Они проговорили несколько часов[444]. Сьюзи и до этого сожалела о том, что они прервали свои отношения. Теперь она начала в открытую спрашивать близких друзей, не слишком ли поздно все исправить. Она редко говорила о своих проблемах, никогда не жалела себя, но вынуждена была признавать, что ее больше не устраивает их брак с Уорреном. Несмотря на свое несчастье, она не предпринимала никаких действий, чтобы разобраться с проблемами или просто уйти. Вместо этого она предпочла возобновить отношения с Милтом.

Кроме того, теперь ее все больше тянуло в Калифорнию. Она буквально влюбилась в дом на Эмералд-Бэй, который они с Уорреном снимали в Лагуна Бич, в 50 футах над океаном.

Уоррену не нравилась идея покупки дома – он считал, что потраченные на него деньги, по сути, будут лежать без дела. В этот раз Баффетт делегировал задачу по покупке дома Толлесам, которые выторговали у владельца 150 тысяч долларов[445]. Позвонив Уоррену, Рой Толлес сказал: «У меня плохие новости. Вы его купили».

35. The Sun

Омаха, 1971 – 1973

Сьюзи обставила дом в Эмералд-Бей мебелью из ротанга. Для Уоррена она провела отдельную телефонную линию: большую часть времени он проводил за просмотром деловых новостей по телевизору и телефонными разговорами.

Личные интересы и Джо Розенфельд влекли ее мужа в противоположном направлении – в сторону Вашингтона и политики. Баффетты устроили в Омахе ужин для сенатора Джорджа Макговерна, кандидата в президенты от демократической партии в 1972 году. Уоррен дал денег Алларду Лоуэнштайну, бывшему конгрессмену, поддержал ориентированного на Кеннеди Джона Танни, сына боксера-тяжеловеса Юджина Танни, который баллотировался в сенат от Калифорнии[446]. Баффетта очаровывали политики, которые были похожи на героя фильма «Кандидат», обладали невыразимой притягательностью голливудских звезд, и одно их появление будоражило эмоции избирателей. Правда, он хотел, чтобы его кандидаты побеждали.

Выборы 1972 года положили конец деятельности Баффетта, как «делателя королей». Его завороженность закулисной политикой была удовлетворена, и энтузиазм ослаб. Тем не менее, он продолжал обращать пристальное внимание на роль СМИ в политике. Газетные маршруты детства, дружба с репортером Fortune Кэрол Лумис, покупка Sun, поиск других перспективных изданий и инвестиции в Washington Monthly – интерес Баффетта к издательскому делу рос. Теперь, он захотел получить часть телевизионного бизнеса.

На ужине в Нью-Йорке Билл Руан свел Баффетта со своим знакомым, Томом Мерфи, который руководил компанией Capital Cities Communications, владевшей вещательными станциями.

После ужина Мерфи обсудил с Руаном стратегию привлечения Баффетта в совет директоров своей компании. Билл сказал, что путь к сердцу Уоррена лежит через Омаху. Мерфи отправился туда незамедлительно. Баффетт угостил его ужином, а затем отвез домой, чтобы познакомить со Сьюзи. Она, должно быть, уже знала, чего ожидать: муж нашел новый объект увлечения. В итоге Уоррен понял, к чему клонит Мерфи. «Знаешь, Том, – сказал он, – я не могу стать директором, потому что тогда мне придется занять крупную позицию в твоей компании, а ее акции слишком дороги. Но ты можешь получить меня за просто так, – сказал он. – Мне совсем необязательно входить в состав правления»[447].

Мерфи стал звонить Баффетту каждый раз, когда заключал сделку. Он был польщен и уделял Мерфи неограниченное время, потому что тот «понимал все на свете». Однажды вечером Мерфи позвонил Баффетту и предложил ему стать первым кандидатом на покупку телестанции в Форт-Уорте, выставленной на продажу. Уоррен был заинтересован, но отказал Мерфи по причинам, которые не помнит. Позже он назовет это одной из своих самых больших ошибок в бизнесе[448].

Чего Баффетт действительно хотел, так это владеть газетой. Однажды подал идею для статьи редакторам Washington Monthly, полагая, что она станет сенсационной. Но они отмахнулись, вероятно, не ожидая хорошей идеи от инвестора. Тогда Баффетт обратился к газете Omaha Sun. Хоть какая-то газета была лучше, чем вообще никакой. Когда стало ясно, что именно предлагает Уоррен, Питерс «был готов перестрелять всех своих сотрудников».

Дело было вот в чем. Баффетт услышал, что приют для бездомных мальчиков «Город детей», одна из священных коров Омахи, превратился в «свинью». Он был основан в 1917 году отцом Эдвардом Фланаганом, ирландским священником, который хотел уберечь сирот и брошенных детей от жизни бродяг, преступников и наркоманов. Когда у него в распоряжении оказалось 90 долларов, он поселил в своем доме 25 детей. К 1934 году приют, у которого была своя школа и спортивные сооружения, занимал территорию в 160 акров. С помощью Говарда Баффетта приют открыл собственное почтовое отделение для более удобного сбора средств. В 1936 году территория стала официально зарегистрированным поселением. В 1938 году Норман Торог снял фильм «Город мальчиков» со Спенсером Трейси и Микки Руни. Картина получила «Оскар» и принесла приюту известность во всей Америке.

Тед Миллер, специалист по привлечению средств, понял, как превратить воззвания о пожертвованиях в общенациональную кампанию. Каждый год на Рождество «Город детей» рассылал миллионы писем, которые начинались со слов: «В этом году у многих бездомных и забытых мальчиков не будет рождественской радости». К письму прилагалась известная по фильму картинка, на которой мальчишка несет малыша, с подписью: «Он не тяжелый – он мой брат».

Каждый человек мог прислать только доллар, но писем были десятки миллионов. В итоге приют собрал большую сумму[449]. «Город детей» расширился до 1300 акров. Теперь это была чуть ли не святыня и крупнейшая туристическая достопримечательность штата.

«Мне доводилось слышать, что Национальный банк США на несколько недель перед Рождеством нанимает дополнительных сотрудников, чтобы обрабатывать поступающие в “Город детей” переводы. В то же время я видел, что количество мальчиков уменьшается», – вспоминает Баффетт.

К 1971 году приют уже давно перестал брать эмоционально неуравновешенных детей, страдающих от психических расстройств и нарушавших закон. Теперь нужны были бездомные мальчики, у которых не было других серьезных проблем. Рассчитанный на 1000 человек, «Город детей» теперь содержал штат сотрудников в 600 человек для ухода за 665 мальчиками[450]. Постепенно подход к их содержанию в огромном учреждении, изоляции от окружающего мира и почти тюремной атмосфере начал казаться неправильным и устаревшим. Дети передвигались по территории по сигналу колокола, их личная переписка подвергалась цензуре, принимать разрешалось только одного посетителя в месяц, которого вместо самих мальчиков выбирал персонал приюта. Отдыхали мальчики мало, с девочками не общались вовсе. Целыми днями они занимались рутинной работой и проходили обучение низкоквалифицированным специальностям, собирали бобы и изготавливали скворечники.

Однажды вечером, в июле 1971 года, на встрече в доме Баффеттов Уоррен и редактор газеты Sun Пол Уильямс решили написать статью о том, как это учреждение собирает и тратит деньги[451]. Уильямс поручил трем городским репортерам, Уэсу Айверсону, Дагу Смиту и Мику Руду, провести тщательное журналистское расследование. Заметив, что в рассылках приюта говорится, что он не получает денег ни от церкви, ни от штата, ни от федерального правительства, Мик Руд прошерстил документы в Капитолии штата Небраска в Линкольне и выяснил, что это неправда. Это заставило усомниться и в прочих заявлениях руководства «Города детей».

Запросив данные об уплате приютом налога на имущество, образовательные архивы и записи о регистрации поселения, они выяснили, что отношения с департаментом социального обеспечения штата у организации уже давно напряженные[452]. Уильямс получил отчет о работе почтового отделения «Города детей» и узнал, что через него рассылалось от 34 до 50 миллионов просительных писем в год. Цифра была ошеломляющей. «Город детей» привлекал денег больше, чем мог потратить. Предположив, что накопления росли на 5 миллионов долларов ежегодно, начиная с момента масштабного расширения в 1948 году, Уоррен решил, что у приюта должно быть не менее 100 миллионов долларов избыточных средств. Но доказательств этого, кроме собственных расчетов, у него не было.

Баффетт был знаком с доктором Клодом Органом, местным хирургом, единственным чернокожим в правлении «Города детей». Баффетт считал его приличным, честным человеком.

«Он не стал делиться подробностями, но сказал, что я не ошибаюсь. Более того, он дал мне понять, что там есть какая-то подоплека, хотя никаких цифр я от него так и не добился».

Доктор Орган начал направлять команду репортеров, но не раскрывая конфиденциальной информации[453]. Большинство сотрудников «Города детей» слишком боялись говорить. Баффетт, играя в сыщика, бродил по Омахе в своих старых поношенных теннисных туфлях, изъеденном молью свитере и испачканных мелом брюках.

Однажды Уоррена посетило озарение. Конгресс принял закон, который обязывал некоммерческие организации подавать налоговые декларации.

Репортеры запросили форму 990 в налоговой инспекции Филадельфии и 20 дней с нетерпением ждали, пока служба раскопает ее в своих архивах[454].

Пол Уильямс нанял Рэнди Брауна на место помощника выпускающего редактора, в том числе для того, чтобы тот начал ориентироваться в материалах, собранных о «Городе детей».

«В первый же рабочий день мне на стол положили форму 990», – рассказывает Браун. Баффетт бросился помогать Брауну с расчетами. Как оказалось, чистая стоимость «Города детей» составляла 209 миллионов долларов, увеличиваясь примерно на 18 миллионов в год. Это в 4 раза превышало расходы приюта. Баффетт был воодушевлен этим открытием: он поймал с поличным целого монсеньора.

По самым скромным подсчетам репортеров The Sun, на каждого мальчика приходилось более 200 тысяч долларов в год. Мик Руд стал называть приют «Городом маленьких мужчин с большим портфелем». Этот денежный станок приносил по 25 миллионов долларов в год, и расходы на его содержание легко можно было покрыть за счет инвестиционного дохода, не привлекая ни одного дополнительного цента[455]. Что «Город детей» собирался делать со всеми этими деньгами? Почему он продолжал привлекать пожертвования? Выяснить это предстояло на последнем этапе расследования.

Управляющий «Города детей», 74-летний преподобный монсеньор Николас Х. Вегнер к тому времени уже знал, что привлек внимание Sun. Приют начал поспешно составлять программу реформ. По убеждению репортеров, он понятия не имел о том, что они заполучили налоговую декларацию. Репортеры решили добраться до Вегнера и его епархиального начальства – архиепископа Шихана. Руд, 30-летний наглец с волнистыми волосами до плеч и густыми усами, отправился к Вегнеру. Монсеньор был явно слаб здоровьем: он пережил 15 операций, в том числе довольно серьезные. В беседе он проявил неосмотрительность и отрицал получение средств от государства. Когда Руд попросили его объяснить, зачем приют собирает такое количество денег, Вегнер ответил: «Мы постоянно в долгах». Зная, что это неправда, Руд сразу же вернулся в подвал к Уильямсу с записью интервью, которая после расшифровки отправилась в сейф.

Команда репортеров явилась в офис, занимающийся сбором средств, который располагался в Омахе, отдельно от приюта. Они вошли без стука и сфотографировали длинные ряды женщин, печатающих просительные и благодарственные письма. Им также удалось поговорить с некоторыми сотрудниками, которые сказали: «Пожалуйста, не упоминайте в статье о подразделении по сбору средств. Общественность может получить неверное представление. Люди подумают, что мы богаты» и «Мы хотим, чтобы люди думали, что письма рассылают сами мальчики».

В это время остальные репортеры проникли в совет директоров приюта. Он состоял в основном из людей, у которых не было никакого стимула ниспровергать эту священную корову. Среди них были банкир, управлявший инвестиционным портфелем «Города детей», сын архитектора, построившего комплекс зданий, фирма которого выполняла заказы на все текущие строительные работы, поставщик одежды для мальчиков, и адвокат, который вел юридические дела приюта. С учреждением членов совета связывали не только финансовые интересы. Один из сотрудников «Города детей» позже скажет: «Правление сослужило не слишком хорошую службу отцу Вегнеру. Оно вполне могло бы посоветовать ему снизить темпы сбора средств»[456].

Возможно, память об истоках «Города детей» и нищете времен Депрессии заставляла Вегнера накапливать деньги так, как будто вот-вот наступят голодные годы[457]. Вероятно, эта же историческая память затмила глаза членам правления. Баффетт, дитя того же времени, одержимый таким же стремлением к накопительству, собирался их за это сокрушить. Но их преступление в глазах Уоррена заключалось не только в накоплении денег. Преступлением было бездумное накопление без плана использования этих средств. Грехом для Баффетта был отказ от ответственности перед другими людьми и неспособность эффективно управлять их деньгами.

Репортеры лихорадочно работали над статьей все выходные. Баффетт и Липси читали текст по мере его готовности. «У нас была всего лишь маленькая еженедельная газета», – вспоминает Уоррен. Но ее репортеры намеревались соответствовать журналистским стандартам ведущего общенационального ежедневного издания. Статья получила название «Город детей: самый богатый город Америки?». В качестве эпиграфа был выбран стих из Библии: «Дай отчет в управлении твоем».

В среду вечером перед публикацией текста Уильямс разослал копии статьи в Associated Press, UPI, Omaha World-Herald и на телевизионные станции. Следующий день, 30 марта 1972 года, Баффетт будет вспоминать как один из величайших дней в своей жизни. В этом опыте воплотилось его желание управлять бизнесом, как церковью. Кроме того, рубрика, в которой вышла статья о приюте, начиналась с цитаты из Библии, посвященной управлению. Именно так он рассматривал вопрос моральных обязательств и ответственности, связанной с оказываемым ему доверием.

К концу недели телеграфные службы разнесли историю о «Городе детей» по всей стране, спровоцировав скандал национального масштаба. В субботу совет правления приюта провел экстренное собрание и принял решение отменить все мероприятия по сбору средств, включая весеннюю рассылку, часть которой уже была готова к отправке[458]. Драма была настолько масштабной, что она незамедлительно дала толчок реформам в управлении некоммерческими организациями по всем Соединенным Штатам. Историю подхватили Time, Newsweek, Editor & Publisher, LA Times и другие издания[459]. Опрос 26 детских приютов показал, что сразу после разоблачения у более трети из них усилия по сбору средств не принесли привычного результата[460].

Монсеньор Фрэнсис Шмитт, дублер Вегнера, который начал исполнять некоторые из его обязанностей, заявил, что статья полна подлых инсинуаций, которые режут по живому, и все из-за «дешевого редактора дешевой газетенки, владелец которой сам является миллионером».

Баффетт, который даже от чтения налоговой декларации никогда не получал столько удовольствия, хотел обеспечить Sun долгую память, наперекор предсказаниям Вегнера. Мысль о Пулитцеровской премии, самой высокой журналистской награде, как выразился сам Уоррен, затопила его адреналином[461]. Он попросил Пола Уильямса подготовить подробный план представления газеты на соискание премии. У Баффетта были некоторые стратегические соображения, которые он почерпнул из опыта работы в газетном бизнесе. «По экономическим причинам в небольших городах выживает лишь одна ежедневная газета, – писал Баффетт, – поэтому представление Sun на премию подчеркнет необходимость еще одного печатного издания».

Команда Sun знала, что у нее есть сильные конкуренты в борьбе за Пулитцера. Она соревновалась с расследованием репортеров Washington Post Карла Бернстайна и Боба Вудворда, освещающим Уотергейтский скандал. Проникновение со взломом в офис Демократического национального комитета во время избирательной кампании 1972 года оказалось частью масштабной операции по политическому шпионажу. Но Sun была бы рада и другим номинациям.

В итоге в марте 1973 года национальное журналистское сообщество «Сигма Дельта Хи» присудило Sun свою высшую награду за общественную работу. Washington Post выиграла приз за журналистское расследование. Через несколько недель в редакции раздался телефонный звонок. Sun получила Пулитцера за специализированное журналистское расследование местного значения[462]. Washington Post, поменявшись на этот раз с Sun номинациями, получила Пулитцера за общественную работу.

После расследования газеты «Город детей» начал выделять деньги на различные проекты и поспешно объявил о создании центра по изучению и лечению дефектов слуха и речи у детей. Кроме того, обязался строго вести бюджет вместе с открытой для общественности финансовой отчетностью.

В следующем 1974 году отец Вегнер, переставший быть монсеньором, разослал по случаю Пасхи письма, в которых, вместо нытья о том, что у бездомных брошенных мальчиков не будет настоящего Рождества, подробно рассказывал о новых дорогостоящих проектах, которые приют уже запустил и готовил на будущее[463]. Сумма пожертвований, поступивших после рассылки, хоть и была ниже, чем до скандала, все же составила 3,6 миллиона долларов.

Таким образом, история закончилась так, как это чаще всего и бывает: триумф удался отчасти, задницы были до некоторой степени прикрыты, реформы проводились из-за общественного возмущения, а не по велению совести. Хотя попечительский совет и руководство «Города детей» в конечном итоге сменились, это не произошло легко или в одночасье.

Слава Sun также оказалась недолгой. Газета терпела убытки, а ее редактор Пол Уильямс, будучи специалистом по чужому грязному белью, ушел в отставку, репортеры-расследователи один за другим уходили в другие газеты и телеграфные службы. Стало понятно, что, если Баффетт не захочет содержать газету как убыточное хобби, экономическое будущее Sun не обещает быть таким же, как ее прошлое.

Полученный им через Sun отсвет славы был лишь заметкой на полях его работы. Баффетт произвел переворот в умах инвесторов другим способом. Джордж Гудман, пишущий под псевдонимом Адам Смит, в своей книге «Суперденьги», разошедшейся тиражом более миллиона экземпляров[464], посвятил целую главу Бену Грэму и его протеже Баффетту, блестяще описав их.

Гудман отдал дань уважения Грэму, фонтанирующему латынью и французским, – он его очень занимал. Но в книге цитаты из Грэма выглядели жеманными, гранича с сатирой. Баффетт же представал как пропитанный пепси стопроцентный американец, блестящий инвестор-фундаменталист, который прилежно трудится в своем ремесле в славном одиночестве, вдали от люциферов с Уолл-стрит. По сравнению с Грэмом Баффетт выглядел как добротный бифштекс толщиной в два дюйма рядом со скромной порцией размазанного по тарелке фуа-гра. Все набросились на бифштекс.

Баффетт упоминался во всех рецензиях на книгу. Джон Брукс, старейшина среди тех, кто писал о Уолл-стрит, охарактеризовал его как «пуританина в Вавилоне» среди «молодых жадных биржевых волхвов в бакенбардах»[465]. В одночасье он стал звездой.

Даже в Омахе «Суперденьги» произвели небольшую сенсацию. Бестселлер провозгласил Баффетта королем инвесторов. Суд, после заседания длительностью в 15 лет, наконец, вынес решение. Теперь он был «тем самым» Уорреном Баффеттом.

36. Две мокрые крысы

Омаха и Вашингтон, округ Колумбия, 1971

Баффетт давно мечтал занять нишу в высшей лиге издательского бизнеса. Газеты, которые в основном были семейными предприятиями, недавно прошли через всплеск распродаж. Уоррен с Мангером неустанно и безуспешно пытались купить все – от Cincinnati Enquirer[466] до Albuquerque Tribune[467].

В 1971 году Баффетт позвонил Чарльзу Питерсу, владельцу Washington Monthly, и попросил познакомить его с владелицей Washington Post Кэтрин Грэм. Баффетт сказал, что они с Мангером купили пакет акций New Yorker и хотят приобрести весь журнал[468]. Им нужен партнер для покупки, и они решили, что Washington Post может быть подходящим выбором.

Уоррен никогда не участвовал в публичных размещениях, которые, по его мнению, сопровождались чрезмерным ажиотажем[469]. Поэтому он пока не планировал покупать акции Post. Питерс, однако, организовал встречу, и Баффетт с Мангером полетели в Вашингтон, чтобы встретиться с Кей Грэм в штаб-квартире Washington Post.

Когда Грэм 8 лет назад возглавила газету, ей было 46, она была вдовой с четырьмя детьми и никогда до того не занималась бизнесом. Теперь же она собиралась взять на себя управление публичной компанией под неусыпным вниманием инвесторов и конкурентов.

«Мы с Чарли пообщались с ней очень коротко, в течение 20 минут. Я понятия не имел, какая она. Мне в голову не приходила мысль, что она боится собственного бизнеса. В тот день был жуткий дождь, и мы пришли на встречу как две мокрые крысы. Ну, а как мы одеваемся, вы знаете», – вспоминает Баффетт.

В то время Грэм не интересовала продажа New Yorker, и ничто в этой встрече не указывало на то, что они с Уорреном однажды станут большими друзьями. Баффетт не произвел на нее никакого впечатления. В свою очередь, он также не счел Грэм особенно привлекательной. Она была красива, но ей не хватало мягкости и заботы, какие были у его идеала, Дейзи Мэй. Кроме того, они происходили из разных миров. Кэтрин Грэм родилась перед самым началом десятилетия «ревущих двадцатых». Она была дочерью богатого отца, инвестора и владельца Post Юджина Мейера, и самовлюбленной матери Агнес. За еврея Агнес вышла из-за его денег, по крайней мере, отчасти. Увлеченная китайским искусством, музыкой и литературой, к мужу и пятерым детям она была равнодушна. Семья Грэмов в разное время жила либо в особняке в Маунт-Киско, либо в огромной, на весь этаж, квартире на Пятой авеню в Нью-Йорке, либо в большом темном викторианском доме красного кирпича в Вашингтоне. Детство Кэтрин провела в поместье Маунт-Киско, которое семья называла фермой. В имении были все символы статуса эпохи: крытый бассейн, боулинг, теннисные корты, большой орган. Отдых Кей был невероятным: однажды они посетили в Германии самого Альберта Эйнштейна.

Но, чтобы увидеть собственную мать, дети должны были назначать встречу заранее. Еду они заглатывали, не жуя, потому что первой блюда подавали Агнес, и пока слуги ходили вокруг длинного стола, обслуживая остальных, она уже заканчивала есть и велела забирать тарелки. По собственному признанию, своих детей она не любила. Кей выращивали, как гибридную орхидею: содержали в избыточной роскоши, подвергая при этом жестокой критике, а в остальном практически игнорировали. Однако к тому времени, когда она поступила в школу Мадейра в Вашингтоне, Кэтрин каким-то образом научилась завоевывать популярность. Ее избрали старостой класса, что было удивительно, поскольку она была наполовину еврейкой.

У матери Кей научилась мелочности и боязни быть обманутой. Она цеплялась за вещи и была уверена, что люди пытаются ее использовать. У нее также была склонность к властности[470]. Однако другие видели в ней наивность, искренность, щедрость и открытость, которые она сама, казалось, не могла признать.

Отец был для Кэтрин ближе, чем мать. Он был неуклюжим и замкнутым и поддерживал дочь. От Юджина Мейера ей досталась страсть к мелочной бережливости: она всегда выключала свет и никогда ничего не тратила понапрасну. Позже умение экономить, а также огромные вливания времени, денег и энергии сыграли решающую роль в поддержании жизни слабеющей Washington Post. Когда Кей росла, газета занимала в Вашингтоне пятое место, значительно отставая от доминирующей Washington Evening Star[471]. В 1942 году Мейер начал подумывать об отставке. Газета легла на плечи Кей и ее мужа, Филипа Грэма. Кей была по уши влюблена в Фила и настолько убеждена в собственной ничтожности, что приняла как должное решение отца продать Филу почти две трети акций Post, что дало ему абсолютный контроль над изданием. Мейер сделал это потому, что, по его словам, ни один мужчина не должен работать на свою жену. Кей получила оставшуюся часть[472].

Когда Фил Грэм принял руководство, дела шли плохо. Редакция и отдел распространения занимались игрой на скачках и выпивкой.

Фил Грэм привел газету в порядок, снабдил ее индивидуальностью, активно освещая политические события, а колонка редактора зазвучала отчетливо либеральным голосом. Грэм купил журнал Newsweek и несколько телевизионных станций, проявив себя как блестящий медиа-руководитель. Но со временем в нем стали брать верх пьянство, вспыльчивость, эмоциональная неуравновешенность и саркастическая насмешливость, которые особенно разрушительно сказывались на Кэтрин.

«Я была очень застенчивой, – вспоминает она. – Я боялась оставаться с кем-то наедине, потому что думала, что людям со мной скучно. В гостях я молчала, предоставляя право говорить Филу. Он действительно был остроумным и смешным»[473].

Кэтрин никогда не противостояла Филу, даже когда он завел ряд романов с другими женщинами. «Я думала, что Фил буквально создал меня, – говорила она. – Мои интересы были защищены, я чувствовала себя с ним обеспеченной»[474]. Он считал, что ей повезло с ним, и она с этим соглашалась. Когда он, наконец, ушел от нее к стажерке Newsweek Робин Вебб, ее поразила реакция одной из подруг, которая сказала: «Прекрасно!» Кэтрин и в голову не приходило, что без Фила ей будет лучше. Но потом он начал пытаться отобрать у нее газету, поскольку контролировал две трети акций. Кей была в ужасе от того, что может потерять семейное дело.

В 1963 году Фил Грэм перенес на публике впечатляющий психический срыв и лег в психиатрическую клинику с диагностированной маниакальной депрессией. Шесть недель спустя, отпросившись из больницы на выходные, он приехал домой в обширное сельское поместье Грэмов и после обеда с Кей застрелился в ванной на первом этаже, пока жена дремала наверху. Ему было 48 лет.

После его самоубийства газета перешла к Кей. Потеря семейного дела ей больше не угрожала. Она боялась ответственности, но твердо намеревалась сохранить издание, хотя ей предлагали его продать. Свою руководящую роль она видела в том, чтобы передать газету следующему поколению, когда оно будет готово принять бразды правления. «Я ничего не знала об управлении и о сложных редакционных вопросах, – вспоминает она. – Я не умела пользоваться услугами секретаря и отделять важное от мелочей»[475].

Несмотря на то, что иногда Кэтрин Грэм демонстрировала уверенность, она постоянно переосмысливала и подвергала сомнению собственные решения и поэтому начала полагаться на мнение других людей. «Я пыталась узнать суть проблем от тех, кто там работал, – писала она. – И, конечно, все эти люди были мужчинами». Кей никогда не доверяла ни им, ни кому-либо еще, ведь никто из близких никогда не относился к ней так, чтобы заслужить ее доверие. То восторгаясь своими менеджерами, то разочаровываясь в них, она приобрела в офисе устрашающую репутацию. Но все это время она не переставала с ними советоваться.

«Когда в течение дня нужно было принимать решения, в которых она не была уверена, – вспоминает ее сын Дон, – она каждый раз заново изобретала велосипед. Ей приходилось быть топ-менеджером в компании, но она никогда не была менеджером низшего звена».

Вскоре Грэм начала опираться на Фрица Биби, юриста и председателя совета директоров Washington Post[476]. К тому времени Post была самой маленькой из трех оставшихся вашингтонских газет. В год она приносила 85 миллионов долларов дохода и 4 миллиона долларов прибыли.

Постепенно Кэтрин вжилась в роль руководителя. Вместе с выпускающим редактором газеты Беном Брэдли они выработали общее видение национальной газеты, которая была бы в состоянии бросить вызов New York Times. Брэдли, выпускник Гарварда, был веселым, ярким и мог неожиданно отпустить пикантную шутку, которая мало согласовывалась с его положением. В Грэм он пробуждал лучшее и поощрял репортеров профессионально расти, так что вскоре Post стала известна серьезными статьями. Через три года после того, как Грэм возглавила газету, она назначила Брэдли ее главным редактором.

В 1970 году Кэтрин освободилась от тирании своей матери Агнес, которая умерла. Тогда Кей поняла, что работа в Post стала для нее делом жизни.

В марте 1971 года New York Times удалось добраться до «Документов Пентагона», в которых содержалась засекреченная информация об истории решений, которые привели страну к войне[477]. Из этих бумаг было понятно, что правительство крупно обмануло американское общество. 13 июня 1971 года New York Times опубликовала статью с разбором этих политических махинаций.

Через два дня после этого и примерно через две недели после того, как Баффетт и Мангер отправились в Вашингтон на встречу с Грэм, федеральный окружной суд запретил Times публиковать большую часть «Документов Пентагона».

Post, уязвленная тем, что ее опередили, была полна решимости заполучить эти документы. Редактор газеты полетел в Бостон с пустым чемоданом, и привез оттуда «Документы Пентагона».

«Мы как раз были в процессе публичного размещения акций на рынке, но еще не продали их, – вспоминает Кэтрин. – Это был чрезвычайно ответственный момент для компании, и судебный процесс очень сильно повредил бы нам. Знакомые с ситуацией бизнесмены советовали: “Не делайте этого сейчас, отложите на день”, юристы увещевали: “Не делайте этого вообще”. А редакторы твердили, что это нужно сделать немедленно».

«Я бы уволился, если бы мы это не опубликовали, – говорит Бен Брэдли. И не только я, но и многие другие сотрудники».

«Все знали, что у нас есть эти документы, – писала позже Грэм. – Было ужасно важно сохранить динамику после того, как суд остановил Times, а на кону стоял вопрос о конституционных правах. И редакторы, и новостной отдел были бы деморализованы, откажись мы от публикации».

В тот прекрасный июньский полдень, когда Грэм сидела на веранде своего особняка, ей позвонил председатель совета директоров газеты, Фриц Биби. Он сказал: «Боюсь, вам придется принять решение». Грэм спросила его, что бы он сделал на ее месте, и Биби ответил, что не стал бы публиковать документы.

«Почему мы не можем подождать один день? – спрашивала Грэм. – Times обсуждала это целых три месяца». Теперь к обсуждению присоединились Брэдли и другие редакторы. По их словам, сарафанное радио уже знало, что у газеты есть эти документы, журналисты пристально следили за ними – и свои, и чужие. Они должны были решить, что делать, причем немедленно.

Грэм вспоминает: «Я сказала: “Действуйте. Мы это публикуем”. И просто повесила трубку». Женщина, которая при каждом решении обращалась за советом к другим, поняла, что это выбор может сделать только она сама. Когда она собралась с силами и спросила себя, что об этом думает, то обнаружила, что действительно знает, что делать.

Еще до конца дня правительство США подало иск против Post. На следующий день, 21 июня, судья Герхард Гезелл вынес решение в пользу газеты. Менее чем через две недели Верховный суд поддержал его.

После публикации «Документов Пентагона» Post переросла свой статус приличного издания, печатающего добротную местную журналистику, и начала преображение в великую газету национального значения.

37. Охотники за сенсациями

Вашингтон, округ Колумбия, 1973

Почти два года спустя, когда репортеры Sun в Омахе грелись в лучах славы после разоблачения «Города детей», в июне 1972 года Post углубилась в Уотергейтский скандал. Никсон той осенью был переизбран огромным большинством голосов, яростно отрицая свою осведомленность о прослушке и причастность к ее установке. Белый дом, который уже был в состоянии открытой вражды с Post из-за эпизода с документами Пентагона, отмахнулся от Уотергейтской истории как от «третьесортного покушения на взлом». Друг с Уолл-стрит, имеющий связи в администрации президента, посоветовал Грэм «нигде не находиться одной».

В начале 1973 года один из друзей Никсона, занимавшийся сбором средств для республиканцев, оспорил продление двух телевизионных лицензий Post во Флориде. Этот спор угрожал лишить компанию половины ее прибыли – удар был нанесен в самое сердце[478]. В ответ акции WPO упали с максимума в 38 долларов за штуку до минимума в 16 долларов.

Большая часть времени и внимания Грэм теперь уходила на минимизацию потерь[479]. У председателя совета директоров Post, Фрица Биби, развивался рак, и он стремительно сдавал[480]. Все еще нуждаясь в авторитете, Кей чаще стала обращаться к другому члену совета директоров, Андре Мейеру, старшему партнеру инвестиционного банка Lazard Freres.

В мае 1973 года Биби умер, и неделю спустя его адвокат Джордж Гиллспай, который также был личным адвокатом Грэм, начал улаживать дела с его имуществом. Узнав, что крупный омахский инвестор покупает акции Post, Гиллспай позвонил Баффетту и предложил ему пакет из 50 тысяч акций Биби. Баффетт ухватился за это предложение.

Будь у него возможность, Баффетт купил бы для Berkshire Hathaway практически любую газету по приемлемой цене, попавшую в поле его зрения. Он купил акции Affiliated Publications, родительской компании Boston Globe, Booth Newspapers, Scripps Howard и Harte-Hanks Communications, сети газет из Сан-Антонио.

Тем не менее, к концу весны 1973 года Баффетт накопил более 5 % акций Washington Post[481]. Он отправил Грэм письмо. Она так и не перестала бояться, что у нее отберут компанию, хотя Биби и Гиллспай разделили акции Washington Post на два класса, чтобы предотвратить это[482]. В письме к Грэм Баффетт сообщал, что он владеет 230 тысячами акций и намерен покупать еще. Но вместо шаблонного юридического письма он сочинил весьма лестное, персональное послание, в котором упоминал, что их связывает общий интерес к журналистике.

Грэм, тем не менее, запаниковала. Она стала искать совета. В глубине души она все еще считала, что только мужчины разбираются в бизнесе. Когда она спросила мнение Андре Мейера о письме Уоррена, тот пришел в ярость и сказал, что Баффетт на самом деле не желает ей добра. Кэтрин прислушалась к мнению авторитетного мужчины[483].

«Она то влюблялась в людей, то разочаровывалась в них, – вспоминает член совета директоров Post Арджей Миллер. – Ее легко можно было затравить. Она кого-то встречала и на какое-то время была ослеплена, думая, что этот человек точно знает все ответы. Она считала, что мужчины знают о бизнесе все, а женщины – ничего. В этом заключалась проблема. Ей внушали это мать и муж, постоянно, снова и снова»[484].

Грэм едва помнила Баффетта по их предыдущей встрече[485]. Кэтрин с коллегами купили книгу «Суперденьги» и прочли посвященную ему главу, гадая, что приготовил для нее этот человек из Небраски. Те, кто был настроен к Баффетту недружелюбно, позаботились также о том, чтобы ей попалась на глаза недавняя анонимная статья в Forbes, которая бросала тень на светлый образ, созданный в «Суперденьгах».

В статье рассказывалось об акционере водопроводной компании Сан-Хосе, который хотел избавиться от своих акций. Директор компании направил его к Баффетту. Тот, как намекалось в статье, должен был знать о том, что город готовился приобрести водопроводную компанию по более высокой цене. У него были связи, поэтому он должен был что-то знать.

В том, что директор направляет продавца акций к покупателю, ничего противозаконного не было[486]. Более того, сделка так и не состоялась. Но для всех, кто проверял Уоррена, эта статья была самым заметным за последнее время публичным упоминанием его имени, не считая «Суперденег»[487].

В итоге Forbes опубликовал опровержение. Однако Баффетт знал, что опровержения редко читают, так что по сравнению с первоначальной статьей они не имеют почти никакого влияния. Он отправил одного из своих доверенных лиц, Билла Руана, чтобы представить Баффетта редакторам Forbes как эксперта, который мог бы написать статью об инвестировании[488]. Эта попытка провалилась. Отныне у Уоррена была новая миссия, связанная с его чувством справедливости и интересом к журналистике – борьба с предвзятостью в подаче новостей. То, что репортер может лгать при помощи подтекста и умолчаний, не неся за этой никакой ответственности, приводило его в ярость.

В итоге он оказал помощь в финансировании Национального новостного совета – некоммерческой организации, которая рассматривала жалобы на недобросовестную работу журналистов. Позиция совета заключалась в том, что недостаточная конкуренция в СМИ предоставляет издателям «власть без ответственности». Совет предлагал возмещение ущерба жертвам, которых «оклеветали, неверно процитировали, дискредитировали, необоснованно высмеяли или чьи настоящие взгляды были проигнорированы в однобоком репортаже».

Это опыт оказался достойным крестовым походом, возможно, опередившим свое время, как и многие другие дела, на которые Баффетт тратил энергию. Но к 1973 году Сьюзи Баффетт видела, как каждая новая одержимость вызывает в муже приливную волну энергии, которая иногда сдвигала береговую линию. Его неизменно привлекали три роли. Первая – неутомимый коллекционер, расширяющий империю денег, людей и влияния. Вторая – проповедник, распространяющий из-за кафедры свои идеалистические взгляды. Третья – полицейский, противостоящий плохим парням. Идеальный бизнес позволил бы ему делать все это одновременно: проповедовать, играть в полицейского и складывать деньги в кассу. Таким идеальным бизнесом была газета. Вот почему Sun была лишь крупицей того, чего он хотел в гораздо большем масштабе.

Но они с Мангером потерпели неудачу в попытке скупить крупные городские газеты. Пока им не попалась Кэтрин Грэм, неуверенно стоявшая на ногах, когда дело касалось бизнеса, и видевшая спасательный круг в каждом, до кого могла дотянуться. Несмотря на свое положение главы Washington Post, которое обеспечивало ей огромное влияние во всем Западном полушарии, Грэм боялась Баффетта.

Она в значительной степени полагалась на мнение набожного и заслуживающего всяческого уважения Гиллспая. Он работал на семью Грэмов с тех пор, как, будучи 28-летним юристом по доверительному управлению, составил завещание Юджина Мейера, став свидетелем того, как увядающий старик его подписал.

Кей буквально дрожала, пока надиктовывала текст письма для Уоррена с предложением встретиться в Калифорнии, куда она приедет в конце лета по делам. Баффетт охотно согласился. Когда Грэм приехала в офис, предоставленный для встречи газетой Los Angeles Times, она выглядела точно так же, как и два года назад: безупречно сшитое платье-рубашка, аккуратная залакированная прическа паж, сдержанная улыбка.

По воспоминаниям Грэм, когда она увидела Баффетта, ее поразила «сама его внешность».

Костюм на Баффетте по-прежнему сидел, как будто был снят с чужого плеча, концы отросших волос торчали вверх. «Он не походил ни на одного из деятелей с Уолл-стрит или бизнес-магнатов, которых я когда-либо встречала, – позже писала она. – Он скорее был похож на простака со Среднего Запада. Но в нем сочетались качества, которые привлекали меня на протяжении всей моей жизни – интеллект и чувство юмора. Так что он сразу же мне понравился»[489].

Но в момент первой встречи Грэм ничего не знала о качествах Баффетта.

Он вспоминает: «Когда я впервые встретился с Кей, она была насторожена и напугана. Она боялась меня, но при этом я ее интриговал. Она не умела ничего скрывать. У нее все было написано на лице».

Баффетт сказал ей, что, по его мнению, Уолл-стрит не осознает настоящей ценности Post. Грэм немного ослабила бдительность. Произнося слова с безупречным аристократическим выговором, она пригласила его встретиться через несколько недель в Вашингтоне.

Накануне этой встречи, вечером 4 ноября, Уоррен и Сьюзи подъехали на такси к отелю «Мэдисон», расположенному через дорогу от центрального офиса Post. Регистрируясь, они узнали, что газета переживает самый разгар забастовки профсоюза печатников.

Изнуренная Грэм, всю ночь проработавшая с менеджерами над выпуском газеты, переживала по поводу того, какое впечатление об издании сложится у ее нового акционера, и как пройдет предстоящая встреча. Она устроила ланч с Баффеттом, на который также пригласила Бена Брэдли, Мэг Гринфилд и Говарда Саймонса.

Говард Саймонс, выпускающий редактор газеты, всегда отпускал в адрес Грэм шпильки. «Говард Саймонс любил повторять: чтобы писать некрологи, не обязательно быть мертвым. Он был злым и постоянно дразнил Кей», – вспоминает Баффетт[490].

Он рассказывает: «Мы сидели за ланчем и говорили о медиа-приобретениях. Я видел, что она боялась меня, хотя владела всеми акциями класса А. Я сказал, что из-за амортизации нематериальных активов сегодня все сложно – бизнесу приходится полагаться на лояльность потребителей»[491]. Таким образом Баффетт пытался убедить Грэм, что медиакомпанию трудно захватить: из-за особенностей бухгалтерского учета поглощение для потенциальных покупателей будет обременительным. «Кей хотела порисоваться. Она сказала: “Да, амортизация нематериальных активов создает нам проблемы” или что-то в этом роде. Саймонс посмотрел ей прямо в глаза и сказал: “Кей, что такое амортизация нематериальных активов?”».

«И это случилось. Она просто застыла. Ее как будто парализовало. Говард этим наслаждался. В этот момент вмешался я и спокойно объяснил ему, что такое амортизация нематериальных активов. Когда я закончил, Кей сказала: “Вот именно!”».

Баффетт был в восторге от того, что переиграл Саймонса, сумев защитить Грэм, причем деликатно и неявно. Натянутая улыбка Грэм стала искренней. «С тех пор мы стали лучшими друзьями. Я был для нее Ланселотом. Это был один из величайших моментов в моей жизни. Я превратил ее поражение в триумф», – говорит Уоррен[492].

В тот день Баффетт, потративший 10 627 605 долларов на покупку 12 % акций компании, заключил с Грэм письменное соглашение о том, что больше не будет покупать акции Post без ее разрешения. «Я знал, что только так она сможет чувствовать себя спокойно», – вспоминает Уоррен.

Вечером Грэм пригласила Баффеттов на обед, накрытый на 40 персон и устроенный в честь Уоррена и Сьюзи. Несмотря на свою личную неуверенность, Грэм умела принимать гостей, и ее званые обеды славились во всем Вашингтоне. Она знала, как помочь людям расслабиться и получить удовольствие от общения.

Обеды для Грэм были способом завести новых друзей и познакомить людей друг с другом. Теперь она хотела поближе познакомиться со своим новым инвестором.

Баффетт вспоминал: «Когда мы со Сьюзи были в “Мэдисон”, около пяти вечера кто-то подсунул под дверь напоминание о вечеринке, на которую я был приглашен за несколько недель до того. В конце было написано, что прийти нужно в смокинге. У меня, понятное дело, его не было. Я в панике позвонил секретарше Кей, которая оказалась очень славной девушкой. Ну что ж, сказала она, сейчас я надену шапочку для размышлений». После этого помощница Грэм, Лиз Хилтон, позвонила в местный магазин и нашла там костюм, подходящий для Уоррена[493].

Такси Баффеттов подъехало к трехэтажному георгианскому особняку кремового цвета с зеленой мансардной крышей. Окружавшие его обширные лужайки простирались до самой вершины холма. Справа и вниз по холму, за густой колоннадой деревьев, начинались кварталы, за которыми располагался старый дом Баффеттов в Спринг-Вэлли, а сразу за ними – Тенлитаун, где Уоррен развозил газеты в Вестчестере и воровал мячи для гольфа в «Сирс».

Баффетты вошли через парадную дверь в дом Кэтрин Грэм и присоединились к остальным гостям, которые пили коктейли в гостиной. Повсюду на белоснежных стенах, декорированных синими бархатными шторами, висели предметы азиатского искусства из коллекции ее матери, а также картины Ренуара и гравюры Альбрехта Дюрера. Грэм начала представлять Баффеттов другим гостям. «Кей говорила им приятные вещи обо мне, – вспоминает Уоррен. – Она делала все, чтобы мне было комфортно. Но мне было ужасно неуютно».

Уоррена усадили рядом с женой Эдмунда Маски, Джейн. Этот выбор был очевиден, поскольку однажды Баффетты принимали ее мужа в Омахе. По другую сторону от Уоррена сидела Барбара Буш, чей муж был послом США в ООН и вскоре должен был стать главой американского бюро по связям с Китаем. Ему предстояло провести Соединенные Штаты через сложный процесс возобновления дипломатических связей с Пекином. Когда Грэм нажала на звонок, подавая на кухню сигнал, вокруг старинных георгианских столов начали маневрировать официанты, подавая разнообразные блюда. Уоррен старался не выглядеть ошарашенным. Он вспоминает: «Сьюзи сидела рядом с каким-то сенатором. Он пытался за ней ухаживать, клал руку ей на колено и все такое. В это время я чуть ли не умирал, потому что не знал, о чем говорить с этими людьми. Хотя Барбара Буш была очень добра ко мне. Она видела, что мне явно не по себе».

Официанты обслуживали гостей в русском стиле, но в его американской версии: сначала подавали первое блюдо, затем рыбное, затем основное. Все это они выносили на подносах, с которых гости сами накладывали себе еду в тарелки. По мере того, как Уоррену подавали еду и вина, которых он никогда в жизни не ел и не пил, трапеза для него становилась все более сложной. Ко времени подачи десерта Баффетт был буквально подавлен. Наконец, гостям принесли кофе, который он не пил. В конце вечера Грэм, по обычаю, встала и неуверенно произнесла хорошо составленный и остроумный тост за почетного гостя, который она сочинила лично для него. Дискомфорт Баффетта возрос до степени ужаса: почетный гость должен был произнести ответный тост за хозяйку.

«У меня не хватило духу встать и сказать тост, как полагалось. Я опозорился. Мне было настолько неловко, что я даже подумал, что меня может стошнить. Я просто не смог встать и говорить перед половиной кабинета министров. Я никогда не был на это способен». Потом, когда они со Сьюзи прощались, у них было ощущение, что о болванах из Небраски еще долго будут говорить в Джорджтауне.

Несмотря на то что высшее общество, окружавшее влиятельную миссис Грэм, обескуражило Баффетта, заставив его чувствовать себя не в своей тарелке, он был воодушевлен, и не скрывал этого. Сьюзи Баффетт вскоре стало очевидно, что ее муж хочет приобщиться к этому миру.

38. Спагетти-вестерн

Омаха, 1973–1974

Когда Баффетт в 1973 году обедал с Кэтрин Грэм, он уже не просто инвестировал в акции газет, а становился бизнес-магнатом. Баффетт управлял Berkshire Hathaway и Diversified, а Чарли Мангер – Blue Chip Stamps.

Все три компании владели долями друг друга, что укрепило деловые отношения Баффетта и Мангера. Это была зарождающаяся империя, построенная по модели инвестора Гурдона У. Уоттлза[494]. Бизнес Уоттлза был похож на матрешку: внутри одной компании, скрывалась другая, а в той – третья и так далее. Уоттлз контролировал их все, хотя ни одна не принадлежала ему полностью. Баффетта всегда восхищала эта модель, о которой он говорил: «Единственный путь к успеху – это сесть кому-то на хвост»[495].

«Уоттлз владел небольшой инвестиционной компанией закрытого типа Century Investors. Он выстраивал цепочку: покупал по сниженной цене акции компании, а через нее покупал акции следующей, тоже с дисконтом. В конце цепочки была самая большая компания, Mergenthaler Linotype, которая на две трети принадлежала American Manufacturing. Тогда еще не нужно было подавать документы в Комиссию по ценным бумагам и биржам, сообщая всем о покупке. Никто не знал о его делах, и он просто скупал акции, пока не получал достаточно большую долю. Так он купил контрольный пакет Electric Auto-Lite, частично через Mergenthaler, и то же самое проделал с Crane Co. Где-то в цепочке была и Webster Tobacco. Я тоже владел долями в Mergenthaler, Electric Auto-Lite и American Manufacturing[496] но не знал, как заставить их работать. Однако я чувствовал, что имею дело с умным человеком», – говорит Уоррен.

По словам Баффетта, 10–15 лет он повторял сделки за Уоттлзом, который «был очень похож на Грэма. Никто не обращал на него внимания, но для меня он был образцом. То, что он делал, было так понятно и очевидно – верный способ заработать деньги. Пусть и не огромные, зато наверняка»[497].

Модель Уоттлза заинтересовала Уоррена тем, что одна компания могла законно покупать дешевые акции другой. В конце концов Уоттлз объединил свои компании в империю под названием Eltra Corporation, акции которой стали любимыми ценными бумагами Билла Руана: прибыль ежегодно росла на 15 %[498].

Компании Баффетта и Мангера напоминали Eltra до ее объединения: Berkshire была крупнейшим акционером Diversified и владела акциями Blue Chip. Каждая из них владела предприятиями, которые не торговались публично. See’s Candies была настолько прибыльной, что с лихвой компенсировала убытки от торговых купонов Blue Chip, для которой Мангер купил 20 % акций почти исчезнувшей инвестиционной компании Source Capital.

Но Source Capital была мелочью. Нужно было что-то гораздо крупнее, чтобы дать Blue Chip такой же толчок, как See’s Candies. На Западном побережье они нашли полуживую сберегательно-кредитную компанию Wesco Financial и купили часть ее дешевых акций для Blue Chip Stamps[499]. Затем Wesco объявила, что собирается объединиться с Financial Corporation of Santa Barbara, акции которой бурно росли. Аналитики считали, что Santa Barbara переплачивает за Wesco[500], а Баффетт и Мангер – наоборот, что Wesco отдает свои акции слишком дешево[501].

Основанная семьей Каспер компания Wesco владела банком Mutual Savings, который процветал во время строительного бума после Второй мировой войны. И хотя Wesco не использовала возможности для роста, но была очень прибыльной, в том числе из-за низких затрат[502].

Бетти Каспер Питерс была единственным членом семьи, подходящим для совета директоров. Она интересовалась делами компании, но чувствовала, что менеджеры Wesco относятся к ней снисходительно, отвергая ее предложения по развитию и используя только как пропуск на лучшие места во время Парада роз[503].

Питерс была элегантной женщиной, которая воспитывала двоих детей и ухаживала за семейным виноградником в Напе. Она изучала историю искусств и не имела опыта ведения бизнеса. Теперь Бетти каждую неделю ездила в Пасадену на заседания совета директоров и обнаружила, что управлять банком не такая уж премудрость. Подписавшись на все доступные профильные издания, она начала читать и разбираться, все сильнее настаивая на слиянии.

Мангер считал, что нужно и дальше покупать акции Wesco. Если бы Blue Chip получила долю 8 % в Wesco, то им удалось бы сорвать сделку с Santa Barbara. Но затем обнаружилось, что для этого потребуется 50 % акций. Мангер был более заинтересован в этой сделке, поскольку владел Blue Chip. Он хотел продолжать, но Баффетт счел порог входа слишком высоким и отступил[504].

Тогда Мангер отправился на встречу с генеральным директором Wesco Луи Винсенти и попытался убедить его отказаться от сделки с Santa Barbara[505], но тот отмахнулся от Мангера, что было не так-то легко.

Мангер и Баффетт не собирались выдвигать конкурирующее предложение о покупке. Мангер написал Винсенти, что считает неправильным, что Wesco продает себя так дешево, и назвал его своей родственной душой, как и Баффетта. Он писал: «Вы уже связаны обязательствами, поэтому мы не можем сделать вам предложение, но будь вы свободны, мы определенно выбрали бы вас»[506].

Старомодные джентельменские формулировки Мангера были для Винсенти китайской грамотой, однако в итоге он проговорился, что на слиянии настаивала Бетти Питерс. Мангер послал к ней Дона Кеппеля, генерального директора Blue Chip, но она не стала разговаривать с мелкой сошкой[507].

Тогда ей позвонил Баффетт. Питерс недавно прочитала посвященную ему главу в книге Джерри Гудмана «Суперденьги». «Вы тот самый Уоррен Баффетт?» – спросила она. Баффетту пришлось признать, что именно он, по словам Джерри Гудмана, олицетворяет «торжество правильного мышления и высоких стандартов над надувательством, глупостью и плутовством». Они договорились встретиться на следующий день.

Скромно преуменьшая свои заслуги в инвестировании, Баффетт с интересом расспрашивал собеседницу об Омахе, где выросла ее мать. Питерс была очарована. В итоге Уоррен сказал: «Бетти, я думаю, что смогу сделать для Wesco кое-что получше, чем это слияние. Раз уж вы решили продать компанию, то почему бы не нам?»

Рискнув показаться взбалмошной, на следующем заседании правления Питерс попросила изменить курс и встретиться с Баффеттом и Мангером. Однако совет отмахнулся от нее и принял решение «приложить все усилия для завершения слияния с Financial Corporation of Santa Barbara»[508].

Правление забыло, кому принадлежит компания, и это было ошибкой. Питерс подбила всех членов семьи голосовать против сделки с Santa Barbara: «Я собиралась вернуться в зал заседаний совета директоров в Пасадене и сказать этим снобам, что мы не будем заключать сделку с Santa Barbara. Если бы окна были открыты, меня точно выбросили бы оттуда. Они наверняка думали: “Вот что бывает, когда в совет директоров допускают женщину, которой гормоны ударили в голову”»[509].

Уолл-стрит отреагировала на эту новость немедленно: акции Wesco рухнули с 18 до 11 долларов. Один из аналитиков заявил, что Santa Barbara предлагала слишком много «за эту бездействующую годами компанию со старым руководством», а другой назвал Wesco «мусором»[510].

Из-за проявленной Питерс смелости, Баффетт и Мангер чувствовали себя перед ней в долгу[511]. Они решили, что хотят сами владеть Wesco, и надеялись заручиться поддержкой Винсенти. Но было очевидно, что Луи Винсенти не побежит радостно за ними. Поэтому они велели брокерам скупать акции, не торгуясь. Blue Chip платила за каждую акцию Wesco по 17 долларов – столько они стоили до срыва сделки.

«Признаю, что мы действовали эксцентрично, – говорит Мангер. – Мы намеренно заплатили больше, чем могли бы. Но мы сорвали чертово слияние, и не хотели извлекать из этого выгоду, покупая по рыночной цене. Мы считали, что так будет правильно, и хотели произвести хорошее впечатление на Луи Винсенти, чтобы он стал нашим долгосрочным партнером. Никто не мог этого понять, все думали, что мы затеяли какую-то хитроумную аферу»[512].

К марту 1973 года Blue Chip владела четвертью акций Wesco, а Баффетт, продолжал покупать акции Blue Chip. Он напрямую владел 13 % акций компании, а также имел долю в ее акциях, принадлежащих Berkshire и Diversified, что сделало его крупнейшим акционером Blue Chip.

Blue Chip открыла тендерные торги на акции Wesco, на этот раз заплатив по 15 долларов за акцию, в итоге завладев более чем половиной ее ценных бумаг[513]. Не прошло и нескольких недель, как Мангер изложил Луи Винсенти свое видение будущего компании[514], которое напоминало модель Баффетта. Wesco с Мангером в качестве председателя, становилась еще одной матрешкой внутри Blue Chip[515].

Но не успела Blue Chip купить большую часть Wesco, как фондовый рынок рухнул[516]. Доля Баффетта в Washington Post потеряла четверть своей стоимости[517]. Он мог бы купить еще, но обещал Грэм, этого не делать. Поэтому рекомендовал ее акции друзьям, а сам стал искать другие возможности для роста[518]. Вскоре Уоррен купил производителя скороварок и аппаратов для попкорна National Presto[519], а также Vornado Realty Trust, где его приняли в совет директоров[520].

Акционеры Berkshire Hathaway верили в Баффетта и не сомневались в его подходе к инвестированию, поэтому он мог игнорировать проблемы рынка. Но компания Билла Руана Sequoia Fund пережила ужасный год, так что его друг и главный финансовый помощник Боб Мэлотт переметнулся к Баффетту и попросил у него помощи с пенсионным фондом своей компании FMC Corporation.

Баффетт отправился в Сан-Диего и несколько дней беседовал с инвестиционными менеджерами FMC, объясняя им свой подход. Отказавшись отвечать за инвестиционный портфель компании, он согласился управлять его частью[521], предупредив, что в списке приоритетов FMC будет занимать место после Berkshire и Diversified, а также Уоррена и Сьюзи Баффеттов. Хитрый Мэлотт все равно ухватился за эту возможность и не ошибся: если Баффетт берется за что-то, то делает это хорошо[522].

Теперь Баффетт в основном находился в разъездах и регулярно посещал Нью-Йорк, занимаясь делами FMC, Vornado, Blue Chip и Wesco, а также обхаживал Кэтрин Грэм, на которую произвел столь сильное впечатление, что она стала обращаться к нему за советами.

В 1973 году некогда шумный дом Баффеттов опустел. Сьюзи разъезжала по Омахе, занимаясь делами совета Городской лиги, раздавая стипендии и ведя общественную работу. Хоуи учился за 275 миль от дома в колледже Августаны. Сьюзи-младшая перевелась в Калифорнийский университет, где специализировалась на уголовном праве[523]. Питер учился на втором курсе высшей средней школы. Сьюзи увлекла его фотографией, и он засел в подвале, где мать обустроила для него фотолабораторию[524].

Одинокими вечерами Сьюзи часто засиживалась до поздней ночи, слушая джазового гитариста Уэса Монтгомери или соул-группу Temptations, в песнях которой тосковали мужчины, а не женщины. Сьюзи жаждала романтики и даже понимая, что они с Милтом никогда уже не поженятся, не могла заставить себя отказаться от тайных встреч с ним.

Для Уоррена концепция брака оставалась неизменной, хотя сам брак неумолимо менялся. Когда он бывал дома, Сьюзи, как и прежде, окружала его заботой. Он видел, что она деятельна и вечно занята, и считал, что достигнутое ими равновесие по-прежнему сохраняется.

В конце 1973 года, когда рынок пребывал в обмороке, «пенсионер» Уоррен Баффетт инвестировал полным ходом. Занимаясь акциями Cap Cities и Washington Post, укрепляя дружбу с Кей Грэм, он хорошо понял специфику медиабизнеса. Чтобы стать полноценным медиамагнатом, Баффетт выложил почти три миллиона долларов за акции рекламных агентств Interpublic, J. Walter Thompson и Ogilvy & Mather, находившихся в такой глубокой яме, что цена, которую он заплатил за акции, в три раза превышала потенциальную прибыль от них.

В начале 1974 года акции, за которые он недавно заплатил 50 миллионов долларов, потеряли четверть стоимости. Стоимость Berkshire также упала до 64 долларов за акцию. Некоторые из бывших партнеров уже решили, что инвестировать в компанию было ошибкой.

Однако Баффетт видел ситуацию иначе. Он был готов и дальше скупать акции Berkshire и Blue Chip, если бы у него внезапно не закончилось топливо для этого: «Все 16 миллионов долларов, полученные от партнерства, я потратил на покупку акций Berkshire и Blue Chip. И проснувшись однажды утром, обнаружил, что у меня больше нет капитала. Я получал жалование в 50 тысяч долларов в год от Berkshire Hathaway и гонорары от FMC[525], но мое личное состояние нужно было снова растить с нуля».

Баффетт по-прежнему был очень богат, но свободных денег у него не было. Зато деньги для покупки акций были у компаний, которые он контролировал, и в первую очередь у Berkshire Hathaway. Чтобы переправить часть денег из Berkshire в Diversified, Баффетт построил своеобразный трубопровод, создав в Diversified перестраховочную компанию Reinsurance Corp. of Nebraska: страховщика, который страхует других страховщиков[526].

Эта компания взяла на себя часть бизнеса National Indemnity, получая страховые премии и возмещая убытки. National Indemnity была настолько прибыльной и генерировала столько свободных средств из премий, которые получала до выплаты страховых возмещений, что со временем такой трубопровод принес бы Diversified миллионы долларов для дальнейшего инвестирования[527].

На эти деньги Баффетт сразу же покупал для Diversified акции, в основном Blue Chip и Berkshire Hathaway. Вскоре Diversified владела 10 % акций Berkshire. Со стороны могло показаться, что Berkshire выкупала собственные акции, но это было не совсем так. Diversified и Berkshire владели разные люди. В частности, Баффетт по-прежнему запрещал своим друзьям покупать Berkshire, в то время как он, Мангер и Готтесман были партнерами по Diversified[528].

Хотя все трое обменивались идеями и взаимными услугами, их интересы не всегда совпадали. Мангер под присягой заявил, что не был правой рукой Баффетта, хотя они имели много общего. «Я никогда не был младшим партнером Баффетта, – сказал он. – У меня всегда была собственная сфера деятельности»[529]. Однажды он нашел пакет акций Blue Chip, который они с Готтесманом хотели купить для Diversified, а Баффетт – для Berkshire Hathaway. Поспорив о том, кому эти акции нужны больше, Мангер и Готтесман переиграли Баффетта, так что акции достались Diversified[530], сохранив хоть какую-то долю в Blue Chip.

Сам Баффетт владел 43 % акций Diversified, и покупка Berkshire от имени компании добавила почти 5 % к его личной доле. Покупки через Diversified были особенно привлекательны тем, что обычно проходили незаметно и не задирали цену на акции Berkshire[531].

«Berkshire как бизнес не стоила больше сорока баксов, – говорит Баффетт. – Текстильные фабрики и страховые компании тогда дороже не продавались. Половина моих денег была вложена в паршивый бизнес – двадцать баксов из сорока. Я действительно не знал, что с ним делать дальше. Но я уже был достаточно богат, чтобы делать то, что у меня хорошо получается, так что я поставил на самого себя».

Баффетт не знал другого бизнеса, кроме инвестирования. Верн МакКензи, который вернулся из Нью-Бедфорда и стал ревизором Berkshire, считал, что для Баффетта это было просто увлекательной игрой. «Все, что делал Уоррен, – говорит МакКензи, – это укреплял свой контроль». Словно коллекционер, он совершал покупки тайно, чтобы не привлечь других охотников за выгодными сделками. Как председатель совета директоров Berkshire Hathaway и Diversified он покупал в основном у бывших партнеров, что было вполне законно, хоть и не спортивно. Зато это ставило точку в особых обязательствах Баффетта перед ними.

Также он продолжал покупать акции Blue Chip Stamps, которая оставалась уделом Мангера, и при этом владела лучшими предприятиями, в том числе See’s. Доля Баффетта в Blue Chip быстро превысила совокупную долю Мангера и Рика Герина.

Если когда-то Баффетт скупал акции дешевых «сигарных окурков», то теперь все было не так просто. Blue Chip, Diversified и Berkshire уже вызывали много вопросов. Нужно было отбить вливание средств в Berkshire и Diversified из страхового бизнеса. Старая ставка на разрешение юридических проблем Blue Chip должна была оправдаться.

К концу 1973 года Blue Chip урегулировала 11 исков[532]. Оставалось исполнить решение Министерства юстиции о продаже трети бизнеса, чтобы она перестала считаться монополистом, но это было непросто. Чтобы укротить инфляцию, президент Никсон заморозил цены. Компаниям розничной торговли приходилось согласовывать растущие затраты с ценами, которые нельзя было повышать.

Купонный бизнес умирал, но неугомонный инвестор не сдавался. Blue Chip стала одной из матрешек, собранных по образцу империи Уоттлза. Портфель акций Баффетта более чем на 40 % состоял из Berkshire и более чем на 25 % – из Blue Chip Stamps. Хотя акции торговались по заниженным ценам, Баффетт мог совершать больше сделок, покупая больше акций, потому что все матрешки имели собственные самозаряжающиеся батареи в виде свободных средств, которые можно было инвестировать, пока не наступят сроки выплат по обязательствам. Это стало важным изменением, которое Баффетт внес в схему Уоттлза.

У предприятий, акции которых принадлежали Баффетту, дела тоже наладились. Berkshire владела не только огромной National Indemnity, генерирующей свободные средства, но и горсткой мелких страховых компаний, со временем тоже обещающих превратиться в небольшие денежные генераторы. А мертвый груз Hochschild-Kohn свалился с плеч Баффетта, который избавлялся от текстильных фабрик.

Таким образом, Berkshire, Diversified и Blue Chip сформировали два важных преимущества перед остальными компаниями: саморегулирующаяся бизнес-модель позволяла холдинговой компании реагировать на изменения рынка, благодаря свободным средствам, а сила сложного процента со временем взаимно удваивала свободные средства и инвестиции.

Новизну модели Баффетта невозможно переоценить. Ничего подобного в экономике не было и не появится еще долгие годы. «Это было как по учебнику: золотой период для размещения капитала», – вспоминает Уоррен.

Момент для него был чрезвычайно удачным: рынок рушился, а капитал из страховых компаний вливался в Berkshire и DRC. Баффетт еще не знал, что ждет построенное им коллективное предприятие, но был твердо уверен в двух вещах: своей бизнес-модели и самом себе.

39. Великан

Омаха и Лос-Анджелес, 1973–1976

Говард Баффетт был одним из немногих, кто преуспел после краха фондового рынка в 1929 году[533]. Теперь, во время второго великого кризиса, восходила звезда его сына.

Баффетт закрыл свое партнерство, когда медиа в США переживали бурный рост: кабельные сети преобразили телевидение, газетные компании выходили на фондовый рынок, в рекламе был бум продаж, а телешоу смотрела вся страна.

Войдя в СМИ как инвестор, Баффетт сразу ощутил родство с этим миром. Начав новый этап жизни, он стал использовать прессу для привлечения внимания к своей персоне. Теперь он был не просто инвестором, а публичным лицом, с которым общалась сама Кэтрин Грэм, что связывало его с одной из влиятельнейших американских газет.

Однажды Грэм обратилась к Уоррену за помощью, и его не пришлось долго уговаривать.

«Я зашел к ней воскресным утром, чтобы помочь с речью для первого выступления перед Нью-Йоркским обществом фондовых аналитиков. Грэм была в панике от того, что придется выступать перед собранием финансистов. Она была умна и обладала прекрасным чувством юмора, но публичные выступления давались ей трудно, особенно, если речь шла о цифрах. Она думала, что это будет похоже на викторину (например: «Сколько вы платите за тонну газетной бумаги?»), а я старался отвлечь ее от запоминания фактов», – вспоминает Уоррен.

Грэм хотела сказать, что хорошая журналистика приносит хорошую прибыль, но Баффетт предложил сместить акцент: «Я сказал, что хорошая журналистика не исключает хорошей прибыли, а главное – я убеждал ее, что она в сто раз умнее, чем эти тупые мужланы. Именно это сделало нас ближе».

Так Баффетт стал личным тренером Кей Грэм по методу Дейла Карнеги. Он хорошо понимал человека, цепенеющего перед публикой, а благодаря многолетнему наставничеству Сьюзи, научился более деликатному общению. К тому же он узнал Грэм с новой стороны и был неподдельно ею очарован.

Чем ближе он узнавал Кей, тем лучше понимал ее противоречивую натуру: «Боязливая, но волевая. Аристократка, но демократичная. Ее могли ранить только самые близкие люди».

Многолетнее насилие мужа-садиста с биполярным расстройством попало на благодатную почву, подготовленную пренебрежением жестокой матери, а трудное детство Баффетта усилило их взаимное притяжение с Грэм. К весне 1974 года она все больше полагалась на Уоррена, а он ухватился за возможность обучать бизнесу генерального директора Washington Post Company, как будто всю жизнь мечтал оказаться в роли Пигмалиона.

Вскоре влияние Баффетта так возросло, что Грэм заметила, как некоторых членов ее совета директоров передергивает от слов «Уоррен говорит»[534]. А когда Том Мерфи предложил Баффетту войти в совет директоров Cap Cities, тот отказался, сказав, что ждет предложения войти в правление Post[535]. Мерфи добросовестно передал услышанное Грэм, которая «почувствовала себя тупицей» из-за того, что не догадалась сама[536].

Сьюзи считала, что муж должен не брать на себя дополнительные обязательства в бизнесе, а использовать богатство для высших целей. Она привела в пример филантропа Стюарта Мотта, благотворительный фонд которого вкладывал средства в борьбу за мир, контроль над вооружениями, демографическое и семейное планирование. Баффетты уже были богаче Мотта, который начинал с 25 миллионов долларов.

Но Уоррен не мог бросить работу, ведь согласно его философии, нынешние 50 миллионов долларов когда-нибудь будут стоить 500 миллионов. Однако он уловил исходящее от Сьюзи ощущение, что она хочет от жизни большего, и когда Питер перешел в старшую школу, Уоррен сказал: «Сьюзи, ты сейчас словно осталась без работы, которой посвятила двадцать три года. Чем теперь займешься?» Она ответила: «Буду петь».

Билли Роджерс, племянник Сьюзи, который играл джаз в клубах Омахи, записал для нее несколько гитарных треков. Они начали выступать вместе, и ее стали узнавать на местной музыкальной сцене. Сьюзи прошла курс вокала, репетируя баллады о любви. Как певица она дебютировала летом того же года перед дружеской аудиторией на частной вечеринке во время летнего отдыха в Эмералд-Бей. Уоррен был в восторге от того, что друзья аплодируют таланту его жены. Туда же он пригласил Грэм.

Предчувствуя скорое предложение вступить в совет директоров Post, Баффетт пританцовывал по своему офису в Kiewit Plaza, словно ребенок в канун Рождества[537].

Он убедил жену, что ради Грэм нужно устроить нечто необычное. К ее приезду Сьюзи встала ни свет ни заря, чтобы приготовить завтрак. Весь день ее муж занимал гостью разговорами о газетах, журналистике и политике, чтобы подготовить почву для приглашения в совет директоров.

В воскресенье утром, толком еще не проснувшись, Сьюзи приготовила для Грэм яичницу с беконом, но сама ничего не ела. После завтрака Грэм сообщила Уоррену, что хотела бы видеть его в совете директоров, но ждет подходящего момента, так как некоторые члены совета, в том числе Андре Мейер, не будут ему рады. Баффетт спросил, когда же наступит подходящий момент, пытаясь вдохнуть в нее решимость, и это помогло: он тут же получил приглашение в правление Washington Post Company и был в восторге.

После обеда Баффетт оставил семью в Эмералд-Бей и отвез Грэм в аэропорт Лос-Анджелеса. «По дороге она вдруг посмотрела на меня, как трехлетний ребенок, и едва ли не умоляла: “Просто будь со мной добр, и пожалуйста, не издевайся надо мной”. Позже я узнал, что муж и некоторые члены совета мотали ей нервы, чтобы чего-то добиться, или ради удовольствия», – говорит Уоррен.

11 сентября 1974 года, Баффетт официально вошел в состав совета директоров, и стал официальным советником одной из самых влиятельных медиакомпаний в мире. Уже на первом заседании он заметил, что Грэм словно просит совет директоров о помощи, и решил: «Так не пойдет. Генеральный директор не должен заискивать». Он начал изучать работу совета директоров, в который входило много известных и влиятельных людей, и маленькими шагами прокладывать путь сквозь толпу сильных, жадных до власти мужчин, привыкших доминировать над Грэм.

В 1974 году Баффетту хватало забот помимо Грэм и Washington Post. Рынок, от которого ждали взлета, стагнировал. Управляющие пенсионными фондами сократили закупки акций более чем на 80 %. Портфель Berkshire сократился на треть. Это был второй великий кризис из тех, что случаются раз в столетие.

В отличие от Баффетта, Мангер не стал закрывать партнерство, стоимость которого рухнула, и партнеры потеряли почти половину вложенных денег[538]. Как и Бен Грэм за полвека до того, Чарли чувствовал, что обязан восстановить их капиталы.

«Котировочная стоимость нашего капитала снизилась, – говорит Мангер. – Мне это не нравилось, но после стольких лет какая разница, будет у меня X долларов или X минус Y? Меня беспокоило только положение моих партнеров и то, что я не оправдал их доверие»[539].

Чтобы возместить потерю половины капитала, Мангеру нужно было увеличить оставшуюся сумму более чем вдвое. И стоимость Blue Chip Stamps существенно влияла на успешность этих усилий.

Фонд Sequoia Билла Руана тоже переживал трудности. Начав с 50 миллионов долларов, полученных от бывших партнеров Баффетта, фонд удачно вложился и занял крупные позиции в недооцененных компаниях, в том числе в Capital Cities Communications.

«В этом бизнесе, – говорит Руан, – есть новаторы, подражатели и толпа невежд». Но толпа невежд рулила рынком. Те акции, которые Руан и его партнер Рик Каннифф купили в 1970 году, упали в цене вдвое. 1973 год стал для фонда худшим, а 1974 обещал быть просто ужасным. Он был основан в неудачный момент: Руан начал работу как раз тогда, когда Баффетт сворачивал деятельность из-за отсутствия возможностей на рынке. Фонд ежегодно проигрывал рынку огромные суммы[540], и Руан опасался, что его крупнейший вкладчик Боб Мэлотт заберет свою часть капитала[541]. Однако Баффетт сохранял невозмутимость, зная, что мнение вкладчиков о цене акций не имеет никакого отношения к их настоящей стоимости.

В 1969 году Баффетт организовал встречу с грэмовцами в клубе «Колони», чтобы ощутить взаимную поддержку в сложных рыночных условиях. Баффетт назвал это собрание «группой Грэма», которая с 1971 года регулярно встречалась раз в два года. Из лояльности к Руану он позволил пригласить Мэлотта на встречу в Сан-Валли в 1973 году, хотя обычно это запрещалось.

Впечатленный Мэлотт остался в фонде Руана, хотя продолжал жаловаться. К концу 1974 года фонду Sequoia все же удалось достичь убыточности меньше рыночной. При этом фонд понес такие совокупные потери, обусловленные рыночным спадом, что Генри Брандт и Джон Лумис, муж Кэрол Лумис, решили, будто корабль идет ко дну и покинули Sequoia[542].

Мнение Баффетта о происходящем отразило ноябрьское интервью журналу Forbes. На вопрос о том, как он чувствует себя сегодня на рынке, Баффетт ответил: «Как пресыщенный султан в гареме. Самое время начать инвестировать. На моей памяти впервые можно купить акции как у Фила Фишера (на пике роста) по бросовым ценам как у Бена Грэма (скупавшего “сигарные окурки”)»[543]. Однако Forbes не включил это утверждение в текст, так как большинство читателей не поняли бы отсылок к Фишеру и Грэму[544].

Несмотря на энтузиазм по поводу рынка в 1974 году, Баффетт инвестировал по чуть-чуть, в основном перекладывая деньги из одного актива в другой. Кроме того, он купил 100 тысяч акций Blue Chip у Рика Герина. «Он продал мне акции по 5 баксов за штуку, потому что ему тогда приходилось туго», – вспоминает Баффетт.

Сравнение рынка с «гаремом» в данном случае имело для Уоррена второй смысл: он в основном смотрел, но не трогал. Один из агентов National Indemnity словно с цепи сорвался, продавая убыточные полисы авиационного страхования. Компания пыталась лишить его полномочий, но несколько месяцев не могла этого добиться[545]. В бухгалтерской отчетности царила неразбериха, а убытки были непредсказуемы. National Indemnity не знала, во сколько им обойдется «дело Omni»: в худшем случае речь шла о десятках миллионов долларов. Вся надежда была на то, что убытки будут гораздо меньше, потому что десятков миллионов у них просто не было[546].

Через несколько месяцев, к началу 1975 года, проблемы Баффетта серьезно усугубились. Чак Рикерсхаузер, партнер из юридической фирмы Мангера, которая теперь называлась Munger, Tolles & Rickershauser, сообщил Чарли и Уоррену, что Комиссия по ценным бумагам и биржам собирается выдвинуть против них обвинение в нарушении законодательства. То, что раньше выглядело потенциальной, но управляемой угрозой, переросло в реальную катастрофу.

Рикерсхаузер вел юридические дела Баффетта со сделки с See’s. Когда позвонил юрист Комиссии по ценным бумагам и биржам, чтобы «задать несколько вопросов», он решил, что дело рутинное и направил того к Верну МакКензи, ревизору Berkshire.

Когда в Небраске МакКензи взял трубку, оказалось, что звонил сам глава отдела по обеспечению соблюдения законодательства Комиссии по ценным бумагам и биржам Стэнли Споркин, который в мире бизнеса имел репутацию «злого полицейского»[547]. Споркин весьма недружелюбно допрашивал ревизора по многим вопросам, от Wesco до Blue Chip, Berkshire и других компаний, но МакКензи решил, что это его обычный тон. К тому у него сложилось впечатление, что для Споркина, если ты богат, значит, виновен[548].

Внимание Комиссии привлекли почти двухлетние попытки Баффетта и Мангера аккуратно распутать клубок нитей, связывающих несколько компаний, которыми они владели. Сначала они попытались с помощью Berkshire Hathaway поглотить наименее значимую компанию Diversified, которая к 1973 году стала лишь инструментом для покупки акций Berkshire и Blue Chip. Но Комиссия по ценным бумагам и биржам не одобрила эту сделку, и Мангер уверил Баффетта, что это не проблема.

Следующие полтора месяца сотрудники Комиссии по ценным бумагам и биржам присматривались к Blue Chip Stamps и другим инвестициям партнеров и пришли к выводу, что они намеренно сорвали сделку между Wesco и Santa Barbara, предложив более высокую цену за четверть акций с целью завладеть остальными. По крайней мере, так это выглядело для Santa Barbara, которая очевидно и указала Комиссии на Blue Chip[549].

Уоррен и Чарли впервые осознали, что Blue Chip в беде[550]. Не успел Баффетт порадоваться своему назначению в совет директоров Post, как их с Мангером затянуло в юридический водоворот. Рикерсхаузер уже знал, каково работать с Баффеттом, объясняя коллегам, что «солнце ласково греет, только пока ты не подберешься к нему слишком близко»[551]. Следующие пару лет он на практике проверял этот тезис, который вполне можно назвать «законом термодинамики Рикерсхаузера».

В феврале 1975 года Комиссия по ценным бумагам и биржам разослала повестки в суд и начала полномасштабное расследование в связи с покупкой компании Wesco: «Дело о Blue Chip Stamps, Berkshire Hathaway Incorporated, Уоррена Баффетта, HO-784». Баффетта и Мангера подозревали в «совершении действий, которые прямо или косвенно служили воплощению мошеннической схемы или замысла, либо включали в себя ложное утверждение или умолчание о существенном факте».

По версии следствия, Blue Chip изначально планировала поглотить Wesco Financial, но не раскрыла этот факт, а покупки акций после расторжения сделки с Santa Barbara были тендерными предложениями, не зарегистрированными в Комиссии по ценным бумагам и биржам[552]. Последнее обвинение было самым серьезным, так как по нему иски могли быть предъявлены не только Blue Chip, но и лично Баффетту и Мангеру.

Споркин мог передать дело в суд, либо предложить мировое соглашение, что позволяло обвиняемым уплатить штраф без официального признания вины. При этом Комиссия могла включить в соглашение только компанию, не называя имен. Упоминание Чарли и Уоррена закрыло бы им вход в большой бизнес. Недавно вознесенный в высшие сферы бизнеса, благодаря «Суперденьгам», Forbes и правлению Washington Post, Баффетт начал отчаянно борьбу за спасение своей репутации.

Однако расследование набирало обороты, и Баффетту пришлось предоставить доступ к своим архивам, столь же исчерпывающим, как и все, что он когда-либо собирал. Адвокаты партнерства Munger, Tolles отбирали документы (торговые заявки на закупки акций, указания банкирам, письма в See’s Candies, записки на текстильную фабрику Верну МакКензи) и отправляли их в Вашингтон следователям. Баффетт чувствовал себя загнанным в угол, хотя внешне сохранял спокойствие.

К марту 1975 года следователи Комиссии добрались до руководства Wesco. Бетти Питерс поразила сотрудников комиссии, придя без адвоката: «Вы же просто хотите узнать, что произошло», – сказала она. Когда вызвали Мангера, он также приехал без юридического сопровождения и два дня защищал Blue Chip от обвинений: «Да, Blue Chip думала о получении контроля. Но до того, как сорвалось слияние с Santa Barbara, эти планы не имели смысла».

Дискуссия ходила по кругу. Мангер не отрицал, что они с Баффеттом вели переговоры с Винсенти, обхаживали Бетти Питерс и семью Каспер: «Мы хотели быть честными по отношению к Лу Винсенти и Бетти Питерс», – говорил он[553]. «А как же ваши акционеры Blue Chip?» – спрашивал Сейдман, не понимая причин щедрости к чужой компании.

Акции Wesco тогда в основном находились в руках арбитражных брокеров, которые знали, что после закрытия сделки они вырастут до предложенной Santa Barbara цены. Свои ставки они хеджировали, благодаря коротким позициям, а когда сделка сорвалась, то цена акций Wesco рухнула[554]. Сейдман не понимал, зачем оказывать услугу арбитражникам, поддерживая более высокую цену?

Мангер выдвинул свой главный аргумент: «Мы считали, что наши обязательства перед акционерами не противоречат желанию играть честно. Как говорил Бен Франклин, честность – лучшая политика. Нам казалось, что сбивать цену – это нечестная и плохая затея»[555].

Сейдмана этот довод не убедил, но Мангер призывал его посмотреть на общую картину: «Изучив то, как мы ведем дела, вы увидите, что мы превосходим любые требования закона».

Баффетт тоже поразил юристов, явившись на встречу без адвоката. Когда его спросили, почему они не позволили акциям Wesco рухнуть, чтобы купить компанию по низкой цене, он ответил: «В таком случае пострадала бы деловая репутация Blue Chip, мы не хотели вызвать недовольство Wesco». Сейдман не понимал, почему это волновало Баффетта, и тот объяснил: «Лу Винсенти не обязан был работать на нас. И если бы он решил, что мы ведем себя нагло, то у нас ничего бы не получилось».

Уоррену удалось произвести благоприятное впечатление на Сейдмана, но не на старшего юриста Комиссии, которого аргументация Баффетта не убедила. Он был обвинителем по натуре, и не собирался просто так отпускать никого из тех, кто подошел к опасной черте[556].

Сотрудники Комиссии погрузились в хитросплетения империи Баффетта и даже начали выяснять, не было ли у него инсайдерской информации при покупке акций водопроводной компании Сан-Хосе[557]. Следователи подбирались к закрытому инвестиционному фонду Source Capital, в котором Мангер купил 20 %, посчитав «сигарным окурком».

Фондовый рынок к тому времени уже восстановился, и фонд Билла Руана Sequoia Fund занял прежние позиции. Мангер практически вернул деньги партнеров, в 1975 году добившись доходности в 73 %. Он отказался от гонораров и постепенно начал сворачивать партнерство. На фоне роста рынка было непросто объяснить Комиссии, почему их запутанная империя имела больше смысла при дешевых акциях.

Рикерсхаузер изучал сложную схему взаимосвязей финансовых интересов Баффетта и Мангера. Скупая акции Blue Chip, Diversified и Berkshire, Уоррен раскладывал их по стольким карманам, что Рикерсхаузер содрогался[558]. Баффетт просто не мог удержаться от приобретения привлекательных акций. Когда они с Мангером купили первые 25 % Wesco, Рикерсхаузер посоветовал покупать акции только через официальные тендерные предложения, чтобы в дальнейшем избежать подозрений[559].

Созданная Баффеттом сложная система перекрестного владения акциями действительно выглядела подозрительно. Рикерсхаузер смотрел на запутанную схему и ворчал: «Где-то здесь должно быть обвинительное заключение»[560]. Он не думал, что Комиссия найдет достаточно доказательств для победы в суде, но выдвинуть обвинение они могли с легкостью.

При этом Мангер казался второстепенным игроком, так как, по сравнению с долей Баффетта, его доля была ничтожной. Но в Blue Chip он был главным, как и в сделке с Wesco, так что основные вопросы у Комиссии были к нему[561].

Несмотря на показания обоих и то, что в сделках с водопроводной компанией и Source Capital не нашлось ничего противозаконного, обвинитель рекомендовал Комиссии предъявить иски лично Баффетту и Мангеру, считая, что они намеренно сорвали слияние с Santa Barbara, переплатив за акции. Аргумент о том, что «никто не пострадал» его не убедил[562].

Рикерсхаузер написал Споркину, умоляя не выдвигать обвинение против Баффетта и Мангера, «которые дорожат добрым именем и репутацией как самым бесценным имуществом. … Многие заподозрят в злонамеренном поведении любого человека, против которого Комиссия выдвинет гражданский иск, поскольку репутация Комиссии автоматически разрушает репутацию ответчиков. … Большую силу следует применять с большой осторожностью. Непреднамеренная оплошность в бизнесе не должна стать настолько серьезным риском, чтобы люди, дорожащие своей репутацией, боялись делать свою работу»[563]. Он предложил заключить соглашение о незначительных технических нарушениях в предоставлении информации со стороны Blue Chip без указания конкретных имен.

Рикерсхаузер направил в Комиссию биографии Мангера и Баффетта, демонстрируя их благотворительную деятельность, многочисленные советы директоров, в которые они входили, членство в конгрессе Говарда Баффетта и миллионные налоги, уплаченные Уорреном с момента подачи первой налоговой декларации в возрасте четырнадцати лет. Сам Баффетт, корпел над документами, словно от этого зависела его жизнь. Мангер же просто смирился: «Если полицейский гонится за тобой пятьсот миль, то штраф все равно выпишет», – сказал он Баффетту.

Но Рикерсхаузер сделал Споркину еще одно деликатное предложение: «Сложные финансовые интересы Баффетта и Мангера создали впечатление, что соблюдение юридических требований для них затруднительно. Но мои клиенты всегда старались следовать как духу, так и букве закона, и теперь готовы в максимально короткий срок упростить структуру своих капиталов»[564].

Баффетт признал, что мог бы объединить Blue Chip с Berkshire, но пока юридические проблемы Blue Chip не разрешатся, будет трудно определить справедливую стоимость компании. «Мне и самому не нравится эта сложность. У меня не так много сотрудников, чтобы справляться со всеми задачами. Раньше они казались довольно простым, но теперь все действительно усложнилось»[565].

На вопрос следователя, есть ли у Баффетта запасной план по упрощению, Мангер ответил: «У Уоррена всегда есть планы. И сейчас их вдвое больше, чем до начала расследования»[566].

Споркин вспоминает: «При рассмотрении предложения о мировом соглашении многое зависело от личности Рикерсхаузера, который был одним из немногих юристов, на слова которого можно положиться». Рикерсхаузер же уверял Споркина, что Баффетт «самый порядочный и честный человек, который станет величайшей фигурой на Уолл-стрит». От любого другого Споркин не воспринял бы подобные слова всерьез, но в устах Рикерсхаузера счел их искренними и обоснованными[567].

Споркин считал, что его обязанность не только обвинять, но и оправдывать, поэтому нужно отличать честного человека, совершившего ошибку, от злонамеренного мошенника. Он решил, что Баффетт и Мангер, хотя и оступились, но жуликами не были[568].

В итоге правительственный великан лишь слегка шлепнул Blue Chip по рукам[569]. Компания заключила с Комиссией соглашение, в котором не было указано ни одной фамилии[570]. Незначительная огласка в прессе быстро угасла, а послужной список и репутация Баффетта и Мангера остались не запятнанными.

Две недели спустя Комиссия по ценным бумагам и биржам назначила Баффетта членом комитета по изучению корпоративной практики раскрытия информации. Это не только стало для него прощением, но и открыло новые возможности[571].

40. Как не стать заведующим библиотекой

Вашингтон, округ Колумбия, 1975–1976

В начале 1975 года Сьюзи Баффетт рассказала подруге Юнис Дененберг о мечте петь профессионально, которую она никак не решалась осуществить. На следующий день Дененберг позвонила Сьюзи и объявила: «Я твой агент». Она собрала ансамбль и организовала выступление в ночном клубе в Ирвингтоне, крошечном городке неподалеку от Омахи.

Накануне вечером, перед первым публичным выступлением для 35 друзей, Сьюзи так переживала, что попросила Уоррена не приходить. В длинном платье с блестками, она тянула время, пока Дененберг не вытолкнула ее на сцену. Зал принял ее радушно[572] и она решила стать певицей кабаре.

Уоррена в то время многое отвлекало от работы и семьи. Расследование Комиссии по ценным бумагам подходило к концу, но Баффетт был настолько очарован Кей Грэм, что не мог насытиться общением с ней. Он всерьез взялся за обучение Кэтрин бизнесу.

Уоррен считал ее сына Дона невероятно умным, отмечая его «фотографическую память, какую редко встретишь». Чтобы Грэмы были спокойны, Уоррен выдал Дону доверенность на голосование по своим акциям. Отныне, приезжая в Вашингтон на ежемесячные заседания совета директоров, он останавливался в доме Кей.

Баффетт признавал, что Грэм «очень умна и во многом мудра, если только не задевать ее раны». Сблизившись с ней, он почувствовал, что может дать совет по поводу ее манеры держаться с правлением, в котором она нуждается меньше, чем думает. Однажды он отвел ее в сторону и сказал: «Не нужно умолять совет директоров о помощи. Не стоит ставить себя в такое положение». И она перестала.

Деловые и личные связи между Грэмами и Баффеттом стали настолько тесными, что Уоррен пригласил Кэтрин и Дона поучаствовать во встрече группы Грэма в Хилтон-Хед в 1975 году. Дон произвел хорошее впечатление своей непритязательностью, заметно повысив IQ группы, который и без того был выше среднего. Под тонким слоем аристократического лоска многие разглядели уязвимость и скромность Кей, которые привлекли к ней Уоррена. Она легко вписалась в компанию грэмовцев, искренне стараясь найти общий язык со всеми.

На этой встрече Генри Брандт отвел Баффетта в сторону и попросил пообещать, что акции Berkshire не упадут ниже 40 долларов. К октябрю 1975 года акции подешевели вдвое, тогда как всего два года тому назад торговались по 93 доллара. «Послушай, Генри, я тебя люблю, – ответил Баффетт, – но ничего не могут обещать». Брандт сказал: «Тогда мне конец. Все мои деньги до последнего доллара в этих акциях».

Конец был действительно близок. Весь фондовый рынок восстанавливался, но не Berkshire. Брандт запаниковал и позвонил Баффетту, который предложил ему 40 долларов за акцию. Тогда он позвонил Уолтеру Шлоссу и спросил: «Что мне делать? Уоррен предлагает 40 долларов, а я хочу 50».

Шлосс придерживался идеи «сигарных окурков». На встречах его дразнили по поводу «замшелого» портфеля с акциями обанкротившихся сталелитейных компаний и разорившихся производителей автозапчастей. «Ну и что, – отвечал Шлосс. – Зато я спокойно сплю по ночам». Он заполнял свои контрольные таблицы, применяя философию Грэма в чистом виде, и получал феноменальные результаты.

Шлосс два часа объяснял Брандту: «Твоими деньгами бесплатно управляет самый умный парень в мире. Ты очень ошибешься, если продашь эти акции». Но экономика США была в таком тяжелом состоянии, что Нью-Йорк почти обанкротился. В умах людей царил глубокий пессимизм, который начал влиять на их решения. «В понедельник Брандт позвонил брокеру, – вспоминает Шлосс, – и начал продавать до тех пор, пока не избавился от половины акций, которыми владела его семья»[573].

Сразу же после этого президент Форд отказался поддерживать экономику Нью-Йорка. Царившее настроение отразилось в заголовке New York Daily News: «Форд хоронит город»[574].

Акции Berkshire, которые в 1970 году партнеры купили по цене около 40 долларов за штуку, пять лет спустя вернулись к той же стоимости. «Казалось, улучшение наступит еще очень нескоро, – вспоминает Мангер. – Наши партнеры к такому не привыкли. Но хотя на бумаге показатели выглядели ужасно, это был реальный потенциал для развития бизнеса в будущем».

Чистое состояние Баффетта сильно уменьшилось вместе с рыночными ценами акций. Любой другой был бы в панике, но Уоррен не дрогнул. Он просто продолжал покупать еще и еще через контролируемые компании. В 1974 году, до начала расследования Комиссии по ценным бумагам и биржам, Berkshire владела 26 % акций Blue Chip. Когда все закончилось, Berkshire принадлежало более 41 %. Из них Уоррену и Сьюзи, как лично, так и через долю в Berkshire Hathaway, принадлежали 37 %.

Баффетт придумал еще один способ извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Он уговорил мать, «которую деньги не волновали», продать Дорис и Берти свои 5272 акций Berkshire за 5440 долларов плюс вексель на 100 тысяч. Каждая из них получила по 2636 акций, заплатив всего по 2 доллара за штуку[575]. Баффетт, который считал долги чуть ли не грехом, посчитал акции Berkshire по 40 долларов настолько дешевыми, что убедил сестер занять 95 % их общей стоимости. При ожидаемом им росте доходности акций, эта покупка должна была обогатить его сестер, вдобавок позволив им избежать огромного налога на наследство[576]. «Такой уникальный шанс бывает раз в жизни», – говорит Уоррен.

Ценная недвижимость повсюду продавалась за гроши. Том Мерфи пришел к Уоррену с предложением купить телевизионную станцию в Дейтоне, штат Огайо. Баффетт понимал, что это потрясающая сделка, но не мог ее совершить, потому что Washington Post также владела телевизионными станциями. Он входил в совет директоров Post, и эта покупка привела бы к превышению лимита, установленного Федеральной комиссией по связи[577].

«Участвую ли я в чем-то, чем не владею?» – спросил он себя, и вспомнил, что ему не принадлежит Гриннеллский колледж. По рекомендации Баффетта Гриннелл, потратив всего 2 миллиона, купил телевизионную станцию за 13 миллионов долларов. На оставшуюся сумму Сэнди Готтесман организовал долговое финансирование. Продавший станцию брокер сказал, что это лучшая сделка, которую он видел за последние двадцать лет[578].

У дешевизны акций и предбанкротного состояния Нью-Йорка были веские причины. Помимо галопирующей инфляции, экономику душили безработица и вышедшие из-под контроля расходы на оплату труда. Одними из наиболее пострадавших предприятий были газеты. Сразу после встречи в Хилтон-Хед истек срок действия договоров Washington Post с профсоюзами. В четыре утра печатники устроили забастовку, покинув типографию.

Большинство членов других профсоюзов остались на работе, в том числе влиятельная Газетная гильдия журналистов. После однодневного перерыва Post возобновила выпуск газеты в урезанном виде, на вертолетах доставляя ключевых сотрудников через линии пикетов. Грэм боялась, что забастовка убьет ее газету. Post могла выпускать только половину обычного тиража, сократив объем газеты вчетверо, и рекламодатели переметнулись к ее заклятому конкуренту, газете Evening Star.

Когда Грэм чувствовала угрозу, в ней проявлялась женщина, которую ее редактор Говард Саймонс называл «плохой Кэтрин».

«На самом деле, это была не плохая, а неуверенная в себе Кей. Когда какой-то инцидент выводил ее из себя, она становилась визгливой и реагировала как животное, загнанное в угол. Ей казалось, что все против нее, как бывший муж или ее мать. Никто не знал, что делать в таких ситуациях. Директора в компании нечасто принимали сторону Кей, поэтому она подсознательно ожидала от них подвоха, и могла вспылить любой момент. Но она знала, что я на ее стороне. Это не значит, что я во всем с ней соглашался. Но я был на ее стороне. И всегда буду», – говорит Уоррен.

В этих вспышках Кэтрин напоминала Лейлу Баффетт. Уоррен гордился тем, что смог завоевать доверие Кей, сдерживая ее «плохую» сторону.

Следующие шесть месяцев Post продолжала выходить на фоне бесплодных переговоров, угроз насилия, срывов поставок и риска того, что Газетная гильдия присоединится к забастовке.

«Люди, которых Кей, больше всего уважала, постоянно твердили: “Придется уступить, или ты проиграешь”. Они не могли видеть, как Star выигрывает за счет Post, – вспоминает Уоррен. – Но я сказал Грэм: “Я предупрежу тебя до того, как наступит переломный момент”, когда соперник получит преимущество, которое останется за ним даже если мы вернемся к работе. Важно понимать, в какой момент покупка другой газеты войдет у клиентов в привычку».

Юрист Джордж Гиллспай подчеркивает: «Уоррен поддерживал ее, но вся ответственность лежала на ней, а не на нем»[579].

Через два месяца забастовки Post сделала предложение печатникам, но они его отклонили[580]. Грэм начала нанимать на их места других рабочих, срывая забастовку, и за несколько месяцев газета постепенно вернула оставшиеся профсоюзы, читателей и рекламодателей, хотя пикеты и шумиха продолжались всю весну.

Пока Грэм спасала свою компанию[581], Баффетт и Мангер наконец достигли соглашения с Комиссией по ценным бумагам и биржам. Уоррен предложил Мангеру план «упрощения», решив прекратить управлять финансами FMC.

Согласно плану, Blue Chip должна была продать свою долю в Source Capital[582], а Berkshire и Diversified – объединиться. По просьбе Бетти Питерс, Wesco, 80 % которой принадлежали Blue Chip, должна была остаться публичной компанией, а Мангер – стать ее председателем. Слияние Blue Chip и Berkshire Hathaway было отложено до тех пор, пока не станет проще определить относительную стоимость компаний.

Когда дела вернулись в норму, Грэм начала думать о расширении своей медиаимперии. В то время акционеры расхватывали газетные компании, как горячие пирожки. «Кей очень хотела покупать газеты. Но еще больше она не хотела, чтобы вместо нее их купил кто-то другой, – говорит Баффетт. Она умоляла меня о совете, и я мог добиться от нее любого решения».

Однако Баффет помог ей понять, что переплачивать за то, что хочется получить, – большая ошибка. Нетерпение – это враг. Долгое время Post зарабатывала мало и росла медленно. Баффетт научил Грэмов, что выгодно выкупать акции своей компании, когда они дешевы, так как это сокращает количество акций в обращении и увеличивает их долю в бизнесе. Благодаря этому Post избежала дорогостоящих ошибок и стала намного прибыльнее[583].

Баффетт, который привык брать, по отношению к Кэтрин впервые оказался в роли отдающего, и обнаружил, что ему это нравится. Их стали все чаще замечать вместе на публике, и Грэм решила придать Уоррену немного лоска[584].

«Однажды на ферме Глен Уэлби на ужин подали омара. Я без особого успеха ковырялся в панцире, пока Кей не посоветовала мне перевернуть омара», – вспоминает Уоррен. Тем не менее, Уоррен стал постоянным гостем на знаменитых ужинах Грэм, которые называл «вечеринками Кей». Репутация деревенщины, который не мог сладить с омаром, была ему только на руку, придавая ауру искренности и неподдельности.

Выходя с Грэм на званые ужины, он сосредотачивался на тех, кто там присутствовал, а не на столовых приборах. К удивлению Грэм, Баффетт совершенно не интересовался расширением своего гастрономического кругозора, продолжая довольствоваться гамбургерами и мороженым[585].

Роль Баффетта, как звездного инвестора, заключалась не в том, чтобы есть, а в том, чтобы говорить. Он был редкой птицей, присутствию которой радовались даже самые родовитые аристократы Джорджтауна, которые редко общались с кем-то не своего круга, например, журналисты-обозреватели Джо и Стюарт Алсопы, родственники Элеоноры Рузвельт. За ужином Уоррена засыпали вопросами об инвестициях, отвечая на которые он оказывался в самой комфортной для себя роли учителя.

К тому времени он так часто бывал в Вашингтоне, что держал в гостевой комнате Грэм запасной комплект одежды: потрепанную синюю замшевую куртку и помятые брюки из серой фланели[586]. Как и многие до нее, Грэм пыталась улучшить вкус Баффетта. «Она была в ужасе от одежды Уоррена, – вспоминает Дон Грэм, – хотя мою манеру одеваться мама тоже не выносила. Однажды она сказала: “Почему именно меня во всей Америке окружают самые плохо одетые сотрудники?” Ее в принципе не устраивало, как одевается большинство людей, а не только Уоррен»[587].

Грэм познакомила Баффетта со знаменитым стилистом Роем Холстоном, но Уоррен запомнил о нем только то, что тот был из Де-Мойна.

В июне 1976 года у Баффетта появился повод пригласить Грэм на семейное мероприятие, которое было полной противоположность вечеринкам Кей. Свадьбу Сьюзи-младшей праздновали в Ньюпорт-Бич, Калифорния. Хотя все понимали, что этот брак был ошибкой.

В весеннем семестре выпускного курса колледжа Сьюзи бросила учебу в Калифорнийском университете в Ирвайне и устроилась работать секретарем без опыта в компанию по торговле недвижимостью Century 21[588]. Родители были слишком мудры, чтобы вмешаться, даже понимая, что брак Сьюзи с белокурым серфером Деннисом Вестергардом не сложится. Подсознательно это понимала и сама Сьюзи, но она была слишком увлечена[589].

Свадьба стала большим событием. Уоррен попросил, чтобы пригласили Кей, и старшая Сьюзи зарезервировала для нее специальное место в церкви, среди членов семьи. Несколько минут она сидела рядом с Диком и Мэри Холланд, но затем ей стало неловко, и она пересела подальше, где оставалась до конца венчания[590].

Брачная церемония прошла без происшествий, зато свадебный прием в отеле Newport Beach Marriott оказался бурным. Баффетты разрешили дочери пригласить любую группу. Музыкальная фанатка Сьюзи-младшая выбрала свою любимую Quicksilver Messenger Service, которая играла психоделический рок. Баффетт с ужасом взирал, как больше двадцати нечесаных парней, с волосами до лопаток и прическами афро, поднялись на сцену и начали настраивать инструменты.

Музыканты зажигали на барабанах и электрогитарах, Сьюзи-младшая танцевала на своей рок-н-ролльной свадьбе, а ее отец изо всех сил старался сохранить самообладание. «Я был не в восторге от музыки, – сдержанно замечает Уоррен. – Они играли ужасно громко». Он тосковал по сладкому вокалу своей жены. Через полтора часа музыканты поразили его снова, запросив за выступление четыре тысячи долларов наличными[591].

После свадьбы Сьюзи-младшая поселилась в Лос-Анджелесе. К тому моменту Хоуи уже бросил колледж Августаны, не сумев адаптироваться и поладить с соседом по комнате. Он попробовал поступить в несколько других учебных заведений, но так и не получил образования. «Я был так близок с мамой, – вспоминает он, – а в колледже мне было просто не на кого опереться»[592].

Дети Баффетта не обладали его амбициями, но у обоих впервые появились деньги. Траст, управлявший наследством, которое оставил после себя Говард, выделил им чуть больше 600 акций Berkshire Hathaway. Уоррен не давал детям никаких советов о том, что с ними делать. В итоге Сьюзи-младшая продала большую часть своих акций, чтобы купить «Порше» и квартиру, а Хоуи – чтобы открыть компанию Buffett Excavating. Его детская любовь к игрушкам Tonka вылилась в то, что он зарабатывал на жизнь рытьем подвалов.

Питер поступил в Стэнфорд и осенью собирался отправиться в Калифорнию. После школы он заходил в Arby’s, чтобы купить что-то на ужин, а дома сразу же спускался в свою фотолабораторию. Летом 1976 года дом Баффеттов в Омахе все чаще пустовал.

Сьюзи Баффетт, которая в эти дни редко бывала дома, была подавлена из-за состояния ее брака. Она считала, что Кей охотится за ее мужем[593]. Однако сама Сьюзи, по выражению знакомого, «носилась как подросток», переживая бурный кризис среднего возраста. Она стала неосторожной, показываясь в Омахе на людях с тренером по теннису Джоном Маккейбом. Периодически она звонила Милту, с которым их тоже видели вместе. Казалось, она жила на два мира, не планируя выбирать какой-то из них.

Она и подумать не могла о том, чтобы бросить Уоррена, по-прежнему отзываясь о нем как о «необыкновенном человеке»[594] и не желая его разочаровывать. Пока Сьюзи реализовывала свои стремления, Питер уехал в Пало-Альто, Хоуи разъезжал на экскаваторе, а Сьюзи-младшая строила брак с симпатичным серфером, Уоррен тоже не сидел на месте. Кэтрин Грэм тащила его на «слоновий выгул».

«Она изменила не столько мое поведение, сколько мой кругозор, – говорит Баффетт. – Куда бы она ни пришла, ее принимали как королевскую особу. Рядом с ней я видел интересные вещи, которых нигде больше не увидел бы, и многому научился. Кей знала обо всех вокруг и рассказывала мне о людях из большой политики. Она хотела отплатить мне за то, что я ее учу, и постоянно придумывала, куда бы еще вытащить меня в свет. Я находил эти гламурные и даже экзотические мероприятия довольно интересными. Вероятно, многие, в отличие от меня, умирали от желания там оказаться, особенно в присутствии Грэм. Но я просто хорошо проводил время».

Однажды Грэм пригласила его на официальный ужин в Иранское посольство. Реза Пехлеви, шах Ирана, был важным стратегическим союзником США и гостеприимным хозяином.

За столом Баффетт оказался между одной из придворных императрицы Фарах Пехлеви и женой сенатора от штата Иллинойс Чарльза Перси. Его соседка Лорейн Перси была увлечена беседой с актером Полом Ньюманом, а придворная дама беседовала по-французски с сидевшим напротив Тедом Кеннеди. Баффетт с тоской понял, что вечер будет долгим.

Кей в золотом платье в тон интерьеру сидела за другим столом, рядом с шахом. Здесь она была королевой, а Уоррен – доморощенным инвестором из Небраски. Что здесь значили «Суперденьги»? Эти люди были богаты уже много поколений. Тед Кеннеди заметил бедственное положение Баффетта и спросил: «Вы говорите по-французски?» Уоррен попрощался с Грэм и поспешно сбежал.

Баффетт понимал, что, несмотря на упоминания о нем в «Суперденьгах» и Forbes, многие выдающиеся люди никогда о нем не слышали. В мае 1976 года, когда он был в Вашингтоне, Кей Грэм захотела его познакомить с Джеком Бирном, который не выразил ответного энтузиазма. Когда Грэм позвонила ему, чтобы договориться о встрече, он спросил: «Какой еще Баффетт?» Грем ответила: «Мой друг, который только что купил долю в Washington Post». Бирну до этого не было дела, и он отказался от встречи. Узнав об этом, ему позвонил старый друг Баффетта, Лоример «Дэви» Дэвидсон, который в 1970 году ушел из GEICO: «Ты что, с ума сошел – отказываться от встречи с Уорреном Баффеттом?» – спросил он[595].

Джека Бирна наняли в GEICO в 1976 году, чтобы спасти фирму от банкротства. Когда-то GEICO страховала только государственных служащих, но теперь ее услуги были доступны всем: «Все ради роста», – вспоминает один из многолетних руководителей компании[596]. На волне роста акции GEICO взлетели до 61 доллара за штуку.

Для Баффетта это было слишком дорого, но последние двадцать лет он не переставал следить за компанией: «Я снова обратил внимание на GEICO и был поражен увиденным. Даже после минутного изучения стало ясно, что у компании заметный дефицит резервов по страховым случаям, и ситуация продолжает ухудшаться. В одну из поездок в Вашингтон я зашел к генеральному директору компании Норму Гиддену, которого знал двадцать лет. Он был настроен дружелюбно, но не желал слушать моих рекомендаций. Компания полностью отрицала проблему. Норм чуть ли не силой выпихнул меня из офиса»[597].

Баффетт не держал акций GEICO, но пытался помочь ее руководству. Он был привязан к компании, из которой недавно ушел на пенсию Лоример Дэвидсон. Эта компания была его первой крупной инвестиционной идеей, которая принесла большие деньги ему, его семье и друзьям.

В начале 1976 года GEICO отчиталась о худших результатах за всю историю своей деятельности. Убытки от андеррайтинговых операций в 1975 году составили 190 миллионов долларов[598]. Компания прекратила выплату дивидендов, дав понять акционерам, что касса пуста. Гидден судорожно пытался увеличить капитал GEICO, который составлял всего 25 миллионов долларов[599]. В апреле того же года четыреста разгневанных держателей акций с вопросами и обвинениями ворвались на собрание акционеров, проходившее в вашингтонском отеле Statler Hilton. Вскоре после этого в офис GEICO прибыл эскадрон страховых комиссаров.

Совет директоров с некоторым запозданием понял, что необходимо уволить действующее руководство[600]. Сами члены правления были в смятении, поскольку некоторые из них потеряли личные состояния. За неимением генерального директора, который смог бы руководить компанией, за бразды правления твердой рукой взялся Сэм Батлер, юрист из Cravath, Swaine & Moore, который стал ведущим членом совета директоров.

Батлер знал, что Бирн уволился из Travelers, когда его обошли в борьбе за пост генерального директора. Бирн когда-то был актуарием (специалистом по страховой статистике), а в 29 лет стал миллионером, открыв собственный страховой бизнес. Два года назад Бирн реанимировал направления страхования жилья и автотранспорта в Travelers. Батлер сыграл на его самолюбии, сказав, что его приход в GEICO предотвратит национальную катастрофу в экономике США.

Бирн легко прошел собеседование на должность генерального директора[601]: «Я завел шарманку на пять часов, предложив пять первоочередных шагов», – вспоминает он[602], и совет директоров, находившийся в безвыходном положении, немедленно принял такого пробивного парня.

Первым делом Бирн отправился к Максу Уоллаху, уполномоченному по страховой деятельности округа Колумбия. Тот был немцем старой закалки с сильным акцентом и «упрям как черт в страстном стремлении служить обществу», – вспоминает Бирн. Он презирал прежнее руководство GEICO и отказывался иметь с ними дело. Бирн чувствовал, что и от него Уоллах не в восторге, однако они беседовали ежедневно, а иногда по несколько раз на день[603].

Уоллах настаивал на том, чтобы к концу июня компания нашла средства, одновременно передав другим страховщикам часть своих полисов или, иными словами, перестраховалась[604]. Это позволяло увеличить ресурсы для выплаты страховых возмещений и сократить риски, сбалансировав их между собой.

Бирн должен был продать другим страховщикам идею вложить деньги в спасение конкурента. Но Бирн был уверен, что может продать что угодно.

«Если GEICO потерпит крах, то регулирующие органы заставят конкурентов оплатить ее страховые случаи. Так что им в любом случае придется ее выручить, – вспоминает Бирн. – Но хитрый старикан Эд Раст-старший, который руководил страховой компанией State Farm, сказал: “Я готов отдать сто миллионов на покрытие всех неоплаченных претензий GEICO, лишь бы она вышла из бизнеса. Это сэкономит нам деньги в долгосрочной перспективе». State Farm отказалась от сделки по перестрахованию.

«В конце концов от сделки отказались даже двое моих хороших друзей из Travelers. У них не было никакой особой причины, они просто струсили», – вспоминает Бирн.

Через три недели после прихода в GEICO Джек «метался по городу, думая, что совершил самую большую ошибку в своей жизни». Его жена Дороти плакала в ожидании скорого конца GEICO, акции которой подешевели с 61 до 2 долларов за штуку. Состояние тех, кто держал эти акции, растаяло на глазах, сократившись почти на 97 %.

Судьба GEICO зависела от реакции инвесторов и акционеров на произошедшую катастрофу. Многие запаниковали и убедили себя продать акции, благодаря чему курс и обвалился. Но те, кто у них покупали, ставили на будущее компании.

Бену Грэму было уже 82 года, он не стал суетиться и держал свои акции при себе. Кузина Грэма, Рода, и ее муж Берни Сарнат решили, что акции слишком дешево стоят, чтобы их продавать. Оставив их при себе, они ничего не теряли[605]. Лоример Дэвидсон тоже не продал ни одной акции[606]. А Лео Гудвин-младший, сын основателя GEICO, продал акции и ушел с должности.

Баффетт увидел в этой ситуации сходство с тем, что произошло с American Express. Только теперь у компании не было столь же сильной франшизы, чтобы вытащить ее из ямы. GEICO нужен был эвакуатор. Баффетт понимал, что только у блестящего, энергичного менеджера есть хоть какой-то шанс переломить ситуацию. Прежде чем вкладывать деньги в акции компании, он хотел оценить таланты Джека Бирна, для чего и попросил Кэтрин познакомить их.

Баффетт ожидал Бирна в доме Грэм и объяснял ситуации ее сыну Дону: «Это рискованно. Компания может вылететь из бизнеса. Но в страховании очень трудно получить преимущество, а у них оно уже есть. Если компанией займется толковый человек, то дела вполне можно поправить»[607].

Несколько часов Баффетт расспрашивал Бирна, который искрил как петарда. Джек лучше всех умел заговаривать зубы, и Баффетт заключил, что тот хорошо разбирается в страховании, обладает аналитическим умом и лидерскими способностями. «GEICO нужен был как раз такой человек, чтобы продать решение проблемы спонсорам», – говорит Уоррен[608].

Много лет Баффетт ждал возможности купить GEICO по «правильной» цене. Он позвонил Биллу Скотту, который провернул для него сделку, купив акции GEICO на 4 миллиона долларов[609]. На следующее утро Баффетт встретился с юристом Джорджем Гиллспаем, который продал ему акции Post. Они оба участвовали в заседании совета директоров детективной компании Pinkerton[610]. Уоррен сказал ему: «Джордж, это довольно нехарактерно для меня, но сегодня я купил акции, которые могут оказаться совершенно никчемными».

У GEICO все еще не было перестраховки и необходимого капитала. И то, и другое зависело от доброй воли регулятора Макса Уоллаха[611]. Однако теперь ситуация изменилась. Сам факт того, что легендарный инвестор, чья компания владеет успешной страховой фирмой, поддерживает GEICO, давал Бирну мощный козырь в переговорах с регуляторами[612].

К другим страховщикам обратился с письмом генерал Роберта Макдермотт, глава United Services Automobile Association (USAA), которая продавала страховки только офицерам и сама придерживалась военной дисциплины. В страховой индустрии о компании ходили легенды, а Макдермотта почти боготворили. Он написал: «Мы, военные, никогда не бросаем людей, а перед нами – павший орел»[613].

Баффетт направился к Уоллаху, чтобы любыми способами убедить его отодвинуть крайний срок. Но убедить два десятка страховщиков организовать коллективную сделку было труднее[614]. Бирн рассказывал им, что прежнее руководство, сгубившее GEICO, прогнали вон, и на вертолете прилетел он – спаситель Travelers, в которого сам Уоррен Баффетт верит настолько, что вложил в компанию целых 4 миллиона долларов.

И все же поначалу банкиры с Уолл-стрит просто вставали посреди ланча и уходили. Тогда Сэм Батлер привел Джека в солидную компанию Salomon Inc, специализирующуюся на облигациях, которая никогда не участвовала в привлечении капитала, но жаждала войти в прибыльный бизнес андеррайтинга.

Джон Гутфройнд, влиятельный руководитель Salomon, отправил младшего аналитика Майкла Фринквелли и его помощника Джо Барона в Вашингтон, чтобы проверить дела GEICO. «Им пришлось ждать полтора часа, так что они были не в духе, – вспоминает Бирн. – А потом я говорил с ними до рассвета. И хотя их лица ничего не выражали, водитель, который вез их в аэропорт, сообщил, что они были весьма воодушевлены»[615].

Фринквелли сказал Гутфройнду: «Страховая индустрия ни за что не допустит, чтобы эти парни провалились. Это станет пятном на репутации отрасли»[616]. Когда в офис Salomon прибыли Бирн и Батлер в последней отчаянной попытке получить финансирование, Гутфройнд пошутил: «Даже не знаю, какой еще идиот согласится на эту сделку».

На это Бирн ответил: «Вы же ни хрена не понимаете, о чем говорите»[617], и перешел к аргументам. Среди причин для сделки он упомянул Бога, национальные интересы и инвестиции Баффетта. Пока Бирн распространялся о перспективах GEICO, Гутфройнд крутил в руках дорогую сигару. Глядя на его поведение, Бирн решил, что они потерпели неудачу. Однако Гутфройнд сказал Батлеру: «Я возьмусь за этот андеррайтинг. Чувствую, что вы нашли правильного парня. Но пусть ведет себя потише»[618].

Компания Salomon согласилась выступить андеррайтером для размещения конвертируемых акций на сумму 76 миллионов долларов. Ни один инвестиционный банк не рискнул участвовать. GEICO пришлось согласиться с постановлением Комиссии по ценным бумагам и биржам, не признавая и не отрицая заключение о том, что компания не сообщила акционерам о своих убытках. Одно лишь их описание в проспекте публичного размещения могло сорвать сделку[619].

Чтобы осуществить финансирование, Salomon должна была убедить инвесторов в том, что GEICO выживет. Но, чтобы выжить, ей нужно было финансирование. Инвесторы чувствовали отчаяние этой сделки, которая негативно освещалась в прессе. Бирн говорил, что даже если бы он перешел Потомак по воде, как Иисус, то заголовки вопили бы: «Бирн не умеет плавать»[620].

Баффетта это не беспокоило. Когда судьба размещения повисла на волоске, он отправился в Нью-Йорк на встречу с Гутфройндом и заявил, что готов стать резервным покупателем на всю сумму сделки. Этим он поддержал Salomon, но у Гутфройнда сложилось впечатление, что Баффетт не прочь, чтобы сделка провалилась, и он сам скупил все акции[621]. Для Уоррена не было абсолютно никакого риска, так как он настаивал на низкой резервной цене. В Salomon недвусмысленно заявили Бирну, что с учетом установленного Баффеттом потолка, цены конвертируемых акций не превысят 9,2 доллара за штуку вместо 10,5 доллара, как хотел Бирн.

Как только стало известно очередное пророчество мудреца из Омахи, количество заявок на акции превысило предложение[622], и Баффетту досталась только четверть акций. Через несколько недель, после того как 27 перестраховщиков согласились на сделку, акции выросли в четыре раза, примерно до 8 долларов за штуку.

Но положение GEICO все еще было шатким. В штате Нью-Йорк Бирну потребовалось повысить тарифы на 35 %, чего он довольно быстро добился[623]. В Нью-Джерси он отправился умолять об этом страхового уполномоченного Джеймса Ширана, бывшего морпеха, который гордился собственной несговорчивостью. Бирн вошел в его кабинет с копией лицензии компании в кармане и сказал ему, что GEICO должна повысить тарифы.

Ширан сказал, что, по его данным, повышение тарифов не оправдано. Когда Бирну не удалось его переубедить, он швырнул лицензию на стол со словами: «У меня нет другого выбора, кроме как сдать лицензию»[624]. А затем рванул обратно в офис, разослал телеграммы тридцати тысячам страхователей об отзыве страховки и в один день уволил две тысячи сотрудников, прежде чем Ширан смог обратиться в суд и добиться пресечения его действий[625].

«Все поняли, что я не шучу, – говорит Бирн. – Я был готов бороться за жизнь компании, несмотря ни на что, включая уход из штата, чего еще никто не делал». Анафема Бирна штату Нью-Джерси произвела ожидаемый эффект. В его решимости больше никто не сомневался.

«Он как будто всю жизнь готовился к этой должности и был создан именно для этого. Это была адова работенка, и во всей стране никто не сделал бы ее лучше Джека», – говорит Баффетт.

Каждое утро Бирн поднимался на верхний этаж атриума и громогласно здоровался с секретарями[626]. «Кто еще подаст им пример?» – спрашивал он. Бирн умел внушать людям гордость за их работу, даже когда репутация работодателя вполне могла подмочить их резюме. Он сократил количество клиентов на 40 %, продал половину прибыльного направления по страхованию жизни и прекратил деятельность почти во всех штатах, кроме семи и округа Колумбия. Казалось, что Бирн работает на ракетном топливе. Его управленческим кредо было: «Я не заведую библиотекой, а спасаю компанию»[627].

Баффетт сразу же включил Бирна и его жену Дороти в круг своих друзей. Теперь он большую часть времени разъезжал между офисом GEICO, правлением Washington Post, Западным побережьем, где занимался делами Blue Chip и Wesco, Нью-Йорком и советом директоров Munsingwear, в который вошел в 1974 году, а также вечеринками Кей.

Баффетту нужен был помощник для работы в офисе. Сьюзи рекомендовала ему Дэна Гроссмана, одного из своих молодых друзей-теннисистов. Блестящий выпускник Йельского университета с дипломом Стэнфордской школы бизнеса готов был работать на Баффетта бесплатно. Уоррен ухватился за Гроссмана, возможно, потому что ни один из его сыновей не хотел заниматься бизнесом, и в способном молодом человеке он увидел своего потенциального преемника.

Баффетт даже перестроил офис, чтобы работать с Гроссманом в соседних кабинетах. Уоррен часами объяснял Дэну, что такое свободные средства, анализировал финансовые модели страховых компаний, составлял отчетную документацию, рассказывал истории из жизни и листал старые справочники Moody’s. Также он играл с ним в теннис и гандбол, и включил его в группу Грэма, где тот быстро прижился[628]. Так Баффетт обрел еще один объект своей одержимости.

41. И что же дальше?

Омаха, 1977

Друзья Сьюзи говорили, что она создала внутри брака собственный мир, не зависящий от одержимостей Баффетта, ведь «по-настоящему Уоррен был женат на Berkshire Hathaway». Однако установившийся порядок жизни устраивал их обоих, по крайней мере до тех пор, пока очередная одержимость в лице Кэтрин Грэм не начала вытеснять Сьюзи.

Большую часть времени Уоррен проводил на светских мероприятиях в Нью-Йорке и Вашингтоне вместе с Грэм, где встречался с кругом ее влиятельных и знаменитых друзей, открывая для себя новый мир.

«Я познакомился с Труменом Капоте», – рассказывает Уоррен. Это произошло, когда автор «Завтрака у Тиффани» устроил в честь Грэм легендарный черно-белый бал в отеле Plaza в Нью-Йорке, прозванный вечеринкой века. Капоте дружил со многими богатыми и знаменитыми женщинами по всему миру, но «по-настоящему ему нравилась только Кей, в отличие от остальных, она не была фальшивкой, и он это чувствовал».

Однажды Баффетт был на приеме бывшего посла США в Великобритании Уолтера Анненберга, который владел издательством Triangle Publications, в том числе газетой Philadelphia Inquirer и любимой с детства газетой Баффетта Daily Racing Form.

Уоррен вспоминает: «Уолтер прочитал обо мне в Wall Street Journal в 1977 году и пригласил в Саннилендс, свое поместье в Калифорнии». Об Анненберге ходили легенды, так что Баффетт был заинтригован. Во многих легендах фигурировал его отец, Мо Анненберг, который оставил сыну в наследство не только издательства, но и скандальную репутацию. Он держал телеграф, передавая результаты скачек букмекерам по всей стране и имея тесные связи с организованной преступностью.

Позже, чтобы спасти сына от судебного преследования за уклонение от уплаты налогов, Мо Анненберг признал в суде свою вину, так что его в цепях и шляпе повели в тюрьму. Уолтер рассказывал, как изможденный опухолью мозга, умирающий отец прошептал ему последние слова: «Я страдал ради того, чтобы ты стал человеком»[629]. Неизвестно, как было на самом деле, но Уолтер подтверждал это всем своим поведением.

Страстно желая восстановить честь семьи, он освоил издательское дело и проявил талант предпринимателя, основав издание Seventeen и журнал TV Guide с расписанием телешоу и сплетнями о жизни звезд. Анненберг достиг успеха не только в бизнесе, но и в обществе, когда Ричард Никсон назначил его послом при английском королевском дворе. Но даже высокий статус не залечил его душевные раны, нанесенные сомнительным прошлым.

У них с Баффеттом даже были общие знакомые. Уолтер приходился братом Эй Саймон – «избалованной и испорченной» вдове, которую когда-то решил нагреть Бен Рознер, продав Баффетту Associated Cotton Shoppes. Эй рассказывала Баффетту, как ее «папик» Мо Анненберг заставил своих «парней» стрелять в ее мужа Лео Саймона. После этого она попросила Баффетта принять в партнерство ее сына. Опасаясь выстрелов в случае убытков, он выкручивался как мог.

Уолтер потратил десятилетия, чтобы его имя не ассоциировалось с подобными историями. Анненберг принимал у себя в поместье принца Чарльза, устраивал четвертую свадьбу Фрэнка Синатры и обеспечивал своему другу Ричарду Никсону тишину и покой для написания последнего обращения к Конгрессу.

«Он держался любезно и официально. Вместе мы вышли на внутренний двор у бассейна. Уолтер был изысканно одет. Ему было около семидесяти лет, а мне не было и пятидесяти. В мягкой манере, словно давая добрый совет, он сказал: “Мистер Баффетт, первое, что вы должны усвоить: никто не любит, когда его критикуют”. Так он устанавливал правила нашего дальнейшего общения», – вспоминает Уоррен.

Баффетта не пришлось убеждать в этом, и тогда Анненберг перешел к насущным вопросам.

«В мире мне необходимы только три объекта собственности, – объяснил Уолтер, – Daily Racing Form, TV Guide и Wall Street Journal. Мне принадлежат два из них».

«Необходимость Racing Form была в том, что газета продавалась на Кубе за два с половиной бакса даже во время Великой депрессии», – говорит Уоррен. Это была единственный источник информации по гоночному гандикапингу.

«Газета 50 лет продавалась по 150 тысяч экземпляров в день. Если вы собирались на ипподром, то вам нужна была Racing Form за любую цену. И каждый год Уолтер накидывал на нее четвертак!», – говорит Баффетт.

В те времена New York Times или Washington Post стоили всего по четвертаку и при этом были отличным бизнесом, а Daily Racing Form – просто невероятным.

Анненберг хотел владеть всеми тремя «необходимостями». С тех пор они с Баффеттом периодически обсуждали совместную покупку Wall Street Journal.

Впрочем, Уоррен говорит, что на самом деле Анненберг пригласил его, чтобы передать сообщение Кей.

Когда-то семьи Анненбергов и Грэмов дружили[630], но в 1969 году, во время слушаний по утверждению Уолтера на должность посла в Великобритании, он обиделся на разоблачительную публикацию Post, в которой Дрю Пирсон писал о том, что состояние Уолтера «сколочено в бандитских разборках». Аннеберг пришел в ярость и потребовал от Грэм опубликовать опровержение. Она пыталась успокоить его, сказав, что не влияет на содержание редакционных статей.

«Кей была расстроена и хотела наладить отношения с Уолтером. Она вообще не хотела ни с кем ссориться. Ей нравились важные мужчины. Но также она не собиралась указывать журналистам, о чем им писать», – говорит Баффетт.

В итоге Баффетт стал посредником между ними. Уоррен и Уолтер начали регулярно переписываться. Анненберг считал себя наставником Баффетта в филантропии, полагая, что богачи должны раздать имущество перед смертью, чтобы распорядители не нарушили их последнюю волю[631].

Анненберг потратил кучу времени, разрабатывая план того, как не оказаться обманутым распорядителями его наследства. Он рассказал Баффетту о Фонде Доннера, исполнительный директор которого после смерти владельца переименовал учреждение в «Фонд независимости», стерев таким образом память об основателе[632]. «Надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы никто не смог манипулировать названием фонда после вашего ухода»[633], – писал он Уоррену.

Баффетт и Анненберг были зачарованы средствами массовой информации. Самым значимым активом Уолтера был TV Guide. Когда Баффетт решил, что Анненберг собирается его продать, то вместе с Томом Мерфи вылетел в Лос-Анджелес, чтобы купить журнал пополам. Анненберг был готов согласиться, если бы ему заплатили не деньгами, а акциями, но ни Баффетт, ни Мерфи не были готовы с ними расстаться.

Уолтер считал отношения Баффетта с Грэм чисто деловыми и обращался к нему как к члену совета директоров Post. Но Кей постоянно звонила Баффетту, подробно обсуждая личную жизнь. На одном из благотворительных мероприятий гости заметили, как 59-летняя Кей, флиртуя, передала 46-летнему Уоррену ключи от дома. Они все чаще стали появляться в обществе вместе и к началу 1977 года привлекли внимание светских обозревателей. По словам Грэм, «у многих брови полезли на лоб от удивления»[634].

По наблюдениям друзей, между ними «совсем не было химии», хотя Грэм делала вид, что у них с Уорреном бурный роман[635]. И даже если вначале Уоррен испытывал к ней романтические чувства, их отношения оставались дружескими. Однако внимание прессы нарушило хрупкое равновесие между Сьюзи и Уорреном. Она чувствовала себя никчемной, а свое значение для Уоррена – приниженным, но не хотела выглядеть отвергнутой женой. Поэтому по-прежнему благожелательно улыбалась Кей и останавливалась у нее, когда ездила в Вашингтон.

Сьюзи всерьез занялась своей вокальной карьерой. В 1976 году она предложила выступить в омахском French Café, дорогом ресторане в центре города. Владельцы приняли ее предложение с радостью. В городе появились афиши, подтверждающие слухи о том, что Сьюзен Баффетт стала певицей. «Мне было страшно, но я всегда хотела жить на полную катушку»[636], – сказала она репортеру перед первым выступлением.

Рецензент писал, что ей не хватало уверенности в себе, но ее «свежий вид, сходство с актрисой Энн-Маргрет» и желание нравиться покорили публику, которая состояла из «снисходительных друзей» и зрителей, пришедших поглазеть на жену богача[637].

Через несколько недель Билл Руан организовал для Сьюзен прослушивания в Нью-Йорке. Три недели она выступала на разогреве в Yellow Brick Road, See Saw, Tramps и The Ballroom. Она говорила: «Мне предложили вернуться, но я решила не торопиться. Сначала нужно найти музыкального руководителя и составить программу. Теперь я знаю, как это трудно. Но мне это нравится. После возвращения я собираюсь работать полгода без остановки»[638]. В итоге Сьюзи подписала контракт с агентством по подбору талантов William Morris.

Тем летом Баффетты были в Нью-Йорке. Уоррен играл в бридж в квартире Кей и с восторгом наблюдал за поющей на сцене Сьюзи. Ее музыкальная карьера объединила семью – успех супруги захватил Уоррена.

Сьюзи пока не планировала возвращаться в Нью-Йорк. Вместо того, чтобы подписать контракт на серию выступлений в Нью-Йорке, она запланировала несколько концертов на весну 1977 года во French Café. В газете Omaha World-Herald задумали статью о жене миллионера, которая решила стать певицей кабаре. Журналист Эл «Бад» Пейжел расспрашивал близких Сьюзи о ее жизни. Он хотел понять, что побудило ее начать петь, но друзья Сьюзи были настороже и оберегали ее имя.

Юнис Дененберг заявила: «Сьюзи – одна из тех старомодных добрых людей, в существование которых многие не верят, поэтому приписывают ей низкие поступки, которые совершают сами. Они попросту не готовы признать, что она лучше их»[639]. Пейджел признавался, что столь агрессивная защита вызывала у него подсознательное желание «заляпать грязью белое пальто» Сьюзи[640]. Но во время интервью с ней самой, он разглядел ее уязвимость.

«Быть артисткой – нечто противоположное материнству, – сказала она. – Я не привыкла заботиться о себе. Возможно, я стану примером для тех, кто не решается признаться себе, что хочет попробовать, но боится. Я просто человек, который боялся, но все-таки решился». Затем она сделала паузу и подвела итог: «Это и есть моя история, другой нет»[641].

Затем Сьюзи пять часов рассказывала о себе, не вдаваясь в подробности личных отношений. В конце разговора она призналась, что сама не ожидала такого: заставить ее открыть рот на светских приемах было так же трудно, как разжать створки устрицы. За время интервью она превратила репортера в своего друга.

К этому времени Сьюзи уже приобрела артистический лоск и соблазнительно улыбалась, пока публика шумела в перерывах между песнями[642]. Она сияла на сцене собственной жизни, выходя из роли жены и матери. Ее репертуар из популярных сентиментальных песен вышибал у публики слезу. Наблюдая за тем, как его жена флиртует с залом, Баффетт добродушно заметил: «Хорош же я, что позволил ей это».

Несмотря на это, к лету 1977 года Сьюзи так и не воспользовалась возможностями, открывшимися перед ней в Нью-Йорке. Уоррен считал, что она слишком импульсивна, чтобы брать на себя профессиональные обязательства, другие сомневались, что очарование Сьюзи сможет конкурировать с мастерством опытных исполнительниц. Сама же она просто любила выступать. Ее амбиции всегда были направлены на других, а не на себя.

Была и другая сложность. Хотя для жены богатого человека были открыты все двери, но певческая карьера давала повод заглянуть в ее личную жизнь, открывая двери, которые она предпочла бы держать закрытыми. Уоррен мог сколько угодно останавливаться в доме Кей Грэм и появляться с ней на публике – светские хроникеры всего лишь перемигивались. Но несмотря на достижения феминизма, Сьюзи не имела такой же свободы.

У друга Баффеттов, Стэна Липси, прежнего владельца Sun, тоже были проблемы с браком. Сидя по утрам на скамейке в парке, они со Сьюзи вели доверительные беседы. Оба интересовались восточной философией и раскрытием человеческого потенциала[643]. Им удалось убедить Уоррена, жену Стэна, Джинни, и сестру Сьюзи, Дотти, на выходных поучаствовать вместе с ними в семинаре личностного роста, проходившем в отеле в Линкольне.

«Там было 500 человек, которые проехали тысячу миль, чтобы заниматься всякой ерундой. Сначала нужно было найти партнера. Один должен был говорить, а другой просто повторять: “И что дальше?” Я встал в пару с милой женщиной из Оклахомы. Она начала говорить, а потом замолчала, и я спросил: “И что дальше?” Через десять минут она рыдала без остановки, а я спрашивал ее: “И что дальше?”, чувствуя себя инквизитором или кем-то в этом роде».

Когда участникам семинара завязали глаза и повели по улицам Линкольна, чтобы они пережили опыт сенсорной депривации, Сьюзи и Стэн сдались, и вся компания сбежала в кинотеатр смотреть «Энни Холл» Вуди Аллена. Остаток выходных они провели, «объедаясь фаст-фудом и мороженым».

В августе 1977 года Хоуи Баффетт женился на Марсии Сью Дункан. Отец предупреждал ее, что она не будет счастлива с парнем, который зарабатывает на жизнь рытьем подвалов и возит в кузове пикапа пару больших лохматых собак.

В День труда Сьюзи последний раз выступила в Омахе, в театре «Орфеум», на разогреве автора-исполнителя Пола Уильямса. В какой-то момент она обратилась к публике со словами: «Давайте почувствуем, как мы влюблены!»[644]. В маленьком и любящем сплетни городке это восприняли как признание, которое не могло пройти незамеченным.

В лучшие времена Сьюзи отдавала людям часть своей души, а теперь изливала душу друзьям, надеясь на взаимную поддержку. Вместе с тем она накапливала небольшие суммы денег и отдавала друзьям на хранение, словно планировала побег. Однажды Сьюзи появилась в офисе Berkshire Hathaway у своего товарища по теннису Дэна Гроссмана, в слезах умоляя дать ей совет, в то время как ее муж работал в соседнем кабинете.

Сьюзи догадывалась, что злоупотребляет доверием мужа, позволяя множеству людей знать о проблемах их брака больше, чем он. Но использовала свое влияние на людей: «Ни в коем случае не рассказывай Уоррену, – просила она. – Если любишь его, то не делай ему больно. Когда он узнает, то просто покончит с собой»[645].

Привязанность Уоррена к жене была очевидной, а Сьюзи убедила всех вокруг, что без нее он беспомощен, поэтому люди принимали обет молчания, чувствуя ответственность за сохранение ее тайн под предлогом уязвимости Уоррена.

Очередная встреча группы Грэма, которую теперь называли группой Баффетта, проходила своим чередом. Большинство участников давно привыкли к мысли о том, что Уоррен и Сьюзи – любящая пара, в которой каждый живет своей жизнью. И эта встреча ничем не отличалась от предыдущих.

Билл Руан представил опубликованную в журнале Fortune статью Баффетта «Как инфляция обманывает при инвестициях в акционерный капитал»[646]. Уоррен объяснял, что лучшая защита от инфляции – это акции, особенно тех компаний, которые имеют возможность повышать цены по мере роста издержек. Их стоимость все равно размывается из-за сильной инфляции, которую автор сравнивал с «гигантским коллективным паразитом»[647].

В перерыве Маршалл Вайнберг рассказал Уоррену и Сьюзи о своей племяннице, которая жила и работала в резервации для коренных американцев. «О! – воскликнула Сьюзи. – Я бы хотела этим заняться! Было бы замечательно просто жить в резервации и помогать этим бедным людям». Уоррен посмотрел на жену и с невозмутимым видом сказал: «Сьюз, я куплю тебе одну из них»[648].

В 47 лет Уоррен уже добился всего, чего только мог пожелать. Его состояние достигло 72 миллионов долларов. Он управлял компанией, которая стоила 135 миллионов[649]. Его газета получила две высшие награды в области журналистики. Он был одним из самых знаменитых граждан Омахи, становился все известнее в стране и входил в советы директоров многих компаний, в том числе крупнейшего местного банка и газеты Washington Post. Он был генеральным директором трех компаний и выгодно перепродал больше акций, чем большинство людей за всю жизнь, сделав богачами многих своих партнеров.

Все, чего он хотел, – продолжать делать деньги ради удовольствия, не меняя ничего в жизни. Он понимал, что Сьюзи по-прежнему считала его помешанным на деньгах, но им все же удавалось оставаться одной командой на протяжении двадцати пяти лет. По крайней мере, так ему казалось.

Поздней осенью того же года Сьюзи отправилась навестить школьную подругу, которая жила в Сан-Франциско, и пробыла у нее четыре или пять недель. В Небраску ее тянуло все меньше, а дом в Омахе пугал пустотой.

Сьюзи считала Сан-Франциско красивым, творческим и оживленным городом. С каждого холма открывался вид на залив, океан, мосты и закаты, а ряды викторианских домов с треугольными крышами притягивали взгляд. Головокружительное смешение людей, архитектуры, культуры и музыки обещало, что в Сан-Франциско никогда не будет скучно.

Сьюзи посмотрела несколько квартир, а затем вернулась в Омаху, пошла во French Café и попросила Астрид Менкс, которая была там за метрдотеля, сомелье и шеф-повара, присматривать за Уорреном и иногда готовить для него. Потом она сообщила мужу, что хочет снять небольшую квартирку на Ноб-Хилл.

Привычка Уоррена слушать вполуха, слыша только то, что он хочет, сыграла Сьюзи на руку. Она объяснила, что не уходит из семьи, так что ничего не изменится, если она будет жить в городе искусства, музыки и театра. Их жизни уже настолько сильно разошлись, и они оба так редко бывают дома, что Уоррен едва ли заметит разницу после ее переезда. Дети выросли, и для нее пришло время заняться собой.

«Сьюзи не собиралась уходить совсем. Она просто хотела перемен», – говорит Баффетт. Несмотря на отъезды Сьюзи и разговоры о покупке жилья, он никогда не думал, что она может уйти от него, потому что ему самому никогда не приходило в голову оставить жену.

Однако Уоррен не умел о себе заботиться, поэтому Сьюзи-младшая на пару недель вернулась в Омаху, чтобы ему помочь. Она намекала отцу, что они с матерью и так жили порознь, так что его жизнь не сильно отличается от прежней. Но Уоррен не замечал, что они со Сьюзи жили практически отдельными жизнями. В его представлении Сьюзи жила для него. Ведь когда они были вместе, она так и вела себя. Поэтому ему было трудно осознать, что супруга хочет жить своей собственной жизнью.

Сьюзи и Уоррен часами разговаривали по телефону. Поняв, что произошло, он был готов на все, чтобы вернуть ее: от переезда в Калифорнию до уроков танцев. Но было слишком поздно. Он не мог дать Сьюзи того, что она хотела. Для нее это был вопрос свободы и поиска себя. Тратя все время на заботу о муже, она не могла этого достичь.

Так что теперь Уоррен слонялся по дому, едва справляясь с тем, чтобы поесть и одеться. В офис он приходил с жестокой головной болью и выглядел так, словно не спал всю ночь. В присутствии сотрудников Баффетт сохранял самообладание, но каждый день звонил Сьюзи и рыдал. «Казалось, они не могут жить ни вместе, ни по отдельности», – вспоминает один из друзей семьи.

Увидев мужа настолько беспомощным и раздавленным, Сьюзи дрогнула и сказала подруге: «Возможно, мне придется вернуться». Но так и не сделала этого, занявшись переездом своего тренера по теннису в Сан-Франциско. Она поселила его в крошечной квартире, на той же улице, где жила сама. Тот считал, что это временно, и они поженятся, когда Сьюзи разведется[650].

Сама же Сьюзи колебалась и не делала никаких шагов к разводу. «Мы с Уорреном не хотим ничего терять», – сказала она одной из подруг. Речь шла не о деньгах: у нее было достаточно собственных акций Berkshire. Сьюзи была из тех людей, которые ничего не удаляют из своей жизни, а только добавляют. Между тем она названивала Астрид Менкс с вопросом: «Ты ему еще не звонила?»[651].

Астрид родилась в многодетной семье эмигрантов из Западной Германии и после окончания школы училась в Университете Небраски, пока у нее не закончились деньги. Потом работала в компании взаимного страхования Mutual of Omaha, а также закупщиком и менеджером в магазине женской одежды, хотя сама одевалась в секонд-хэнде. В итоге она готовила холодные закуски в ресторанах, нарезая по пятьдесят фунтов цуккини за день и живя в маленькой квартирке рядом с работой.

Астрид всегда была на мели, зато могла найти в округе начинающих артистов и свободных художников для выступлений в ресторане по вечерам. Она обладала нордической красотой и в тридцать один год выглядела моложе своих лет. Жизненные трудности она воспринимала легко, но когда дело доходило до заботы о нуждающихся[652], могла дать фору самой Сьюзи.

Менкс не вполне понимала, что Сьюзи имела в виду, когда настойчиво уговаривала ее позвонить Баффетту. Поэтому никак не решалась сделать звонок[653]. Но когда наконец позвонила, то придя к нему, чтобы приготовить домашний ужин, обнаружила берлогу, заваленную книгами, газетами и годовыми отчетами. Уоррен не мог нормально функционировать без женского внимания и отчаянно нуждался в привязанности. Увидев проблему, Астрид, как и Сьюзи, сразу поняла, что делать.

Уоррен признавал, что уход Сьюзи был его самой большой ошибкой: «Несомненно, на девяносто девять процентов это моя вина. Я не уделял ей достаточно внимания, а она была полностью сосредоточена на мне. Все, или почти все, в наших отношениях всегда было для меня. Но чем дальше я продвигался, тем интереснее мне становилась работа. Сьюзи ушла, почувствовав себя не нужной, потому что я не дал ей понять, насколько она мне нужна».

Несмотря на эту огромную рану, Уоррен каждый день обнаруживал, что все еще жив. В итоге он вернулся к роли, которая подходила ему больше всего: учителя и проповедника. Пока у него есть ум и репутация, люди будут к нему прислушиваться.

Зимой 1978 года Баффетт принялся за написание ежегодного письма партнерам. Предыдущее представляло собой краткий отчет о том, как идут дела в компании. Теперь он включил в письмо уроки о том, как следует оценивать эффективность управления, и почему краткосрочная прибыль – плохой критерий для принятия инвестиционных решений, а также рассуждения о страховании и хвалебную песнь фирме Cap Cities своего друга Тома Мерфи.

Но в душе Уоррена была глубокая пустота. Он искал встречи с Кэрол Лумис, предложив ей стать редактором текста письма. Во время поездок в Нью-Йорк они вместе продумывали, как лучше донести уроки Уоррена до людей, которые всегда оставались с ним, – акционеров Berkshire Hathaway[654].

42. Голубая лента победителя

Омаха и Буффало, 1977–1983

К началу 1978 года Астрид Менкс, с поощрения Сьюзи, стала регулярно захаживать на Фарнам-стрит, чтобы готовить еду и присматривать за Уорреном. Постепенно их отношения переросли в нечто большее.

Сначала они с Астрид встречались в ее крошечном доме в районе старых складов, а в мае она переехала к нему. Когда Питер летом вернулся домой из Стэнфорда, она уже выращивала помидоры во дворе Фарнам-стрит.

Друзей Баффетта изумляла их связь. Она была девушкой из рабочего класса, на шестнадцать лет моложе Уоррена. Тем не менее, в высокой кухне, изысканных винах, вилках для моллюсков и поварских ножах она разбиралась получше Баффетта. В отличие от Сьюзи, которая любила тратить и предпочитала все современное, Астрид искала дешевый антиквариат у старьевщиков и была настолько бережлива, что на ее фоне Баффетт выглядел транжирой. Ее интересы – кулинария и садоводство – казались узкими на фоне разнообразных увлечений Сьюзи. Астрид была скромна, но ее грубоватый дерзкий юмор не имел ничего общего с лукавым остроумием Сьюзи. А ее простые манеры были бесконечно далеки от аристократической утонченности Кей Грэм.

Эта связь поражала и Сьюзи. Не это она имела в виду, когда говорила мужу, что у каждого из них есть личные потребности. Ей казалось невозможным, что Уоррену нужны отношения с кем-то еще. Хотя это можно было предвидеть. Он всю жизнь искал свой идеал Дейзи Мэй. Астрид делала все, что он хотел: покупала его любимую газировку, стирала и готовила, занималась домом, гладила Уоррена по головке, отвечала на телефонные звонки и давала столько общения, сколько ему было нужно. Никогда не указывала, что ему делать, и ничего не просила взамен, кроме того, чтобы быть с ним рядом.

Сьюзи сбежала из Омахи как раз для того, чтобы вырваться из бесконечного круга удовлетворения этих нужд. Поэтому, пережив первый шок, она смирилась с новыми отношениями мужа. Но по натуре она была собственницей. Она делила внимание между множеством людей, но не хотела, чтобы Уоррен так же делил свое. Именно ожидания Сьюзи, а не Уоррена, определяли их роли.

Осколки жизни Баффетта снова собирались в единое целое. Но пережив потрясение, он осознал, что Сьюзи была права, и нельзя провести всю жизнь, сидя в кабинете и делая деньги. Уоррен начал понимать, что многое упустил. Он ладил с детьми, но так и не узнал их по-настоящему, и в шутках вроде: «Ты знаешь, кто это, Уоррен? Это твой сын!»[655], была доля правды. Следующие несколько десятилетий он пытался наладить отношения с близкими. Но упущенного было уже не вернуть. В 47 лет он только начинал оценивать масштаб своих потерь[656].

Уоррен, который высоко ценил честность, совершенно не скрывал, что живет с Астрид. Это знали все, кроме Дока Томпсона. Сьюзи и Астрид помалкивали, а Уоррен сделал лишь одно публичное заявление: «Если бы вы хорошо знали тех, кого это касается, то поняли бы, что нас всех это вполне устраивает». Отчасти это было правдой.

Баффетт не пытался иметь двух жен, хотя поначалу ему было тяжело объяснять эти отношения. Гораздо позже он описал их следующим образом: «Сьюзи меня собрала, а Астрид держит. У них обеих есть потребность отдавать, а я отличный потребитель, так что это всех устраивает»[657]. Правда такое объяснение не учитывало фундаментального неравенства всех любовных треугольников.

К тому же в этом случае треугольников было два, хотя одна из сторон об этом не знала. Будучи в неведении о романе Сьюзи, Уоррен считал ее обделенной и пытался загладить вину как наедине, так и щедрым вниманием на публике, оставляя Астрид незащищенной и уязвимой.

Астрид боготворила Сьюзи и смирилась с тем, что Уоррен никогда не разведется и не женится на ней. Она уступила Сьюзи первенство на всех общественных и деловых мероприятиях за пределами Омахи, и терпела, когда ее называли домохозяйкой и любовницей Баффетта, чтобы их брак со Сьюзи казался нерушимым.

Позже Баффетт говорил: «Астрид знает свое место в моей жизни. Это важное место. Она знает, что нужна мне». Какой бы ограниченной ни была роль Астрид, она обеспечивала ей безопасность, которой так не хватало девушке с трудной судьбой.

Сьюзи переехала, сохраняя статус миссис Баффетт, и одновременно получила возможность реализоваться в совершенно не связанной с замужеством роли. Но главным выгодоприобретателем при этом выглядел Уоррен. Хотя отношения с Кэтрин Грэм или Астрид не могли компенсировать его потерю, из-за них все считали его виновником переезда жены.

Уоррен отчаянно хотел вернуть все обратно. До кончины Сьюзи он пытался исправить то, что натворил. Но это не означало, что он собирался перестать видеться с Кей. Однажды Баффетт пригласил ее в Омаху, вероятно, чтобы познакомить ее с Астрид под предлогом посещения базы Стратегического авиакомандования. По словам Баффетта, при встрече с привлекательной Астрид, «первой мыслью Кей была, как бы выпроводить ее из комнаты».

Баффетт пригласил обеих на ужин со Стэном Липси в клуб «Омаха». Грэм вела с Уорреном оживленную беседу, в которую иногда вступали Стэн и приехавшая с Кей подруга Мэг Гринфилд, редактор редакционной страницы Post. Астрид весь обед просидела молча, и Баффетт никак ей не помог.

Неподалеку за огромным столом около двадцати человек бурно праздновали день рождения, а затем исполняли «цыплячий» танец. Аристократичная Грэм взирала на это с вытянутым лицом[658]. С тех пор Баффетт виделся с ней только за пределами Омахи. Когда она звонила Уоррену домой, и трубку брала Астрид, то Кей нечего было сказать[659]. Она делала вид, будто Астрид просто не существует.

Отношения между Сьюзи и Астрид были совершенно иными, они даже встречались в Сан-Франциско. Сьюзи была благодарна Астрид за то, что та облегчила ей жизнь, а Астрид принимала установленные Сьюзи ограничения своего положения.

К концу 1970-х годов Сан-Франциско уже не был американским Парижем. На берег залива хлынула волна физически и душевно израненных ветеранов вьетнамской войны, образуя растущую массу бездомных. В начале десятилетия гомосексуалы перестали быть невидимками, и именно Сан-Франциско стал столицей терпимости к ним.

В обширном кругу общения Сьюзи многие, если не большинство, были гомосексуалами. Бывшая хозяйка благотворительных обедов теперь устраивала андеграундные вечеринки. Будучи верной себе, она снова занялась волонтерством, разливая суп в благотворительных столовых.

Однако Уоррен все еще контролировал финансовую сторону жизни Сьюзи. У нее оставалось много акций Berkshire, но по условиям сделки, которую они заключили, она не могла продать ни одной из них. В этом Уоррен был категоричен, но по-прежнему покрывал все расходы жены. По его поручению, Глэдис отслеживала затраты Сьюзи и оплачивала ее счета.

Именно Уоррена Сьюзи упросила одолжить 24,9 тысячи долларов ее другу Чарльзу Вашингтону, активисту из Омахи, которого она поддерживала во всяких бедах. Баффетт не стал бы одалживать такую крупную сумму, если бы не старался угодить жене. Уже через семь месяцев Вашингтон просрочил несколько платежей. Мало что могло взбесить Уоррена, но если кто-то пытался обманом лишить его денег, его охватывали ярость и жажда мести. Баффетт подал против Вашингтона иск, по которому суд постановил выплатить ему 24,4 тысячи долларов.

Однако эпизод с Вашингтоном подчеркнул новые отношения Уоррена и Сьюзи: если он хочет, чтобы она сохраняла свои акции, то придется не так крепко держаться за чековую книжку. Помимо оплаты счетов, Баффетт выделял ей деньги на раздачу помощи. Также она брала на себя расходы, которые Уоррен не хотел оплачивать. В итоге Хоуи продал часть своих акций Berkshire, чтобы построить домик на дереве для них с Марсией, когда у них возникли проблемы с финансами и с браком.

Перемены, сложности и растущие счета возникли в семье Баффеттов, когда их состояние и так начало уменьшаться. Когда Сьюзи собиралась переезжать, Уоррена вызвали в суд в Буффало, штат Нью-Йорк, для участия в расточительной тяжбе между двумя газетами. Обычно он всегда был готов к борьбе, засучивал рукава и наслаждался соревнованием. И в период личного кризиса суд позволил ему уйти с головой в дела, забыв о душевной боли. Но сражение с Buffalo Evening News затянулось и поставило под угрозу стоимость Blue Chip, став одним из самых неприятных эпизодов в карьере Уоррена.

Весной 1977 года они с Мангером наконец купили ежедневную газету, которую искали всю жизнь. Она обошлась им в 35,5 миллиона долларов, став их самой крупной покупкой[660]. Ржавеющий, холодный Буффало не был городом медийной мечты, и все же заполучить газету было удачей. Жители Буффало уходили на фабрики до рассвета, а по вечерам читали свежие газеты. Buffalo Evening News финансово доминировала над ближайшим конкурентом Courier-Express.

Баффетт разработал хорошо обоснованную теорию конкуренции в газетном деле. «Кей всегда говорила, что конкуренция делает газету лучше, но я сказал ей: “Экономика в этом бизнесе такова, что в городе остается только одна газета. Выживает самый толстый – вот как я это называю. Он побеждает, и второго места нет. В итоге никакой конкуренции не будет”».

Сотрудники Courier-Express тоже поняли, что в газетном бизнесе нет никакой конкуренции. Количество городов США с двумя крупными газетами сократилось с 700 в 1920 году до 50 в 1977. В будни Evening News продавала в два раза больше газет, чем Courier-Express, которая выживала только потому, что была единственной воскресной газетой в городе.

Evening News предложила сделку Washington Post, но Кей Грэм отказалась покупать газету, не желая связываться с еще одним сильным профсоюзом. Однако Баффетта это не пугало. Они с Мангером объяснили профсоюзам, что, если те начнут длительную забастовку, то газета будет закрыта. Казалось, профсоюзы все поняли.

Активы империи Баффетта и Мангера теперь составляли более полумиллиарда долларов[661]. Вместе они контролировали более половины акций Berkshire Hathaway и 65 % акций Blue Chip. Эти две компании владели National Indemnity, Rockford Bank, See’s, Wesco, десятью процентами Washington Post, четвертью детективного агентства Pinkerton, пятнадцатью процентами GEICO, целой горой других акций и, наконец, ежедневной городской газетой, которую Уоррен так долго разыскивал[662].

Мюррей Лайт, выпускающий редактор Evening News, обсудил с Баффеттом план по выпуску издания выходного дня, который никогда не нравился прежней владелице, авторитарной аристократке Кейт Робинсон Батлер, получившей газету по наследству и не видевшей необходимости идти в ногу со временем[663].

Издатель News Генри Урбан ладил с миссис Батлер, в основном успокаивая ее по поводу содержания редакционных статей. Ни для него, ни для владелицы, прибыль не была главным вопросом. News платила за газетную бумагу на 10 % больше, чем газеты, продававшиеся на другом берегу, в Канаде. Баффетт сразу же выторговал скидку на доставку в 1,2 миллиона долларов.

Но одно лишь снижение затрат на доставку не могло возродить Evening News. В Буффало существовало некое равновесие газет: одна контролировала будни, а другая – выходные[664]. У News не было другого выбора, кроме как распространить свое преимущество на всю неделю[665]. «Если мы хотели эффективно конкурировать, то должны были это сделать, – говорит Мангер. – Победить должен был кто-то один».

Для этого они планировали пять недель раздавать по воскресеньям бесплатные газеты, а затем продавать их со скидкой. За две недели до первого воскресного выпуска газета Courier-Express подала антимонопольный иск, заявив, что этот план равносилен незаконной монополии и направлен на вытеснение конкурента из бизнеса[666]. Адвокат Courier-Express, Фредерик Ферт, придумал оригинальную стратегию, выставив Баффетта жадным иногородним монополистом с помощью его же теории об одном победителе.

Courier-Express развязала войну за общественное мнение, изображая себя крошечным местным Давидом, который сражается с безжалостным Голиафом из другого штата. Этот образ нашел живой отклик в некогда успешном и гордом Буффало, где рабочие места исчезали на глазах.

Едва выбравшись из ада по делу Wesco, Баффетт втянулся в новую юридическую тяжбу, которая требовала его присутствия в холодном и недружелюбном Буффало.

News начала истощать казну Blue Chip. Адвокат Баффетта по этому делу, Рон Олсон[667], подал письменные показания о любви его клиента к прессе, начиная с доставки газет в детстве до Пулитцеровской премии Sun.

Фортуна в лице федерального судьи Чарльза Брайанта из Южного округа Нью-Йорка оказалась благосклонна к Courier-Express. Ферт обвинил Баффетта в том, что тот обсуждал вопрос о выдавливании Courier-Express из бизнеса, но Уоррен все отрицал. Ферт подошел к свидетельской трибуне, размахивая недавней статьей о Баффетте в Wall Street Journal.

Созданный в прессе светлый образ и растущая слава впервые использовались против Уоррена[668]. В публикации Баффетт говорил репортеру, что он себе уже все доказал и больше не стремится управлять чужими деньгами. Но на самом деле новый статус еще сильнее потакал его самолюбию.

В статье репортер цитировал его друга Сэнди Готтесмана: «Уоррен сравнивает владение монопольной или доминирующей на рынке газетой с платным мостом, владелец которого волен повышать цену, когда и насколько захочет»[669].

«Вы действительно так говорили?» – спросил Ферт в суде. «Не знаю, похоже ли это на платный мост, но это отличный бизнес, – ответил Баффетт. – Возможно, даже лучше, чем платный мост во Фримонте. Я знаю много честных людей, но иногда они приписывают мне слова, которые я не говорил. Не буду спорить, я хотел бы владеть таким бизнесом, и говорил, что в условиях инфляции, при нерегулируемых тарифах платный мост может быть отличным приобретением», – объяснял Баффетт.

«Почему же?» – продолжал давить Ферт. Уоррен посмотрел на судью, готовясь преподать ему урок экономики: «Потому что вы произвели капитальные затраты. Вы заплатили за постройку моста по старым ценам, но с наступлением инфляции он не обходится вам дороже, потому что вы его уже построили».

«И отсутствие регулирования позволяет вам повышать цены?» – уточнил Ферт. Баффетт подтвердил это[670].

Он попался в собственные сети. Платный мост Дуглас-стрит через реку Миссури запомнился ему с детства[671]. Позже они с Мангером пытались купить Detroit International Bridge Company, которая владела мостом, соединявшим Детройт и Виндзор в Онтарио, но в итоге заполучили только 24 % акций компании[672].

«Это был огромный мост в тысячу квадратных футов. Я был ужасно разочарован, не получив его. Но Чарли уверял, что это хорошо: “Нет ничего хуже для имиджа, чем быть тем парнем, который поднял цены за проезд по мосту”», – рассказывает Уоррен.

Баффетт заметил, что не понравился судье: «Не знаю почему, но я ему не понравился, как и наши адвокаты. Многим нравился Рон Олсон, но не этому судье».

В постановлении судьи Брайанта о предварительном судебном запрете, которое было вынесено в ноябре 1977 года, говорилось, что Evening News имеет полное право делать воскресный выпуск, так как это вполне отвечает общественным интересам. Увлекшись метафорой платного моста, которую развил в суде Ферт, Брайант сетовал, что «читатели и рекламодатели Большого Буффало, возможно, придут к выводу о том, что могут обойтись только одной газетой, которая станет их платным мостом к событиям внешнего мира»[673]. Он посчитал план News хищническим и ограничил возможности по продвижению нового издания. Courier-Express разразилась шквалом заранее подготовленных публикаций, злорадствуя над пришлым задирой, который пытался затоптать местный бизнес. На это Evening News нечего было ответить.

«Теперь речь шла о победе или о поражении. Судья был настроен против нас, и у нас были связаны руки угрозой нарушения судебного предписания», – вспоминает Баффетт.

Через пять недель основные рекламодатели перешли в Courier-Express. Объем рекламы в новом воскресном выпуске News был в четыре раза меньше, чем у конкурента[674]. Вместо скромной прибыли Evening News понесли огромный убыток в 1,4 миллиона долларов[675], который шокировал Баффетта. Ни один из его бизнесов не терял столько денег с такой скоростью.

В ненастный дождливый день за неделю до Рождества 1977 года судья Брайант созвал заседание суда, чтобы начать процесс, определяющий условия окончательного судебного запрета. Заключение судьи Брайанта, опубликованное в июле 1978 года с подзаголовком «Мистер Баффетт приезжает в Буффало», было образчиком судебной предвзятости.

Ограничения против Evening News оставались в силе. Мангер и Олсон планировали подать апелляцию, но Баффетт не хотел продлевать баталию в суде. Мангер дразнил Уоррена тем, что его метод управления заключается в изъятии из компании всех свободных денег и поднятии цен. Если это не срабатывало, то запасных вариантов у Баффетта не было. Но проблемы Evening News таким способом не решались.

Уоррен был настолько подавлен и так хотел избежать конфронтации с судьей, что был готов попрощаться с 35,5 миллионами долларов. Только что затихли отзвуки масштабной юридической битвы с Комиссией по ценным бумагам и биржам, которая, наконец, одобрила слияние Berkshire и Diversified. Баффетт отчаянно хотел покончить с адвокатами, показаниями и повестками.

«Я не хотел подавать апелляцию, чувствуя, что это займет чертовски много времени, разозлит судью, и мы потеряем еще больше. Запрет все это время будет действовать, а если Courier продолжит свои нападки, то судья будет продлевать его раз за разом. Я сказал: “Мы не будем подавать апелляцию, потому что через год или полтора газета все равно умрет”. Рон и Чарли сказали мне, что я ошибаюсь. И были правы».

В итоге Уоррен согласился: «Нам пришлось подать апелляцию. Нельзя было подчиняться условиям, которые лишали нас конкурентоспособности. Так что, по сути, у меня не было выбора. И это был не блеф. Все знают, что блефовать – не мой стиль».

Buffalo Evening News стала самой крупной из инвестиций Баффетта, намного крупнее остальных. В нее была вложена треть капитала Blue Chip, которая теряла деньги из-за ограничений, наложенных судьей Брайантом. Газета была крайне уязвима, особенно когда фондовый рынок падал, а Баффетту нужны были свободные деньги для покупки акций по бросовым ценам.

Крах Buffalo Evening News грозил не только потерей 35,5 миллиона долларов. Для человека, который жалел 31,5 тысячи долларов на дом, потому что эти деньги в конечном итоге могли бы превратиться в миллион, потеря потенциального дохода от инвестиций была намного страшнее, чем казалось на первый взгляд. Поэтому Баффетт не только пошел на апелляцию, но и уговорил Стэна Липси, который подумывал о переезде в Сан-Франциско, попытаться улучшить положение Buffalo Evening News. «Как насчет того, чтобы перебраться в Буффало?» – спросил его Баффетт. «У меня сердце упало, – вспоминает Липси, – но я не мог отказать Уоррену»[676]. Он стал проводить в Буффало по одной неделе каждый месяц.

К 1979 году Липси привел дела газеты в порядок. Близилась победа в судебной борьбе с Courier-Express. В апреле 1979 года, почти через полтора года после предварительного запрета Брайанта, апелляционный суд второго округа единогласно отменил это решение, заявив, что заключение «пронизано юридическими и фактическими ошибками. Суды должны быть бдительными при попытках истцов использовать антимонопольное законодательство в целях защиты себя от конкуренции»[677].

Впрочем, отмена постановления судьи Брайанта еще не была победой. Courier-Express немедленно подала апелляцию, требуя восстановить судебный запрет. Адвокаты News достали мечи из ножен, чтобы продолжить бессмысленную схватку, которая дорого обходилась из-за судебных издержек и упущенных рекламодателей. К тому же News почти два года работала в условиях судебных ограничений, а операционные потери до уплаты налогов в 1979 году составили 5 миллионов долларов – в несколько раз больше, чем Баффетт или Мангер когда-либо теряли. Чтобы возместить такие убытки, требовались титанические усилия.

Когда Баффетт снова спросил Липси, не хочет ли он перебраться в Буффало, тот ответил отказом. Уоррен ничего не сказал, и Липси продолжил работать наездами. К середине 1979 года фондовый рынок погрузился в депрессию, и заказы на покупку акций, по словам Баффетта, размещались «в час по чайной ложке»[678]. Индекс Доу-Джонса все десятилетие дергался взад-вперед, как старый драндулет с пробитым карбюратором. Последний откат вернул его на привычный уровень 800–900 пунктов. Инфляция подскочила до двузначных цифр, у бензоколонок образовались очереди, а BusinessWeek объявила о «смерти рынка акций», словно больше никто и никогда не собирался их покупать.

Инвесторы впали в пессимизм, вкладываясь в бриллианты, драгоценные металлы, недвижимость, предметы искусства, коллекционные монеты, золотые прииски, скотоводство и нефть. Их девизом стало выражение «деньги – это мусор».

Несмотря на это, Баффетт написал статью для Forbes, в которой утверждал, что сейчас самое время покупать акции. «Будущее никогда не бывает ясным, – писал он, – за уверенность в будущем на фондовом рынке вы платите высокую цену. Но неопределенность – это друг покупателя, ориентированного на увеличение ценности в долгосрочной перспективе»[679]. Сам Уоррен был как раз таким покупателем, которому мешало только отсутствие денег.

Стэн Липси, наконец, сделал шаг, на который так надеялся Уоррен. Однажды в 1980 году он появился у задней двери омахского дома Баффетта и сказал, что его жена, Джинни, хочет с ним развестись, а ее адвокат раздувает из этого скандал. Баффетт напомнил Липси совет Тома Мерфи: «Стэн, ты всегда можешь послать их к черту».

Уоррен пригласил адвокатов обеих сторон в свой офис для переговоров о разводе. Это было не в первый раз: незадолго до того он примирил своего друга Эда Андерсона и его жену Ширли. Он всегда был готов помочь друзьям в трудную минуту. При этом Баффетт всячески подталкивал Липси к решению переехать в Буффало, что тот и сделал.

К концу 1980 года убытки газеты выросли до 10 миллионов долларов. В годовом отчете Blue Chip Мангер повторил свое предупреждение 1978 года: «Если Buffalo Evening News остановит работу из-за продолжительной забастовки, то вероятнее всего, придется прекратить ее деятельность и ликвидироваться»[680].

Такой пессимизм Мангера мог быть вызван проблемами со здоровьем: несколько лет он страдал от растущей катаракты, пока его зрение серьезно не ухудшилось. После операции по удалению катаракты на левом глазу он перенес редкое осложнение, называемое врастанием эпителия, клетки которого давили на зрительный нерв, разрушая его и вызывая нестерпимую боль[681]. Не в силах больше терпеть, Мангер договорился об операции по удалению глаза, на место которого должны были вставить стеклянный протез.

После операции он «несколько дней чувствовал себя раненым зверем»[682], даже сказал Баффетту, что хочет умереть. Боясь полностью ослепнуть, если подобная проблема возникнет и на правом глазу, Мангер решил обойтись без замены хрусталика, и начал носить очки с толстыми стеклами.

Пока Мангер мучился со зрением, профсоюз водителей Evening News, осмелевший за три года судебных разбирательств, потребовал сверхурочных за невыполненную работу. Решив, что Баффетт не выдержит забастовки на фоне борьбы с Courier-Express, в декабре 1980 года члены профсоюза покинули рабочие места. После неудачных переговоров, которые длились всю ночь, Липси, Генри Урбан и Мюррей с шести утра изо всех сил готовили вечерний выпуск с членами других профсоюзов, которые вышли на работу. Но в последнюю минуту к стачке присоединились типографские рабочие, вытащив из печатной машины уже набранные газетные полосы.

Баффетт понял, что пропал. Многолетний опыт распространения прессы подсказывал, что от крошечного профсоюза водителей из 38 человек газета зависит даже больше, чем от печатников. Печатными прессами могли управлять члены других профсоюзов или добровольцы, но если водители не развезут газеты, то все зря. Баффетт не хотел заменять их курьерами, не состоящими в профсоюзе. «Я не собирался посылать наших ребят разносить газеты по темным закоулкам декабрьскими вечерами», – говорит Уоррен.

В итоге Evening News закрылась. Баффетт объявил членам профсоюза: «Мы откроемся снова, только если у нас будет перспектива нормальной работы»[683]. До точки невозврата оставалось совсем немного[684].

На этот раз профсоюзы дрогнули: через сорок восемь часов Evening News уже продавались на улицах. К тому времени газета, которая продолжала отставать по воскресным тиражам, все же завоевала устойчивые позиции и удерживала преимущество в будни[685]. К концу 1981 года Липси и Баффетт сократили убытки до 1,5 миллиона долларов в год, что было в два раза меньше, чем у Courier-Express[686]. News победила в битве, в которой «выживает самый толстый», заплатив запредельную цену.

Courier-Express продолжала судиться, пытаясь вернуть запрет судьи Брайанта. Но ее владельцы уже видели, как другой судья – рынок – направляется с голубой лентой победителя к Buffalo Evening News. В сентябре 1982 года собственники пытались продать Courier-Express газетному магнату Руперту Мердоку. Но профсоюзы не уступили его требованию отказаться от доплат за выслугу лет. Это был последний ход, после которого оставалось только сдаться.

Buffalo Evening News сразу вышла с утренним выпуском и сменила название на Buffalo News. С козырями на руках Баффетт и Мангер отправились на собрание сотрудников в отель Statler Hilton в центре города. Кто-то заикнулся о новой схеме распределения прибыли. «Как журналисты могут увеличить прибыль?», – задал встречный вопрос Баффетт.

Капитал принял на себя риски и пожинал заслуженные плоды. Они с Мангером поставили 35,5 миллионов долларов на правильность своих решений и могли потерять все. Но и вся прибыль тоже досталась им. Уоррен заверил, что работники получат зарплату за потраченное время – не больше и не меньше. После всего, через что им пришлось пройти вместе, сотрудники были шокированы равнодушием Баффетта.

Покидая офис, они с Мангером прошли мимо издателя Генри Урбана, который, по словам Рона Олсона, «ожидал хотя бы небольшого признания». Мангер уже прославился своей манерой игнорировать людей, но в этот раз и Баффетт проследовал за ним, ни на кого не глядя. Ни один из них не сказал сотрудникам «спасибо» за приложенные усилия. Олсон, идя за ними, жал руки всем подряд, чтобы хоть как-то сгладить впечатление[687].

Уже через год, благодаря повышению рекламных ставок и росту тиража, News заработала 19 миллионов долларов, перекрыв совокупные убытки прошлых лет. Почти половина этой суммы досталась Баффетту. По мере того, как возбуждение от успеха стихало, иссякал и его интерес к газете. Он по-прежнему хорошо отзывался о Buffalo News в годовом отчете, но уже был захвачен новым делом.

Часть пятая

Король Уолл-стрит

43. Фараон

Омаха, 1980–1986

По случаю пятидесятилетия Баффетта пятьсот богачей в смокингах и вечерних платьях прошли по красной дорожке на вечеринку в шикарном нью-йоркский клубе «Метрополитен». Он вполне мог позволить себе арендовать это заведение: Berkshire Hathaway торговалась по 375 долларов за акцию, и за последние полтора года состояние Баффеттов выросло более чем вдвое[688].

Баффетт попросил своего старого партнера по пинболу Дона Дэнли подарить ему балансовый отчет компании Wilson's Coin-Operated Machine[689]. Он начал собирать свидетельства его деловых начинаний, относясь к ним как к предметам культа. Они казались ему вещественными доказательствами его достижений.

Сьюзи привезла из Сан-Франциско музыкальную группу и спела «Пора двигать в Буффало», посвященную последнему крестовому походу Баффетта, который по сюжету песни собрал свое состояние и отправился покупать недооцененные активы.

Виновник торжества уже не чувствовал себя в смокинге так неловко. Покупки Баффетта стали более амбициозными, он был свободен от судебных исков и уже не обращал внимания на «сигарные окурки». На него работала великая машина сложных процентов, экспоненциально умножая его состояние под одобрительные взгляды общества.

Его метод не изменился: оценивать внутреннюю стоимость инвестиций, рассчитывать риск, покупать с учетом запаса прочности, не распыляться, оставаться в пределах своей компетенции и позволять делам идти своим чередом, пока сложный процент делает свою работу.

Весь процесс, казалось, шел сам собой, без усилий со стороны Баффетта. Однако в его основе лежала четкая методика, которая требовала от него и его сотрудников огромного объема работы. Центром его бизнес-империи, раскинувшейся от берегов озера Эри до пригородов Лос-Анджелеса, по-прежнему был офис в Kiewit Plaza – тихий, но полный деятельности храм торговли, обставленный обшарпанной мебелью на стальном каркасе и устланный линолеумом.

С каждой новой инвестицией работы становилось все больше, но число сотрудников почти не менялось. Баффетт по-прежнему сидел за закрытыми дверями под охраной Глэдис. Разбогатевший Билл Скотт теперь работал неполный день, остальное время уделяя своему оркестру. В штате появилось пополнение в лице менеджера Майка Голдберга, а финансами управлял Верн МакКензи.

Сотрудники редко покидали крошечные кабинеты, лишь изредка совещаясь в комнате для собраний, рассчитанной всего на четырех человек. Никакой болтовни возле кулера. На вопрос о том, стало ли легче после завершения проблем с Buffalo Evening News, МакКензи ответил, что не заметил разницы[690]. Те, кто на себе проверял закон термодинамики Рикерсхаузера, убедились, что солнце действительно было приятным и теплым.

Но Баффетт был настолько сфокусирован, а его ум работал с такой скоростью, что продолжительное общение с ним приводило к солнечным ожогам. «Он меня ужасно выматывал», – замечал один из его друзей. «После встречи с ним приходилось восстанавливаться», – вторил другой. «Меня как будто целый день долбили по голове», – признавался один из бывших сотрудников компании.

Баффетт обладал неугомонной энергией и энтузиазмом подростка. Казалось, он помнил все факты и цифры, которые когда-либо встречал. Уоррен убеждал людей добровольно согласиться на трудную работу и ждал от них чуда. Он был на удивление терпим к чужим причудам и недостаткам, если это не стоило ему денег. Он настолько жаждал получить результат и был уверен в умениях других людей, что хронически недооценивал объем работы, который им приходилось выполнять. Сам Баффетт был солнцем, вокруг которого все вращались, поэтому он не замечал действия закона Рикерсхаузера.

«Люди часто говорят, что я на них давлю. Но я никогда не делал этого намеренно. Некоторым нравится давить, но я не из их числа. Однако мне так часто об этом говорили, что, скорее всего, это правда», – признает Баффетт.

Менеджерам из глубинки, управлявшим предприятиями Berkshire и Blue Chip, повезло больше. Чаще всего Баффетт оставлял их в покое. Его метод состоял в том, чтобы найти таких же одержимых перфекционистов, как он сам, способных работать без перерыва, а затем не обращать на них внимания, лишь изредка выражая одобрение и применяя другие приемы Дейла Карнеги. Большинство сотрудников это устраивало.

Покупая акции в 1970-х, Баффетт ставил против пессимизма «медвежьего» рынка, который сопровождался безработицей и пятнадцатипроцентной инфляцией. Теперь его ставка неожиданно окупилась, благодаря президенту Картеру, который в 1979 году назначил Пола Волкера новым председателем Федеральной резервной системы.

Волкер повысил учетную ставку центрального банка до 14 %, чтобы взять инфляцию под контроль. В 1981 году новый президент Рональд Рейган начал политику резкого снижения налогов и дерегулирования бизнеса. Он поддержал Волкера, несмотря на критику и недовольство в обществе. В итоге, в конце 1982 года стал набирать силу «бычий» рынок. Цены на акции начали догонять рост прибыли корпораций[691].

Большая часть денег, на которые Баффетт закупал акции в конце 1970-х, происходила из золотой жилы – страхования и продажи торговых купонов. National Indemnity процветала, но продажи купонов Blue Chip продолжали сокращаться[692].

Деятельность Buffalo Evening News, крупнейшего актива Blue Chip, наладилась, а значит можно было больше не спорить о том, будет ли газета жить или умрет. Теперь ее жизнеспособность не вызывала сомнений, благодаря постоянному потоку прибыли. В 1983 году Баффетт и Мангер, наконец, договорились о стоимости Blue Chip, так что Berkshire поглотила ее целиком. Это стало последним шагом для выхода из великого лабиринта[693]. Уоррен и Чарли впервые стали полноправными партнерами, хотя Мангер предпочитал оставаться на вторых ролях.

Владея двумя процентами акций Berkshire, он получил должность вице-председателя, а также стал президентом и председателем совета директоров Wesco. По сравнению с разросшейся Berkshire, это была крошечная компания, зато она целиком принадлежала Мангеру. До сих пор Баффетту не удалось проглотить только ее, но акционеры понимали, что рано или поздно он до нее доберется, поэтому акции Wesco стоили запредельно дорого.

Влияние Мангера на мышление Баффетта всегда значительно превосходило его финансовый вес. К акционерам они относились одинаково, но иногда Мангер останавливал сделки, на которые готов был пойти увлеченный Баффетт. После слияния, в годовом отчете за 1983 год, партнеры изложили акционерам Berkshire ряд принципов, на основании которых собираются действовать. Они назвали этот список «принципами, ориентированными на собственника». Ни от кого другого собственники компаний подобных вещей не слышали.

«Компания имеет юридическую форму корпорации, но мы относимся к ней как к партнерству, – писали Мангер и Баффетт. – Мы не считаем компанию конечным владельцем активов нашего бизнеса. Напротив, мы рассматриваем ее как канал, посредством которого активами владеют наши акционеры»[694].

Это обманчиво простое заявление было равносильно возврату к корпоративному управлению старого формата. Современный руководитель корпорации смотрел на акционеров, скорее, как на мешающую толпу, которую нужно либо задобрить, либо игнорировать.

«Мы не играем с бухучетом, – писали они. – Мы не любим набирать долгов. Мы управляем бизнесом для достижения лучших долгосрочных результатов». Все это казалось общим местом, но лишь немногие руководители могли сделать такие заявления без лукавства.

В том же году Баффетт писал: «Независимо от цены, мы совершенно не заинтересованы в продаже успешных предприятий, которыми владеет Berkshire, и очень неохотно продаем предприятия, которые приносят хоть какую-то прибыль, а их менеджеры и работники оправдывают доверие»[695]. Уоррен намекал на текстильную фабрику, принадлежавшую Berkshire.

Еще труднее для него было продать Рокфордский банк, который стал одним из самых прибыльных бизнесов компании – все равно, что удалить зуб без обезболивания. Но ему пришлось это сделать по требованию Закона о банковских холдинговых компаниях, иначе Berkshire не смогла бы продолжать деятельность в небанковской сфере, особенно в страховании[696].

Некоторые из компаний Berkshire были настолько автономными, что трудно было понять, действительно ли они хорошо управляются или просто поймали волну. Луи Винсенти из Wesco несколько лет ухитрялся скрывать болезнь Альцгеймера от Баффетта и Мангера.

«Мы не так часто его видели, – вспоминает Баффетт, – а он старался выглядеть лучшим образом. К тому же мы с Чарли слишком любили Лу и не хотели замечать его проблем со здоровьем».

Мангер говорит: «Лу Винсенти был решительным, умным, честным и проницательным. Поэтому, даже узнав о болезни, мы оставили его на работе до тех пор, пока Лу не поместили в лечебницу. Ему нравилось приходить на работу, и это не создавало для нас никаких проблем»[697]. Баффетт и Мангер шутили, что неплохо иметь побольше предприятий, которыми мог бы управлять даже менеджер с болезнью Альцгеймера.

Баффетт серьезно относился к этой болезни. Он гордился великолепной памятью, но его мать уже начала все забывать. Ее старые приступы ярости время от времени повторялись. Теперь почти каждый член семьи хоть раз выслушал по телефону ее гневные излияния. Питер был единственным внуком, которого Лейла не трогала. Возможно, из-за сходства с Говардом, о котором она часто говорила. Однако это сходство было только внешним.

Перед самым концом учебы Питер бросил Стэнфорд и женился на Мэри Лулло, разведенной женщине старше на шесть лет, с двумя четырехлетними дочками-близняшками, которых звали Николь и Эрика. Питер удочерил их, и они стали любимицами старшей Сьюзи.

Уоррен уже пытался привлечь Питера к работе в Berkshire, посылая к нему своего протеже Дэна Гроссмана. Но Питер не интересовался бизнесом, связывая свое будущее с музыкой[698]. Он продал часть своих акций Berkshire за 30 тысяч долларов и запустил компанию звукозаписи Independent Sound. В своей квартире в Сан-Франциско он записывал рекламные ролики, а Мэри была его менеджером и промоутером[699].

Музыка сближала Питера с матерью, которая не расставалась с мыслью о возвращении к собственной музыкальной карьере, работая с продюсерами Марвином Лэрдом и Джоэлом Пэйли. В конце концов они решили устроить выступление Сьюзи в ресторане Delmonico's на благотворительном вечере в пользу Нью-Йоркского университета. Она хотела поставить номер, который отражал бы ее индивидуальность – богемную, цыганскую душу и озорное, лукавое чувство юмора. В итоге она спела попурри, заменив душевные, страстные песни 1977 года горячими поп-хитами. На благотворительном вечере Уоррен испытывал счастье и гордость за талантливую и красивую жену[700].

Сьюзи-младшая развелась со своим серфером и переехала в Вашингтон, где Кэтрин Грэм взяла ее на работу помощником редактора – сначала в New Republic, а затем в U. S. News & World Report. В ноябре 1983 года Сьюзи-младшая снова вышла замуж, сыграв грандиозную свадьбу в нью-йоркском клубе «Метрополитен». Ее мужем стал юрист Аллен Гринберг, участвовавший в общественной деятельности Ральфа Нейдера.

У Гринберга, как и у Баффетта, был холодный, аналитический ум, и он выглядел так, будто живет в библиотеке. Баффетты сразу приняли нового зятя. Многие отметили, что Аллен похож на отца Сьюзи – такой же рациональный, беспристрастный и умеющий говорить «нет». Молодожены переехали в вашингтонский таунхаус, большую часть которого сдавали другим жильцам, сами довольствуясь крошечной квартиркой. К тому времени Сьюзи-младшая продала свою долю в Berkshire по цене менее тысячи долларов за акцию.

Первый брак Хоуи, как и его сестры, оказался недолговечным. Отчаявшись, он поговорил с отцом, который сказал, что ему полезно сменить обстановку, и предложил поработать на одном из предприятий Berkshire. Хоуи нравилась Калифорния, так что он приступил к работе в See’s Candies в Лос-Анджелесе.

Старшая Сьюзи подселила его к Дэну Гроссману, которого Баффетт устроил в одну из маленьких страховых компаний Berkshire в Лос-Анджелесе. Хоуи начал с мытья полов и технического обслуживания, а со временем дорос до заказа упаковочных коробок. Уоррен сказал сыну, что тот должен продержаться в See’s два года. Хоуи приготовился покорно переждать это время и переехал в дом в Лагуне[701].

Однажды, играя в парный теннис в Эмералд-Бей, Хоуи познакомился с Девон Морс, милой блондинкой с четырьмя дочерьми, которая была несчастлива в браке. Желая произвести на нее впечатление, он вскарабкался на столб, чтобы перевести время на часах у теннисного корта, но упал и сломал ногу. После череды приключений отношения Хоуи и Девон переросли в брак. В 1982 году Хоуи уговорил Девон переехать в Небраску, где они поженились. Свидетелями на свадьбе были Уоррен Баффетт и Глэдис Кайзер[702].

Теперь у Баффетта было шесть приемных внуков, а вскоре появился и родной – сын Хоуи и Девон, Говард Грэм Баффетт-младший, которого позже стали называть Хоуи Би. Уоррен любил детей, но держался с ними неловко и скованно, не представляя, чем их занять. Поэтому с внуками он поступил так же, как с собственными детьми: предоставил их Сьюзи, которая с готовностью взяла на себя роль бабушки.

Когда дело дошло до карьеры Хоуи, отец стал принимать более активное участие в его жизни. Сначала Хоуи получил работу в сфере недвижимости, но по-настоящему хотел стать фермером. Поскольку капитала у него не было, Баффетт согласился купить ферму и сдавать ее сыну в аренду. Это соглашение было похоже на то, которое он заключил с фермером, когда учился в школе. Хоуи объехал всю Небраску и осмотрел более сотни ферм, делая предложения от имени своего отца, который собирался купить ферму, только если она будет «сигарным окурком». Наконец, в Текаме кто-то клюнул, и Баффетт выложил необходимые 300 тысяч долларов[703].

Однако Уоррен ни разу не был на этой ферме. Как и в случае с художественной галереей Сьюзи, его не интересовал процесс. «Идя в супермаркет за кукурузой, никто не ищет конкретную кукурузу, выращенную Хоуи Баффеттом», – говорил он[704].

Может показаться странным, что Баффетт контролировал своих детей с помощью денег, но при этом не научил их управлять финансами. Но так же было и с его сотрудниками: он считал, что в этом может разобраться любой умный человек. Уоррен вручил детям акции Berkshire, но не объяснил, насколько ценными они могут стать, что такое сложный процент и как брать кредиты под залог акций, не продавая их. В своих письмах акционерам он затрагивал многие финансовые вопросы и считал, что его дети смогут извлечь из них достаточно уроков.

Баффетт и Berkshire были единым целым. Продать акции – все равно, что продать часть его самого. Он считал, что будущее его детей связано с Berkshire Hathaway, но не через владение компанией, а через управление капиталом Фонда Баффетта. Однако он не хотел, чтобы его дети вели праздную жизнь на дивиденды.

Свои соображения по вопросам наследования и филантропии Баффетт изложил в памятном слове о Питере Кивите, опубликованном в Omaha World-Herald по случаю его смерти. Кивит был почти легендарной фигурой. Его компания Peter Kiewit Sons', Inc. была самой прибыльной строительной компанией в мире[705]. Во многих отношениях Кивит был воплощением идей Баффетта о том, как следует жить. В эпитафии Уоррен не только воздал ему должное, но и описал то, каким сам хотел бы запомниться людям[706].

«Начав с нуля, – писал он, – Кивит построил одну из величайших строительных компаний мира. Не самую крупную, но самую прибыльную. Он достиг этого только потому, что сумел вдохновить тысячи сотрудников неустанно стремиться к совершенству и эффективности».

«Кивит, – писал далее Баффетт, – был производителем, а не потребителем. Он вкладывал прибыль в развитие производства, а не в роскошную жизнь. Тот, кто тратит меньше, чем зарабатывает, накапливает на будущее. Позднее он может запустить обратный процесс и начать тратить больше, чем зарабатывает, передавая деньги другим людям – при жизни или после смерти по завещанию».

«Уильям Рэндольф Херст, – продолжал Уоррен, – расходовал прибыль на замок в Сан-Симеоне, оплачивая ежедневную доставку льда для белых медведей в своем зверинце. Точно так же фараоны использовали доходы на строительство пирамид в свою честь. Но если хотите строить пирамиды для себя, забрав ресурсы из общества, то должны хорошо за это заплатить, хотя бы налогами. Нужно заставить таких людей вернуть обществу то, что они забрали, и построить на эти деньги больницы и школы».

Вместо этого, некоторые передают будущие доходы своим наследникам, которые «потребляют гораздо больше, чем произвели». Но Питер Кивит «сделал крупные вклады в общественный банк, взяв из него очень мало. Семье он оставил около пяти процентов своего состояния. Остальное пошло в благотворительный фонд», – заключал Баффетт.

На тот момент Фонд Баффетта располагал символическими 725 тысячами долларов и выделял менее 40 тысяч долларов в год, которые шли в основном на образование[707]. Заведовала фондом Сьюзи, так что в нем отразилась разделяемая обоими супругами концепция, что деньги должны возвращаться в общество. Будь у Сьюзи полный доступ к деньгам, она быстро раздала бы их, но Баффетт не торопился. Он считал, что деньги должны приумножаться со временем, чтобы после его смерти можно было раздать еще больше. В 1983 году у него были веские аргументы в пользу такого подхода, так как с 1978 по конец 1983 года состояние Баффеттов выросло почти на порядок – с 89 до 680 миллионов долларов.

В Kiewit Plaza сыпалось все больше просьб о деньгах от друзей, благотворительных организаций и незнакомцев. Одни действительно нуждались, а другие считали, что вправе рассчитывать на финансовую помощь от Баффетта, который всем отвечал одинаково: «Если я помогу вам, то придется помогать всем».

Обещание Уоррена раздать деньги после смерти все больше напоминало «завтрашнее варенье» Белой королевы из «Алисы в стране чудес». Так Баффетт боролся со страхом смерти: он живет, пока копит деньги. К тому времени самоубийство или попытку суицида совершили девятеро из его друзей, знакомых и родственников. Но сам он был полон решимости жить как можно дольше, до последнего вздоха делая деньги.

В конце концов его бесконечное стремление делать деньги вместе с прижимистостью по отношению к семье и фонду привели к бунту среди его друзей. Рик Герин написал Джо Розенфельду: «Что будет делать Уоррен, когда победит в собачьих бегах и поймет, что в мире есть нечто большее, чем клочок меха, за которым он бегал по кругу? Он думает, что погоня за наживой и есть цель, но мы все понимаем, что это не так»[708].

В очередную встречу группы Баффетта на Багамах с подачи Джорджа Гиллспая разгорелись жаркие дебаты. Он начал с того, что «детям и благотворительности придется подождать». Много лет назад Уоррен говорил, что ежегодно дарит детям по несколько тысяч долларов на Рождество, чтобы после его смерти они получили по полмиллиона долларов[709]. По его мнению, этого «достаточно, чтобы заниматься чем угодно, но не настолько много, чтобы ничего не делать»[710].

«Мои дети ищут свое место в мире и знают, что я поддержу их, чем бы они ни занимались», – говорил Баффетт. Но считал «вредным и антисоциальным», создавать для них трастовый фонд («пожизненное пособие») только потому, что им повезло с отцом и матерью[711].

Однако после упреков друзей и близких Баффетт немного смягчил свою позицию и в 1981 году создал инновационную программу, в рамках которой Berkshire Hathaway с каждой акции отчисляла по 2 доллара в выбранную акционером благотворительную организацию. Таким образом держатели акций могли устанавливать благотворительные цели компании, не позволяя высшему менеджменту извлекать репутационную выгоду из благотворительности. Хотя программа не была масштабной, но само ее появление означало, что Уоррен немного ослабил мертвую хватку на своем кошельке. Акционерам программа понравилась, и доля участия в ней была близка к ста процентам.

Эта благотворительная программа стала для Баффетта бесценным источником информации о филантропических интересах каждого из акционеров, которую нельзя было получить никак иначе. Ненасытное любопытство Уоррена заставляло его знать о своих акционерах как можно больше. Ведь он всегда воспринимал их как личностей и членов огромной семьи.

К 53 годам Баффетт уже дважды «уходил на пенсию», но продолжал размышлять о филантропии и наследовании. Его явно расстраивала перспектива отойти от дел. Он шутил, что будет работать и после смерти. Неудивительно, что следующий проект он затеял с женщиной 89 лет, которая собиралась пережить всех.

44. Роза

Омаха, 1983

Роза Горелик Блюмкин родилась в 1893 году в семье раввина и приехала в Омаху из крошечной деревни Щедрин в Минской области. В детстве они с семью братьями спали на голом полу, потому что у их отца не было денег на матрас.

«Всю жизнь, начиная с шести лет, я мечтала переехать в Америку, потому что в России тогда бушевали еврейские погромы»[712], – рассказывала она.

В 13 лет Роза прошла 18 миль до ближайшей железнодорожной станции босиком, чтобы поберечь новые ботинки. Триста миль до ближайшего города Гомеля она проехала, прячась под сиденьем в поезде, чтобы не тратить деньги. В Гомеле она обошла 26 лавок, пока ее не принял на работу суконщик. «Я не побирушка, – сказала она ему, – у меня есть четыре копейки. Позвольте у вас переночевать и увидите, что я вам пригожусь». На следующее утро она уже обслуживала посетителей[713].

К 16 годам Роза стала приказчицей и руководила шестью взрослыми мужчинами[714]. Четыре года спустя она вышла замуж за Изадора Блюмкина, гомельского торговца обувью[715]. В том же году началась Первая мировая война, черносотенцы в России совсем озверели, и Роза отправила мужа в Америку, а сама начала откладывать деньги, чтобы уехать вслед за ним.

Два года спустя, в декабре 1916 года, заговорщики убили Григория Распутина. Через две недели, опасаясь наступающего хаоса, Роза начала свое путешествие на поезде, едущем в Китай по Транссибирской магистрали.

В Забайкальске ее задержал русский пограничник. Она сказала, что едет закупать кожу для армии, и пообещала бутылку сливовицы по возвращении. Он пропустил ее через границу, то ли по наивности, то ли по доброте. На другом поезде она проехала через Маньчжурию в китайский Тяньцзинь. Преодолев более девяти тысяч миль, Роза пересекла почти всю азиатскую часть континента[716]. Из Тяньцзиня она отправилась на пароходе в японский город Иокогама, где пересела на грузовое судно «Ава-мару», перевозившее арахис. Корабль плыл в Сиэтл через Тихий океан. Большую часть шестинедельного путешествия Роза ничего не ела из-за морской болезни и вышла на берег с распухшим лицом[717].

После почти трехмесячного путешествия девушку встретили на причале представители Еврейского общества помощи иммигрантам. Ей повесили на шею бирку с именем и адресом «Форт-Додж, Айова» и отправили к мужу, который работал старьевщиком. Вскоре Роза забеременела и родила дочь Фрэнсис. По-английски она не знала ни слова.

Два года спустя она все еще почти не говорила по-английски. Чтобы избежать изоляции, Блюмкины решили жить там, где Роза могла бы общаться на русском и идише, поэтому переехали в Омаху, где уже обосновались 32 тысячи иммигрантов, которые съезжались туда ради работы на железной дороге и скотобойнях[718].

Изадор арендовал ломбард. «Не было такого, чтобы ломбард разорился», – говорил он[719]. Роза родила еще троих детей: Луиса, Синтию и Сильвию. Регулярно посылая в Россию по пятьдесят долларов, она перевезла в Америку десять своих родственников. Но в отличие от мужа, по-прежнему плохо говорила по-английски. «Вбить в меня английский было невозможно, – вспоминала Роза. – Меня учили мои дети. Когда Фрэнсис пошла в детский сад, она сказала: “Я буду называть тебе, как сказать «яблоко» или «стол»”»[720].

Их лавка переживала трудные времена и почти разорилась во время Великой депрессии. Роза взяла все в свои руки. «Я знаю, что делать, – сказала она мужу. – Покупаешь товар за три доллара и продаешь за три доллара и тридцать центов. Наценка – десять процентов!»

Когда старомодные костюмы перестали продаваться, Роза разослала по Омахе десять тысяч проспектов, предлагавших одеть мужчину с головы до ног (белье, костюм, галстук, туфли и шляпа) за пять долларов. В итоге за день они выручили 800 долларов – больше, чем за весь предыдущий год[721]. Вскоре магазин начал торговать ювелирными украшениями, подержанными шубами и мебелью. Роза выводила из себя владельцев окрестных универмагов, продавая со скидкой новые шубы, взятые на реализацию[722]. Но у нее была своя философия: «Лучше пусть меня ненавидят, чем жалеют».

Клиенты все больше интересовались покупкой мебели. Убедившись в том, что это «счастливый бизнес», в 1937 году Роза заняла у брата 500 долларов и открыла в подвале рядом с ломбардом мужа магазин Blumkin’s. Оптовые торговцы не хотели продавать ей мебель, потому что дилеры жаловались, что она отбивает у них клиентов, занижая цены. Тогда Роза отправилась в Чикаго, где заказала товара на две тысячи долларов в кредит на 30 дней. Когда наступил срок уплаты, денег не хватило, и она продала мебель из собственного дома, чтобы погасить долг. Вернувшись из школы в пустой дом, дети перепугались. В тот вечер она взяла в магазине пару матрасов, чтобы им было на чем спать. «На следующий день я привезла домой холодильник и плиту, – вспоминала она, – и дети перестали плакать»[723].

Сын Розы, Луи, после школы работал в магазине, до полуночи доставляя клиентам диваны. К тому времени Роза открыла более просторный магазин Nebraska Furniture Mart. Кроме того, во время охотничьего сезона она продавала и сдавала в аренду автоматические ружья «Браунинг»[724].

Во время Второй мировой войны Луи бросил колледж и отправился на службу. Они с матерью переписывались каждый день. Роза была подавлена, но он убеждал ее не бросать бизнес[725]. Крупные оптовики отказывались продавать мебель Furniture Mart, и Роза стала своего рода мебельным бутлегером, разъезжая по всему Среднему Западу и скупая излишки товара в Macy's и Marshall Field's по цене на пять процентов выше оптовой.

«Чем больше оптовики меня бойкотировали, тем усерднее я работала», – вспоминала она[726]. За это время у Розы выработалась стойкая неприязнь к воротилам бизнеса. Ее девизом было: «Продавай дешево, говори правду, никого не обманывай и не бери откатов»[727].

В 1946 году Луи вернулся в Омаху с медалью «Пурпурное сердце» и снова принялся за работу. Для Розы он был лучшим помощником, никто не мог с ним сравниться. Через четыре года магазин преуспевал, но с началом войны в Корее продажи стали падать. Роза решила оживить бизнес, добавив в ассортимент ковры.

В магазине Marshall Field's в Чикаго она сказала, что покупает ковролин для многоквартирного дома. Ей продали три тысячи ярдов ковролина Mohawk по цене 3 доллара за ярд, а она продала его в розницу по 3,95 доллара, что было вдвое ниже рыночной цены. То, что она обманула Marshall Field's, тревожило ее еще много лет[728].

Бизнес по продаже ковров оказался успешным: у Розы цены были гораздо ниже, чем у конкурентов. Производитель ковров Mohawk подал судебный иск, чтобы заставить Розу выполнять требования о ненарушении политики минимально допустимых цен. На суд она пришла одна против трех адвокатов Mohawk.

«У меня нет денег на адвоката, – сказала Роза, – потому что мне никто ничего не продает. У меня на все наценка десять процентов, что здесь плохого? Я просто не граблю своих покупателей»[729]. Заседание продлилось всего час, после чего судья закрыл дело. На следующий день он пошел в Furniture Mart и накупил ковров на 1400 долларов.

Но выручки от продажи ковров не хватало, чтобы расплатиться с поставщиками. Один омахский банкир ссудил Розе 50 тысяч долларов на 90 дней. Она не спала ночами, думая о том, как вернуть долг. Ей пришла в голову идея арендовать здание Omaha City Auditorium, чтобы под завязку забить его диванами, кухонными уголками, журнальными столиками и телевизорами. Роза и Луи разместили в газете гениальную рекламу, которая играла на скудости военного времени: «Распродажа распродаж! Нам некуда девать мебель! Мы должны все продать! За два месяца мы получили столько товара, что у нас нет места на складе»[730].

За три дня Furniture Mart продал мебели на четверть миллиона долларов. Теперь в Омахе все знали, что Роза Блюмкин и Furniture Mart – это мебель со скидкой. «С того дня я никому не была должна ни пенни», – говорила она[731].

В том же году Изадор Блюмкин умер от сердечного приступа. Роза и Луи продолжали работать, и вскоре имя «миссис Би» в Омахе знали все. При любом важном событии – свадьба, покупка первого дома, рождение ребенка – люди приходили в ее магазин. К началу 1980-х годов Роза и Луи Блюмкины построили крупнейший в Северной Америке мебельный магазин с годовым оборотом более 100 миллионов долларов – в десять раз больше, чем у других магазинов такой же площади[732]. Все пытались конкурировать с Mart, но никто не мог противостоять скидочным кампаниям Розы и Луи. Покупатели приезжали к ним из Айовы, Канзаса и Дакоты.

Роза завоевала прочные позиции на рынке и могла диктовать условия поставщикам: «Семь долларов? Мы завтра обанкротимся, если будем столько платить», – фыркала она[733]. Оптовики, которые раньше крутили носом, теперь ползали перед ней на коленях. И ей это нравилось.

Уоррен вспоминает: «Если ей предлагали партию столов, она за минуту соображала, сколько может за них отдать и как быстро их продаст. И покупала на своих условиях, дождавшись “окна” между метелями, чтобы продавцу нужно было срочно улетать, если он не хочет застрять в Омахе»[734].

Она не занималась торговлей только вечером воскресенья. Это было ее свободное время, в которое она ездила по городу с Луи, изучая витрины магазинов и планируя нападение на конкурентов.

В 1982 году Omaha World-Herald взяла у Розы интервью, в котором она рассказала, что ее семья отклонила несколько предложений о покупке компании. «Кто может позволить себе купить такой большой магазин?», – спрашивала Роза. Когда предложение пришло от Berkshire, она ответила Баффетту: «Попробуй украсть его у меня»[735].

В 1983 году Уоррен прослышал, что Блюмкины ведут переговоры с компанией из Гамбурга, владевшей самым большим мебельным магазином в мире. Значит, они все-таки продавали бизнес, и на этот раз были настроены серьезно.

Когда-то, около двадцати лет тому назад, Роза пригласила Баффетта в свой магазин в центре города, упомянув, что подумывает о продаже. Он действительно хотел купить Furniture Mart для Berkshire. Войдя в магазин, он увидел невысокую, женщину, которая распекала группу здоровых мужчин, выстроившихся у стены. Это были ее внуки, зятья и племянники. Она повернулась к Баффетту со словами: «Видите этих остолопов? Если я продам вам компанию, можете их уволить, потому что они только бьют баклуши. Это кучка лодырей. Сама я не могу, потому что они мои родственники».

Уоррен вспоминает: «Это продолжалось около часа. Слово “лодыри” повторялось много раз. Она считала, что только Луи чего-то стоит. Родственники, давно привыкшие к Розе, терпеливо стояли и слушали. После этого она со мной попрощалась, ведь я уже сыграл свою роль»[736].

Но теперь Баффетт решил, что время пришло. К тому моменту миссис Би перенесла две операции по замене коленных суставов, так что повседневной работой занимался в основном Луи, а Роза заведовала отделом ковров. Баффетт отправил Луи письмо, в котором изложил свои мысли о плюсах и минусах продажи их магазина Berkshire. Они могли бы продать компанию другой мебельной фирме, но Баффетт писал, что «у такого покупателя, независимо от обещаний, обычно есть свои менеджеры, которые считают, что знают, как лучше управлять вашим бизнесом, и рано или поздно захотят доказать это на практике».

«Либо, – продолжал Уоррен, – компанию может получить перекупщик, оперирующий большими суммами заемных денег, который перепродаст ее крупной корпорации при первом удобном моменте. Если бизнес – это дело всей жизни владельцев, выражающее их личности, то этот вариант не годится».

«Наша компания так не поступит и сдержит свои обещания, как ради сохранения отношений, так и потому, что вы нам на самом деле нужны», – заключал Баффетт.

Уоррен хотел, чтобы Блюмкины стали его партнерами, и сказал, что от Луи требуется только две вещи: размещение капитала и выбор главного управляющего с назначением ему вознаграждения.

К тому же Баффетт не был немцем. Это оказалось существенным преимуществом. Германская компания предложила миссис Би более 90 миллионов долларов, но она прокляла бы саму себя, если бы продала компанию немцам. В итоге Блюмкины согласились на сделку с Berkshire, и Баффетт отправился в Mart, где встретил Розу, которая в 89 лет гоняла на трехколесном гольф-каре по магазину, покрикивая на работников[737].

«Миссис Би, я даже не стану проводить инвентаризацию, – сказал Баффетт. – Я верю вам на слово».

Миссис Би посмотрела на своих зятьев, которые стояли у стены. Ее дочерям принадлежало 20 % акций, и они отправили мужей на заключение сделки. Зятья умели считать и понимали, что от немцев получат гораздо больше. «Она буквально зарычала на них: “Просто скажите, сколько вам еще надо, и я сама вам дам”. Она хотела разделить бизнес и отдать их долю, чтобы компания принадлежала Луи. Потом она назвала цену: 55 миллионов долларов за 90 % компании». Розе нужны были деньги.

«Я понравился ей, и она мне доверяла. Роза сразу составляла мнение о человеке и уже не меняла его», – вспоминает Баффетт. Он знал, что она мгновенно принимает решение раз и навсегда, поэтому не сильно рисковал, сказав после подписания контракта: «Если передумаете, я не против». Потом он объяснил: «Никому другому я бы никогда такого не сказал. Но магазин был частью Розы. Если бы она вдруг передумала, я не хотел, чтобы она чувствовала себя связанной. Но она ответила: “Я не передумаю”».

«После завершения сделки я сказал: Миссис Би, должен вам кое-что сообщить. Сегодня у меня день рождения, – вспоминает Уоррен, которому исполнилось 53 года. – Она ответила: “Ты купил себе на день рождения нефтяную скважину”».

Блюмкины никогда не проводили аудита, но Баффетта это не волновало. Он не проводил инвентаризацию и не анализировал бухучет. Они просто пожали друг другу руки. «Мы дали миссис Би чек на 55 миллионов долларов, а она нам – свое слово», – сказал Уоррен[738]. Ее слово было надежным, как британский банк. Для объявления сделки Баффетт провел пресс-конференцию с показом фильма об истории компании. Во время просмотра миссис Би утирала слезу[739].

Она стала для Баффетта еще одним необычным экземпляром в его коллекции интересных личностей. Ее несгибаемая воля, история трудной жизни и сила характера внушали ему благоговение[740]. «Дорогая Миссис Би, – писал он ей. – Я обещал Луи и его мальчикам, что все члены семьи никогда не пожалеют об этой сделке, ни через пять лет, ни через двадцать. То же самое я обещаю и вам»[741].

Баффетт обещал ей и нечто большее. Миссис Би привыкла действовать в условиях полного контроля и конфиденциальности. Она не хотела, чтобы кто-то лез под ее финансовую юбку, выставляя на показ нижнее белье компании. Они договорились, что при подаче финансовой отчетности Berkshire Hathaway в Комиссию по ценным бумагам и биржам он не станет показывать баланс Mart отдельно, как того требовал закон.

Баффетт не переживал по поводу возможного отказа Комиссии принимать отчет в таком виде. Тем более, что сдавать отчет пришлось не ему, а кому-то из его подчиненных. Он был хорошим начальником: никогда не выходил из себя, не менял решений, не ругал сотрудников, не критиковал и не вмешивался в их работу. Он просто считал, что если человек умен, то может сделать все, что угодно. Чарли Мангер описывал это так: «Уоррен не испытывает стресс – он его создает». Дейл Карнеги советовал создавать людям прекрасную репутацию, чтобы они стремились ей соответствовать. Баффетт усвоил этот урок и знал, как добиться подвигов от своих подчиненных.

Верну МакКензи, который только что разобрался с иском к Blue Chip, поручили неблагодарную задачу убедить Комиссию по ценным бумагам и биржам сделать исключение из правил, чтобы миссис Би не пришлось раскрывать свои финансовые секреты акционерам Berkshire Hathaway. Теперь ему предстояли новые мытарства в правительственных лабиринтах, а Баффетт жизнерадостно заверял его, что он легко с этим справится[742].

Уоррен был очарован Розой Блюмкин, восхищался ею[743] и имел на нее свои планы. С помощью члена свой группы Ларри Тиша, он решил сделать Золушкой престарелую Розу, устроив публичный акт благодарности.

Тиш был попечителем Нью-Йоркского университета и договорился о том, чтобы Крейтонский и Нью-Йоркский университеты присвоили Розе почетные степени[744]. В Крейтоне крошечную миссис Би настолько переполнили эмоции, что она расплакалась на сцене со словами: «Не могу в это поверить»[745]. Затем она заговорила об Америке, благодаря которой сбылась ее мечта. Совет Розы выпускникам был таков: «Честность и упорный труд. Если сразу не получите желаемую работу, то соглашайтесь на любую. Если хорошо себя проявите, то за вас будут держаться»[746].

На церемонии в Нью-Йорке миссис Би вместе с сенатором Дэниелом Патриком Мойниханом и поэтом Октавио Паса торжественно облачили в мантии и присвоили им почетные степени. Но когда Розу спросили, какую из двух почетных степеней она ценит больше, она не колебалась с ответом, ведь Крейтон купил у нее ковер.

Вскоре аудиторы Berkshire провели первую инвентаризацию Nebraska Furniture Mart, оценив магазин в 85 миллионов долларов. Миссис Би продала его за 60 миллионов с учетом доли, оставленной семье, и теперь очень жалела. В интервью журналу Regardie's она сказала: «Я бы не отказалась от своего слова, но была удивлена. Баффетт согласился на цену, не думая ни минуты. Держу пари, он все знал уже тогда»[747]. Уоррен не мог «знать» в буквальном смысле, но он понимал, что названная цена могла быть намного выше.

Когда миссис Би было уже 95 лет, ее внуки Рон и Ирв при закупке ковров поступили по-своему. Это стало для Розы последней каплей. «Я была боссом, а они мне ничего не сказали»[748], – заявила она и тут же уволилась. Уходя, она потребовала выплатить ей 96 тысяч долларов компенсации за неиспользованный отпуск[749].

Но сидеть дома ей было ужасно скучно. В грозных интервью Роза называла внуков «болванами» и внезапно «нацистами»[750], между делом намекая, что недавно ездила в одиночку на крупнейшую выставку мебельной промышленности High Point Market в Северной Каролине. После этого она отремонтировала принадлежащий ей склад прямо через дорогу от Furniture Mart, устроила там «гаражную распродажу» и выручила 18 тысяч долларов за один день, продав «некоторые из своих вещей»[751].

Через несколько месяцев, еще до официального открытия, «Склад миссис Би» приносил ей по 3 тысячи долларов в день. На вопрос местной газеты о предстоящей битве за покупателей она рыкнула: «Я им устрою!» Афиша на витрине ее склада гласила: «Их цена – 104 доллара, наша – 80»[752]. Когда Боб Браун в программе 20/20 на канале ABC спросил ее о Furniture Mart, она ответила: «Да чтоб он сгорел! В пекло ему самая дорога»[753].

Незадолго до этого Баффетт придумал поговорку: «Лучше драться с гризли, чем с миссис Би и ее потомством»[754]. Теперь он поступил так же, как поступал всегда, когда его друзья ссорились, отказавшись принимать чью-либо сторону. Миссис Би сочла это предательством. «Уоррен Баффетт мне не друг, – сказала она репортеру. – Я зарабатывала для него по пятнадцать миллионов долларов в год, а он не поддержал меня в споре с внуками»[755]. Для Баффетта, который не выносил конфликтов, это было пыткой.

Даже Луи не смог наладить отношения с матерью. «Она поняла, что потеряла контроль над магазином, и у нее сорвало крышу», – говорит он.

Через два года небольшой «Склад миссис Би» рос такими темпами, что начал угрожать позициям Mart. Луи пришлось пойти на переговоры: «Мама, ты должна продать его нам. Нет смысла конкурировать друг с другом»[756]. Тогда Роза позвонила Баффетту, и признала, что была не права. Ей было одиноко, она скучала по Mart и своей семье. Уоррен явился к ней с коробкой конфет See’s Candies и огромным букетом роз. Он предложил ей 5 миллионов долларов просто за использование ее имени и аренду.

Но добавил одно условие. Роза должна была подписать соглашение об отказе от конкуренции. Контракт был составлен так, чтобы она никогда больше не могла этим заниматься. Уоррен жалел, что не сделал этого раньше. Ему казалось абсурдным навязывать соглашение об отказе от конкуренции столетней женщине. Но он больше не хотел рисковать. Соглашение было составлено так, чтобы в любом случае пережить миссис Би. Доживи она хоть до 120 лет, Баффетт не хотел с ней тягаться. «Я думал, она будет работать вечно, – вспоминает Баффетт. – А оказалось, нужно было продержаться всего пять лет».

Миссис Би по-прежнему не умела читать и писать по-английски. Суть контракта ей объяснили на словах, и она подписала его своей монограммой. Об этом перемирии писали все газеты. «А потом я позаботился о том, чтобы она никогда не сердилась и даже не задумывалась об увольнении», – говорит Баффетт.

7 апреля 1993 года Торговая палата Большой Омахи ввела Розу Блюмкин и Баффетта в Зал славы бизнеса. На дрожащих ногах Уоррен поднялся на сцену клуба Highland и впервые в жизни публично спел для миссис Би в ее сотый день рождения. Он также пожертвовал миллион долларов местному театру, который она отремонтировала.

Никто не мог в это поверить: Уоррен Баффетт отдал кому-то целый миллион долларов!

Несмотря на все похвалы в свой адрес, Роза Блюмкин говорила: «Я этого не заслужила»[757]. Но, разумеется, она была этого достойна.

45. Вызывайте буксир

Омаха, 1982–1989

Сьюзи Баффетт почти каждый день выслушивала рассказы мужа о миссис Би по специальному телефону, установленному в ее квартире. Когда раздавался звонок, она мгновенно вскакивала, прерывая разговор с подругой: «Это Уоррен!» Он по-прежнему оставался ее обязанностью номер один.

За прошедшие несколько лет Сьюзи потеряла обоих родителей. Док Томпсон умер в июле 1981 года, а всего через год скончалась Дороти Томпсон. После этого общественная активность Сьюзи только усилилась. И поскольку Уоррен перестал воспринимать жену как должное, то его желание угодить ей выражалось в деньгах, которые он давал. Прижимистость Уоррена ослабевала на фоне неочевидной, но неумолимой реальности: деньги семьи он теперь контролирует только по милости Сьюзи. В любой момент она могла запросить их, чтобы распорядиться самостоятельно.

В основном Сьюзи залезала в кошелек Уоррена с целью раздачи денег разношерстной компании друзей, которая все разрасталась. «Сколько тебе нужно на Рождество?» – спрашивал Уоррен. «О, семидесяти пяти тысяч будет достаточно», – отвечала Сьюзи[758], и Баффетт просто выписывал чек.

Особенно Сьюзи помогала творческим людям, чьи таланты, по ее мнению, не получали должного признания. К 1984 году СПИД унес жизни более двух тысяч американцев, и еще столько же были больны. У Сьюзи появилась очередная великая миссия среди заболевших в Сан-Франциско, которых травили из-за слабого понимания способов передачи болезни[759]. Сьюзи стала их защитницей в первые годы эпидемии ВИЧ[760].

В личной жизни Сьюзи балансировала на грани развода и нового брака. Ее окружение считало, что она оставалась в подвешенном состоянии, чтобы всем угодить, избегая необходимости выяснять, чего же хочет она сама. Однако история ее жизни говорит о том, что она предпочитала никогда и никому не отдавать себя целиком. По мере расширения круга посвященных в ее секреты, Сьюзи становилось все труднее контролировать то, что должно было быть известно только двум главным мужчинам ее жизни.

Конец 1983 и начало 1984 годов Сьюзи с ее бывшим тренером по теннису провели, путешествуя по Европе. В марте 1984 года она приехала в Омаху на празднование восьмидесятилетия Лейлы и впервые призналась Уоррену, что ее переезд в Сан-Франциско отчасти связан с другим мужчиной. Однако Уоррен каким-то образом убедил себя, что эти отношения начались после ее отъезда и уже остались в прошлом[761]. Сьюзи умела хранить секреты даже на исповеди. Но признавшись Уоррену, она определилась с выбором и поняла, что никогда от него не уйдет.

Узнав о романе жены, Уоррен не покончил с собой, но так осунулся, что казалось, похудел на десять фунтов за ночь. Его потрясли несколько фактов, особенно то, что Сьюзи тратит деньги, которые он так щедро ей дает, на вещи, которые он никогда бы не одобрил.

Отношения Баффетта с Астрид, которая ничего не знала о произошедшем, не изменились. В офисе Berkshire он запирался в своем кабинете и под защитой Глэдис погружался в работу. Он никому не рассказывал о том, что чувствует по поводу конца прекрасной иллюзии, которой оказался его брак. Сработал главный принцип его памяти: ненужные воспоминания просто утекали в слив.

Мечта Баффетта сохранить остатки Berkshire Hathaway также постепенно умирала. Количество работников сократилось до четырехсот, оборудование стало похоже на металлолом. Не купив новых прядильных рам, нельзя было выжать ни одной лишней унции вискозы. Это был конец эпохи Berkshire. В 1985 году Уоррен отключил систему жизнеобеспечения[762]. Покупка нового оборудования обошлась бы ему в 50 миллионов долларов, а за старое он выручил всего 163 тысячи[763].

Рабочие требовали выдать им выходное пособие, которое превышало прописанное в контракте, но Баффетт отказался от встречи с ними. Они посчитали его бессердечным, а он просто не смог заставить себя посмотреть им в глаза.

«Они не виноваты, что оказались в положении лошадей после изобретения трактора. Их прикончил свободный рынок. У меня не было ответа, как им быть. Многие говорили только по-португальски и были старше пятидесяти, некоторые оглохли от грохота станков. Вряд ли они могли пройти краткосрочные курсы переподготовки, чтобы стать программистами. Но с людьми, потерявшими работу, нужно было что-то делать. Свободный рынок принес много благ стране, но уволенным работникам нужна система защиты. Общество получало блага и должно было платить по счетам», – говорит Уоррен.

Впрочем, сам он платить по счетам не собирался, а у общества не было системы защиты. Рабочие получили от него только положенную по контракту пенсию.

Когда Баффетт закрыл фабрику, текстильный бизнес уже превратился в крошечных винтик в огромной холдинговой машине Berkshire Hathaway. Уоррен собирался развивать компанию, которая могла поглощать целые предприятия вроде Nebraska Furniture Mart, с помощью страхования. В 1970-х годах он собрал группу из разрозненных страховых компаний и подчинил их National Indemnity, рассчитывая на прорыв. Это был блестящий план, но не сразу все пошло так, как задумывалось.

Сначала ушел в отставку «реактивный» Джек Рингвалт. Последовавшее за этим «дело Omni», когда фирма-агент надула National Indemnity, грозило десятками миллионов убытка. И хотя обошлось парой миллионов, это была лишь первая из серии проблем со страховыми компаниями.

В начале 1970-х Баффетт купил небольшую компанию по страхованию жилья и автомобилей, которая быстро съехала в кювет и ждала, пока новый управляющий не вытащил ее из ямы на буксире. Так было и со всеми остальными инвестициями Баффетта в страхование: сначала кювет, затем буксир.

Berkshire ввязалась в калифорнийскую систему страхования травм, полученных на рабочем месте. Страховка компенсировала заработную плату и медицинские расходы. К 1977 году одна из двух таких компаний потерпела полный крах, когда вскрылось, что ее руководитель получал откаты от агентов[764].

Протеже Баффетта, Дэн Гроссман, которого отправили в Лос-Анджелес спасать компанию, быстро понял, что не разбирается в страховании. Этот бизнес был гораздо сложнее и жестче, чем могло показаться со стороны. Например, однажды Верну МакКензи пришлось самому возвращать права на дом и машину агента[765]. Превратиться из бухгалтера в страховщика было не так уж просто, но в мире Баффетта считалось, что толковому человеку все по плечу. Гроссман нашел выход, наняв опытного менеджера Фрэнка ДеНардо, который начал исправлять ситуацию. В годовом отчете Уоррен осыпал ДеНардо похвалами.

В качестве эксперимента Баффетт открыл компанию по перестрахованию, которая страховала других страховщиков. Он нанял управляющим Джорджа Янга, скромного человека профессорского вида, который знал, что делать. В компанию потекли деньги, однако выплаты значительно превышали поступления. Баффетт отправил Гроссмана в Нью-Йорк на очередную спасательную операцию. Не получив никаких конкретных инструкций к этой невыполнимой задаче, Гроссман засел в компании Ruane, Cunniff и принялся изучать инвестиции в страхование.

В 26 лет Гроссман оказался президентом компании в бизнесе, где предотвращение мошенничества было важнее продаж. Он имел дело с клиентами, которых десятилетиями обманывали страховщики. Умный и трудолюбивый Гроссман чувствовал себя «совершенно неквалифицированным» для управления страховой компанией в силу молодости и недостатка опыта. Он взывал к помощи Баффетта, но тот лишь отвечал, что верит в него. Гроссман жил в постоянном стрессе, его брак распался и, наконец, он просто уволился[766].

Уоррен, который не любил никого отпускать, убеждал Гроссмана остаться. Общие друзья пытались отговорить его от увольнения. Но он чувствовал, что не сможет сохранить самостоятельность в запутанных отношениях, которыми Баффетты привязывали к себе людей. «Он развелся с Баффеттами», – сказал один из общих друзей.

Баффетт посадил в кабинет Гроссмана бывшего консультанта McKinsey, жилистого саркастичного бруклинца Майка Голдберга, у которого страхование было в крови. Страховой ген на треть состоял из умения просчитывать шансы, а на две трети – из скепсиса в отношении человеческой природы. Это позволило Голдбергу освоить страховой бизнес, и Баффетт уделял все больше времени своему новому протеже.

С приходом Голдберга учтивый и сдержанный тон общения в офисе компании резко изменился. Менеджеры предприятий, которые не соответствовали высоким требованиям, быстро отправлялись в отставку, а репутация Голдберга становилась все более грозной.

Всю первую половину 1980-х годов Голдберг боролся с течением, пытаясь выровнять курс корабля, и Баффетт был уверен, что он справится. Однако чересчур доверчивый руководитель подразделения перестрахования Джордж Янг попал под влияние недобросовестных агентов[767].

В письмах акционерам Баффетт не распространялся о проблемах в конкретных страховых компаниях, но писал об отрасли в целом. Он сам решил объединить страховые компании Berkshire, поэтому взял вину за их плохие показатели на себя, не упомянув ни одного менеджера, ответственного за убытки. Занимаясь самобичеванием, Уоррен как будто пытался предотвратить критику. Однако он уже знал, что за ужасными цифрами кроется грядущее улучшение.

К 1985 году объединенная страховая машина, которую спроектировал Баффетт, заработала на полную мощность, генерируя денежные потоки, ставшие топливом для развития его компаний. А Голдберг нашел главный рычаг для этой конструкции, приведя в компанию Аджита Джайна.

Аджит родился в 1951 году, получил диплом инженера в престижном Индийском технологическом институте Харагпуа, а затем степень по бизнесу в Гарварде. Он был таким же скептичным и упрямым, как Баффетт и Мангер, и переспорить его было невозможно. Баффетт видел в Аджите самого себя, но тот так быстро рос в его мнении, что вскоре сравнялся с недосягаемой миссис Би.

Баффетт уверяет, что «никак не участвовал» в решениях Аджита, но он вовсе не был пассивным наблюдателем. Действуя через Джайна, Уоррен приблизился к старому доброму способу торговли «из-под прилавка», насколько это было возможно в то время. И Баффетту это нравилось.

Когдя Уоррен прикипел к Аджиту, который упорядочил хаос, Голдберг переключился на другие направления бизнеса Berkshire по выдаче кредитов и торговле недвижимостью.

Аджит появился в компании в самое подходящее время, когда страховые тарифы достигли пика. В журнале Business Insurance он дал рекламу: «Мы хотим больше страховых случаев с премией выше миллиона», в которой сочетались эффектность и остроумие, отличавшие Баффетта. «У нас не было репутации и системы распространения, – говорит Уоррен, – но после этой рекламы бизнес хлынул к нашим дверям, так что Аджит теперь заключал сделки пачками»[768].

46. Рубикон

Омаха, 1982 – 1987

1980-е годы стали эпохой сделок, которые финансировались за счет долга. Индекс Доу в течение семнадцати лет почти не менялся[769]. Прибыли корпораций съедала инфляция, компании теряли деньги из-за небрежной операционной деятельности и бездумной бюрократии[770]. К началу 1980-х годов акции распродавались, как дешевые костюмы из полиэстера. При председателе Федеральной резервной системы Поле Волкере правительство взяло инфляцию под контроль, и процентные ставки, достигнув астрономических 15 %, начали снижаться. Долговые обязательства стали дешеветь, так что при покупке компании можно было использовать ее собственные активы в качестве залога, как при получении ипотеки. Теперь купить огромную компанию обходилось не дороже, чем открыть ларек с лимонадом[771]. Начался бум слияний.

В 1984 году, когда «мусорные» облигации превратились в респектабельные вложения, раскаленная плита, на которой сидели руководители компаний, нагрелась еще сильнее. Облигации, которые мягко называли «падшими ангелами», выпускали компании вроде Penn Central Railroad, которые пытались выбраться из банкротства, стоя на краю пропасти[772]. Изредка компания выпускала «мусорные облигации» намеренно, выплачивая высокую процентную ставку, поскольку кредитный риск также был высок. «Мусорные» облигации представлялись сомнительными и отчаянными.

Все изменилось, когда Майкл Милкен из молодого инвестиционного банка Drexel Burnham Lambert стал самым влиятельным человеком на Уолл-стрит благодаря простому предположению: пусть отдельные «падшие ангелы» и были рискованными, но, по закону средних величин, покупка целой пачки рискованной не была. Вскоре финансовые управляющие перестали смущаться, добавляя в свои портфели высокодоходные «мусорные» облигации. На их выпуск стали смотреть иначе: теперь они стали вполне респектабельным вложением. Еще одно сальто, и поглощение сильных компаний с хорошим финансированием стало возможно за счет средств от выпуска таких облигаций. Корпоративные рейдеры, нацеленные на «враждебное поглощение» с последующим распотрошением компаний, внезапно стали преследовать предприятия, которые благодушно ковыляли по жизни. Их жертвы бросались в объятия любого покупателя, который выглядел наиболее дружелюбным. В конце концов компания-мишень обычно продавалась и финансово свежевалась. Оргия слияний, которые часто происходили без согласия одной из сторон, приковала внимание общественности – страницы газет рассказывали о столкновениях титанических эго. Ежегодная конференция Майкла Милкена по «мусорным» облигациям, которая получила название «Бал хищников»[773], дала имя целой эпохе.

Баффетт презирал сделки, в результате которых богатство уходило от акционеров к управляющим и корпоративным рейдерам, при пособничестве длинной вереницы банкиров-мздоимцев, брокеров и юристов[774]. Но прежде всего сделки 1980-х годов отталкивали его тем, что они были обременены долгами. С его точки зрения, к долгу можно было прибегать с крайней осмотрительностью, держа в голове наихудший сценарий. Однако в 1980-е годы долг стал одним из финансовых рычагов и способом увеличения прибыли при помощи заемных средств.

Этот рычаг появился в то же время, когда правительство США, проводя политику «рейганомики», стало сводить бюджет с большим дефицитом. Ее идея состояла в том, чтобы снижение налогов в конечном итоге привело к увеличению налоговых поступлений благодаря стимулированию экономики. Среди экономистов велись ожесточенные споры о том, сможет ли снижение налогов окупить себя, и если да, то до какой степени. Экономика разгонялась за счет потребительских расходов, подпитываемых кредитами. Простые американцы постепенно привыкали за все расплачиваться кредитками, накапливая долг, который они никогда не погасят, пока смерть не разлучит их с пластиковой картой. Культура накоплений и сбережений эпохи Великой депрессии превратилась в свою полную противоположность. Девизом нового времени стало: «Покупай сейчас – плати потом».

Баффетт по-прежнему платил «живыми» деньгами и при поглощении предпочитал играть роль белого рыцаря. Однажды рано утром, в феврале 1985 года, когда Уоррен находился в Вашингтоне, его разбудил звонок от Тома Мерфи, который сообщил, что он только что купил телевизионную сеть ABC. Оказалось, что ABC, попавшая под прицел корпоративных рейдеров, выбросила приманку, чтобы посмотреть спасет ли ее Мерфи при помощи дружественного поглощения. И Мерфи клюнул[775].

Уоррен рекомендовал Мерфи подыскать для Cap Cities/ABC мощного инвестора, который сможет оградить компанию от внимания рейдеров. Никто не удивился, когда Том предположил, что таким инвестором мог бы стать сам Баффетт.

Уоррен легко согласился потратить 517 миллионов долларов из денег Berkshire на приобретение 15 % акций Cap Cities[776].

Так Баффетт стал участником крупнейшей в истории медиасделки. Заплатив в общей сложности 3,5 миллиарда долларов, вместе с Мерфи они отдали за ABC баснословную цену[777]. «Телебизнес – это вам не хухры-мухры», – скажет позже Баффетт[778]. Тем не менее, за потрясающим успехом телевидения он наблюдал с момента его становления и хорошо знал о его способности формировать общественное мнение и бизнес-потенциале. Баффетт настолько сильно хотел приобрести Cap Cities/ABC, что был готов выйти из совета директоров Washington Post, чтобы соблюсти правила Федеральной комиссии по связи, которые ограничивали влияние компаний в сфере телесвязи посредством связанных предприятий[779].

Так или иначе, 1985 год обещал стать потрясающим. В ту же неделю, когда Berkshire заработала 332 миллиона долларов на одной только General Foods после ее поглощения Philip Morris, журнал Forbes обратил внимание на размеры состояния Баффетта и включил его в список 400 богатейших людей Америки. В то время, чтобы попасть в этот список, требовалось 150 миллионов долларов. Но Уоррен в свои пятьдесят пять уже был одним из четырнадцати миллиардеров, включенных в список Forbes.

Berkshire Hathaway, первые акции которой Баффетт купил по цене в 7,5 долларов за штуку, теперь торговалась по цене свыше 2 тысяч долларов за одну акцию. В это время Уоррен отказывался «дробить»[780] акции на более мелкие части, ссылаясь на то, что вместе с их количеством будут неоправданно расти комиссии брокеров. Такая политика делала Berkshire больше похожей на партнерство или клуб, а высокая цена акций привлекала внимание к Berkshire как ничто другое.

Вместе с увеличением стоимости акций Berkshire росла и слава Уоррена. Теперь, когда он входил в комнату, в которой сидели инвесторы, воздух наполнялся энергией, а всеобщее внимание концентрировалось вокруг него.

Покупка ABC компанией Cap Cities действительно начала менять жизнь Баффетта. Познакомившись с импресарио мыльных опер, Агнес Никсон, он получил приглашение сняться в сериале Loving. Большинство руководителей компаний притворились бы смертельно больными, лишь бы не участвовать в подобном проекте, но Баффетту так понравилось сниматься в роли самого себя, что он даже хвастался чеком, который получил за свой дебют в шоу-бизнесе. Все это было в духе Баффетта, который вскоре начнет появляться на вечеринках друзей в костюме Элвиса.

Уоррену часто и настойчиво названивали незнакомцы, желающие поговорить с ним. Глэдис ледяным тоном просила их изложить суть своего вопроса в письменном виде[781]. Многие из этих писем начинались словами: «Я влез в долги из-за кредитных карт и азартных игр…»[782]

Баффетт, как заядлый коллекционер, хранил все письма, заполняя ими архив. Во многих из них он находил подтверждение мнения о себе как об учителе и образце для подражания. Иногда он писал должнику или игроку ответное письмо, в котором твердо, но добродушно настаивал, чтобы он взял на себя ответственность за свои проблемы. Как детям, он объяснял им, что нужно выиграть время, объяснив кредиторам, что они разорены, и договориться о смягчении сроков погашения. Он всегда добавлял небольшой монолог об опасностях слишком больших долгов, особенно по кредитным картам, которые в мире личных финансов были подобны «мусорным» облигациям.

Его собственные дети таких финансовых уроков не получили. По отношению к их денежным просьбам отец оставался непреклонным. Он был готов к заключению сделок с членами семьи только с целью контроля их веса.

Сьюзи-младшая, которой было уже за тридцать, боролась с несколькими лишними фунтами. Уоррен заключил с ней сделку, по условиям которой в обмен за избавление от определенного количества фунтов она могла покупать одежду без ограничений в течение месяца. При этом, если через год она снова наберет вес, то должна будет вернуть потраченные деньги. Такая сделка была не просто взаимовыгодной. Для Баффетта она была абсолютно безрисковой – он выигрывал в любом случае. Деньги он отдавал только в том случае, если Сьюзи-младшая делала то, что он хотел. В итоге Сьюзи-младшая села на диету и, достигнув цели, получила от Большой Сьюзи посылку с кредитными картами и запиской: «Веселись!»

Сначала Сьюзи-младшая не могла потратить ни цента, напуганная мыслью о том, что ей придется просить отца оплатить ее счета. Постепенно она решилась начать и вскоре перешла к безудержным тратам в слепом изумлении от того, что впервые в жизни не была ограничена в деньгах. Каждый день она не глядя бросала на стол чеки, боясь подсчитать общую сумму. «О, Боже!» – каждый вечер произносил ее муж Аллен при виде растущей стопки. Через тридцать дней она подвела итог, обнаружив, что потратила 47 тысяч долларов.

«Я думала, он умрет, увидев эту сумму», – вспоминает дочь Баффетта. Но сделка есть сделка, так что Баффетт оплатил счет без всякого принуждения.

Арендная плата за ферму, которую Баффетт взимал с Хоуи, также менялась в зависимости от веса сына. Уоррен считал, что Хоуи должен весить 182,5 фунта. Когда вес Хоуи превышал норму, он должен был выплачивать отцу 26 % от валовой выручки фермы. Когда вес уменьшался, он платил всего 22 %. «Я был не против, правда, – говорил позже Хоуи. – Единственное, с чем мне было трудно согласиться, – даже при 22 % отец взимал за аренду больше, чем все остальные в округе»[783]. Таким образом, и эта сделка была для Уоррена беспроигрышной. Он получал либо больше денег, либо более стройного сына[784]. Все это было типичным для Баффетта. Как сказал один из его друзей: «Он мастер взаимовыгодных сделок, но никогда не станет делать того, что не принесет выигрыш лично ему».

Когда Сьюзи-младшая, жившая в Вашингтоне, забеременела первым ребенком, ей нужно было перепланировать свой маленький дом, что обошлось бы в 30 тысяч долларов. У них с Алленом таких денег не было. И тогда она попросила отца о займе.

«Почему бы тебе не обратиться в банк?» – спросил он дочь, отказавшись одалживать ей деньги. Незаработанное и унаследованное богатство по-прежнему возмущало Баффетта, оскорбляло его представление о справедливости и нарушало чувство вселенской симметрии. От таких жестких правил по отношению к собственным детям веяло холодом. «Он не дает нам деньги из принципа, – говорит Сьюзи. – Всю мою жизнь отец нас учил, думая, что я усваиваю уроки. В определенный момент пришло время остановиться»[785].

В сентябре 1986 года Сьюзи родила девочку, которую назвали Эмили. Теперь у Баффеттов в трех городах – Сан-Франциско, Омахе и Вашингтоне – было восемь внуков, своих и приемных.

Уоррен восхищался стремлением жены спасать людей и ее умением помогать тем, кто в этом нуждался. «Мамочка Сьюзи» избрала своей миссией индивидуальную помощь, один на один. Но такая работа требовала эмоциональной открытости, которая была не по силам Уоррену. Его метод заключался в том, чтобы с помощью своего интеллекта и денег влиять на как можно большее количество жизней.

Первые наставления Баффетта, с которыми он обращался к людям, сохранились в письмах, которые он писал в 1960-х годах прежним партнерам. Эти письма ксерокопировались и передавались на Уолл-стрит из рук в руки. Начиная с 1977 года его просветительские послания акционерам вместе с годовыми отчетами Berkshire становились все более личными и вместе с тем полезными. Они походили на интенсивный курс по бизнесу, написанный ясным языком, испещренным библейскими цитатами, отсылками к «Алисе в стране чудес» и принцессам-лягушкам. Большую часть текста занимали вопросы, не связанные с финансовыми результатами Berkshire Hathaway. Например, как понимать инвестирование, какой вред наносит бизнесу удручающее состояние экономики, как предприятиям измерять результативность. В своих письмах Баффетт проявлялся одновременно как проповедник и полицейский, давая людям понять, с каким человеком они имеют дело. Он казался обаятельным и привлекательным, так что инвесторы хотели общаться с ним все больше. Эту возможность он давал им на собраниях акционеров.

Самые первые собрания проходили в старой мансарде над фабрикой в Нью-Бедфорде. Ради Баффетта пришли два или три человека.

В этом виде собрания проходили годами. Несмотря на низкую посещаемость, Баффетт по-прежнему получал от этих встреч удовольствие. В 1981 году на собрание пришло всего двадцать два человека.

Баффетт использовал в речи метафоры, понятные аудитории: о новом платье короля и одной птице в руке против двух в кустах. Он высказывал избитые истины, которых не признавали другие бизнесмены, будто протыкая пузырь корпоративного двуязычия. Он изобрел способ превращать истории из жизни и бизнеса в запоминающиеся и поучительные притчи. Собрания проходили тот же путь, что и все остальные начинания Баффетта: они росли, как снежный ком.

В 1986 году Баффетт провел собрание в Художественном музее Джослина. На эту встречу пришли четыреста человек, а на следующий год их стало еще на сотню больше. Многие из пришедших боготворили Баффетта, ведь он их буквально обогатил. В перерывах между ответами Уоррена некоторые читали с балкона хвалебные стихи в его честь[786].

Этот успех и сопутствовавшая ему слава начали превращать Уоррена Баффетта в бренд, столь же популярный, как арахисовое масло Skippy. Он закономерно стал мишенью для группы ученых финансистов, которые пытались доказать, что Баффетт – это случайность, на которую не стоит обращать внимания, а тем более поклоняться ей.

Теоретики считали, что современный рынок достаточно эффективен, и никто не обладает достаточной квалификацией, чтобы превзойти его доходность. По их мнению, те, кто стремились достичь результатов выше среднерыночных, на самом деле и производят этот среднерыночный результат. По выражению Юджина Фамы, профессора Чикагского университета, сами попытки этих людей превзойти рынок делают их работу самоуничтожающей и бесполезной. Тем не менее, возникла целая армия профессионалов, готовых проводить сделки и управлять деньгами инвесторов, пытаясь предсказать поведение цен, за скромный гонорар или легендарные «2 % и 20 %» – два процента от активов и двадцать процентов прибылей. Каждый год из трудов этих людей складывался среднерыночный результат.

Чарльз Эллис, консультант профессиональных финансовых управляющих, опубликовал книгу о том, что лучший способ заработать на рынке – это просто купить рыночный индекс, не платя при этом никому высоких гонораров[787]. Инвесторы получат отдачу от общеэкономического роста. И до этого момента все шло хорошо.

Ученые, разработавшие гипотезу эффективного рынка, продолжали корпеть у своих компьютеров, чтобы выработать ее более строгую версию. Они пришли к выводу, что благодаря эффективности рынка цена акции в любой момент времени отражает всю публичную информацию о компании, а среднюю результативность превзойти невозможно. Таким образом, изучение балансовых отчетов, сбор слухов, чтение газет, изучение конкурентов – все было тщетным. Цена акции в любой момент времени была «правильной». Тот, кто получал результат выше рыночного, был либо везунчиком, либо торговал на основании инсайдерской информации.

Исключения из теории эффективного рынка действительно встречались все реже. Сторонники теории вовсе игнорировали их существование. Результативность работы Баффетта, самого заметного исключения из всех, была для них неудобным фактом. Над загадкой его успеха размышляли экономисты Пол Самуэльсон из Массачусетского технологического института, Юджин Фама из Чикагского университета, Майкл Дженсен из Рочестерского университета и Уильям Шарп из Стэнфорда. Они поддерживали теорию «случайного блуждания» в поведении рынка. Был ли Баффетт одноразовым гением или случайностью? Над ним насмехались, как будто это аномалия, которая не заслуживает изучения. Итог подвел Бертон Малкиэл, экономист из Принстона, сказав, что любой, кто постоянно обыгрывает фондовый рынок, ничем не отличается от удачливой обезьяны, которая выбирает успешные акции, бросая дротики в биржевые листинги Wall Street Journal[788].

Баффетт любил Wall Street Journal, настолько, что заключил специальную сделку с местным дистрибьютором газеты. Каждый вечер, когда в Омаху доставляли свежий выпуск, один экземпляр доставали из пачки и клали у его дверей еще до полуночи. Он не ложился спать, чтобы успеть прочитать завтрашние новости до того, как их увидят все остальные. Превосходным инвестором он стал именно благодаря тому, как использовал информацию из Wall Street Journal. Если бы обезьяна получала Wall Street Journal каждый вечер до полуночи, она все же не смогла бы сравниться с Баффеттом в инвестировании.

Баффетта это забавляло, так что он повесил в офисе доску для дартса, оформленную в стиле Wall Street Journal. И все же гипотеза эффективного рынка противоречила тому, как он работал и каких результатов добивался. Более того, она опровергала идеи Бена Грэма. Так не пойдет, думал Уоррен. На ученых экономистов они с Мангером смотрели как на докторов черной магии[789]. Их теория не оправдывала почтения, которое Баффетт испытывал к рациональности и преподаванию.

В 1984 году Колумбийский университет организовал семинар в честь пятидесятилетия выхода «Анализа ценных бумаг», пригласив Баффетта представить точку зрения Грэма. Семинар больше походил на дебаты по теории эффективного рынка. Оппонент Баффетта, Майкл Дженсен, сказал, что чувствует себя, как мальчик для битья[790]. Его роль в нравоучительной пьесе заключалась в том, чтобы бросать язвительные замечания в адрес допотопных взглядов стоимостных инвесторов, которыми были грэмовцы. Он сказал, что некоторым удается в течение длительных периодов получать результативность выше рыночной. Но, если большое количество людей бросает монеты, то у некоторых из них «орел» действительно будет выпадать часто. Так, говорил он, работает случайность.

Баффетт потратил недели на подготовку к этому событию. Он предвидел аргумент с монетами. Когда настала его очередь, он сказал: может быть, это так, но «орлы» не будут случайными, если все, кто их выбрасывают – из одного города. Например, если все, кому выпадают «орлы», происходят из крошечной деревушки Грэм-Доддсвилль, то, наверное, они что-то делают для того, чтобы эти «орлы» выпадали.

Затем Уоррен показал графики с результатами девяти финансовых управляющих из Грэм-Доддсвилля: Билла Руана, Чарли Мангера, Уолтера Шлосса, Рика Герина, Тома Кнаппа, Эда Андерсона из Tweedy, Browne, свой собственный и еще двух человек[791], а также пенсионного фонда FMC. Все эти портфели не были похожи друг на друга. Несмотря на то что некоторые садились на хвост другим людям, в основном все инвестировали самостоятельно. «Все они, – сказал Баффетт, – выбрасывали “орлов” больше двадцати лет подряд, и в большинстве своем еще не ушли на пенсию, продолжая этим заниматься». Такая концентрация результатов статистически доказывала, что их успех не мог быть результатом случайного везения.

Поскольку то, что сказал Баффетт, было очевидным, аудитория разразилась аплодисментами и забросала его вопросами, на которые он охотно и подробно отвечал. Теория «случайного блуждания» основывалась на статистике и формулах, составленных из греческих букв. От существования таких людей, как Баффетт, отмахивались при помощи наукообразной тарабарщины. Теперь, к облегчению грэмовцев, Баффетт с помощью цифр опроверг абсолютистскую версию гипотезы эффективного рынка.

Осенью того же года он написал статью «Суперинвесторы Грэм-Доддсвилля» для Hermes, журнала Колумбийской школы бизнеса. В статье он палил из огнемета по постройке теории эффективного рынка. Это сильно укрепило его репутацию среди инвесторов. Со временем сторонники теории «случайных блужданий» пересмотрели свои аргументы и разработали «умеренную» и «слабую» формы гипотезы, в которых допускались некоторые исключения[792]. Единственная услуга, которую оказывала гипотеза эффективного рынка, заключалась в том, что она могла бы отбить у какого-то количества людей охоту верить, что они могут перехитрить рынок. Никто, кроме получателей гонораров, не мог бы против этого возразить. Но люди таковы, каковы они есть, и рынок продолжал работать как прежде. В свою очередь главным эффектом статьи «Суперинвесторы Грэм-Додсвилля» стало укрепление легенды, которая формировалась вокруг Уоррена Баффетта.

Гипотеза эффективного рынка и модель оценки капитальных активов, на которой она была основана, пустила глубокие корни в мир инвестирования. Она дала начало взгляду на фондовый рынок как на эффективную статистическую машину. На эффективном рынке рискованность акции оценивалась не на соотношении ее цены и внутренней стоимости, а на ее волатильности, то есть вероятности отклонения курса от среднего рыночного уровня. Используя эту информацию и появившиеся вычислительные мощности, экономисты и математики стали приходить на Уолл-стрит за деньгами, которые невозможно было заработать в академической среде.

Знание волатильности акций позволяло портфельным менеджерам объединять акции и проводить арбитражные сделки. Чтобы заработать большие деньги на арбитраже – покупке и продаже двух почти одинаковых акций и получения прибыли от разницы в их цене – требовались подпорки в виде долга, за счет которого все больше активов продавалось в короткую и покупалось в долгую[793]. Использование финансового рычага хедж-фондами и арбитражниками было связано с бумом «мусорных» облигаций и поглощений. Модели, которые служили теоретическим обоснованием для покупок контрольных пакетов акций, финансируемых с помощью «мусорных» облигаций, и арбитражных сделок, были вариантами гипотезы эффективного рынка. Однако финансовый рычаг был подобен бензину. На растущем рынке автомобиль сжигал больше, чтобы ехать быстрее. Но в случае аварии именно из-за бензина машина взрывается.

Баффетт и Мангер определяли риск через вероятность потерять деньги. По их мнению, риск был «неразрывно связан с временным горизонтом владения активом»[794]. Тот, кто держит актив годами, может позволить себе игнорировать его волатильность. Тот, кто торгует с использованием заемных средств, не располагает такой роскошью: если волатильность сыграет не в его сторону, инвестор может не дождаться благоприятного момента. На него ложится бремя издержек, и он зависит от воли кредитора.

Но ставка на волатильность имела смысл, когда рынок рос в соответствии с прогнозами. Когда с течением времени ничего плохого не случается, люди, зарабатывающие много, склонны думать, что это происходит потому, что они умны, а не потому, что сильно рискуют[795].

На фоне этих изменений в устоях Уолл-стрит, привычки самого Баффетта мало изменились[796]. Но при мысли о покупке компании Fechheimer, которая производила униформу для тюремных охранников, его пульс по-прежнему учащался. Таким, как Том Мерфи, приходилось беспокоиться о том, не станут ли они мишенью корпоративных рейдеров, орудующих «мусорными» облигациями. Но Berkshire Hathaway была неприступна, потому что большой долей ее акций владели Баффетт и его друзья. Репутация Уоррена превращала Berkshire в крепость, в которой могли укрыться другие. За первые двенадцать месяцев владения акциями Cap Cities/ABC Berkshire заработала 120 миллионов долларов. Теперь одно упоминание о том, что Баффетт купил акции, могло сдвинуть цену и изменить оценку компании на сотни миллионов долларов.

Ральф Шей, глава Scott Fetzer, конгломерата из Огайо, втянул свою компанию в неприятности, пытаясь выкупить ее с использованием заемных средств. Предприятия Scott Fetzer, от пылесосов Kirby до энциклопедии World Book, были стабильно прибыльными, и компания казалась привлекательной добычей. Корпоративный рейдер Иван Боски быстро выставил свою заявку.

Баффетт отправил Шей простое письмо, в котором говорил: «Мы не занимаемся недружественными сделками. Если вы хотите провести слияние, позвоните мне». Шей ухватился за это предложение, и, потратив 410 миллионов долларов, Berkshire Hathaway стала владельцем Scott Fetzer[797].

Следующим, кто осознал силу репутации Баффетта, был Джейми Даймон, который работал на Сэнфорда Вайля, генерального директора дочерней компании American Express – брокерской фирмы Shearson Lehman[798]. American Express хотела продать Вайлю свое страховое подразделение Fireman's Fund в рамках сделки по выкупу акций руководством компании. Вайль уже договорился с Джеком Бирном, чтобы тот ушел из GEICO и возглавил Fireman's Fund. Даймон обратился к Баффетту с предложением вложить в сделку свои деньги и репутацию.

Несмотря на их дружбу, Баффетт не жалел расставаться с Бирном. Уладив проблемы GEICO, энергичный Бирн совершил серию приобретений и занялся новыми направлениями бизнеса. Баффетт же хотел, чтобы GEICO сосредоточилась на одном надежном деле, которым был ее основной бизнес. Кроме того, он нанял в GEICO на должность нового главного инвестиционного директора Лу Симпсона, тихого чикагца, который питал отвращение к быстрым торгам и дорогим акциям. Уоррен сразу же включил Симпсона в группу Баффетта. Лу был единственным человеком, которому Уоррен доверял инвестировать в другие акции и позволил управлять всеми инвестициями GEICO. В это время Симпсон и Бирн вели себя как братья, которые то дерутся, то мирятся. Периодически Симпсон пытался удрать, но Баффетт каждый раз заманивал его обратно. Без Бирна удержать Симпсона было бы проще.

«Никогда не выпускай из рук талон на еду» – таков был вердикт Баффетта, когда у него попросили инвестировать в сделку с Fireman's Fund, отдав Бирна в придачу. При этом American Express решила вычеркнуть из сделки Вайля и продать Fireman's Fund путем публичного размещения акций, назначив Бирна генеральным директором. Чтобы удержать в повестке Баффетта для привлечения инвесторов, компания предложила Berkshire заманчивую сделку по перестрахованию. Уоррен принял условия. Вайль, чувствуя себя обманутым, винил в этом Баффетта и, по мнению некоторых, с тех пор таил на него обиду.

Однако весь финансовый мир, от American Express до Сэнди Вайля, понимал силу имени Баффетта. К этому моменту он управлял столькими крупными инвестициями и консультировал стольких руководителей, что фактически являлся членом совета директоров Cap Cities, Fireman's Fund, Washington Post Company, GEICO и Omaha National Corp. Он приблизился к переломному моменту, и ему предстояло решить, переходить ли этот Рубикон.

В течение некоторого времени Баффетт исполнял двойную роль. Он управлял Berkshire Hathaway так, словно по-прежнему распоряжался деньгами партнеров, хотя не получал за это гонорара. Он писал им письма, в которых объяснял, что его решения основаны на личных критериях. Он создал программу благотворительных взносов для акционеров – это было его вариантом решения проблемы корпоративных пожертвований. Затем он отказался дробить акции и никогда не размещал их на Нью-Йоркской фондовой бирже, считая своих акционеров членами своеобразного клуба. «Хотя по форме мы корпорация, по сути, это партнерство», – писал он. Это было правдой. В то же время Уоррену нравилось вести жизнь руководителя крупной компании. Более того, он был настолько привязан к Berkshire, что она казалась неотъемлемой частью его самого.

Нечетко определенная роль, которую он играл, устраивала и его самого, и его акционеров. Однако теперь перед ним встал выбор: он мог либо управлять фактическим «партнерством», либо продолжать играть роль руководителя крупной компании. Совмещать две эти роли он больше не мог.

Причина была связана с вопросом налогообложения. Berkshire уже была обложена налогом на корпоративную прибыль, когда как партнерству таких расходов нести не приходилось. С другой стороны, Баффетт не взимал со своих партнеров по Berkshire гонораров за управление их деньгами. Для всех, кроме Уоррена, это была хорошая сделка или, по крайней мере, можно предположить, что акционеры считали именно так. Однако в 1986 году Конгресс провел налоговую реформу, которая, помимо прочего, отменяла так называемую Доктрину общей выгоды. Раньше корпорация могла продавать свои активы без уплаты налогов, если прибыль от их продажи распределялась среди акционеров. Акционеры облагались налогом на прибыль, но двойного налогообложения не было.

После отмены Доктрины любая ликвидация активов и распределение соответствующей прибыли выливались в налог на прибыль для корпорации и еще один налог на акционеров после распределения. Поскольку двойной налог превращался в ошеломляющую сумму, закрытые и семейные корпорации по всей стране поспешили ликвидироваться до вступления закона в силу. Баффетт в своих письмах акционерам твердил, что Berkshire настолько выросла, что ее деньги стали препятствием для успешного инвестирования. Он мог бы распределить ее активы, затем привлечь более разумную для управления сумму – речь все равно шла бы о миллиардах – и создать новое партнерство, которое могло бы уже через несколько недель начать инвестировать заново. Если бы Баффетт ликвидировал Berkshire с 1,2 миллиарда долларов нереализованной прибыли на балансе, он бы избавил своих акционеров от бремени налогов более чем на 400 миллионов долларов и дал бы им шанс начать все сначала в партнерстве, свободном от двойного налогообложения[799]. Но он этого не сделал.

В своем ежегодном письме Баффетт написал о налогах целую диссертацию и отверг идею ликвидации: «Если компания Berkshire будет ликвидирована – а этого наверняка не произойдет – акционеры, согласно новому закону, получат гораздо меньше от продажи нашей собственности, чем если бы она была продана раньше»[800].

Прежний Уоррен Баффетт не пренебрег бы лишними 185 миллионами долларов на его собственном банковском счете и возможностью зарабатывать гонорар без всякого корпоративного налога. Именно этого ему стоило решение отказаться от ликвидации Berkshire Hathaway в 1986 году. Но теперь он не руководствовался одним только желанием заработать – это обошлось бы ему гораздо дороже, чем любому другому акционеру. Давняя привязанность к Berkshire так крепко держала его в тисках, что он отказался от возможности сохранить компанию в виде «партнерства». Иначе Уоррен ликвидировал бы ее без секундного колебания.

Вместо этого он перешел Рубикон и выбрал роль генерального директора крупной корпорации вроде Procter & Gamble или Colgate-Palmolive, которая будет существовать и после его ухода.

Стоимость Berkshire, состоящей из несвязанных между собой частей, было трудно оценить. Мангер любил шутить, что Berkshire – это «замороженная корпорация»[801], которая будет бесконечно расти, но никогда не выплатит ни цента дивидендов владельцам. А если владельцы машины по производству денег не могут извлечь из нее денег, то сколько же на самом деле стоит компания?

Баффетт наращивал балансовую стоимость Berkshire гораздо быстрее, чем могли бы сколотить состояние его акционеры. Чтобы доказать это, у него были свои критерии. Более того, это была долгосрочная система показателей, гораздо более удобная для него, чем ежегодная гонка за быстро уходящим рыночным поездом. Закрыв партнерство, он освободился от необходимости сравнивать показатели год к году. Фактически он больше не представлял цифры таким образом, чтобы можно было рассчитать эффективность его инвестирования[802].

Хотя Баффетт теперь официально вступил в клуб генеральных директоров, у него не было желания разделять их привычки вроде коллекционирования дорогого вина, предметов искусства или покупки яхт.

Впрочем, было одно исключение. Однажды в 1986 году Уоррен позвонил своему другу Уолтеру Скотту-младшему, наделенному здравым смыслом парню из Омахи, который всю жизнь, как и его отец, проработал в компании Peter Kiewit Sons' Inc.

«Уолтер, – спросил Уоррен, – как можно оправдать покупку частного самолета?» Баффетт знал, что компания Kiewit держит парк частных самолетов, потому что ей постоянно приходится отправлять сотрудников на удаленные строительные площадки. «Уоррен, – ответил Скотт, – ее не нужно никак оправдывать. Ее нужно обосновать».

Через два дня Баффетт перезвонил: «Уолтер, я обосновал покупку, – сказал он. – Расскажи, как нанимать пилотов и обслуживать самолет?»

Скотт предложил Уоррену возложить заботы по обслуживанию его будущего самолета на компанию Kiewit. Затем Баффетт стыдливо купил для Berkshire корпоративный самолет, подержанный Falcon 20, такой же, на каких летали сотрудники Kiewit[803]. Покупка частного самолета противоречила важному для Уоррена принципу: не тратить деньги впустую. Он так и не смог забыть тот случай в аэропорту, когда Кей Грэм попросила у него десять центов, чтобы позвонить. У него в кармане оказался только четвертак, так что он уже собрался бежать за разменом. Грэм стала дразнить Уоррена и вынудила в итоге отдать ей на пятнадцать центов больше, чем требовалось. Для Баффетта это было равнозначно прыжку через Килиманджаро: перейти от оправдания траты двадцати пяти центов за телефонный звонок к обоснованию двух пилотов и целого самолета, чтобы он разъезжал по миру, как фараон на носилках. Но в этом году он уже достаточно много всего обосновал. В том числе отказ от экономии 185 миллионов долларов на налогах.

И все же его это беспокоило. Частный самолет так явно противоречил его воспитанию и самовосприятию, что он начал подшучивать над самим собой перед акционерами, повторяя: «Я работаю дешево, а путешествую дорого».

Самолет положил начало новому этапу жизни Баффетта. Он цепко держался за свое «кукурузное происхождение», даже когда надевал смокинг, и в то же время все чаще, будучи генеральным директором «замороженной корпорации», запросто общался с представителями напыщенного высшего класса. В 1987 году посол Уолтер Анненберг пригласил Уоррена и Сьюзи на выходные в Палм-Спрингс, вместе со своими друзьями Рональдом и Нэнси Рейганами. Прежде Баффетт уже обедал в Белом доме и был знаком с Рейганами. Но он никогда не проводил выходных, играя в гольф с действующим президентом.

У Уолтера было собственное поле для гольфа с девятью лунками в Саннилендс.

В те выходные Анненберг поставил на поле для гольфа Баффетта в пару с Рейганом, поэтому агенты Секретной службы следовали за ними по пятам. Вопреки надеждам Уоррена, они отказывались доставать мячи из водяных ловушек.

Баффетт неоднозначно оценивал Рейгана как президента. Его внешней политикой он восхищался. Однако при Рейгане Соединенные Штаты превратились из крупнейшего в мире кредитора в крупнейшего заемщика. В то время как на Уолл-стрит надувался пузырь «мусорных» облигаций и заемного финансирования, правительство обслуживало огромные суммы долга. Баффетт считал это экономикой в стиле Уимпи, персонажа комикса про моряка Попая, который с радостью был готов заплатить за сегодняшний гамбургер в следующий вторник[804]. У Баффетта был другой подход. Он владел целой скотобойней, и чтобы обосновать это приобретение, перед ним был баланс.

Вооруженный балансом Berkshire Hathaway и карточкой с результатами игры в гольф, подписанной президентом Соединенных Штатов, Баффетт стал настоящей глыбой. Любая финансовая статистика, относящаяся к нему и его компании, сопровождалась восклицательной интонацией.

Балансовая стоимость в расчете на акцию Berkshire Hathaway в течение 23 лет росла более чем на 23 % в год! Первая группа партнеров Баффетта получила 1,1 миллиона долларов на каждую тысячу долларов, вложенную в партнерство! Berkshire торговалась по головокружительной цене в 2,95 тысячи долларов за акцию! Чистое состояние Баффетта составляло 2,1 миллиарда долларов! Девятым богатейшим человеком в США стал финансовый менеджер и инвестор с Уолл-стрит!

Никто из тех, кто управлял чужими деньгами, никогда еще не возносился на вершину пищевой цепочки богатства. Впервые на деньги, полученные от инвестиционного партнерства, была построена огромная корпорация. Для этого потребовалась серия решений о покупке акций и предприятий, напоминавшая шахматную партию. Закономерно, что все больше людей обращались к Баффетту за советом.

На этот раз ему позвонил Джон Гутфройнд, руководитель Salomon Brothers, который был дорог Уоррену тем, что в 1976 году помог спасти GEICO.

Этот поступок продемонстрировал одновременно силу и слабость Salomon. Андеррайтинг акций GEICO был основан на мнении одного фондового аналитика. Если бы у фирмы было хоть какое-то положение на рынке размещения акций, она бы отказалась от сделки как от слишком мелкой по сравнению с риском юридической ответственности в случае провала. Именно так поступали все другие фирмы. Но в Salomon привыкли действовать смело и решительно. Компания пошла на риск. Баффетту всегда нравились люди, которые прилагали все возможные усилия, помогая ему делать деньги. Сдержанность и интеллигентность Гутфройнда, выпускника частной школы, в сочетании с жесткой властностью, похоже, увеличивали веру Баффетта в него как в руководителя непокорного инвестиционного банка.

Гутфройнд вырос в семье зажиточного владельца торговой мясной компании в Скарсдейле, нью-йоркском пригороде, окруженном полями для гольфа. Он изучал литературу в колледже Оберлин, когда Билли Саломон, партнер его отца по гольфу и потомок одного из трех братьев-основателей Salomon Brothers, приобщил его к торговле ценными бумагами.

Salomon была основана в 1910 году. Меньше чем через десять лет одним из клиентов маленькой фирмы стало правительство США, включившее Salomon в список зарегистрированных дилеров государственных ценных бумаг. Получив этот козырь, маленький охотничий терьер, с которым можно было сравнить Salomon, в течение следующих 30 лет достиг солидных размеров. Компания занималась торговлей облигациями, полагаясь на смекалку, выдержку и верность клиентов[805]. Тем временем десятки других мелких брокеров закрылись или были поглощены более крупными конкурентами.

Гутфройнд, как и прочие сотрудники компании, проводил дни, покупая и продавая облигации клиентов по телефону, получая малую толику от каждой сделки. Он оказался ловким трейдером и в 1963 году, в свои тридцать четыре года, был принят в партнерство.

В 1978 году Билли Саломон назначил Гутфройнда главой фирмы и ушел на пенсию. Три года спустя Гутфройнд возник на пороге ист-хэмптонского дома своего друга и наставника, чтобы сообщить, что он продает Salomon сырьевому трейдеру-гиганту Phibro, так что компания сменит название на Phibro-Salomon Inc. Гутфройнд и его партнеры получили от продажи в среднем по 8 миллионов долларов. Те, кто много лет создавал фирму и находился теперь на пенсии, как Билли Саломон, не получили ничего[806]. Один из прежних партнеров говорил об этом как о греческой трагедии про Эдипа, который убил собственного отца.

Так или иначе, Гутфройнд теперь управлял компанией совместно с Дэвидом Тендлером из Phibro. Управлять фирмой вдвоем – это все равно что пытаться уравновесить концы качелей. Когда после продажи бизнес Phibro просел, а бизнес Salomon взлетел, Гутфройнд не терял времени даром. Он вмял свой конец качелей в землю и отправил Тендлера в полет.

Гутфройнд добавил валютное направление, начал заниматься торговлей акциями и андеррайтингом, а также распространил продажу облигаций на Японию, Швейцарию и Германию. В следующие нескольких лет на Уолл-стрит просочились доктора черной магии из академических кругов со своими компьютерами и формулами. Торговый зал Phibro-Salomon наполнился сотрудниками, которые вскрывали математические секреты дробления, упаковки и продажи ипотечных кредитов. Изобретя совершенно новый сегмент рынка облигаций, Salomon (название Phibro-Salomon так и не смогло заменить в сознании людей прежнее Solly, так что от него в 1986 году избавились) за несколько лет превратилась из фирмы второго эшелона в ведущую компанию Уолл-стрит.

Все крутилось в торговом «зале» Solly, прокуренном дворце размером примерно с треть самолетного ангара, заполненного длинными двойными рядами столов, за которыми перед мониторами горбились трейдеры, продавцы и ассистенты с пиццей в одной руке и телефонной трубкой в другой. Ежедневная битва за рынок сопровождалась симфонией стонов, проклятий, воплей, перемежающих фоновое гудение. Эксцентрики здесь были желанными гостями, пока обеспечивали высокий уровень продаж. Между рядами расхаживал, дымя сигарой, Гутфройнд. Завидев сквозь очки в роговой оправе плохое финансовое решение, он рвал бумаги в клочья и бросал их в кучи мусора на полу.

Персонажи из торгового зала Solly доминировали на рынке андеррайтинга облигаций, так что журнал BusinessWeek провозгласил Salomon «королем Уолл-стрит»[807]. В статье о компании говорилось, что в этом месте случались ночи «длинных ножей», если дела шли под откос. В таких случаях Гутфройнд избавлялся от всех, кого подозревал в инакомыслии[808].

В 1985 году прибыль Salomon достигла пика, составив 557 миллионов долларов после уплаты налогов. При этом новые для компании виды бизнеса – в основном торги акциями – не приносили достаточной прибыли. К тому же внутренняя конкуренция начала выходить из-под контроля. Стали увольняться звездные трейдеры, которых переманивали миллионными гонорарами другие фирмы. Чтобы остановить исход сотрудников, Гутфройнд повысил зарплаты. Когда новые подразделения плохо срабатывали, он не расправлялся с ними, а принимал новые пятилетние планы по исправлению ситуации. Под его грозным характером скрывалось мягкое подбрюшье: он избегал трудных решений и серьезных конфронтаций. Постепенно он стал все меньше времени проводить в торговом зале. Пока над компанией сгущались грозовые тучи, он все больше отстранялся от руководства своим королевством. «Моя проблема в том, что я слишком вдумчиво подхожу к человеческим трудностям»[809], – скажет он позже.

В одной из корпоративных историй, опубликованных примерно в это же время, автор заметил: вместо того чтобы принять решение и ожидать его исполнения, Гутфройнд привлекал к делу людей, на которых оно повлияет, и из кожи вон лез, чтобы последствия были для них приемлемыми. При этом он полностью контролировал ситуацию, а его решения после консультаций были окончательными[810].

Впрочем, некоторые из прежних партнеров Гутфройнда, которые теперь стали управляющими директорами, бросали серьезный вызов его авторитету. Выполнив поставленную задачу по расширению деятельности, они начали обвинять его в раздутых расходах, соперничая за территорию, на которой хотели работать.

К концу 1986 года прибыли компании начали сокращаться из-за роста фонда зарплаты, выросшего из-за сорокапроцентного увеличения штата. Управляющие директора, сговорившись, чуть было не свергли Гутфройнда. Крупнейший акционер компании, южноафриканская компания Minorco, потеряла терпение и заявила, что хочет продать свой пакет акций. Гутфройнд не отреагировал, и акции Salomon продолжили волочиться на фоне взлетевшего на 44 % индекса Доу-Джонса. Вскоре Minorco нашла себе покупателя в лице Рона Перельмана, грозного корпоративного рейдера, захватившего Revlon.

Но директора не хотели работать на нового руководителя и его назначенцев[811]. Гутфройнд нажал тревожную кнопку и позвонил Баффетту, попросив выступить в роли белого рыцаря: инвестировать в Salomon и спасти фирму от Перельмана[812].

Это было совсем не то, что владеть компанией, продающей пылесосы. Salomon занималась в основном торговыми операциями, и Баффетту это нравилось. Но, кроме этого, компания протискивалась в сферу инвестиционного банкинга и, уступив с некоторым запозданием давлению рынка, создала банковский бизнес по финансированию поглощений при помощи «мусорных» облигаций. Эту часть работы Уоррен презирал.

Тем не менее, ему была по душе искушенность Salomon в перестройке рынка облигаций в то время, когда хороших идей для покупки акций становилось все меньше[813]. Хотя Уоррен и поносил «мусорные» облигации, он не упускал возможности получить выгоду и занимался арбитражем поглощений: продавал в короткую акции компании-покупателя и покупал долю в приобретаемой компании. Поскольку арбитражное подразделение Salomon приносило большую часть от общей прибыли, фирма представляла собой арбитражную машину. К этому закоулку Уолл-стрит Баффетт испытывал глубокую привязанность и уважение.

Кроме того, Уоррен почувствовал, что Гутфройнд буквально источает отчаяние. Он ответил, что Berkshire купит привилегированные акции Salomon на 700 миллионов долларов при условии их доходности в 9 %[814]. Гутфройнд приказал своим ошарашенным сотрудникам разработать такую ценную бумагу, которая обеспечила бы Баффетту желаемую доходность. Обычно что-то похожее можно было получить только на «мусорных» облигациях. Рукопожатием они скрепили соглашение о покупке привилегированных акций с девятипроцентным купоном, которые можно конвертировать в обыкновенные акции по 38 долларов за штуку[815].

Девятипроцентный купон давал Баффетту премиальную доходность до тех пор, пока акции не достигнут установленной цены. Тогда он имел право конвертировать их в обыкновенные. Благодаря этому возможности для роста были неограниченными. Но если акции падали, Уоррен имел право вернуть ценную бумагу Salomon, получив свои деньги обратно[816]. Сделка обещала доходность в размере 15 % на инвестиции, риск которых был очень низок[817].

Все в Salomon были возмущены[818]. В обмен на огромную доходность Баффетт, как позже объяснял писатель Майкл Льюис, всего лишь сделал «беспроигрышную ставку на то, что Salomon не обанкротится»[819].

За эти деньги фирма купила репутацию Уоррена Баффетта, но вместе с тем Гутфройнду пришлось потесниться. К тому же Баффетт и Мангер получили места в совете директоров компании.

47. Белые ночи

Нью-Йорк, 1987 – 1991

У многих отвисла челюсть, когда омахский Мидас позолотил своим прикосновением Salomon Brothers: миллиардер, остающийся парнем с нашего двора, жующим бургеры, вложил деньги в банк на Уолл-стрит.

Теперь Уоррен стал частью этого мира, что, впрочем, не мешало ему регулярно критиковать Уолл-стрит. В письмах акционерам Berkshire он поносил «мусорные» облигации, с помощью которых финансировались поглощения, в том числе компании Salomon. Он говорил об этом времени: «Те, кому было все равно, продавали тем, кто не думал»[820]. Уолл-стрит он назвал единственным местом, куда люди на «Роллс-Ройсах» ездят, чтобы получить совет от людей, которые передвигаются на метро»[821]. На страницах Washington Post порицал «общество казино», которое обогащает корпоративных рейдеров. «Почему бы не обложить стопроцентным налогом спекулятивную прибыль?» – задавался вопросом Баффетт[822]. Облагать действительно было что. С 1982 по 1987 год промышленный индекс Доу-Джонса вознесся с 777 до 2722 пунктов. «Если хотите делать деньги, – говорил Уоррен студентам бизнес-школ, – крепко зажмите нос и идите на Уолл-стрит». Сам Баффетт уже был там.

Образ Уолл-стрит, соблазняющей простого парня со Среднего Запада, был слишком хорош, чтобы с ним так легко расстаться. На вопрос репортера, почему Баффетт, считая Уолл-стрит помойной ямой, стал владельцем самого большого пакета акций Salomon, Уоррен ответил без колебаний. «Джон Гутфройнд, – сказал он, – выдающийся человек, честный и цельный»[823].

Баффетт всегда влюблялся в людей. Те, кто знали его в это время, утверждали, что он влюбился и в Гутфройнда. Но Уоррен, который когда-то не захотел оставаться «рецептурным врачом», во избежание конфликта интересов с клиентами, не мог позволить своей привязанности затмить тот факт, что ему теперь принадлежала доля в инвестиционном банке. Как же я мог оказаться в столь неловком положении, став частью подобной компании, задавался вопросом Баффетт, занимавший место в ее совете директоров[824]. Выходило, что его желание делать деньги снова взяло верх над принципами, устремлениями и надеждами. И, как это обычно бывало, когда жадность брала верх, за этим последовали неприятности.

В то время, когда Баффетт инвестировал в Salomon, рынок все ближе подходил к переломному моменту. В отличие от 1960-х годов, у Уоррена не было партнерства, которое пришлось бы распустить, но следующие несколько месяцев он сбрасывал акции. Новое изобретение – фьючерс на S&P 500 – заставляло рыночные цены расти. Salomon, как и все крупные банки, теперь торговал такими производными инструментами, которые позволяли делать ставки на то, насколько высоким или низким будет индекс акций S&P 500 в определенный день[825]. Это работало следующим образом. В какао-сделке с Rockwood стоимость фьючерсного контракта была «производной» от цены какао-бобов на определенную дату. Если бобы оказывались дешевле цены, указанной в контракте, человек, купивший фьючерсный контракт в качестве страховки, выигрывал. Все его убытки покрывались страховкой. Если же какао оказывалось дороже, то выигрывал тот, кто продавал страхующий фьючерсный контракт. В этом случае он получал страховую премию, к тому же контракт давал право купить какао-бобы ниже текущей цены.

Предположим, что в сделке, которую Баффетт заключил с Хоуи относительно его веса, он захотел бы избежать риска, ведь сын действительно мог похудеть, получив возможность платить меньше. Поскольку вес Хоуи зависел от самого Хоуи, Уоррен, возможно, захотел бы купить страховку у третьей стороны. Он мог бы сказать Сьюзи: «Я даю тебе сто баксов. Если Хоуи похудеет на двадцать фунтов и удержит вес в течение шести месяцев, ты компенсируешь мне потерю двух тысяч долларов от его ренты. Если же он не продержится шесть месяцев, ты не должна будешь доплачивать мне за ренту и при этом сможешь оставить себе сто баксов». Таким образом, индекс, который определял размер прибыли или убытка, был «производным» от веса Хоуи. Пошел бы Баффетт на такую сделку, зависело бы от расчета шансов того, что Хоуи похудеет и не наберет вес снова.

Фьючерсы на индекс S&P, которые в 1987 году финансовые управляющие покупали в качестве страховки, оправдывали себя, если цены на фондовом рынке падали ниже определенного уровня. Люди, предполагавшие, что рынок продолжит расти, ставили на это, продавая страховку и рассчитывая заработать на страховых премиях.

Фьючерсы на фондовые индексы теперь роились, как мошкара в июле. Если бы акции начали падать, продавцам страховок предъявили бы все счета сразу. Им пришлось бы поспешно сбрасывать акции, чтобы компенсировать потери. Покупатели индексных фьючерсов между тем часто использовали их для страхования «программируемых продаж», которые совершались автоматически при падении рынка, запуская каскад новых продаж.

К началу осени рынок начал заикаться и пробуксовывать. 19 октября 1987 года, в день, который вошел в историю как Черный понедельник, акции рухнули на рекордные 508 пунктов. Рынок был на грани прекращения торгов, как это было в далеком 1929 году, и пережил крупнейшее за всю историю падение в пределах одного дня[826].

На третий день после обвала рынка состоялось собрание группы Баффетта в Вильямсберге. Тема встречи была выбрана, когда цены акций еще находились на пике: «Закончена ли для нашей группы работа с рынком?» После обвала повестку пришлось сменить. Все три дня, пока рушился рынок, Баффетт и прочие сияли, сверяя цены на акции и звоня своим трейдерам с плохо скрытым возбуждением. В отличие от тех, кто был раздавлен потерями, они пачками скупали дешевые акции[827].

Позже, когда завалы фондового рынка были разобраны, среди жертв обнаружили сестру Уоррена, Дорис. Она продала так называемые голые пут-опционы или деривативы. Голые пут-опционы представляли собой обещание покрыть чьи-либо убытки в случае падения рынка. Голыми они назывались потому, что не обеспечивались покрытием, то есть не были защищены от потери[828]. Брокерша уверяла, что голые пут-опционы обеспечат Дорис постоянный доход, но не предоставила ей реальной информации о риске, на который она шла. Дорис была очень умной, здравомыслящей, но не была искушена в инвестировании. С Уорреном она не посоветовалась. Консультируя разведенных женщин, он всегда рекомендовал им только чрезвычайно безопасные, низкодоходные инвестиции, например, казначейские или муниципальные облигации. Сам бы он в них никогда не инвестировал.

Решив на этот раз действовать самостоятельно, она в итоге понесла настолько большие убытки, что они уничтожили ее акции Berkshire и едва не привели к банкротству.

Дорис идеализировала брата: она видела в нем защитника и даже завела маленькое святилище с миниатюрными клюшками для гольфа, бутылками Pepsi и другими символическими атрибутами его жизни. Но теперь, когда у нее возникли проблемы, вместо того, чтобы отправиться за помощью прямиком к Уоррену, она попросила Сьюзи выступить посредником между собой и братом.

После того как она призналась Сьюзи в потере акций и денег, Уоррен позвонил ей рано утром в субботу. Он объяснил сестре, что деньги для расплаты с кредиторами, которые он мог бы ей дать, помогут только тем бизнесам, которым она задолжала, или, иными словами, тем, кто купил у нее страховые контракты. По его логике, они были спекулянтами, и он не собирался их выручать. Когда Дорис поняла, что это значит, ее прошиб холодный пот, а ноги задрожали. Она решила, что брат ее презирает, раз отказывается помочь. Сам Уоррен при этом считал, что просто принял очередное рациональное решение.

«Я мог заплатить пару миллионов долларов кредиторам. Но я решил: пусть идут к черту. Брокерша, с которой связалась Дорис, – просто разорила всех, кто занимался продажей этих штук».

В Washington Post вышла статья о том, что сестра «весьма успешного инвестора» совершила ужасную глупость. В семье Баффеттов нанести ущерб репутации Уоррена было серьезным проступком. Время для этого Дорис выбрала самое неподходящее. Баффетты все еще не до конца оправились от трагического события, произошедшего за несколько месяцев до этого. Племянник Сьюзи, Билли Роджерс, умер от передозировки наркотиков. Эта смерть обнажила несовершенства, скрывающиеся за благополучным фасадом Баффеттов. При этом Уоррен на каком-то уровне понимал, что он ищет себе оправданий, чтобы не помогать сестре. Конечно, он опасался ее ярости. Уоррен не мог выносить нападок ни от кого, даже от нее. Он перестал звонить сестре, и больше никто из семьи с ней не связывался. По иронии судьбы, Федеральная резервная система снизила процентные ставки. Компании выкупали собственные акции, и рынок быстро оправился от краха. В убытках остались только жертвы вроде Дорис.

За кулисами Уоррен, тем не менее, договорился о том, чтобы сестра получала по 10 тысяч долларов в месяц из траста, который завещал семье Говард. «Это было больше денег, чем я когда-либо тратила за всю свою жизнь», – вспоминает Дорис. Когда напряжение спало, они с Уорреном смогли поговорить. Сестра горячо благодарила его, пока не поняла, что это были ее собственные деньги, которые ей просто удалось получить раньше срока. На тот момент ее доля в трасте, которая начиналась с 2 тысяч акций Berkshire, стоивших в 1964 году 30 тысяч долларов, оценивалась теперь примерно в 10 миллионов. Траст не предназначался для осуществления выплат вплоть до смерти Лейлы, когда Дорис и Берти должны были получить свои доли.

В качестве еще одного примирительного жеста Уоррен основал Фонд Шервуда, который выплачивал по 500 тысяч долларов в год в виде благотворительности. Дорис, дети Уоррена и Астрид могли ежегодно получать из него по 100 тысяч долларов, распоряжаясь деньгами по своему усмотрению. Ежегодный доход был таким, как если бы ее брат вложил в траст 7 миллионов долларов, а доля Дорис – почти такой же, как если бы Уоррен все-таки дал ей деньги, просто в другой форме.

Такой способ не позволял Дорис выплатить долги или спасти дом. Уоррен никогда не давал деньги без возможности контролировать то, как они будут расходоваться. Тем не менее, когда буря утихла, Дорис поняла, что без брата у нее не было бы вообще ничего. По мере того, как она собирала деньги, чтобы расплатиться с долгами, их отношения нормализовались. Посвященный Уоррену реликварий, собранный сестрой, остался на своем месте.

Еще одной жертвой краха фондового рынка, с которой Баффетту пришлось иметь дело, стала компания Salomon. Всего через три месяца после того, как Berkshire инвестировала в нее, они с Мангером впервые посетили заседание совета директоров. На повестке дня стоял вопрос о 75 миллионах долларов, в которые обошелся фирме Черный понедельник[829]. С его последствиями фирме пришлось иметь дело после того, как Гутфройнд, всего за несколько дней до катастрофы, бестрепетно уволил 800 человек и оборвал все малоприбыльные виды бизнеса, в том числе торги коммерческими бумагами, которые примыкали к облигационному бизнесу. В результате этого решения отношения с некоторыми важными клиентами непоправимо испортились[830]. Теперь потери от обвала рынка грозили проделать глубокую дыру в карманах акционеров. В итоге акции Salomon рухнули в пропасть.

Пока акционеры теряли деньги, комитет по компенсациям, в который входил Баффетт, начал рассматривать возможность снижения цены, по которой можно было бы реализовать опционы на акции сотрудников.

Уоррен считал это аморальным, но большинство членов комитета проголосовал против него. Баффетт был в ярости[831]. Его роль в совете директоров Salomon была скорее номинальной, так что к его советам редко обращались и еще реже прислушивались. Несмотря на то что акции Salomon к тому времени начали восстанавливаться, переоценка опционов, по его словам, сделала его инвестиции в Salomon «гораздо менее привлекательными с финансовой точки зрения, чем они были изначально».

Позже Уоррен сказал: «Я мог бы бороться упорнее и выступать активнее. Возможно, я бы почувствовал, что сделал все возможное. Мне бы стало легче от этого, но ход истории не изменился бы. Если вы не получаете удовольствия от драки как таковой, в ней нет никакого смысла». Со времен Sanborn Map, Dempster и «баффеттинга» Сибери Стэнтона готовность Уоррена к сражениям, пусть даже подковерным, заметно снизилась.

«Мне не нравятся драки. Если придется, я подерусь, но не получу от этого никакого удовольствия, – говорит он. – На заседании совета директоров Salomon мы с Чарли даже не голосовали против. Мы проголосовали за. Мы не воздержались, потому что воздержаться – это все равно, что бросить перчатку Salomon, у которой были и другие проблемы. Когда я сталкивался с тем, что считал ненормальным, они просто не хотели ничего от меня слышать. Стоит ли тогда вообще говорить? Я никогда не дерусь просто для того, чтобы подраться».

Сотрудникам, выступавшим с докладами перед советом директоров, казалось, что Уоррен ведет себя пассивно на заседаниях[832]. Как будто он мало понимал в том, как ведутся дела, и не мог приспособиться к бизнесу, в котором не было кирпичей и раствора или сборочного конвейера[833]. Поскольку Уоррену не нравилось, как обстоят дела с инвестициями, у него был выбор: он мог продать свою долю и выйти из совета директоров[834]. В это время Уолл-стрит кипела слухами о том, что Баффетт и Гутфройнд поссорились, так что Уоррен либо продаст свои акции, либо уволит Гутфройнда и привлечет к управлению фирмой кого-то другого[835].

В действительности до этого дело не дошло. Если такой известный человек, как Баффетт, продаст акции и выйдет из совета директоров, столь шокирующий жест повлечет падение курса акций Salomon и дорого обойдется его собственным акционерам. К этому времени стоимость Berkshire начала зависеть от репутации Баффетта. Более того, он не махнул рукой на Гутфройнда: Уоррен решился на инвестиции из-за него, а когда Баффетт держится за кого-то, разорвать эту связь очень сложно. По мере приближения к рождественским праздникам, они с Гутфройндом постепенно улаживали свои разногласия.

На это Рождество Уоррен подарил самому себе компанию Coca-Cola, что в значительной степени сгладило впечатление от проблем, причиненных Salomon. Некоторое время назад на ужине в Белом доме Баффетт вновь встретился со своим старым другом, Доном Кио, который теперь был президентом и главным операционным директором компании. Кио убедил его перейти от коктейля собственного изготовления – Pepsi с вишневым сиропом – на новую вишневую Coca-Cola. Баффетт попробовал и остался доволен. Его семья и друзья были потрясены тем, что после стольких лет верности своей привычке Уоррен совершил подобный переворот. В течение многих лет акции KO (Coca-Cola) были слишком дорогими, чтобы привлечь внимание Баффетта. Но теперь у компании начались проблемы, ее бутилировщики оказались втянуты в ожесточенную ценовую войну с Pepsi, в результате чего курс акций упал примерно до 38 долларов за штуку. Хотя компания все еще стоила дорого, она обладала тем же качеством великого бренда, испытывающего временные трудности, что и когда-то American Express. С точки зрения Уоррена, Coca-Cola приносила водопад денег, направляя на ведение бизнеса только малую часть этого потока.

Когда напитки Coca-Cola в 1988 году появились на столе во время собрания акционеров Berkshire, подражая Уоррену, другие также начали пить Coca-Cola. Они даже не подозревали, что через посредничество Berkshire владеют акциями этой компании. В том году, когда в зале художественного музея Джослин собралась тысяча человека, встреча приобрела совершенно новый характер. Замороженная корпорация, перестав быть квазипартнерством, официально вошла в ряды крупных игроков корпоративной Америки, разместив акции на Нью-Йоркской фондовой бирже.

К концу года акционеры так и не узнали, что Berkshire приобрела более 14 миллионов акций Coca-Cola на сумму почти в 600 миллионов долларов[836]. Поскольку теперь каждое действие Баффетта влияло на рынок, он получил от Комиссии по ценным бумагам и биржам специальное разрешение не раскрывать информацию о своих сделках в течение года. Вскоре Berkshire принадлежало более 6 % акций компании общей стоимостью в 1,2 миллиарда долларов[837]. В марте 1989 года, когда его позиция в Coca-Cola была раскрыта, возникшая шумиха вызвала такой ажиотажный спрос, что на Нью-Йоркской фондовой бирже пришлось остановить торги, чтобы не допустить неконтролируемого подъема цен.

Генеральный директор Coca-Cola Роберто Гоизуэта сиял от восторга, получив поддержку знаменитого инвестора. Он предложил Баффетту войти в состав его совета директоров, возможно, самого престижного во всей Северной Америке. Баффетт с готовностью согласился.

Кроме того, еще одной проблемой для Уоррена в это время стал конец бума поглощений 1980-х годов. Баффетт по-прежнему занимался арбитражем объявленных сделок, но его обычная кормовая территория опустела. Крупных предприятий для покупки не было видно на горизонте, так что ему снова пришлось понизить стандарты, как это было когда-то с компанией Hochschild-Kohn.

На этот раз искусителями выступили руководители компаний, которые, опасаясь за свою работу или независимость, стали предлагать Уоррену необычные идеи для инвестирования. В итоге он купил для Berkshire явно выгодные «конвертируемые привилегированные» акции трех компаний, структурировав их по образцу сделки с Salomon. Благодаря этому он получал среднюю минимальную доходность в 9 % и имел право на конвертацию в случае успешного развития компании. Компании были очень разными. Champion производила бумагу и страдала от плохого менеджмента, так что на нее уже нацелились специалисты по поглощениям[838]. Gillette была защищена огромным «рвом» и, как и See's Candies, оставалась неуязвимой для конкуренции, так что инвесторы временно ее избегали. Наконец, базирующаяся в Питтсбурге компания US Air, бывшая Allegheny Airlines, будучи слабым региональным игроком в отрасли, которую не так давно перестало регулировать правительство, также была под прицелом внимания поглотителей.

Как и в случае с привилегированными акциями Salomon, условия этих сделок говорили о том, что Баффетт выступает как защитник интересов руководителей компаний. Максимизация доходности при защите от риска действительно служила интересам его акционеров. Но Баффетт представлялся одним из тех инсайдеров, которым для успеха необходимы сделки на специальных условиях.

В эпоху выкупов и корпоративного рейдерства это был копеечный уровень. Баффетт мог бы и сам стать королем выкупа. Но его решимость оставаться дружелюбным и быть на стороне руководства говорила о том, что теперь он парень из загородного клуба. Бен Грэм считал, что, торгуя акциями, обязательно станешь аутсайдером, потому что придется расстраивать руководство компании. Баффетт, который хотел нравиться всем, с первых дней пытался преодолеть этот разрыв, подружившись с Лоримером Дэвидсоном из GEICO. «Сегодня многие инвесторы с Уолл-стрит считают, что специальные сделки господина Баффетта представляют собой джентльменскую игру в защитника», – писала одна из газет того времени[839].

В конечном итоге привлекательные по виду сделки оказались тонко рассчитанными ставками. Лишь Gillette показала себя хорошо, заработав для Berkshire 5,5 миллиарда долларов. US Air показала худший результат. На протяжении многих лет после этого Баффетт неоднократно высказывался о том, что глупо инвестировать в то, что летает. Компания приостановила выплату дивидендов, и акции рухнули, как в случае с Кливлендскими фабриками. «Это была самая тупая сделка, которую можно было придумать! – негодовал один из друзей Уоррена. – Вы нарушили все свои принципы!»[840]. Баффетт согласится с ним, сказав позже: «Сразу после оплаты чека компания ушла в минус и больше из него не выходила. У меня есть номер психологической поддержки, теперь я звоню туда и говорю: “Здравствуйте. Меня зовут Уоррен Баффетт, и я – авиаголик”»[841]. Чарли Мангер прокомментировал ситуацию сухо: «Уоррен по этому поводу со мной не советовался».

У Salomon, которая послужила образцом для этих сделок, дела также шли не слишком хорошо. После краха и чудесного спасения от Перельмана бизнес слияний вставал на ноги медленно, и талантливые банкиры уходили в другие места. Гутфройнд снова реструктуризировал фирму, организовав новую серию увольнений. Впрочем, управляющие директора теперь не боялись его. «Люди продолжали угрожать Джону разными способами, а он продолжал пытаться их купить», – сказал об этом один из вице-председателей компании.

Salomon, раздробленная на несколько центров власти, превратилась в систему военачальников: военачальник корпоративных облигаций, военачальник государственных облигаций, военачальник ипотечных облигаций, военачальник акций[842].

Над всеми ними властвовал главнокомандующий – военачальник арбитража облигаций, блестящий математик, сорокалетний Джон Мериуэзер. Застенчивый, тушующийся Дж. М., как его называли в компании, для выражения своих запредельных амбиций использовал команду профессоров, которых переманил на Уолл-стрит из Гарварда и Массачусетского технологического института. Арбитражники или просто «арбы» представляли собой оазис интеллекта среди шумных, курящих, потеющих трейдеров. Арбы сидели, сгорбившись за компьютерами, и создавали сложные математические модели, изображающие вселенную облигаций.

Они инициировали революции в облигационном бизнесе. Преимущество, которое давали им их компьютерные модели перед невеждами, обеспечивало Salomon большую часть прибыли. В торговом зале они жили внутри маленького пузыря Мериуэзера и считали, что заслуживают право на высокомерие по отношению к остальным сотрудникам. Дж. М. был чрезвычайно снисходителен к ошибкам, но беспощаден к тем, кого считал глупцами. Его арбы были элитой, отобранной лично им. У него были сложные, глубоко личные отношения со своей командой, и он проводил с ними почти все время, предаваясь одной из трех своих одержимостей: работе, азартным играм или гольфу. Вечерами после закрытия рынков арбы часто сидели вместе, играя в покер, чтобы отточить навыки гандикапинга[843]. Выигрывал обычно Мериуэзер.

Несмотря на свою пассивность и ограниченное влияние в правлении, Баффетт понимал, что такое арбитраж. Но детали бизнеса до совета директоров не доходили, а Уоррен не разбирался в компьютерах, которые стали неотъемлемой частью новой Уолл-стрит. Однако Баффетт прекрасно осознавал, что занимает пост директора корпорации, которая полностью зависит от компьютеров, и это увеличивает риски.

Для Баффетта было очевидно, что люди, которым свойственно ошибаться, в союзе с компьютерами, которые не способны рассуждать, внутри среды, которая не поддается никакому надзору, создают практически неограниченный потенциал для того, чтобы все вышло из-под контроля. Но как член совета директоров он не имел полномочий, чтобы что-то изменить. Он мог только пытаться убеждать других.

В это время он и Мангер постоянно и безуспешно боролись с руководством Salomon. Чарли взял под контроль аудиторскую комиссию, которая прежде не проявляла чрезмерного рвения при осуществлении надзора. Теперь он заставил ее в течение шести-семи часов проверять фирму и ее бухгалтеров. Мангер обнаружил, что бизнес Salomon по торговле деривативами сильно разросся и заключал сделки, для которых не существовало рынка. Такие сделки не завершались в течение длительного времени, иногда годами. Движение денежных средств было минимальным, и в бухгалтерских книгах Salomon прибыльность производных инструментов оценивалась при помощи математической модели[844]. Поскольку модель была создана теми, чьи бонусы рассчитывались на ее основании, неудивительно, что сделки выглядели весьма прибыльными. В результате таких бухгалтерских вольностей прибыль была завышена почти на 20 миллионов долларов[845]. Аудиторская комиссия, однако, рассматривала только уже одобренные и, как правило, завершенные сделки, поэтому такие случаи проходили мимо ее внимания.

Единственной областью, в которой Баффетт и Мангер обладали несравнимо большим опытом и мастерством, чем кто-либо другой, было инвестирование. Они активно высказывали свое мнение, но их игнорировали. Возмущение Уоррена и Чарли только отдаляло их от коллег. В итоге подразделение Phibro компании Salomon создало совместное предприятие с хьюстонской компанией Anglo-Suisse для разработки нефтяных месторождений в Западной Сибири, которые якобы должны были произвести революцию в нефтедобыче в России.

«Anglo-Suisse, – сказал об этом Мангер, – идиотская затея. В этой компании нет ни англичан, ни швейцарцев. Уже из-за одного названия не стоит в это ввязываться».

Но Salomon все равно вложила 116 миллионов долларов в совместное предприятие, считая, что нефть станет неотъемлемой частью будущего России, которой для добычи необходим западный капитал. Хотя, как говорил Баффетт, «страна никуда не денется», как и «нефть никуда не денется», российская политическая система вполне могла куда-нибудь «деться». Никакой запас прочности не мог этого покрыть[846].

Как только новое совместное предприятие «Белые ночи» приступило к работе, российское правительство ввело налог на экспорт нефти. Размер налога почти уничтожал прибыль компании. Вскоре американских партнеров разочаровал и объем добычи нефти. Русские бонзы отправились в США, ожидая, что их будут развлекать. Во время переговоров российское правительство было непредсказуемым и несговорчивым, так что все попытки договориться оказались неудачными. Кто-то действительно собирался делать большие деньги на русской нефти, но это явно была не Salomon Inc.

В то время Россия для Америки отошла на второй план. В 1989 году Соединенные Штаты были одержимы мыслью о том, что всю страну затмит восходящее солнце Японии. Компания Salomon инвестировала большие суммы и запустила там успешный бизнес, который быстро разросся до сотен сотрудников и приносил прибыль. Баффетт, который обычно не покупал иностранные акции, а японские акции и вовсе считал возмутительно дорогими, не проявлял к этому особого интереса.

Тем временем сотни сотрудников Salomon возмущались размерами своих премий. Дело было не в суммах – они были огромными – а в том, насколько больше один сотрудник получал по сравнению с другими. Баффетт и Мангер почти ничего не знали о проблемах, назревающих в Salomon. Но арбы Мериуэзера требовали больше денег. Бывшие преподаватели колледжей, которые раньше зарабатывали по 29 тысяч долларов, теперь считали, что субсидируют убыточные отделы, например, инвестиционно-банковский. Они считали, что фирма распределяет прибыль «по-социалистически», хотя больше всего денег приносят именно они[847]. Арбы хотели получить свою долю от сотен миллионов, которые зарабатывали для фирмы[848]. Мериуэзер, застенчивый настолько, что с трудом выдерживал зрительный контакт, теперь превратился в самого напористого и успешного в мире выбивателя бонусов. Гутфройнд уступил и выделил арбам премии в размере 15 %[849]. Теперь они могли получить гораздо больше денег, чем трейдеры, которые делили между собой бонусный пул. Сделка была заключена втайне между Гутфройндом и президентом Salomon Томом Штраусом. Ни совет директоров, ни другие сотрудники компании об этом не знали. По крайней мере, до поры до времени.

К 1991 году Баффетт и Мангер пережили из-за Salomon ряд разочарований. Их финансовые результаты далеко не всегда соответствовали ожиданиям. Аппетиты сотрудников продолжали расти. Со многим из того, что происходило в зале заседаний совета директоров, они были не согласны. Цены акций не двигались с места уже восемь лет. Прибыль, в основном из-за повышения зарплаты сотрудников, снизилась на 167 миллионов долларов.

Баффетт, который до сих пор предоставлял Мангеру играть роль плохого парня, собрался с духом, встретился с исполнительным комитетом и велел им сократить расходы. Когда стала известна итоговая сумма бонусов, она оказалась на 7 миллионов долларов больше, чем ожидали Уоррен и Чарли. По новой формуле, которую Мериуэзер выбил для своих арбов, один из них, Ларри Хилибранд, получил прибавку в размере 23 миллионов долларов, хотя раньше получал всего 3 миллиона[850]. Когда информация о бонусах Хилибранда просочилась в прессу, некоторые его коллеги были вне себя от зависти и почувствовали себя обманутыми. Миллионы, которые зарабатывали они, на этом фоне были забыты.

Сам Баффетт не возражал против бонусов арбам. «Я за то, чтобы платить талантам, – говорит он, – но против роялти по расписанию, как сказал бы Чарли». Договоренность, которой достиг Мериуэзер с арбами, напоминала систему вознаграждений хедж-фонда и имела некоторое сходство с системой гонораров в старом партнерстве Баффетта[851]. Она оказывала давление на остальных членов фирмы, заставляя работать лучше. Против чего Баффетт действительно возражал, так это против того, что его не поставили в известность. Еще больше он возражал против того, что остальным не урезали зарплаты за неудовлетворительную работу. Из всех сотрудников компании только Гутфройнд сократил себе зарплату на 35 % в соответствии с падением прибыли[852]. Это помогло ему в отношениях с Баффеттом, который счел, что у Гутфройнда больше достоинства, чем у его сотрудников. Но чувство приличия Уоррена было настолько оскорблено жадностью сотрудников, что он преодолел свою природную инертность и проголосовал против бонусов для трейдеров. И снова оказался в меньшинстве. Когда весть о том, что Баффетт проголосовал против, пронеслась по коридорам Salomon, люди были в ярости. Миллиардер, который так любил деньги, считал жадными их.

Баффетт представлял Salomon как казино с рестораном у входа[853]. Ресторан приносил убытки. В свою очередь трейдеры, особенно люди Мериуэзера, были казино: они принимали на себя риск в чистом виде, избегая конфликта интересов. Это была та часть бизнеса, которая нравилась Баффетту, и новая система вознаграждений была разработана для того, чтобы арбы не уходили[854]. Но введя две различные системы оплаты в одной фирме, как будто это и впрямь было казино с рестораном на входе, Гутфройнд расколол сердце Salomon надвое.

Мериуэзер и Хилибранд обратились к Гутфройнду за разрешением предложить Баффетту выкупить его конвертируемые привилегированные акции. Его условия были настолько роскошными, что обходились Salomon слишком дорого. Поглощение теперь не угрожало компании, так зачем же продолжать платить Баффетту за защиту? Гутфройнд сказал, что они могут попытаться убедить Уоррена расстаться со своими акциями. Баффетт ответил, что не возражает. Но Гутфройнд, вероятно, чувствуя себя более уверенным, имея в рядах инвесторов Баффетта, в конце концов пошел на попятную[855].

Первоначальная сделка Баффетта осталась в силе. После того, как он вложил 700 миллионов долларов Berkshire и свою собственную репутацию в Джона Гутфройнда, к 1991 году отступать было уже слишком поздно.

48. Что будет, если постоянно тянуть кота за хвост

Нью-Йорк, 1991

8 августа 1991 года Баффетт ехал на выходные в Лейк-Тахо. Этим утром с ним связались представители офиса Джона Гутфройнда и попросили позвонить в семь тридцать вечера в Wachtell, Lipton, Rosen & Katz, юридическую фирму, представлявшую интересы Salomon. «Может быть, они собираются продать фирму?» – подумал Уоррен. Для него это стало бы хорошей новостью. Акции на тот момент торговались по цене около 37 долларов за штуку, что было близко к 38 долларам, оговоренным в его контракте. При достижении этой отметки его привилегированные акции будут конвертированы в обыкновенные, так что он сможет получить прибыль, покончив с Salomon.

Вечером на связь вышли Том Штраус и Дон Фойерштейн. Они рассказали Уоррену о том, что происходит, во всяком случае, одну из версий.

Том Штраус защищал интересы Гутфройнда. Пять лет тому назад, во время Великой чистки 1987 года он был назначен президентом Salomon[856].

Дон Фойерштейн, глава юридического отдела Salomon, когда-то играл важную роль в Комиссии по ценным бумагам и считался искусным юристом[857]. Он был советником Гутфройнда, для которого выполнял грязную закулисную работу, за что получил прозвище Князь тьмы[858]. Он и Штраус сообщили Баффетту, что возникла серьезная проблема. В ходе расследования, проведенного Wachtell, Lipton, выяснилось, что Пол Мозер, возглавлявший отдел государственных облигаций Salomon, несколько раз в 1990 и 1991 годах нарушал правила проведения аукционных торгов, установленные Министерством финансов. Мозер и его заместитель-соучастник, были отстранены от работы, и фирма уведомила регулирующие органы.

«Кто такой, черт возьми, Пол Мозер?» – спросил Баффетт.

Оказалось, что тридцатишестилетний Пол Мозер перевелся в Нью-Йорк из чикагского офиса. Мозер был умен и напорист, а также производил впечатление странного, разочарованного и неуверенного в себе человека. Он был одним из арбов Мериуэзера, но, когда глава отдела гособлигаций ушел в отставку, Мозера попросили занять его место. Он по-прежнему работал на Мериуэзера, но делал это на стороне, лишь иногда заглядывая к своей прежней банде арбов. Гутфройнд, на которого давили Баффетт и совет директоров, требуя улучшить показатели, добавил к сфере ответственности Мозера отдел валютных операций. За несколько месяцев он вывернул «черную дыру» наизнанку и сделал ее прибыльной[859], так что у Гутфройнда были причины его благодарить.

За год Мозер получил за свои труды 4,75 миллиона долларов. Это были большие деньги, но недостаточно. В нем что-то оборвалось, когда он узнал, что его бывший коллега, Ларри Хилибранд, получил 23 миллиона по тайному соглашению о вознаграждениях. До этого момента он зарабатывал больше арбов[860] и теперь исходил ядом[861]. В итоге он сумел поставить себя так, что его отдел перестали проверять, как будто надзор на него просто не распространялся[862].

Мозер был одним из немногих в компании, кто поддерживал связь с правительством США по вопросам его финансовых потребностей и почти каждый день общался с сотрудниками Федеральной резервной системы. Представляя Salomon как первичного дилера, он рассуждал с чиновниками о рынке и давал им советы. Как крупнейший клиент, он, подобно члену Коллегии кардиналов, восседавшему по правую руку от Папы Римского, был первым в очереди, когда правительство продавало долговые обязательства.

Только первичные дилеры могли покупать облигации непосредственно у правительства. Все остальные должны были подавать заявки через первичных дилеров, которые выступали в качестве брокеров. Это давало им влияние и огромную долю рынка. Зная потребности как своих клиентов, так и правительства, дилеры извлекали прибыль из разрыва между спросом и предложением. Но полномочия предполагали соразмерное доверие. Правительство ожидало от первичных дилеров, что они будут вести себя как кардиналы, совершающие мессу. Они первыми пили из чаши причастия, но не должны были напиваться и смущать церковь.

По мере приближения аукциона первичные дилеры обзванивали клиентов, чтобы определить их потребность в облигациях. Мнение Мозера о состоянии спроса влияло на размеры закупок Salomon.

Интересы Казначейства и дилеров в отношении цен и объемов продаж были противоположными, создавая на рынке внутреннюю напряженность. Казначейство выставляло на аукцион ограниченное количество облигаций и хотело получить за них самую высокую цену. В это время дилеры хотели заплатить ровно столько, чтобы на аукционе заполучить самую большой кусок, но не больше, чем необходимо, поскольку иначе это могло уменьшить прибыль при перепродаже. Ставки были настолько тонко откалиброваны, что трейдеры оперировали приращениями в 1/1000 долю доллара. Это казалось копейками, но даже такая доля от достаточного количества долларов выливалась в целое состояние. На 100 миллионов она составляла 100 тысяч долларов, а на миллиард – достигала 1 миллиона. Поскольку государственные облигации были менее доходными, чем ипотечные и корпоративные, казначейские облигации торговались пакетами такого размера, чтобы дилеры и управляющие деньгами имели возможность хорошо на них заработать.

Правительству, в свою очередь, необходимо было работать с крупными дилерами, которые знали рынок и имели возможность распространять большое количество облигаций. Самым крупным из таких дилеров для правительства стала Salomon. В начале 1980-х годов Казначейство разрешало любой фирме покупать до половины выпуска облигаций на свой счет. Salomon обычно «захватывала» аукцион, а затем удерживала облигации достаточно долго, чтобы выдавить всех, кто в короткую продавал казначейские облигации, делая ставку на то, что цены упадут. Таким образом, облигации, которые могли бы купить продавцы для покрытия своих позиций в короткую, быстро заканчивались. Цены при этом взлетали вверх, и торговый зал разражался радостными криками. Salomon, торжествуя по поводу своих огромных прибылей, царствовал на Уолл-стрит. Захват аукциона позволял увеличить обычно невысокую прибыль по государственным облигациям, а над некогда скучной секцией, где сидели за своими столами скромные торговцы государственными облигациями, стелилось дурманящее марево тестостерона.

Позже в ответ на ропот недовольства Казначейство снизило лимит, заявив, что ни один отдельно взятый дилер не вправе покупать более 35 % выпуска. Это усложняло захват аукциона. Небольшие захваты по-прежнему случались, но Salomon больше не владел рынком безраздельно. Это новое правило было непопулярным в Salomon. Поскольку общее количество заявок превышало объем предложения облигаций, Казначейство распределяло их пропорционально между всеми. Таким образом, фирма, которая хотела получить 35 %, должна была подать заявку на количество, превышающее эту долю. Трюк состоял в том, чтобы угадать размер превышения.

После снижения лимита получать прибыль в отделе гособлигаций Salomon стало труднее во многих отношениях. Однако марево тестостерона не развеялось. В 1990 году Мозер дважды испытывал терпение Казначейства, выставив заявку на количество облигаций, превышающее весь объем выпуска. Майкл Бэшем, который заведовал аукционами, попросил его больше так не делать. Мозера отправили на «завтрак извинений» с Бобом Глаубером, заместителем министра финансов. Он выдавил из себя несколько слов, но не извинился прямо. Он стоял на том, что завышение ставок было в интересах правительства, поскольку это увеличивало спрос на облигации[863]. Бэшем не сменил гнев на милость и поменял правила: теперь ни одна фирма не могла выставить заявку более чем на 35 %. Ограничение на заявки означало, что Salomon теперь вполне могла не выработать весь свой лимит облигаций в 35 %.

Теперь Фойерштейн зачитывал Баффетту копию пресс-релиза Salomon, который должен был выйти на следующее утро и о котором накануне вечером оповещали всех членов совета директоров. В пресс-релизе описывалось, как Мозер отреагировал на перепалку с Бэшемом: он подал несанкционированные заявки, превышающие установленный правительством лимит, на аукционах в декабре 1990 года и феврале 1991 года.

Фойерштейн изложил Баффетту последовательность событий и сообщил, что уже обсудил это с Мангером[864]. Мангер сказал ему, что люди постоянно тянут кота за хвост[865]. Баффетт узнал мангеровское выражение, которое подразумевало прокрастинацию, но не сильно обеспокоился. Ничего более из продолжительной беседы с Мангером Фойерштейн не упомянул, и Баффетт не стал размышлять, при чем здесь кот. Через семь или восемь минут он положил трубку, понимая, что это не те новости, на которые он рассчитывал. Но не имея острой потребности, Уоррен не стал немедленно звонить Мангеру. Он решил, что свяжется с ним в выходные.

Поздно вечером Джон Гутфройнд вместе со Штраусом переговорил с Ричардом Бриденом и Биллом Маклукасом, высокопоставленными чиновниками Комиссии по ценным бумагам и биржам. Также они позвонили Джеральду Корригану, президенту нью-йоркского отделения Федеральной резервной системы.

Опираясь на «говорящие» документы, Гутфройнд и Штраус рассказали Бридену, Маклукасу и Корригану более подробную историю, чем только что выслушал совет директоров Salomon. Мозер не просто превысил заявку. Чтобы обойти ограничение в 35 %, в феврале 1991 года он выставил на аукционе Казначейства фальшивую заявку на имя клиента и припрятал полученные облигации на счете Salomon. Более того, на самом деле речь шла даже не об одной фальшивой заявке. В компании этого не заметили, как уверял Гутфройнд, по недосмотру. В это время Комиссия по ценным бумагам и биржам вместе с Казначейством проводила расследование в отношении Мозера, который спровоцировал дефицит на майском аукционе по продаже двухлетних облигаций. Его действия находились под пристальным вниманием регулирующих органов. То же самое должно было происходить и в Salomon. Как можно было допустить такой недосмотр? Теперь регуляторам предстояло задуматься, не указывает ли случившееся на серьезную системную проблему в компании.

Такие признания должны были сильно озадачить Казначейство и Федеральную резервную систему. Корриган был шокирован тем, что компания до сих пор не уволила Мозера и не разработала программу по исправлению ситуации, усилив меры контроля. Он ожидал, что о чем-то подобном будет объявлено в течение двадцати четырех или сорока восьми часов, после чего придется какое-то время наблюдать за компанией, пока не станет ясно, что подобного больше не повторится. Корриган сказал Гутфройнду и Штраусу, что они обязаны немедленно опубликовать эту информацию. Основываясь на том, что ему было известно, он предположил, что инцидент может разрастись в «очень и очень значительную проблему»[866]. Но Штраус и Гутфройнд, как ему показалось, этого не осознавали.

На следующий день, в пятницу, 9 августа, Баффетт наслаждался отдыхом. Уоррен позвонил в свой офис. Ничего экстраординарного не происходило. Никаких новых звонков из Salomon не поступало. Компания всего лишь выпустила пресс-релиз, в котором события описывались в довольно скупых выражениях. Однако акции на этом фоне подешевели на 5 % и стоили теперь 34,75 доллара за штуку.

В субботу Баффетт позвонил Чарли. Мангер без обиняков рассказал ему гораздо более подробную и тревожную историю. Фойерштейн сказал ему, что «частично проблема была известна с апреля прошлого года». Хотя эти же слова были сказаны и другим директорам, включая Баффетта, они восприняли их как техническую информацию, не поняв реального смысла[867]. Но Мангер сразу же уловил канцелярит и пассивный залог, которые его раздражали. Что значит «была известна»? Что и кому именно было известно?[868] Надавив на Фойерштейна, Мангер получил гораздо более полное описание событий[869].

Фойерштейн рассказал, что в апреле Мозер получил письмо из Министерства финансов о том, что расследуется одна из его заявок[870]. Поняв, что игра проиграна, 25 апреля он пришел к своему начальнику, Джону Мериуэзеру, и сделал признание. В феврале, чтобы обойти ограничение в 35 %, он не только сделал заявку от имени Salomon, но также подал несколько фальшивых заявок от имени реальных клиентов[871]. Мозер поклялся Мериуэзеру, что это был единственный раз, и он больше никогда так не поступит.

Мериуэзер понял, что их карьера в опасности. Он сказал об этом Мозеру, а затем сообщил о произошедшем Фойерштейну и Штраусу. 29 апреля они втроем пошли к Гутфройнду и рассказали о признании Мозера. Гутфройнд, по их словам, покраснел от бешенства.

Получалось, что уже в апреле Гутфройнд знал, Штраус знал, Мериуэзер знал, Фойерштейн, главный юрисконсульт, знал. Они все обо всем знали.

Фойерштейн понимал, что действия Мозера выглядят преступными. Он не был уверен, обязана ли фирма по закону доложить о случившемся. Тем не менее, он знал, что Salomon будет иметь серьезные неприятности с регулятором, если не поставит в известность Федеральную резервную систему. Гутфройнд пообещал, что примет меры, но никаких конкретных планов по обращению в ФРС и информированию Джерри Корригана не последовало. Более того, придя к выводу, что фальшивая заявка была «единичным аномальным поступком», они оставили Мозера главным в отделе гособлигаций. Услышав об этом, Мангер сказал: «Они тянут кота за хвост. Как обычно. Люди всегда этим занимаются». Позже он объяснил, что «тянуть кота за хвост» означает «рассиживать и думать, рассуждать и советоваться, когда надо действовать»[872].

Мангер сказал Баффетту, что не согласился с содержанием пресс-релиза: по его мнению, следовало раскрыть информацию о том, что руководству было известно о случившемся заранее. Фойерштейн согласился, но заметил, что руководство решило этого не делать, побоявшись, что раскрытие информации поставит под угрозу финансирование компании. У Salomon были десятки миллиардов краткосрочных коммерческих облигаций, которые постоянно продлевались. Если раскрыть информацию, кредиторы откажутся продлевать срок погашения. Мангер понял, что трудности с финансированием означают полноценную панику[873]. Не имея рычагов, чтобы настаивать, он уступил. Но Баффетт согласился с тем, что более полное раскрытие информации необходимо. Вдвоем они собрались с духом, готовясь к тому, что последует дальше.

Два дня спустя, утром понедельника 12 августа, газета Wall Street Journal выпустила статью с кричащим заголовком: «Salomon призналась в нарушениях в торгах по гособлигациям: рынок трясет. Фирма могла заполучить 85 % выпуска. Ведется расследование о том, сколько на самом деле знали боссы?» В статье речь шла о вероятности «гражданских исков с обвинениями в манипулировании рынком, нарушении положений закона о борьбе с мошенничеством в сфере ценных бумаг, предоставлении ложных сведений федеральным органам», нарушениях при ведении бухгалтерского учета и уголовных делах по поводу «мошенничества посредством телекоммуникационного и почтового сообщения»[874].

После выхода публикации Гутфройнд позвонил Баффетту. Его голос звучал спокойно. Казалось, Джон был уверен, что ситуация выльется разве что в «падение акций на несколько пунктов». В свете разгромной статьи Баффетт посчитал такое отношение нереалистичным и предположил, что Гутфройнд считает, что все это можно как-то уладить[875]. Это соответствовало необъяснимому спокойствию Гутфройнда на предыдущей неделе. Баффетт настаивал на более полном раскрытии информации. В это время казначейское подразделение Salomon начало испытывать проблемы с продлением срока коммерческих облигаций. Это означало, что кредиторы начали нервничать[876].

Тем временем Мангер связался с Марти Липтоном из Wachtell, Lipton, который был лучшим другом Джона Гутфройнда и внештатным юрисконсультом Salomon, и тот согласился провести с советом директоров телефонную встречу для обсуждения текста.

Джерри Корриган из Федеральной резервной системы был еще меньше, чем Мангер, удовлетворен невнятной реакцией Salomon. В понедельник 12 августа он поручил Питеру Стернлайту, одному из своих заместителей, составить письмо в Salomon Inc. В письме речь шла о том, что действия компании поставили под сомнение ее длительные деловые отношения с ФРС, которая глубоко обеспокоена тем, что компания своевременно не сообщила о выявленных фактах мошенничества. Salomon дали десять дней для того, чтобы фирма могла сообщить обо всех «нарушениях и упущениях», которые обнаружит.

В свете предыдущего разговора Корригана со Штраусом и Гутфройндом это письмо, казалось, содержало смертельную угрозу для компании. Если ФРС разорвет деловые отношения между Salomon и государством, клиенты и кредиторы начнут толпами покидать банк. Последствия будут огромными и мгновенными.

В это время баланс Salomon был вторым по размеру в США. Больше, чем у Merrill Lynch, Bank of America или American Express. Почти все займы компании состояли из краткосрочных долговых обязательств, которые кредиторы могли отозвать в течение нескольких дней или недель. 146 миллиардов долларов долга были обеспечены лишь 4 миллиардами долларов собственного капитала. Ежедневно на балансе болтались еще десятки миллиардов: незавершенные сделки общей суммой до 50 миллиардов долларов, которые были заключены, но не закрыты. В случае ухода кредиторов эти сделки просто повисли бы в воздухе. Кроме того, у Salomon были многие сотни миллиардов долларов производных обязательств, никак не отраженных на балансе. Их составляли процентные и валютные свопы, фьючерсные контракты, сплетавшиеся в огромную и запутанную сеть обязательств с контрагентами по всему миру. Многие из этих контрагентов участвовали в других взаимосвязанных незавершенных контрактах. И все это было частью огромной, сложной, глобальной финансовой паутины.

Если финансирование прекратится, активы Salomon придется продать. Но если финансирование могло исчезнуть через несколько дней, то на ликвидацию активов потребовалось бы время. У правительства не было государственной политики по кредитованию инвестиционных банков, находящихся в сложном положении. По их мнению, они были «слишком большими, чтобы лопнуть». Это означало, что теперь Salomon могла превратиться в тыкву за одну ночь[877].

Корриган был уверен в том, что руководство Salomon, получив письмо от Стернлайта, поймет, что им к виску приставили пистолет, и отреагирует соответствующим образом.

В свою очередь внутри Salomon после выхода пресс-релиза и статьи в Wall Street Journal стали расползаться слухи. Поздно вечером в понедельник в огромной аудитории на нижнем этаже состоялось общее собрание. В зал набилось около пятисот человек, еще больше сотни наблюдали за происходящим на мониторах на верхних этажах и в офисах Salomon по всему миру. Гутфройнд и Штраус представили аудитории версию событий, напоминающую торт «Запеченная Аляска», в котором под хрустящим, хорошо пропеченным безе таится леденящий сюрприз. После этого Билла Макинтоша, главу отдела облигаций, вызвали наверх, в кабинет Гутфройнда, где находились «трое перепуганных мужчин» – Гутфройнд, Штраус и Марти Липтон. Ранее в этот день Макинтош уже требовал отставки Джона. Но теперь его спрашивали, что он думает о сложившейся ситуации. Макинтош потребовал более подробных объяснений. Он считал, что версия, озвученная на общем собрании и в пресс-релиз, вводила людей в заблуждение[878]. В итоге именно ему вместе с помощником главного юрисконсульта, Закари Сноу, поручили написать новый пресс-релиз.

Если оглядываться назад, действия Salomon выглядели теперь гораздо хуже. Узнав о поддельной февральской заявке Мозера, которая, по словам Фойерштейна, носила преступный характер, руководство приняло на веру поручительство Мериуэзера и слова самого Мозера о том, что раньше он так никогда не поступал. Отказавшись проводить расследование и не применив к Мозеру никаких дисциплинарных мер, фирма оставила его на той же должности, что сделало возможным майский захват. После этого уведомить правительство о том, что Salomon было давно известно о предшествующих поддельных заявках Мозера, означало создать еще больше проблем. У проверяющих органов могло сложиться впечатление о фирме как о воровской шайке. Хуже всего было то, что Гутфройнд, встретившись с Бобом Глаубером в середине июня по поводу майского захвата, не сообщил ему о других фактах мошенничества. Теперь, когда все начало выходить из-под контроля, вовлеченные лица оправдывали свое молчание тем, что речь шла о единичном незначительном событии, которое не причинило ущерба ни одному клиенту, ничего не стоило правительству и вообще не было достойно внимания даже с точки зрения участвовавшего в нем трейдера[879]. По словам Гутфройнда, учитывая интересы бизнеса, он попросту не посчитал это чем-то важным[880].

К сожалению, он ошибался. Следователи Wachtell выяснили, что февральский аукцион был не единственным, на котором Мозер мошенничал. Теперь им было известно о пяти скомпрометированных аукционах[881]. С момента первого пресс-релиза прошло семь дней, в течение которых публиковались разгромные статьи, падал курс акций, возникали трудности с продлением срока коммерческих облигаций, а новые поддельные заявки продолжали вскрываться.

Сноу и Макинтошу пришлось потратить вечер на составление второго пресс-релиза, в котором они попытались объяснить ситуацию.

Поздно вечером того же дня юристы встретились с высшим руководством, чтобы обсудить содержание текста. Явились и Гутфройнд со Штраусом. До Баффетта дозвониться не смогли, но связались по телефону с Мангером, который сказал: «Нельзя выпустить второй пресс-релиз, не называя имен». Имя Гутфройнда включили в пресс-релиз автоматически. Про Штрауса все знали, что он не нес за случившееся ответственности и не принимал никаких решений – он просто присутствовал в комнате. Тем не менее, его включили в список вместе с боссом. Фойерштейн хотел, чтобы пресс-релиз представил перед публикой Гутфройнд. Мангер сказал, что его имя не должно упоминаться.

Мериуэзер был известен как блестящий, осторожный менеджер, который был необычайно близок к своей команде и редко покидал отдел. Он доложил о случившемся именно так, как должен был[882]. С другой стороны, он поручился за Мозера и оставил за ним прежние обязанности. Когда Мангер сказал, что имя Мериуэзера нужно включить, он, по слова Макинтоша, произнес: «Боже, я обречен»[883].

На следующий день, в среду, 14 августа, состоялось телефонное совещание, на котором совет директоров услышал «упорядоченное и почти полное описание» дела Мозера. В Salomon полным ходом шел дворцовый переворот: старшие менеджеры понимали отставку Гутфройнда и Штрауса как нечто само собой разумеющееся[884]. Арбы хотели видеть генеральным директором Мериуэзера, что для многих было теперь неприемлемо. В то же время на телеконференции совет директоров обсуждал всего лишь формулировку нового трехстраничного пресс-релиза, с подробностями и упоминанием еще двух нарушений, обнаруженных следователями.

Во второй половине дня Salomon провел еще одно общее собрание. Билл Макинтош сказал: «Произошло то, о чем вы и так слышали. Если клиенты захотят узнать, что происходит, расскажите им все как есть. Не оправдывайтесь за высшее руководство, не извиняйтесь за них. Они сделали то, что сделали».

На следующее утро после выпуска пресс-релиза, в четверг 15 августа, поползли слухи о том, что длинные ножи пошли в ход, и Макинтошу пришел конец. Он оставался в торговом зале весь день, полагая, что Гутфройнд и Штраус не уволят его за нарушение субординации перед сотрудниками. Доверие рынка к Salomon при этом сильно пошатнулось. Акции, которые снижались всю неделю с четверговой отметки в почти 37 долларов, теперь упали до 27 долларов за акцию. Тренд на торгах был нисходящим, потому что акционеры начали подозревать более серьезную проблему, чем проступки Мозера: банковскую панику. И она действительно началась.

Инвесторы прекрасно понимали пирамидальную природу баланса любого инвестиционного банка. Salomon был уникальным по величине: его масштабы превышали крупнейшую страховую компанию, а уступала она по активам только Citicorp. Из-за масштабов фирмы кредитный отдел Salomon выступал в качестве брокера при покупке и продаже собственных среднесрочных векселей. Внезапно возникла длинная очередь из продавцов, для которых не было ни одного покупателя. Чтобы выполнить заявки на продажу, трейдерам приходилось выкупать бумаги за средства Salomon. Поскольку покупать их больше никто не хотел, они превратились в бумажки, на которых было написано, что нынешняя Salomon выплатит будущей Salomon деньги, взяв их из собственного хранилища. Хранилище при этом пустело. Пытаясь сохранить наличность, трейдеры, как могли, отпугивали продавцов, предлагая за векселя более низкую цену[885]. Продавцы быстро поняли, что происходит. В итоге очередь становилась все длиннее.

К концу дня сотрудники Salomon без всякого желания выкупили собственных векселей на 700 миллионов долларов. Затем они вывесили табличку «закрыто для бизнеса», как кассир банка времен Депрессии, захлопывающий окошко выдачи[886]. Ни одна другая компания не стала бы покупать долговые обязательства Solly. Фирма балансировала на грани банкротства.

На следующее утро, в пятницу 16 августа, заголовок на первой полосе New York Times гласил: «Уолл-стрит видит серьезную угрозу для Salomon Bros. Во что вылились незаконные заявки? Возможны отставки среди руководства и бегство клиентов. Акции фирмы дешевеют»[887]. Текст статьи иллюстрировали фотографии Гутфройнда и Штрауса. С точки зрения Федеральной резервной системы Нью-Йорка, отставка руководства была не возможной, а обязательной[888].

Гутфройнд позвонил Баффетту: «Я только что прочел собственный некролог», – сказал он, имея в виду статью в New York Times. Его фотография на первой полосе произвела эффект, которого не вызывало ни одно из предшествующих событий. Когда Баффетт понял, о чем на самом деле его просят, наступила тягостная пауза. Он сказал, что готов рассмотреть возможность временного исполнения обязанностей председателя совета директоров, но сначала ему нужно увидеть статью в Times. Ему потребуется несколько минут, чтобы подумать.

Когда менее чем через час он приехал в офис, в котором еще не было сотрудников, чтобы прочитать «некролог», который ему переслали по факсу, решение на самом деле уже было принято.

В торговом зале Salomon знали только то, что Баффетт летит в Нью-Йорк, а приостановка торгов акциями Salomon говорила инвесторам о том, что ожидаются важные новости. Люди предполагали, что он рассматривает Мериуэзера как возможную замену Гутфройнду. Торговый зал бурлил и кипел, но акции оставались в подвешенном состоянии. С экрана телевизора изливался поток репортажей, в которых подробно перечислялись проблемы Salomon и выдвигались предположения о том, что будет дальше.

В середине дня в офисе появился Баффетт. Он выпустил пресс-релиз о том, что Гутфройнд готов уйти в отставку, а сам он временно займет пост председателя совета директоров. Трейдеры открыли торги акциями Salomon[889]. Оставшиеся полдня акции интенсивно торговались. К закрытию биржи цены поднялись почти до 28 долларов за акцию.

Ранее в тот же день Баффетт сказал Марти Липтону, что, в отличие от Штрауса и Гутфройнда, Мериуэзера не следует принуждать к отставке. Баффетту нужно было время, чтобы подумать. Он не был согласен с теми, кто считал, что Мериуэзер должен уйти. Мериуэзер не тянул кота за хвост – он доложил о махинации Мозера Гутфройнду и Штраусу. Баффетт решил, что дело не в том, что Мериуэзер сделал что-то, по их мнению, не так. Они просто были в панике. Если бы Мериуэзер ушел, на следующее утро их жизнь стала бы легче.

Штраус и Гутфройнд продолжали настаивать на том, что Мериуэзер должен уйти[890].

Позже многие рассуждали о том, почему Баффетт согласился на эту работу. Одни считали, что все дело в его 700 миллионах долларов, другие – что для него это было вопросом долга перед другими акционерами. «Кто-то должен был взяться за эту работу, – сказал он вскоре после назначения. – Логичнее всего было сделать это именно мне»[891].

Если не считать тех, кто уходил в отставку, ни для кого ставки не были так высоки, как для Уоррена. Но речь шла не только о деньгах. Это было вопросом репутации, о которой он переживал не меньше. Когда Баффетт вложил деньги в фирму и поддержал своим именем Джона Гутфройнда, это было равнозначно тому, чтобы прибить, как щит, свою репутацию к дверям Salomon.

Баффетт говорил: «Чтобы создать репутацию, уходит вся жизнь, а чтобы разрушить ее, достаточно пяти минут». О репутационных рисках он думал прежде всего применительно к собственным действиям. Однако его репутацию подвергали риску и те, кого он поддерживал. Если он и совершил ошибку, инвестировав в Уолл-стрит, она заключалась в том, что Уоррен дистанцировался от работы фирмы, положившись на кого-то другого. Его представление о способности Гутфройнда контролировать разгул в Salomon было ошибочным.

К тому времени Баффетт был вторым из богатейших людей США[892]. Балансовая стоимость акций Berkshire росла более чем на 23 % в год в течение последних 26 лет. Первая группа его партнеров получила невероятные 3 миллиона долларов на каждую вложенную тысячу. Berkshire Hathaway торговалась по цене 8 тысяч долларов за акцию, а чистое состояние Баффетта достигло 3,8 миллиарда долларов, сделав его одним из самых уважаемых бизнесменов в мире.

В ту долгую кошмарную пятницу он с дрожью осознал, что с самого начала поставил все под угрозу, решив инвестировать в Salomon, над делами которой практически не имел контроля.

Он не хотел становиться временным председателем совета директоров. Этот путь таил в себе еще большую опасность. Если Salomon пойдет ко дну, его имя будет еще теснее ассоциироваться с позором и катастрофой. Но если кто-то и мог вытащить его самого и других акционеров из передряги, это был именно он.

Для этого ему пришлось бы еще шире раскрыть над фирмой зонтик своей репутации, которой он и без того уже рисковал. Избежать этого, впрочем, было уже невозможно. Если он уйдет, фирма с большой вероятностью очень скоро окончательно лопнет.

Баффетту предстояло принять самое важное решение о найме в своей жизни: выбрать того, кто возглавит компанию. Если он совершит ошибку, изменить решение уже не сможет. Перед началом серии пятнадцатиминутных собеседований он объявил: «Дж. М. больше не вернется»[893].

Уоррен проводил собеседования с кандидатами, вызывая их в кабинет по одному. И всем им он задавал один и тот же вопрос: «Кто, по вашему мнению, должен стать следующим генеральным директором Salomon?»

Баффетт вспоминает: «С этим парнем мне предстояло сидеть в одном окопе, и ошибиться с выбором было нельзя. Вопрос был в том, кто обладает всеми необходимыми для этого качествами. Этот человек должен был вести дела так, чтобы мне ни на секунду не пришлось беспокоиться о том, что фирма попадет в сомнительное положение или вовсе вылетит из бизнеса. Когда я говорил с кандидатами, у меня в голове возникали те же вопросы, как если бы я решал, кого назначить доверенным лицом в своем завещании или за кого выдать замуж дочь. Мне нужен был человек, который сумеет разобраться, какие решения предоставлять мне, а что можно решить в рабочем порядке. Он должен был сообщать мне все плохие новости, потому что хорошие доходят и сами. Я хотел быть в курсе всего плохого, как только оно случалось, чтобы можно было успеть отреагировать. Мне нужен был этичный человек, который не приставит мне к голове пистолет, зная, что я не могу его уволить»[894].

Баффетт выяснил, что все кандидаты, кроме одного, считают, что директором должен стать Дерик Моган, который три недели назад вернулся из Азии, где управлял подразделением Salomon[895]. Сорокатрехлетний Моган к этому моменту возглавлял отдел инвестиционного банкинга. Он не был трейдером и был британцем, так что меньше всего походил на Мозера или кого бы то ни было из торговой братии Salomon. Его считали этичным человеком, обладающим здравым смыслом. Из-за «Покера лжецов» общественность считала, что в Salomon полно людей, которые на завтрак объедаются чизбургерами с луком, а с их мониторов свисают трусы стриптизерш[896]. Salomon, как писал Льюис, больше походила не на фирму, а на гнездилище порока[897]. Моган, однако, был образцом достойного, безупречного англичанина. Поскольку последние несколько лет он провел в Токио, вероятность того, что он окажется запятнан аукционным скандалом, была ничтожно мала.

Из всех достоинств Могана, возможно, самым ценным была его удаленность от места преступления. В Salomon, краю длинных ножей, у всех других кандидатов были враги. Могана, в свою очередь, уважали в фирме, хотя никто не знал его достаточно хорошо. Как сказал один из военачальников, почти все проголосовали за Могана, потому что «лучше выбрать того, кого не знаешь, чем того, кого считаешь плохим кандидатом».

Когда Баффетт спросил Могана, кто должен возглавить Salomon, он ответил ловко: «Боюсь, вы придете к выводу, что это я»[898].

Помимо прочего, в персоне Могана Уоррена привлекли две вещи. Во-первых, Моган не просил его о защите от судебного преследования. Во-вторых, Баффетт, как бы ему ни было неприятно это признавать, не любил платить людям, так что на него произвел сильное впечатление тот факт, что Моган даже не спросил о своем жаловании.

Могана и еще двух кандидатов пригласили на следующий день на заседание совета директоров. После обеда Баффетта встретили арбы, «со всей страстью и логикой» умолявшие не увольнять Мериуэзера. Баффетт понимал, что если Дж. М. уйдет, существует риск, что за ним последуют и его арбы[899]. Таким образом, без Мериуэзера основной источник прибыли Salomon иссякнет, а инвестиции Баффетта в Salomon подешевеют еще сильнее. Мериуэзер не хотел уходить в отставку и долго разговаривал об этом с Баффеттом. Уоррен начал колебаться. Он сосредоточился на том, что Мериуэзер прямо сообщил о проблеме, как только узнал о ней.

«Выслушав его, я не стал настаивать на отставке. Насколько я понимал тогда – и считаю так до сих пор – когда он узнал о махинациях подчиненного, сразу же пошел к своему начальству и юрисконсульту, чтобы доложить о произошедшем. Мне казалось, что именно начальству и главному юрисконсульту фирмы следовало принять меры. Но никто не настаивал на отставке главного юрисконсульта», – вспоминает Баффетт.

Но в конце концов Мериуэзер передумал и сказал, что оказался в безвыходном положении и действительно должен покинуть Salomon.

Но на следующий день, в воскресенье 18 августа, покоя не было никому.

Казначейство объявило, что Salomon запрещено участвовать в его аукционах, как в интересах клиентов, так и в своих собственных Salomon получило пулю в лоб.

«Мы поняли, что вылетим из бизнеса даже не из-за экономических потерь. Мы вылетим потому, что газеты по всему миру выйдут с заголовками вроде: “Казначейство – Salomon: сдохни”. Это означало, что в ответ на изгнание старого руководства и назначение нового последует чрезвычайное неодобрение, которое по времени удивительно точно совпадет с первыми действиями новых управляющих», – говорит Баффетт.

Члены совета директоров наблюдали, как их состояние испаряется у них на глазах. На Salomon должен был обрушиться новый шквал судебных исков. Баффетт казался спокойным, но решительным. К нему пришло осознание: Гутфройнда выперли за то, что он создал весь этот кошмар. Теперь на краю стоял он, Уоррен Баффетт. Ему предстояло управлять не спасением бизнеса, а вести зомби Salomon через ночь живых мертвецов. И это его никак не устраивало.

Он объявил совету директоров, что собирается сообщить министру финансов Брэди о том, что не станет исполнять обязанности председателя. Он пришел, чтобы спасти компанию, а не надзирать за ее расчленением. Он считал, что его репутация пострадает в любом случае, но последствия отставки будут меньше, чем от пребывания на посту. Совет директоров согласился с ним. Это была единственная карта, которую Баффетт мог разыграть с Брэди. Тем временем, совет директоров решил предпринять еще два шага. Баффетт обратился к Марти Липтону. «Вы знаете адвоката по банкротству?» – спросил он. На долю секунды все замерли. Затем Фойерштейн и Липтон начали готовить к запуску механизм подачи заявления о банкротстве: если так случится, фирма будет разваливаться в должном порядке, а не вразнос.

До пресс-конференции, назначенной на два тридцать дня, на которой Уоррен должен был официально объявить о том, что станет временным председателем совета директоров, оставалось четыре с половиной часа. За это время нужно было попытаться убедить Казначейство отменить его решение. До открытия японских рынков оставалось менее семи часов, а еще через семь – откроются лондонские. С открытием токийского рынка начнется обвал[900]. Заимодатели немедленно начнут отзывать кредиты. Взывать о помиловании теперь стало неизмеримо труднее. Они должны были не просто изменить позицию Казначейства, но убедить его публично объявить об этом.

Джон Макфарлейн, казначей Salomon, рассказал совету директоров о том, что означают для компании действия Казначейства[901]. Банки уже начали уведомлять Salomon о том, что они отзывают коммерческие бумаги компании. Solly кренилась к тому, что могло стать величайшим финансовым крахом в истории. Если правительство отзовет поддержку у Salomon, и фирма лишится финансирования, ей придется ликвидировать активы по ценам горячей распродажи. Пострадают мировые рынки, поскольку некоторые кредиторы и контрагенты Salomon, которые сами не получали выплат, также начали терпеть крах. Катастрофа выглядела настолько масштабной, что Баффетт опасался того, что даже регулирующие органы могут пожалеть о своей бескомпромиссной позиции.

«Мы собирались найти на Манхэттене судью, явиться к нему в два часа дня, когда он, возможно, смотрит бейсбол и ест попкорн, и сказать: “Вот ключи. Теперь ты управляешь этим местом. Кстати, что тебе известно о японском праве? В Японии мы должны десять или двенадцать миллиардов долларов. В Европе мы тоже должны десять или двенадцать миллиардов. Лондон откроется в два часа ночи. С этого самого момента ты тут хозяин», – вспоминает Баффетт.

Дозвониться до Корригана было очень трудно. Попросив соединить его напрямую с министром финансов, Ником Брэди, Баффетт обнаружил, что и тот недоступен.

Тем не менее, Брэди перезвонил Баффетту. Он выразил сочувствие, но дал понять, что отмена решения – это большая проблема.

«Они, видите ли, будут выглядеть глупо. Я тоже чувствовал, что они выглядят глупо, но знал, что они будут выглядеть еще глупее несколько дней спустя, когда их решение спровоцирует финансовую катастрофу», – вспоминает Баффетт[902].

Брэди сказал ему, что, по его мнению, Уоррен слишком остро реагирует, но согласился перезвонить еще раз позже. Ему нужно было проконсультироваться с председателем Комиссии по ценным бумагам и биржам, Бриденом, а также с Корриганом и председателем Федеральной резервной системы, Аланом Гринспеном.

Корриган связался с Полом Волкером, бывшим председателем Федеральной резервной системы, а теперь председателем престижной инвестиционно-банковской компании. Волкер, как и Бриден, смотрел на Salomon с яростью.

Никто из них не верил, что Баффетт уйдет: они считали, что он поставил на карту слишком много. Они знали, что решение Казначейства скажется на Salomon неблагоприятно, но считали это целесообразным. Они не верили, что Salomon потерпит крах, даже если Казначейство отзовет разрешение участвовать в аукционах. Кроме того, они полагали, что рынки настолько доверяют Баффетту, что он в состоянии спасти Salomon, просто раскрыв над ней зонтик своей репутации. Но они не могли быть в этом уверены на сто процентов. Они размышляли о том, смогут ли финансовые рынки пережить крах одной из крупнейших фирм Уолл-стрит. Федеральной резервной системе в этом случае придется закачивать на рынок огромные суммы денег, чтобы удержать на плаву другие банки после того, как Salomon не сможет с ними расплатиться. Спасательного опыта при землетрясениях такого масштаба ни у кого не было. Они хорошо понимали вероятные последствия второго порядка. Глобальный финансовый рынок мог потерпеть крах – справится ли с этим Федеральная резервная система?

Время шло. Баффетт ждал. Первым ему позвонил Алан Гринспен, который сказал, что, несмотря ни на что, он хочет, чтобы Баффетт остался. «Он просил меня продолжать стоять на капитанском мостике, несмотря ни на что», – говорит Уоррен.

Постепенно торговый зал начал заполняться людьми, словно по зову невидимого тамтама. Они закуривали сигареты и сигары и ждали. Арбы столпились отдельно от всех, оплакивая Мериуэзера. Никто не знал, что происходит наверху. Часы тикали, приближая момент, когда в Токио начнутся торги, а по их компании прозвучит погребальный звон.

В это время члены совета директоров наверху бесполезно слонялись без дела, ожидая решения Казначейства. Брэди периодически перезванивал Баффетту, но ничего содержательного сказать не мог. Несколько раз Баффетт повторял ему хриплым от стресса голосом свои аргументы. Он сказал Брэди, что адвокаты Salomon работают над подачей заявления о банкротстве, и упомянул о значении Salomon для мировых рынков, рассказав об эффекте домино, который последует за крахом фирмы.

«Я сказал Нику, что говорил с Джерри Корриганом. Фирма должна была лопнуть. Когда откроется Токио, мы не сможем выкупить наши бумаги. Все будет кончено. Час за часом я рассказывал о катастрофических последствиях. Но для него это как будто ничего не значило», – вспоминает Уоррен.

Брэди вернулся к представителям регуляторов. Большинство из них считали, что это будет слишком большим одолжением: Баффетт просил для Salomon специальных условий, хотя фирма этого не заслуживала[903].

В свою очередь совет директоров Salomon не мог понять, почему аргументы Баффетта не доходят до регулирующих органов. Если они управляют финансовыми рынками, почему не понимают, что Salomon идет ко дну?

Так или иначе, время истекало. Логика Баффетта не помогла привлечь на его сторону ключевого союзника в критической ситуации. После этого у него остался только один выход.

Из всех открытых перед ним путей, из всех ресурсов, которые он мог использовать, этот был самым драгоценным: огромный бассейн хрустально прозрачной жидкости, которую он меньше всего хотел расходовать. Баффетт был готов выполнить почти любой пункт из своего списка ненавистных задач: ввязаться в открытое противостояние, уволить кого-то, разорвать долго взращиваемую дружбу, есть японскую еду, отдать огромную сумму денег или что угодно еще. Единственное, на что он был не готов пойти прежде – это расходовать капитал из банка своей репутации. Все последние десятилетия он лелеял, наращивал и хранил это бесценное сокровище в своем хранилище. Он никогда не расходовал оттуда ни капли, за исключением тех случаев, когда были хорошие шансы получить взамен еще больше.

Теперь же он был под ударом из-за фиаско, которое терпела Salomon. На карту было поставлено все. И все, что мог сделать Уоррен, это просить, умолять о помощи, как о личном одолжении, опираясь исключительно на свой кредит доверия.

С этого момента он навечно останется должником Брэди. Он ставил на кон всю свою репутацию, на создание которой уходит жизнь, а на потерю – пять минут[904]. Ему пришлось собрать больше мужества, чем в нем, как он предполагал, было.

«Ник, – сказал Уоррен надломившимся голосом, – это самый важный день в моей жизни».

У Брэди в это время были свои проблемы. Он не считал аргументы Баффетта убедительными, но понимал чувства, скрывающиеся за словами. По голосу Баффетта он понял, что тот ощущает себя так, будто Salomon бросила его запертым в бочке в Ниагарский водопад.

«Не волнуйся, Уоррен, – наконец ответил Брэди. – Мы справимся с этим». Затем он положил трубку и отправился совещаться.

Когда стрелки часов подползли к половине третьего, и пресс-конференция должна была вот-вот начаться, Брэди все еще не перезвонил.

Баффетт решил разыграть свою последнюю карту с Корриганом. Он снял трубку и набрал номер. «Джерри, – сказал Уоррен, – я еще не вступил в должность исполняющего обязанности председателя. Утром мы не провели собрание из-за действий Казначейства. Я мог бы стать председателем совета директоров Salomon через тридцать секунд, но я не собираюсь провести остаток своей жизни, ликвидируя последствия величайшей финансовой катастрофы в истории. На меня в любом случае подадут в суд полсотни человек, но я не хочу провести жизнь, убираясь после потопа на Уолл-стрит. Единственное, на что я не против потратить часть своей жизни, так это на то, чтобы спасти это проклятое место».

Корриган воспринял угрозу Баффетта, который готов был уйти, более серьезно, чем другие регуляторы. «Я вам перезвоню», – сказал он.

Уоррен сидел и ждал, пытаясь представить свой следующий шаг. Вот он входит в лифт, спускается на шесть этажей вниз и начинает пресс-конференцию словами: «Мы только что объявили о банкротстве».

Внизу, в августовской жаре, томились более сотни репортеров и фотографов, которых внезапно оторвали от бейсбольных матчей, бассейнов и семейных пикников ради пресс-конференции в Salomon. Единственное, чем они могли занять прерванный воскресный досуг, было зрелище окровавленных гладиаторов Salomon, зарезанных на их глазах на песке Колизея.

Шли минуты. Появился бледный потрясенный Мериуэзер. Он, как и было велено, отправился к Дику Бридену, председателю Комиссии по ценным бумагам и биржам, с просьбой о помощи. Мериуэзер сообщил, что Бриден жестко отказал им в поддержке, дважды в разговоре заметив, что Salomon «прогнила до основания».

«Прогнила до основания», – потрясенно повторил Мериуэзер. В этот момент они поняли, что действия Казначейства стали результатом решения, принятого совместно с Федеральной резервной системы и Комиссией по ценным бумагам и биржам, а приговор Salomon – итогом внезапного переворота, драматической расплатой за годы гордости и высокомерия.

Час пресс-конференции настал. Репортеры внизу дергались и раздражались все сильнее. Брэди по-прежнему не звонил.

Наконец, позвонил заместитель министра финансов Джером Пауэлл. Он сказал, что Казначейство не сможет полностью отменить свое решение. Salomon не будет участвовать в аукционах Казначейства в интересах клиентов. Тем не менее, правительство готово пойти на компромисс по самому важному для фирмы вопросу: она сможет подавать заявки для приобретения бумаг на собственные счета.

«Подойдет ли это?» – спросил Пауэлл. «Думаю, да», – ответил Баффетт.

Уоррен немедленно вернулся в зал заседаний. Он сообщил новость собравшимся, которые с облегчением и радостью выдохнули. Затем Баффетт провел процедуру избрания самого себя на пост временного председателя совета директоров, а Дерика Могана – на должность директора и операционного управляющего Salomon Brothers. Примерно без четверти три он вышел за дверь и попросил соединить его с торговым залом.

Моган сидел вместе с трейдерами, нервно поглядывая на часы. В соседнем отделе команда Джона Макфарлейна работала над планом действий на случай непредвиденных обстоятельств, чтобы максимально быстро сбросить активы фирмы в Японии. Сверху позвонили, передав Могану, чтобы он встретился с Баффеттом у лифта. Моган не знал, назначат его боссом или сообщат, что новый босс только что появился у него. Он подошел к лифту. Дверь открылась. «Вы в деле», – сказал Баффетт и жестом пригласил Могана войти. Вместо того чтобы подняться обратно в зал заседаний, они спустились еще на два этажа – прямо в пасть заждавшейся их прессы[905].

«Журналисты как с цепи сорвались. Они вели себя как дикие звери. Каждый вопрос был с подвохом. Это и так была грандиозная история, а они были не прочь раздуть ее еще больше. Это был их шанс блеснуть. Особенно несносны были телевизионщики. Они хотели поторопить нас, чтобы успеть к пятичасовому или шестичасовому выпуску новостей, но я не хотел им в этом помогать. Я чувствовал, что они хотели бы, чтобы я упал в грязь лицом. Они хотели уличить меня в обмане. Именно это им было нужно. В воздухе висели контракты на издание всевозможных книг, которые могли реализоваться только в случае провала Salomon», – вспоминает Уоррен.

Сидя на возвышении, Баффетт скрестил руки на груди. Он выглядел усталым. Моган, с аккуратно зачесанными назад светло-каштановыми волосами, широко распахнутыми глазами смотрел на толпу, как олень, застигнутый на дороге светом фар машины. Оба были одеты в темно-синие костюмы, белые рубашки и траурно-черные галстуки. «У меня не было вообще никакой информации, – вспоминает Моган. – Вы в деле – вот и вся инструкция». Он не знал ничего из того, о чем в последние часы шла речь наверху. Моган и Баффетт начали пресс-конференцию.

Репортеры жаждали знать, что же случилось с фирмой. Баффетт, пиджак которого топорщился у самых ушей, объяснил: «Непредставление информации регуляторам, на мой взгляд, необъяснимо и непростительно. Я видел подобные глупости и в других компаниях. Но никогда еще не сталкивался с такими последствиями».

На вопрос репортера, способствовал ли скандалу характер корпоративной культуры фирмы, Баффетт ответил: «В монастыре вряд ли бы такое произошло».

Кто-то спросил, сколько ему будут платить. «Я сделаю это за доллар», – ответил Уоррен. Члены совета директоров, сидевшие в зале, были ошарашены: они услышали об этом впервые.

Репортеры не унимались, продолжая задавать вопросы. Были ли подделаны данные учета? Кто их подделал? Покрывал ли кто-то виновного? Кто именно?

«Да, – объяснял Уоррен, – некоторые данные были подделаны, и виновного отчасти покрывали». На этих словах стая разволновалась и начала вбрасывать вопрос за вопросом. Они были готовы схватить кого-то, чтобы разорвать на части, но потеряли след, как только оказалось, что покрывавшие виновного уже уволены.

В какой-то момент на возвышение к Баффетту поднялся один из сотрудников фирмы. Он сообщил о звонке из Казначейства. Уоррен поспешно удалился из зала, оставив ошарашенного Могана отбиваться в одиночестве. Тем не менее, Моган сумел ответить на несколько вопросов прекрасно поставленным голосом с интонациями ведущего телепередачи о брачных повадках антилоп гну.

Баффетт вернулся в зал с пресс-релизом Министерства финансов, частично восстанавливающим кредит доверия Salomon. Но журналисты не успокоились и продолжали давить.

Спустя час с лишним после начала конференции один из директоров, сидевший рядом с Мангером, толкнул его в бок и сказал: «Уоррен когда-нибудь покончит с этим?» Чарли ответил: «Может быть, он не очень-то этого хочет. Так или иначе, Уоррен знает, что делает»[906].

Репортеров интересовало все. В какую сумму обошлись правительству подложные сделки? Сколько клиентов заявили Salomon, что не будут больше вести дела с фирмой? Какое выходное пособие получат прежние руководители? Почему Wachtell, Lipton не отнеслась к ситуации более серьезно? Каковы подробности фальшивой сделки, которую в пресс-релизе назвали «розыгрышем на миллиард долларов»?

«Это не розыгрыш. Конечно, лучше было бы назвать это…», – начал отвечать Баффетт.

«Таковы были ваши слова в пресс-релизе», – резко ответил репортер. «Это не мои слова. Я не подписывал пресс-релиз. Это можно охарактеризовать как абсурдный инцидент. В моем понимании розыгрыш – это то, над чем можно посмеяться. В том, что произошло, я не нахожу ни капли смешного», – ответил Баффетт.

Последовало несколько не слишком острых вопросов. Пресс-конференция закончилась.

По крайней мере, в одном Salomon повезло. Ночью по телеграфу пронеслись новости о том, что советский президент Михаил Горбачев смещен с поста президента в результате путча. Фондовый рынок рухнул на 107 пунктов. Новостные выпуски, которые всю пятницу долбили Salomon, внезапно сменили фокус. Весь мир следил за судьбой Горбачева, которого держали под домашним арестом восемь его собственных военных и правительственных функционеров. Когда в Москву вошли танки, клиенты оборвали все телефоны в отделе по торговле облигациями. «Есть много способов уйти с первых полос газет, – сказал один из трейдеров, – но ввод Красной Армии – самый креативный из них»[907].

49. Разгневанные боги

Нью-Йорк, 1991 – 1994

Уверенность регуляторов в том, что Salomon сможет выжить благодаря одной только репутации Баффетта, почти наверняка была ошибочной. Salomon едва выжила даже после того, как Казначейство частично изменило свое решение. Некоторые из ее крупнейших клиентов теперь испытывали отвращение к фирме. Умыла руки сначала огромная и влиятельная система пенсионного обеспечения государственных служащих Калифорнии, а затем и Всемирный банк. Каждую ночь Баффетт видел во сне долги Salomon в сотни миллиардов долларов, которые предстояло погасить в течение следующих нескольких недель. Они проходили перед его глазами, шатаясь, как больные овцы. «Все это могло меня доконать. Я не мог сойти с поезда и не знал, куда он идет», – говорит Уоррен.

Баффетт был полон решимости обнаружить все прегрешения Salomon, признать их и немедленно исправить. Когда Баффетт начал принимать бразды правление на себя, он выяснил, до какой степени руководство Salomon дозировало информацию, которая поступала в совет директоров. Только теперь они с Мангером узнали, что после апрельского признания Мозера в подаче несанкционированной заявки, компания, понимая, что он намеренно ввел в заблуждение клиента, имя которого использовал, заявила, что это результат канцелярской ошибки.

Баффетт не сомневался, как бы он сам поступил на месте начальства Мозера: «Услышав о подобном поступке, вы через десять секунд снимете трубку и произнесете: “Ты уволен”»[908].

Но оказалось, что это не для всех было так же очевидно, как для Уоррена. Мозер был ценным сотрудником, поэтому руководство, вероятно, решило: а что если его можно перевоспитать? Баффетт же мыслил вероятностями. Он прогнозировал вероятность катастрофического исхода, а затем очень быстро прикидывал, что нужно сделать, чтобы снизить ее. В данном случае выходом было немедленное увольнение Мозера и последующее признание. Баффетт думал о честности в черно-белых тонах и не терпел обманщиков.

К сожалению, как узнал теперь Уоррен, в этой ситуации было больше лжи, чем ему говорили. Следователи сообщили, что Фойерштейн в свое время заявил, что действия Мозера носили «преступный характер». С этим поразительно контрастировала его последующая рекомендация не раскрывать информацию, с чем согласилось и остальное руководство. Никто ничего не сообщил о поведении Мозера в нормативно-правовой отдел, который следил за соблюдением требований регулирующих органов. Впрочем, отношение Salomon к соблюдению нормативных требований всегда было вольным. Позже даже возник спор о том, кого следует считать членом нормативно-правового комитета[909]. Так или иначе, руководитель отдела встревожился, когда узнал, что его не посвятили в происходящее, и был возмущен тем, что даже установленные в компании процедуры были проигнорированы. Баффетт и Мангер также узнали о встрече Гутфройнда в начале июня с заместителем министра финансов Бобом Глаубером, после которой руководство Salomon решило, что еще не время раскрывать информацию о действиях Мозера. Позже Глаубер сказал, что его обвели вокруг пальца, как молокососа. Именно эта встреча с Глаубером сильнее всего накалила отношения с правительством и подорвала доверие к Salomon.

Второй пресс-релиз, одобренный советом директоров, в котором говорилось, что задержка произошла из-за «недостаточного внимания к вопросу», выставил совет директоров соучастниками покрывательства преступления. Но члены совета были в неведении относительно встречи с Глаубером.

Баффетт был особенно зол из-за того, что ничего об этом не знал, когда разворачивался кризис, а он вел переговоры с правительством. Никто из тех, чьей задачей номер один была защита репутации компании, с этим не справился. У него было достаточно поводов для злости, но он до сих пор не знал о последнем факте: о письме Стернлайта, которое было получено, но проигнорировано.

В качестве юридического подкрепления Уоррен привлек Рона Олсона, который не так давно стал партнером фирмы Munger, Tolles & Olson, а когда-то работал над делом Buffalo Evening News и теперь представлял интересы Berkshire Hathaway[910]. Баффетт сказал Олсону, что хочет разработать новую стратегию[911]. По его мнению, Salomon не переживет уголовного обвинения[912], и лучший шанс избежать его – это искренне раскаяться. Он хирургическим способом удалит все до последней клетки раковой опухоли, направит на фирму палящее радиоизлучение и выжжет все следы рецидива.

В первый же рабочий день Олсона отправили на встречу с Отто Обермайером, прокурором Южного округа Нью-Йорка, который должен был принять решение о целесообразности уголовного преследования Salomon.

«Наш аргумент заключался в том, что мы подадим пример самого экстраординарного сотрудничества со стороны подозреваемого. Результат повлияет на поведение будущих обвиняемых и на саму работу системы правосудия», – объясняет Уоррен.

Дав это экстраординарное обещание, Олсон тут же отказался за Salomon от привилегии «адвокат-клиент», которая защищала переписку между фирмой и ее юристами от прокуроров. Он заверил, что обо всем, что обнаружит Munger, Tolles & Olson в ходе расследования, Обермайер узнает сразу же[913]. На простом английском языке это означало, что Munger, Tolles & Olson от имени Salomon вызвалась действовать как рука правительства.

Это соглашение поставило компанию в парадоксальную ситуацию: ей приходилось вести разбирательство в отношении собственных сотрудников. Чем больше доказательств вины найдет Munger, Tolles & Olson, тем больше будет у Salomon свидетельств того, что она очистила свои ряды от недобросовестных сотрудников. Они в свою очередь должны были сотрудничать под угрозой увольнения, а их заявления больше не были защищены обычной привилегией «адвокат-клиент»[914].

30 августа, в свой день рождения, Баффетт отправился в Вашингтон. Он, Дерик Моган и Боб Денэм должны были дать показания перед Конгрессом. Баффетт произвел сильное впечатление, усевшись в одиночестве за стол подкомитета и пообещав полное сотрудничество с регулирующими органами[915]. «Я хочу выяснить, что именно произошло, чтобы это пятно легло на виновных, – сказал он, – и было снято с невиновных».

Конгрессмены поносили Salomon, изображая из себя спасителей инвесторов, и требовали полного разрыва с прошлым. Ответ Баффетта их поразил. «Красное море расступилось, и появился пророк», – описывал этот момент Моган[916]. Баффетт подчеркнул, что отныне у Salomon другие приоритеты: «Если сотрудник принесет фирме убытки, я отнесусь к этому с пониманием. Если же он нанесет даже малейший ущерб ее репутации, я буду беспощаден».

Позже эти слова много раз разбирались в учебных аудиториях и тематических исследованиях как образец корпоративного благородства. Непреклонная демонстрация Баффеттом своих принципов многое говорила об этом человеке. В этом заявлении выразились важнейшие качества личности Уоррена: прямота, его талант проповедника и приверженность простым правилам поведения. Открытость, цельность и предельная честность – ценности, которые отстаивал сам Уоррен, желавший, чтобы их отстаивала и Salomon.

Вернувшись в Седьмой корпус Международного торгового центра, Баффетт выпустил одностраничное письмо для сотрудников, настаивая на том, чтобы они сообщали ему обо всех юридических нарушениях. Мелкие проступки, например, незначительные злоупотребления с расходными счетами, можно было не учитывать, но, как писал Уоррен: «Если возникнут сомнения, звоните мне». Сверху на письме он указал номер своего домашнего телефона. В тексте, кроме прочего, были слова: «Мы собираемся вести первоклассный бизнес первоклассным способом»[917].

Баффетт хотел, чтобы все соответствовало принципу, который он называл «критерием первой газетной полосы». Он говорил: «Я хочу, чтобы работники спросили себя, готовы ли они к тому, что любой их поступок на следующий день появится на первой полосе местной газеты в статье, написанной осведомленным и критически настроенным репортером, о чем прочтут его супруги, дети, друзья»[918].

Тем временем сотрудники изо всех сил пытались спасти фирму. Они звонили клиентам и умоляли их не разрывать отношения с Salomon. Джон Макфарлейн и отдел РЕПО, который продавал и покупал партии облигаций, управляя процессом вывода средств клиентов со счетов фирмы, теперь вел напряженные переговоры с кредиторами, которые отказывались предоставлять фирме деньги[919].

Баланс таял со скоростью миллиард долларов в день. Команда Макфарлейна сосредоточилась на стабилизации баланса Salomon и отношений с клиентами, постепенно повышая стоимость размещения капитала и позволяя экономике сделать все остальное[920]. Они реструктурировали долг в сторону среднесрочных векселей и долгосрочного капитала. Трейдеры фирмы вели себя на рынке очень осторожно, скрывая гигантскую распродажу, которую проводили. Если бы другие брокеры поняли схему их продаж, они могли бы начать играть на понижение курса[921].

Выживание Salomon было далеко не очевидным, особенно под угрозой уголовного преследования. Сотрудники компании понимали смысл письма Баффетта. В столь напряженной ситуации ошибки были недопустимы. «Я хочу, чтобы каждый сотрудник был своим собственным инспектором по надзору за соблюдением нормативных требований», – говорил Баффетт. Кроме прочего, это означало, что ради спасения фирмы они должны были шпионить друг за другом. По мере того, как клиенты бежали, объем торгов сокращался и распространялся страх, давняя культура фирмы, основанная на бесшабашной готовности к риску, начала сходить на нет.

Через несколько дней Баффетта снова вызвали, на этот раз для дачи показаний в Сенате. Корриган, Бриден и федеральные прокуроры по-прежнему испытывали к Salomon отвращение. Ожидая вызова, Баффетт услышал, как сенатор Крис Додд спросил Корригана, неужели ФРС уснула на посту[922]. Корриган ответил, что письмо Стернлайта, доставленное 13 августа, должно было привести к смене руководства, но фирма его проигнорировала.

Баффетт сидел в полном недоумении. Он понял, что речь о какой-то серьезной проблеме, но не знал, о чем именно говорит Корриган[923].

Когда пришло время давать показания, Уоррена спросили: «Почему совет директоров, состоящий из умных людей, не проявил достаточной бдительности?» Не выдавая того факта, что внутри него все кипело от новостей о письме Стернлайта, о чем бы именно ни шла речь, Баффетт ответил, что руководство фирмы скрывало информацию от совета директоров[924].

Уоррен не собирался защищать Salomon. Защищая фирму, которая играла в «Покер лжецов», вряд ли можно было приобрести друзей. Salomon была финансовой Гоморрой, которую следовало провести через следствие, чтобы очистить от махинаций с заявками, вымогательства бонусов и метания пиццей в стажеров.

Смелая и бескомпромиссная позиция Баффетта в зародыше погасила разгорающуюся охоту на ведьм: костер для нее так и не разожгли.

Вернувшись в Salomon, Уоррен принялся выяснять подробности о письме Стернлайта. По отзыву члена совета директоров Гедейла Хоровица, «он был в ярости». Сокрытие письма Стернлайта, как и встреча с Глаубером, было еще одним актом «дозирования информации». Отношение Баффетта и Мангера к предыдущему руководству ужесточилось. Истинный смысл выражения Чарли «тянуть кота за хвост» применительно к Salomon окончательно прояснился: если тянуть кота за хвост достаточно долго, рано или поздно наступит момент, когда зверь расцарапает тебе лицо. Гутфройнда, по словам Баффетта, у них больше «не было возможности простить»[925].

Несмотря на все открытия, Баффетт руководил Salomon с внешней уравновешенностью и самообладанием. Но под его спокойным, как водная гладь, поведением таилась буря. Он терпеть не мог находиться вдали от Омахи слишком долго. Глэдис Кайзер замечала, как он оживлялся, когда возвращался домой, и как волочил ноги, когда ему приходилось уезжать[926]. Нью-Йорк нравился ему не больше, чем в молодости, когда он работал в Graham-Newman. Он держался отстраненно, никогда не выходил в торговый зал, даже в коридорах Salomon его можно было встретить нечасто.

Когда Баффетт был в Нью-Йорке, он в полпервого ночи звонил домой, потому что по специальной договоренности ему доставляли Wall Street Journal раньше, чем всей Омахе. По телефону ему зачитывали завтрашние новости[927]. Он напряженно слушал, боясь, что кто-то написал о Salomon что-то ужасное. Нередко так и было, но, по крайней мере, он узнавал об этом раньше подчиненных. Все они работали по четырнадцать часов и более в день, чтобы фирма не развалилась из-за постоянных препятствий и унижений. Агенты Salomon обзванивали клиентов, пытаясь убедить их в том, что фирма не идет ко дну. Клиенты отдела инвестиционного банкинга отменяли ранее заключенные сделки со скоростью звука. Конкуренты извлекали выгоду из шаткого положения фирмы, когда Salomon соревновалась с ними за банковские контракты[928].

В это время акции Salomon продолжали падать, достигнув отметки около 20 долларов за штуку.

К этому времени следователи Salomon обнаружили, что Мозер подавал заявки, превышающие 35-процентный лимит, не пять, а восемь раз. Он либо формировал поддельные заявки от имени клиентов, либо завышал их заявки и забирал разницу на счет Salomon, не сообщая об этом клиентам. В четырех случаях ему удалось приобрести более трех четвертей всего выпуска облигаций[929].

Теперь драма закручивалась вокруг двух вопросов: лишит ли Федеральная резервная система Salomon статуса первичного дилера и будет ли возбуждено уголовное дело. В Генеральной прокуратуре США полагали, что материалов для обвинения достаточно.

Нормы уголовного законодательства предполагали, что защита корпораций весьма затруднена, если преступные деяния совершили их сотрудники. Гэри Нафталис, адвокат Salomon по уголовным делам, считал, что в случае предъявления обвинения фирма «несомненно будет осуждена». По понятным причинам все в фирме отчаянно хотели этого избежать.

После примерно трех месяцев работы по внутреннему реформированию Salomon Баффетт, Олсон, Нафталис и Фрэнк Баррон встретились с генеральным прокурором США Отто Обермайером. Это была последняя попытка убедить Обермайера и его юристов не предъявлять фирме обвинения[930].

Тевтонец, прокурор старой школы, любящий закон и глубоко уважающий историю и традиции прокуратуры США, Обермайер пытался понять, что делать с катастрофой, с которой ему выпало разбираться. Он понимал ее уникальный характер. «Это вам не дело о нападении в нью-йоркском метро», – говорил он, то и дело названивая Джерри Корригану, чтобы разобраться в тонкостях рынка казначейских облигаций[931].

Сидя напротив Обермайера, Баффетт говорил в основном один. Он очень старался донести до слушателей то, что повторял уже много раз: если фирме предъявят обвинения, она не сможет выжить. Обермайер привел сравнение с делом Chrysler, которая пережила судебный процесс[932]. Но он не понимал разницы между компанией, которая продает материальные активы, и фирмой, которая покупает и продает обещания, напечатанные на бумаге. Баффетт пытался показать, что хамы, описанные в «Покере лжецов», больше не имеют к компании никакого отношения. Он ссылался на невинных рядовых сотрудников, которые потеряют работу, если Salomon разорится. Кроме того, Уоррен пообещал, что не будет продавать свои акции Salomon в ближайшее время, а его люди продолжат управлять компанией. Затем он рассказал о масштабном характере изменений в корпоративной культуре компании. Это произвело впечатление на Обермайера, но он продолжал сохранять невозмутимость. Ему нужно было учесть еще множество факторов[933]. Команда Salomon вернулась в офис, не имея представления о том, удалось ли им убедить прокурора.

К середине зимы статус Salomon как первичного дилера по-прежнему оставался подвешенным. Под угрозой уголовного преследования Баффетт и Моган пытались доказать, что фирма достойна спасения. Уоррен опубликовал в Wall Street Journal заказную статью, в которой рассказывал о новых стандартах компании[934].

«Я написал, что мы будем побуждать людей соответствовать нашим принципам, а не подстраивать принципы под людей. Это оказалось непростой задачей», – говорит Баффетт.

Уоррен был изнурен и шокирован роскошным образом жизни, который на Уолл-стрит считался само собой разумеющимся. Кухня столовой для руководителей по размеру могла соперничать с любым рестораном Нью-Йорка и управлялась шеф-поваром, прошедшим обучение в Кулинарном институте Америки. Сотрудники могли заказать на обед «все, что душе было угодно»[935]. В первые дни пребывания в Нью-Йорке Баффетт получил письмо от главы другого банка с приглашением на обед, чтобы их повара могли устроить соревнование. «Когда дело касается еды, я следую очень простому правилу, – ответил Баффетт. – Если этого не будет есть трехлетний ребенок, то не буду и я»[936].

Для Баффетта столовая Salomon символизировала культуру Уолл-стрит, которую он считал омерзительной. Он родился в эпоху, когда деньги нужно было беречь, а время текло неспешно – по этому образцу он выстраивал собственную жизнь. На Уолл-стрит деньги водились в изобилии, а жизнь неслась с такой скоростью, какую позволяла пропускная способность человеческой природы. Люди выходили из дома в пять утра и возвращались в десять вечера. За это их осыпали деньгами, но требовали в обмен время и силы, чтобы те крутились на работе, как белка в колесе. В детстве Баффетт был впечатлен сотрудником фондовой биржи, чьей задачей было скручивать сигары на заказ для членов совета директоров. Теперь же ему все это было противно.

«У них была собственная парикмахерская внизу, о которой они боялись мне рассказывать. Еще у них был парень, который приходил чистить их ботинки, и ему не надо было за это платить», – вспоминает Уоррен.

Водоразделом для Баффетта стала битва за зарплату. В начале осени он сообщил сотрудникам, что сократит на 110 миллионов долларов бонусный фонд, предназначенный для выплат на конец года. «Сотрудники, приносящие посредственные доходы собственникам, должны ожидать, что недополученная прибыль скажется на их зарплате», – писал он[937]. Это казалось ему очевидным. Моган соглашался с Баффеттом в том, что культура безусловных вознаграждений должна исчезнуть[938]. Но Уоррен в очередной раз неправильно оценил характер человеческой природы. Сотрудники, привыкшие к тому, что их осыпают деньгами по графику, теперь считали, что их пытаются обделить.

Доводы Баффетта о том, что работники не должны забирать все трофеи в ущерб интересам акционеров не нашли понимания. Они были уверены, что все должно быть именно так, потому что уносили эти трофеи годами. Теперь они считали, что Баффетт пытается возложить на них часть вины за деяния Мозера, раздувая проблему из бонусов. Но ведь это не они были виноваты в бедах Salomon. Наоборот, они остались из верности и терпели последовавшие за скандалом унижения и страдания. Они убирали кучу за слоном и считали, что заслужили «боевые» выплаты. Они не были виноваты в том, что бизнес не приносит доходов. Как можно было заключить сделку в сфере инвестиционного банкинга, когда фирме угрожает уголовное преследование? Разве Уоррен этого не понимает? Они уперлись в то, что было известно всем на Уолл-стрит: Баффетт считал инвестиционных банкиров бесполезными огородными пугалами в модных рубашках с дорогими запонками на манжетах. При этом финансовые результаты Salomon оставались неплохими. Когда скупой миллиардер указывал им на их жадность, это их возмущало.

Обделенным трейдерам, агентам и банкирам нужно было продержаться до конца года – традиционного времени увольнения, когда выплачивались индивидуальные премии и распределялся урезанный, но все же многомиллионный бонусный пул.

Когда бонусный фонд после праздников распределили, битва за зарплату достигла эпических масштабов. У тринадцати руководителей высшего звена бонусы сократились в два раза. Как только были объявлены суммы, в коридорах и на торговых площадках Salomon вспыхнул настоящий бунт. Получив урезанные бюджеты и премии, трейдеры и банкиры бежали из компании. Ушла половина отдела торговли акциями – пристанища инвестиционных банкиров. Оставшаяся часть работников объявила временную забастовку.

«Они взяли деньги и просто разбежались. Стало совершенно очевидно, что все они работают только ради самих себя», – говорит Уоррен[939].

Баффетт только что спас Salomon и думал, что сотрудники это ценят. «Мы были благодарны ему около пяти минут», – таков был настоящий вердикт одного из бывших работников. Тот факт, что без Баффетта они могли остаться без работы, стерся из их памяти под впечатлением от «дня плохих бонусов». «Уоррен не понимает, как управлять бизнесом, зависящим от людей», – повторяли ушедшие сотрудники. В свою очередь Баффетт рассматривал новое соглашение о зарплате как лакмусовую бумажку: ушедшие были наемниками, без которых фирма вполне могла обойтись, а оставшиеся соглашались работать в компании, которой он хотел руководить.

И все же пристанище наемников Уолл-стрит оставляли многие ведущие сотрудники, унося с собой к конкурентам деловые контакты и связи. Баффетт перестал спать. «У меня не получалось перестать думать об этом», – вспоминает Уоррен. Всю свою жизнь он избегал брать на себя обязательства в ситуациях, из которых не было запасного выхода и над которыми он не имел полного контроля. «Я всегда держал ухо востро, чтобы нигде не завязнуть. В Salomon я обнаружил, что защищаю то, что не хотел защищать. А затем осознал, что критикую свою собственную организацию», – говорит Баффетт.

Спустя несколько месяцев Обермайер все еще размышлял, было ли поведение Salomon достаточно плохим, чтобы выдвинуть против нее обвинения[940]. В отношении поддельных заявок он считал немаловажным, что действия Мозера были мотивированы скорее бунтом против правил Казначейства, чем простым желанием обогатить Salomon. Серьезного финансового ущерба он при этом не нанес[941]. Кроме того, прокурор учел обещания Баффетта, в том числе по поводу новой корпоративной культуры.

Вместе с Бриденом из Комиссии по ценным бумагам и биржам он начал готовиться к итоговым переговорам с Salomon. Они были нужны для того, чтобы достичь соглашения, которое позволит фирме избежать обвинений. Фрэнк Баррон, адвокат из Cravath, встретился с Биллом Маклукасом, заместителем Бридена, который сообщил, что штраф, наложенный Министерством юстиции и Министерством финансов, составит 190 миллионов, а взнос в фонд реституции – 100 миллионов долларов.

Обжаловать это решение было невозможно. Фирма согласилась выплатить экстраординарный штраф.

Баффетт пытался как можно быстрее избавить компанию от имиджа «прогнившей до основания». Невзирая на ропот, он зарезал несколько сделок подряд, посчитав, что они слишком близки к опасной черте.

20 мая из офиса Обермайера позвонил Олсон и сообщил, что правительство не будет предъявлять обвинений и снимает все претензии. Генеральный прокурор США и Комиссия по ценным бумагам и биржам объявили о заключении мирового соглашения с Salomon в отношении дела о мошенничестве и других нарушениях. С учетом взноса в фонд реституции в размере 100 миллионов долларов, этот штраф оказался вторым по величине в истории Америки. В ходе урегулирования не было найдено никаких доказательств правонарушений, кроме незаконных заявок Мозера, которые были обнаружены самой Salomon. Мозера приговорили к тюремному заключению сроком в четыре месяца и уплате штрафа в размере 1,1 миллиона долларов. Ему было пожизненно запрещено заниматься профессиональной деятельностью[942]. Гутфройнду, Мериуэзеру и Штраусу был вынесен выговор за недостаточный контроль за сотрудником. Они были оштрафованы на небольшие суммы и отстранены от профессиональной деятельности на несколько месяцев[943].

Большинство наблюдателей потеряли дар речи от масштабов расплаты, несопоставимой с деянием, которое сводилось к техническим нарушениям одного из сотрудников. Многие решили, что, слишком легко признав свою вину перед правительством, Salomon отказалась от рычагов влияния на переговорах. На самом же деле крупный штраф был назначен прежде всего потому, что фирма провалила свои обязанности по своевременному уведомлению регуляторов о нарушениях. Это послужило причиной того, что Конгресс упрекнул их за сон на посту: тяжелым было не само преступление, а факт укрывательства виновного.

По оценкам Salomon, прибыль в 4 миллиона долларов, которую фирма получила от сделок Мозера, обошлась ей в 800 миллионов долларов в виде потерянного бизнеса, штрафов, пеней и судебных издержек. Статус фирмы как первичного дилера оставался неясным, хотя дело выглядело так, что вопрос будет наверняка решен в пользу Salomon[944]. Исход сотрудников замедлился, и рейтинговые агентства начали повышать уровень долговых обязательств Salomon. Клиенты стали возвращаться. Когда акции фирмы добрались до отметки в 33 доллара и поползли дальше, Баффетт объявил, что снимает с себя полномочия. Пост постоянного генерального директора занял Дерик Моган, а председателем совета директоров стал юрист Munger, Tolles & Olson Боб Денэм.

50. Лотерея

Полукругосветное путешествие, 1991 – 1995

Дав показания в Конгрессе в качестве реформатора и спасителя Salomon, Баффетт превратился из богатого инвестора в героя. Его открытые и принципиальные взгляды принесли ему успех, потому что пробудили во многих сердцах тоску по благородству, мечтам о том, что честность будет вознаграждена, а оступившийся может искупить вину и восстановить доброе имя. Даже когда фурор утих, звезда Баффетта продолжала сиять. Акции Berkshire взлетели в стратосферу, превысив отметку в 10 тысяч долларов за штуку. Состояние Баффетта составляло 4,4 миллиарда долларов. Акции Сьюзи стоили 500 миллионов долларов. А у первоначальных партнеров Уоррена было по 3,5 миллиона долларов на каждую тысячу, вложенную в 1957 году.

Когда Баффетт входил в комнату, в ней начинало искрить электричеством. Все хотели к нему прикоснуться. В его присутствии люди чувствовали себя причастными к величию. Они теряли дар речи или бормотали что-то невнятное. Все, что говорил Уоррен, окружающие воспринимали как непреложную истину, не смея подвергать его слова критике.

Баффетт вспоминал: «Свои лучшие финансовые советы я давал, когда мне исполнилось 21, но люди меня не слушали. Я мог изречь что-то гениальное, и на меня никто не обратил бы внимания. Теперь я могу говорить глупости – многие все равно подумают, что в них есть великий скрытый смысл или что-то в этом роде».

Уоррена окружала дымка славы. Репортеры звонили ему постоянно. Когда над книгами о Баффетте начали работать писатели, люди, что видели его каждый день, сочли этот ажиотаж чрезмерным. В офисе Berkshire однажды появилась женщина и начала кланяться перед Уорреном. Глэдис Кайзер была вне себя от раздражения. «Не кланяйтесь ему!» – резко бросила она.

Многие сотрудники Salomon, нынешние и прежние, не кланялись Баффетту. Он ограничивал их свободу, урезал бонусы, презирал их бизнес – и они это знали. У многих сотрудников были свои печальные истории. Вскоре национальная пресса начала говорить об очевидном различии между образом Баффетта-скромняги и его холодным рационализмом. Трудно было представить, что человек, сидящий на крыльце своего дома со стаканом лимонада в руке и рассказывающий прибаутки, – это миллиардер Уоррен Баффетт, достигший небывалых высот бизнес-мастерства. Невозможно было объяснить, каким образом он выполнял работу временного главы инвестиционного банка, если считал Уолл-стрит бандой мошенников, плутов и шулеров?

В 1991 году на принадлежность Баффетта одновременно к двум мирам обратили внимание Wall Street Journal и New Republic[945]. Обе газеты опубликовали статьи, где указывали на несоответствие между самопрезентацией Баффетта как представителя среднего класса и обитателя Среднего Запада, внезапно очутившегося в стране Оз, и его регулярным участием в «слоновьих выгулах». Статья в Wall Street Journal сопровождалась врезкой под заголовком «В круг Баффетта входят богатые и влиятельные». Ниже перечислялись имена, в списке был и Уолтер Анненберг[946]. Один из упомянутых в статье вскоре установил с Баффеттом особенно близкие отношения – а ведь на момент публикации они были знакомы всего пять месяцев.

Тем же летом Баффетт познакомился с Биллом Гейтсом. Это случилось на праздновании Дня независимости, когда Кей Грэм затащила Уоррена к своей подруге Мэг Гринфилд, в дом на острове Бейнбридж неподалеку от Сиэтла. А Гринфилд отправлялась в ближайшее владение – в гости к Гейтсам – и позвала Уоррена с собой. В то время Билл был на двадцать пять лет младше Баффетта и интересовал его потому, что прославился необыкновенным умом. Кроме того, оба мужчины лидировали в гонке Forbes. Однако к компьютерам Баффетт относился так же, как к брюссельской капусте: «Пожалуй, не в этот раз». Но Гринфилд заверила, что ему понравятся Билл-старший и Мэри – родители Гейтса. С некоторой неохотой Баффетт согласился отправиться с ней.

У Гейтса были похожие сомнения. «Я сказал маме: “Ну не знаю… Парень, который просто вкладывает деньги и выбирает акции…” Но мама настояла на встрече», – вспоминает Гейтс. В день визита он прилетел на вертолете, чтобы иметь возможность в любой момент как можно быстрее исчезнуть[947].

Наблюдатели пристально следили за тем, как общались Уоррен и Билл после знакомства. Все знали: Гейтс не будет терпеть то, что ему неинтересно. Баффетт, когда ему было скучно, больше не уходил читать, но умел быстро выпутываться из утомительных разговоров.

Баффетт не стал ходить вокруг да около – он сразу же спросил Гейтса, какое будущее ждет IBM и является ли она конкурентом Microsoft. Кажется, компьютерные компании появляются и тут же исчезают – почему так происходит? Гейтс начал объяснять. Он посоветовал Баффетту купить акции двух компаний: Intel и Microsoft. Затем Билл спросил Уоррена о газетном бизнесе. Тот ответил, что дела теперь идут хуже из-за конкуренции. Через несколько минут мужчины увлеченно беседовали, будто знали друг друга много лет.

«Мы говорили и говорили, не обращая внимания ни на кого вокруг. Я задал целую кучу вопросов о его бизнесе, не ожидая, что пойму хоть что-то. Но Билл отличный учитель, так что мы просто не могли остановиться», – вспоминает Уоррен.

Приближался вечер. Гости уже перешли к игре в крокет, а Гейтс и Баффетт продолжали беседовать, не отвлекаясь на известнейших людей Сиэтла, крутившихся вокруг. «Мы как будто игнорировали всех этих важных людей, так что отец Билла мягко заметил, что он предпочел бы, чтобы мы побольше общались с другими», – рассказывает Уоррен.

«Билл убеждал меня купить компьютер. Я сказал: “Не знаю, что мне это даст. Мне не нужно знать, что происходит с моим портфелем акций каждые пять минут. А подоходный налог я могу и в голове рассчитать”. Гейтс обещал, что пришлет ко мне самую красивую девушку из Microsoft, чтоб она научила меня пользоваться компьютером, так что это будет просто и даже приятно. Я ответил: “От такого предложения почти невозможно отказаться. Но я все-таки откажусь”», – вспоминает Баффетт.

Пока солнце опускалось к воде, а гости пили коктейли, два миллиардера продолжали общаться. На закате вертолет Гейтса должен был улететь, но Билл решил остаться[948].

«За ужином Билл Гейтс-старший спросил у окружающих, что, по их мнению, помогло им добиться того, что у них есть. Я ответил: “Сосредоточенность”. И Билл ответил так же», – рассказывает Уоррен.

Неизвестно, сколько людей за столом понимали эту «сосредоточенность» в том же смысле, что и Баффетт. Его внутренней сосредоточенности невозможно было подражать. Она означала постоянную напряженность, которая была ценой совершенства. Она означала дисциплину и страстный перфекционизм, благодаря которым Томас Эдисон стал образцом американского изобретателя, Уолт Дисней – королем семейного досуга, а Джеймс Браун – крестным отцом соул-музыки. Она означала одержимость идеалом.

Через день Баффетт сбежал с острова и вернулся в Омаху. Он понял, что Гейтс гениален и прекрасно разбирается в бизнесе. Но с тех пор, как он упустил шанс вложить деньги в стартап Intel, Баффетт никогда не рассматривал технологические компании как инвестиционно-привлекательные. Они приходили и уходили, их продукция устаревала. Хотя Уоррен купил сто акций Microsoft, для него это было все равно, что съесть конфетку. Но он все равно не смог заставить себя приобрести акции Intel – и это при том, что Баффетт иногда покупал ценные бумаги какой-нибудь компании, чтобы просто следить за ней[949]. Он пригласил Гейтса на следующую встречу Группы Баффетта. Вскоре после этого Уоррену позвонили Дон Фойерштейн и Том Штраус. В течение следующих двух месяцев миллиардер не думал ни о чем, кроме злоключений Salomon.

В октябре, вырвавшись на несколько дней из конференц-залов Седьмого корпуса Всемирного торгового центра и сбежав от грозных тирад конгрессменов и регуляторов, он отправился в Ванкувер на очередную встречу Группы Баффетта.

Билл Гейтс приехал ради одного интересного ему заседания. Группа Баффетта собиралась рассмотреть десять самых ценных компаний в 1950, 1960, 1970, 1980, 1990 годах и то, как этот список менялся.

Новый гидросамолет Билла задержался из-за тумана, так что Билл и его подруга Мелинда Френ, прибыли с опозданием. Они незаметно проскользнули в комнату и заняли места в последнем ряду. Мелинда думала, что им удастся уехать пораньше, но примерно после четвертого слайда поняла, что, скорее всего, они останутся[950]. Входившие в совет директоров IBM Том Мерфи и Дэн Берк начали рассуждать, почему ведущая в области компьютерной техники компания не стала лидером в сфере программного обеспечения. Баффетт сказал: «Здесь присутствует человек, который, как мне кажется, может кое-что добавить к нашей дискуссии». Обернувшись, собравшиеся увидели Билла Гейтса[951]. Разговор продолжился. Почему Sears в 1960 году не могла по-прежнему набирать лучших сотрудников и продавать по самым выгодным ценам? Что мешает компании сохранить лидерство? Чего она может не учесть? Большинство предложенных ответов вращались вокруг высокомерия, самодовольства и того, что Баффетт называл «институциональным императивом», – вокруг тенденции заниматься деятельностью ради нее самой и копировать конкурентов вместо того, чтобы стремиться опередить их. Некоторые компании не привлекали молодых людей со свежими идеями. Иногда руководство просто не хотело замечать тектонических сдвигов в своей отрасли. Во время встречи Баффетт предложил собравшимся перечислить компании, в которые они предпочитают вкладываться.

«Как насчет Kodak?» – задал вопрос Билл Руан. Он оглянулся на Гейтса. «Kodak – дохлый номер», – ответил Билл[952].

В Группе Баффетта на тот момент никто не понимал, что цифровые технологии скоро превратят пленочные фотоаппараты в «дохлый номер». В 1991 году даже компания Kodak не могла этого предвидеть[953].

«Билл, вероятно, думает, что с телевизионными сетями тоже все кончено», – сказал Ларри Тиш, чья компания Loews Corp владела долей в телесети CBS.

«Нет, все не так просто, – ответил Гейтс. – Телесети создают и показывают передачи. И это не то же самое, что съемка на пленку. Пока что у телесетей нет серьезных конкурентов. Некоторый спад будет, потому что люди движутся в сторону разнообразия. Но сети владеют контентом и могут изменить его в любой момент. Когда мы переносим телевидение в интернет, сетям приходится решать интересные задачи. Но это не то же самое, что происходит с фотографией, для которой больше не нужна пленка: знание о том, как ее делать, попросту перестает быть важным»[954].

Теперь все хотели поговорить с Гейтсом: он мог объяснить каждому, каким становится новый цифровой мир и что в нем наиболее важно. «Дальше по плану шло послеобеденное катание на лодке, – вспоминает Гейтс. – Кей внимательно следила за тем, чтобы я занимался не только разговорами с Уорреном». Это было кстати: Баффетт, который любил «приклеиваться» к людям, был не прочь стать сиамским близнецом Билла Гейтса. Вместе они отправились кататься на огромной яхте «Полярный медведь», принадлежавшей Уолтеру и Сюзанне Скоттам. Грэм представила Гейтса Тишу, Мерфи, Кио и прочим[955]. За полдня они с Мелиндой стали членами Группы Баффетта.

Отчасти благодаря операции по спасению Salomon стоимость акций Berkshire почти удвоились к моменту, когда Уоррен начал пробираться через арбитражный процесс с Джоном Гутфройндом. Теперь его акции стоили по 18 тысяч долларов за штуку. Состояние Баффетта достигло 8,5 миллиарда долларов, а акции Сьюзи оценивались в 700 миллионов. У первоначальных партнеров было по 6 миллионов долларов на каждую тысячу, что они вложили в партнерство в 1957 году. Баффетт стал самым богатым человеком в США.

Во время праздников они с Кэрол Лумис приступили к ежегодному ритуалу: пора было создавать письмо акционерам Berkshire от имени председателя совета директоров Berkshire. Аудитория стала гораздо шире и вышла на общенациональный или даже международный уровень. В мае 1994 года (когда арбитражные судьи присудили Гутфройнду ноль долларов компенсации) Баффетт провел ежегодное собрание акционеров. В театр «Орфеум» пришли больше 2700 человек. Баффетт велел представителям See’s, обувных компаний и энциклопедии World Book, которая тоже принадлежала Berkshire, установить свои киоски в фойе. В итоге See’s продала 800 фунтов конфет (почти 363 кг), а обувщики – более 500 пар обуви[956]. World Book тоже продавалась отлично. Но Баффетт еще не знал, что интернет скоро превратит ее в тыкву, так же как было и с Kodak.

Находясь в восторге от покупок своих акционеров, Баффетт появился в Borsheim’s[957], а затем в Furniture Mart[958]. «Он подходит к выставленным матрасам, – вспоминает Луи Блюмкин, – и, представьте себе, продает их»[959]. Уоррен начал еще сосредоточеннее обдумывать идею продажи товаров на встречах акционеров. Собрания он решил перенести в Holiday Inn, где было больше места для торговых киосков. В следующем году он планировал продавать еще и ножи Ginsu[960].

Лучи растущей славы Уоррена простирались и на членов его семьи. Теперь, когда его состояние превышало 8 миллиардов долларов, благотворительный фонд Баффеттов входил в пятерку крупнейших в мире. После смерти Уоррена фонд стал бы крупнейшим держателем акций Berkshire. Баффетт включил Сьюзи в совет директоров Berkshire Hathaway. Она хоть и была президентом благотворительной семейной организации, в бизнесе ничего не смыслила. Фонд выделял на оказание помощи около 3,5 миллиона долларов в год. К 1994 году эта сумма удвоилась, хотя и оставалась небольшой по меркам семей с аналогичным состоянием. Однако будущее богатство фонда Баффетта представлялось очевидным. По этой причине организация оказалась у всех на виду.

Переехав в Сан-Франциско и решив не разводиться с Уорреном, Сьюзи полагала, что сумеет удержать баланс между «звездностью» и приватностью. Но когда ее муж стал иконой делового мира и автоматически увлек жену за собой, это застигло ее врасплох. С одной стороны, Сьюзи было важно сохранить пространство для личной жизни, оставаясь достаточно свободной. С другой – ей хотелось угодить Уоррену, нравилось управлять фондом и посещать светские мероприятия. Чтобы сохранить приватность, ей приходилось лавировать, аккуратно уклоняясь от возможностей, которые открывались благодаря высокому статусу ее супруга. Время от времени она жаловалась знакомым на Уоррена, будто он был виноват в том, что ее жизнь стала такой сложной.

Темп жизни Сьюзи замедлился из-за болезненных спаек в 1987 году и сильного обострения гистерэктомии, перенесенной в 1993 году. Кэтлин Коул привозила свою подругу и начальницу в отделение неотложной помощи чересчур часто и это ее тревожило. Каждый раз, когда Коул звонила в Небраску и сообщала об очередной госпитализации, члены семьи реагировали невозмутимо, как будто заразились спокойствием от самой Сьюзи[961]. «Слава богу, у меня есть здоровье», – замечала она, продолжая считать себя крепким человеком, который помогает другим, а не наоборот.

К этому времени она обустроила в своей квартире хоспис. Ее первым пациентом стал умирающий от СПИДа художник, которого она пригласила переехать и провести в ее доме последние недели жизни. Коул, бывшая медсестра, ставила капельницы смертельно больному пациенту, в то время как другие сотрудники Сьюзи входили и выходили из комнаты, спрашивая ее о делах фонда или о ремонте и обустройстве дома в Лагуна-Бич[962]. После этого случая Сьюзи стала приглашать пожить у себя своих друзей, умирающих от СПИДа. Для некоторых они с Коул организовывали путешествия мечты: для одного – в Японию, для другого – в Дхарамсалу на личную аудиенцию с Далай-ламой. Прах покойных друзей Сьюзи хранила на своем камине – так она была уверена, что кто-то о них помнит. Питер по этому поводу придумал для нее прозвище «Далай-мама».

Хоуи, который всегда поглощал большую часть энергии матери, вылетел из-под ее крыла в то самое время, когда растущая слава отца начала оказывать влияние и на его жизнь. В 1989 году он стал председателем Совета по развитию производства этанола штата Небраска. На этой должности он подружился с Марти Андреасом, руководителем Archer Daniels Midland, крупной сельскохозяйственной компании из Иллинойса, активно занимающейся производством этанола. Марти Андреас был племянником генерального директора ADM Дуэйна Андреаса, а тот вместе с Уорреном входил в совет директоров Salomon. Два года спустя тридцатишестилетнему Хоуи предложили стать членом совета директоров ADM. В правлении он оказался самым молодым акционером.

Когда-то Дуэйна Андреаса обвинили в незаконном финансировании политических кампаний, связанных с уотергейтским скандалом. Тогда суд его оправдал. Теперь он поддерживал политиков обеих партий огромными пожертвованиями, в то время как Конгресс утверждал налоговые льготы на этанол, от которых выигрывала ADM. Выбранный компанией способ вести бизнес через политику резко противоречил мнению Баффетта о том, что богатые люди и крупные бизнесмены располагают чересчур большими возможностями, чтобы влиять на политиков.

Через шесть месяцев после того, как Хоуи вошел в состав совета директоров, Андреас нанял его на работу специалистом по связям с общественностью. У Хоуи не было аналогичного опыта, но он согласился переехать в Декатур, штат Иллинойс, где находилась штаб-квартира ADM. Компания поручила ему работу по взаимодействию с аналитиками[963]. Если бы Хоуи знал, что это назначение связано с его фамилией и репутацией его отца как образца корпоративной этики, он бы отказался. Но мужчина посчитал, что причина крылась в его познаниях в области химии (в частности, этанола). Хотя у Хоуи был многолетний опыт общения с людьми, которые пытались его использовать ради богатства отца, он был наивен в отношении крупных корпораций и не видел ничего удивительного, что крупная компания нанимает члена своего совета директоров для работы в качестве представителя по связям с общественностью.

Баффетт-старший, который никогда не купил бы акции компании вроде ADM и не смешал бы бизнес с политикой, как это делал Андреас, не стал отговаривать сына от работы в компании, столь зависимой от щедрости правительства. Это нехарактерное для Уоррена решение было продиктовано достаточно простым желанием: миллиардер считал, что его отпрыск должен самостоятельно набраться опыта в бизнесе.

По словам Хоуи, Андреас был жестким и требовательным руководителем. Однажды он поручил подчиненному купить мукомольные фабрики в Мексике и принять участие в разработке Североамериканского соглашения о свободной торговле. Сам же Хоуи оставался таким, каким был всегда: адреналинозависимым, энергичным, предельно честным и уязвимым. Во время семейных встреч он, как и в детстве, выпрыгивал на родственников из шкафов в костюме гориллы[964]. Теперь Хоуи должен был в сжатые сроки пройти обучение бизнесу, которое в других обстоятельствах могло бы занять годы.

В 1992 году Баффетт пригласил Хоуи войти в совет директоров Berkshire Hathaway, сказав, что после его смерти сын станет неисполнительным председателем совета директоров. Деловой опыт Хоуи к тому моменту был невелик, он не заканчивал колледжа и больше интересовался сельским хозяйством, а не инвестициями. Однако теперь у него появился хороший фундамент для приличного резюме.

Баффетт-старший – крупнейший акционер семейной корпорации – имел право изменять состав совета директоров. Он рассчитывал, что после его ухода Хоуи сможет поддерживать сложившуюся корпоративную культуру.

Но для этого Уоррену необходимо было переосмыслить некоторые из своих представлений о жизни. В частности, ему пришлось «примирить» все свои многолетние заявления – отречение от порочного «божественного права материнской утробы», династического богатства и унаследованных, а не заслуженных привилегий – со своим решением передать сыну должность председателя совета директоров Berkshire Hathaway.

Нельзя было точно сказать, сможет ли Хоуи эффективно взаимодействовать со следующим генеральным директором Berkshire. Возможно, в этом и был весь смысл. Все признаки указывали на то, что Баффетт не хотел, чтобы после его смерти власть была сосредоточена в руках одного человека. И это – независимо от влияния на потенциал Berkshire – должно было оградить компанию от угрозы институционального императива: именно его Уоррен считал величайшей опасностью. Баффетт хотел и после смерти сохранить определенную степень контроля. И сделал для этого первый шаг.

На втором шаге он ввел Сьюзи-младшую, а затем и Питера, в совет директоров Фонда Баффетта. В перспективе, после смерти Сьюзи-старшей, дочь должна будет занять ее место управляющей фондом. По предположению всех заинтересованных сторон, это должно было произойти не раньше кончины самого Уоррена. Баффетт считал, что о фонде, как и о многих других вещах, «позаботится Большая Сьюзи». Предполагалось, что на плечи Сьюзи-младшей ответственность за организацию ляжет через много лет.

Будучи филантропом, она играла активную роль в общественной жизни своего отца в Омахе. По мере роста славы Уоррена Сьюзи-младшая все чаще сопровождала его во время светских меропрятий. К этому времени Кей Грэм, в свои семьдесят с лишним лет, уже не так часто выходила в свет. Астрид лишь изредка появлялась на мероприятиях вместе с Уорреном, а в основном занималась волонтерской работой в зоопарке и не проявляла интереса к светскому обществу или работе в каких-либо комитетах. Вновь обретенная слава Баффетта изменила ее жизнь меньше, чем чью-либо другую. Разве что у ворот их дома время от времени появлялись случайные зеваки.

В это время Питер переехал в Милуоки, где базировалась его студия звукозаписи. Его полный испытаний брак с Мэри завершился в мае 1991 года. С тех пор он проходил через запутанную процедуру развода. Позже Питер официально удочерил своих падчериц-близнецов, Эрику и Николь. Сьюзи всегда относилась к ним как к внучкам, но Уоррен был более сдержан. Оглядываясь назад, можно сказать, что он рассматривал удочерение как новую послебрачную связь между Питером и его бывшей женой. Уоррена эта связь ни к чему не обязывала.

Между тем Питер использовал травматический период своей частной жизни как катализатор личностного роста. Его музыкальная карьера прекрасно продвигалась. Чувствуя связь с культурой коренных американцев, он часто использовал ее элементы в своей музыке. Вместе с тем он работал над музыкальным сопровождением сцены танца огня в фильме Кевина Костнера «Танцующий с волками», а затем – над саундтреком к фильму «Алая буква» Роллана Жоффе и одному из минисериалов канала CBS.

Питер был уважаемым музыкантом, но не стал знаменитостью – в музыкальном мире имя Баффетта ничего не значило. Уоррен гордился сыном. Однако его творчество, не связанное со славой или коммерческим успехом, не слишком трогало миллиардера, Питера же не вдохновляли ни инвестиции, ни бизнес. Их интересы не пересекались, тем не менее из всех Баффеттов именно Уоррен и Питер были наиболее похожи друг на друга. Оба были верны своему призванию с самого детства, оба с головой погружались в работу, а потому ожидали, что жены будут обеспечивать связь с внешним миром.

В это время у Баффетта в каком-то смысле появился и третий «сын». Им стал Билл Гейтс, который их ранние отношения так: «Это слегка напоминало ситуацию, где Уоррен – взрослый, а я – ребенок». Позже они оба начали в равной степени учиться друг у друга[965].

Мангер объяснял успех Баффетта еще и тем, что знаменитый бизнесмен был «механизмом для получения знаний». Гейтса и Баффетта объединяли интересы, образ мышления и высокий уровень интеллекта. Они как будто жили с одинаковой интенсивностью. Уоррен учил Билла инвестировать и выступал резонатором для его размышлений о бизнесе. Больше всего Гейтса поражало то, как Баффетт мыслил моделями. Уоррен охотно делился с Гейтсом соображениями о том, что делает бизнес великим. Билл с радостью его слушал.

Если бы Баффетт в то время смог обнаружить больше предприятий с высоким потенциалом, он бы купил их все. И он не переставал искать. Однако в городе суперинвесторов из Грэм-Додсвилля становилось все теснее. Уолл-стрит была переполнена, так что лакомых кусочков оставалось все меньше. Сосредоточенность Баффетта на бизнесе не ослабевала, но в 1990-х годах сделки совершались все реже, хотя и становились более крупными. У Уоррена при этом появился новый интерес, который не уменьшил его привязанности к Berkshire, но повлиял на его приоритеты, маршруты путешествий и дружеские отношения.

Все свободное время Уоррен посвящал игре в бридж. В обычный, светский вариант он играл уже почти пять лет. Но в Нью-Йорке во время операции по спасению Salomon миллиардер занялся игрой более серьезно. В 1993 году он принял участие в турнире вместе с Джорджем Гиллспаем. Там Уоррен познакомился с Шэрон Осберг, которая играла в паре с Кэрол Лумис.

Осберг, бывшая программистка, выросла с колодой карт в руках. К тому времени, когда она возглавила новый интернет-бизнес, Wells Fargo[966], за ее плечами были два выигранных чемпионата мира по бриджу. Кроме того, она была миниатюрной сорокалетней брюнеткой с приятными чертами лица. «В следующий раз, когда Шэрон будет разъезжать по стране, – обратился Уоррен к Лумис, – попроси, чтобы она остановилась в Омахе и позвонила мне».

«Где это – Омаха?» – задавалась вопросом Осберг. Ей потребовалось три дня, чтобы набраться смелости и набрать номер Баффетта. «Я никогда раньше не разговаривала с живой легендой», – говорила она[967].

Осберг жила в Сан-Франциско и отправилась в Омаху примерно через неделю после знакомства с Баффеттом. Уоррен пригласил ее на ужин в свой любимый стейк-хаус Gorat's. Сидя в полном зале, Осберг решила перестраховаться и заявила: «Я буду то же, что и вы». Через несколько минут перед ней стояла тарелка с «куском сырого мяса размером с бейсбольную перчатку». Боясь обидеть «живую легенду», Шэрон его съела. Затем они отправились на игру в местный бридж-клуб, после чего в десять вечера Уоррен повез Осберг на экскурсию по Омахе, чтобы показать свои сокровища. Она осмотрела парковку Nebraska Furniture Mart, дома Баффетта и его родителей, магазин Borsheim's – и все это в темноте, из окна движущейся машины. Уоррен высадил ее у отеля. Оба следующим утром должны были уезжать из Омахи.

Когда женщина покидала отель, портье сказал ей: «Для вас оставили посылку». Оказалось, что в четыре тридцать утра в отель пришел Уоррен и оставил для нее подшивку своих годовых отчетов для акционеров, которые напечатал и переплел в книгу[968]. Это значило, что Осберг стала одной из группы Баффетта.

Вскоре после этого, когда Шэрон поехала в Вашингтон по делам, Баффетт познакомил ее с Кей. Вместе с друзьями Грэм они сыграли партию в бридж. Вскоре Осберг начала останавливаться в доме Кей регулярно. Там она играла в бридж с Сандрой Дэй О'Коннор и другими известными людьми. Однажды она позвонила Уоррену из гостевой комнаты. «Боже мой! – сказала она. – На стене в ванной настоящий Пикассо!»

«Я никогда не замечал этого, хотя останавливался там в течение тридцати лет, – вспоминает Баффетт. – Все, что я замечал: Кей забывает купить шампунь»[969].

Баффетт начал подстраивать свои визиты в Нью-Йорк под деловые поездки Осберг. Вскоре они стали закадычными друзьями. Шэрон очень жалела, что Уоррен может играть только тогда, когда физически находится в комнате с другими игроками. Ему обязательно нужен компьютер, думала она. Обсуждая эту тему, они несколько месяцев ходили кругами. Наконец Осберг сказала: «Уоррен, просто попробуй, и увидишь, что это стоит того». Он ответил: «Хорошо. Приезжай в Омаху, остановись в моей доме и установи мне компьютер».

Так бридж и Осберг сделали то, что не удалось даже Биллу Гейтсу. Баффетт попросил Блюмкиных прислать кого-нибудь из Furniture Mart, чтобы подключить компьютер. Приехала Шэрон, познакомилась с Астрид, а затем научила Баффетта заходить в интернет и пользоваться мышью. «Он был бесстрашен, – вспоминает Осберг. – Он так сильно хотел играть в бридж». Больше его ничего не интересовало. «Просто запиши для меня, куда я должен зайти, чтобы начать играть, – сказал Уоррен. – Я больше ничего не хочу знать. Даже не пытайся мне объяснить, что еще эта штука может делать»[970]. В качестве имени Баффетт использовал ник tbone. Он играл с Осберг и другими партнерами по Сети четыре-пять вечеров в неделю. Перед началом игры Астрид подавала ему ранний ужин.

Вскоре Баффетта настолько сильно поглотил интернет-бридж, что его невозможно было отвлечь. Однажды в дом проникла летучая мышь и заметалась по гостиной, ударяясь о стены и путаясь в шторах. Астрид закричала: «Уоррен, летучая мышь!» А он даже не отвел глаз от монитора. Сидя в другом конце комнаты в своем потрепанном махровом халате, он спокойно ответил: «Она мне не мешает»[971]. Астрид вызвала службу по борьбе с вредителями, и они поймали летучую мышь, не отрывая Баффетта от игры.

Уоррен видел, что благодаря наставничеству Осберг его навыки игры улучшились настолько, что он готов принять участие в чем-то более серьезном. «Почему бы не начать с самого верха?» – предложила Шэрон. Вместе они записались в состав смешанных пар на чемпионат мира по бриджу. В день игры конференц-центр в Альбукерке был заполнен сотнями людей: одни ожидали начала соревнования за столами, другие просто наблюдали и бродили вокруг. Когда богатейший человек США Уоррен Баффетт и двукратная чемпионка мира Шэрон Осберг вместе появились на чемпионате, все взгляды моментально устремились на них. К тому времени многие уже издалека узнавали его по долговязой фигуре и седой шевелюре. Любители без рейтинга вряд ли выбирали чемпионат мира в качестве первого турнира. Это было необычно. Но в исполнении Уоррена Баффетта такой поступок шокировал.

Шэрон Осберг ожидала, что они быстро проиграют, поэтому смысл их участия сводился к тому, чтобы повеселиться и набраться опыта. Баффетт, сев за стол, отгородился от мира: для него будто бы не существовало никого и ничего вокруг. Он не дотягивал до уровня большинства участников, но смог сосредоточиться и играть с таким же спокойствием, как у себя дома. Каким-то образом сфокусированность компенсировала его слабую игру. Осберг была поражена, когда они прошли в финал. «Мы набрали ровно столько очков, сколько было нужно», – говорит она.

После полутора дней игры Баффетт был полностью измотан. Перерывы устраивались редко и длились не более часа: можно было успеть разве что сбегать за гамбургером. В итоге Уоррен выглядел так, будто пробежал марафон. В перерыве перед финалом он сказал Шэрон: «Я не смогу». Она не поверила своим ушам. «Я не смогу, – повторил Баффетт. – Скажи им, что мы не будем играть. Объясни, что у меня возникли неотложные дела». Осберг поняла, что ей предстоит объясниться с главами Всемирной федерации бриджа.

Никто из финалистов никогда еще не отказывался от участия. Представители Всемирной федерации бриджа были возмущены: Уоррен Баффетт приехал на турнир, прошел в финал, а теперь пытается уйти. «Вы не можете так поступить!» – заявили они. Когда Шэрон стала настаивать, ей пригрозили лишением рейтинга и разряда. «Но ведь не я отказываюсь играть!» – возражала она, повторяя, что у Баффетта возникли непредвиденные обстоятельства. Федерации пришлось признать, что она – всего лишь переговорщик. Поэтому ей позволили уйти без наказания.

Баффетт поощрял Билла Гейтса, которого тоже заинтересовал бридж. Уоррен хотел, чтобы Гейтс начал относиться к игре серьезнее, и отправил Осберг в Сиэтл с поручением настроить Билла Гейтса-старшего. Так знаменитый миллиардер постепенно выстраивал более близкие отношения между Шэрон и семьей Гейтсов.

Сам Уоррен еще сильнее сблизился с Гейтсом-младшим. В пасхальные выходные 1993 года Билл и Мелинда обручились. На обратном пути из Сан-Диего счастливый жених попросил пилота дать фальшивую сводку погоды в Сиэтле, чтобы невеста решила, что они летят домой. Мелинда была потрясена, когда после приземления Уоррен и Астрид встретили их у подножия трапа на красной ковровой дорожке. Баффетт отвез влюбленных в магазин Borsheim's, где они выбрали обручальные кольца.

Девять месяцев спустя Баффетт отправился на свадьбу Билла и Мелинды, которая проходила во время новогодних каникул на Гавайях. Здесь у сестры Уоррена, Берти, был дом. Но Баффетт никогда в нем не бывал. Он был так взволнован свадьбой Гейтсов, будто женился кто-то из его детей. Праздник Билла и Мелинды совпал с семидесятилетием Чарли Мангера. Баффетт был верен старым друзьям и никогда их не бросал, но иногда ему приходилось лавировать между разными людьми. Если возникал конфликт, Уоррен, как правило, решал его в пользу того, кто может обидеться больше. Обычно это означало, что он пренебрегал самыми верными друзьями: ведь они не станут злиться или критиковать. Отвергнутый человек получал парадоксальное утешение: он знал, что Баффетт доверяет ему больше и считает ближе других. Друзья Уоррена понимали это и терпели. Чарли Мангер за годы дружбы сносил Уоррена него практически все и вполне мог справиться с тем, что тот не придет на его семидесятилетие.

Выбрав свадьбу Гейтса, Баффетт взял с собой в качестве спутницы Кей Грэм. В то время ей было уже семьдесят шесть, но она не пропускала подобных важных событий. Сьюзи тем временем отправилась на юбилей Мангера в Лос-Анджелес, где исполнила несколько песен[972].

Сьюзи уже привыкла к подобному. У нее было свое понимание того, что Уоррену нужно от женщин, и каждую из них она относила к той или иной полезной для него категории. Однажды вечером во время ужина в Gorat's с Уорреном, Астрид и Шэрон Осберг, Сьюзи оглядела сидящую за столом компанию. Из всего гарема отсутствовали только Кей Грэм и Кэрол Лумис. Она рассмеялась и покачала головой. «А кто-то и для всего сгодится», – подумала она.

Вскоре Баффетт разговаривал с Осберг по телефону по нескольку раз в день, брал ее с собой в поездки и сделал одним из своих самых близких доверенных лиц. Однако, как и Астрид, она оставалась на втором плане, не вторгаясь во все остальные отношения Уоррена. Баффетт всегда дружил с людьми по отдельности. К середине 1990-х годов его образ жизни и его восприятие обществом расходились все сильнее. Конфликты Уоррен решал так, чтобы умиротворить того, кто с большой вероятностью может взорваться. Как всегда.

В сентябре 1995 года встреча группы Баффетта состоялась в клубе Kildare в Дублине. В зале присутствовал и Билл Гейтс, который к тому моменту был одним из ближайших друзей Баффетта, готовым стать его сиамским близнецом. Из-за Гейтса правительство Ирландии обращалось с ними, как с императорами. Клуб Kildare был полон произведений искусства и предметов старины. Вокруг царили роскошь и блеск. Все продукты для ресторана клуб выращивал самостоятельно, еду готовили повара из Европы.

Однако члены группы Баффетта, многие из которых были уже сказочно богаты, практически не изменились. Некоторых Уоррен видел не чаще раза в год, но сохранил преданность по отношению к ним.

Посреди великолепия Kildare Баффетт раздавал брошюры с текстом статьи «Евангелие богатства», написанной промышленником и филантропом Эндрю Карнеги в начале 20-го века. Отметив шестьдесят пятый день рождения и начав подводить итоги жизни, Уоррен перечитывал его книги. Миллиардер инициировал в группе дискуссию, посвященную знаменитому высказыванию Карнеги: «Тот, кто умирает богатым, умирает опозоренным». К слову, сам Эндрю поступил в соответствии со своими убеждениями и почти все свое состояние, которое было одним из самых больших в истории, потратил на учреждение городских библиотек по всей территории США[973]. Баффетт же планировал умереть богатым, пусть и опозоренным. Он настаивал на том, что лучшее применение его талантам – продолжать зарабатывать как можно больше денег до самой смерти. Уоррен хотел услышать мнение на этот счет от других людей и, очевидно, задумывался над этим вопросом.

Большинство членов группы Баффетта были с головой вовлечены в благотворительную деятельность и годами умоляли Уоррена стать хоть чуточку щедрее. Дискуссию они приветствовали, поскольку видели в ней предзнаменование того, что он может изменить свою жесткую позицию. Когда настал черед Билла Гейтса, он сказал: «Разве мерило успеха – не жизни, которые удалось спасти, потратив некоторую сумму денег?» Он согласился с Баффеттом в том, что сначала нужно заработать деньги, чтобы было что отдавать. «Но как только заработаешь определенную сумму, – сказал Гейтс, – деньги можно потратить на спасения жизней, отдав на это большую часть богатства»[974].

Фонд Баффетта выбрал две основные проблемы, на решение которых будут направлены средства: перенаселение и распространение ядерного оружия. Разобраться с ними было невообразимо трудно. Распространение ядерного оружия нельзя было остановить только финансовыми методами. Баффетт отдал бы сколько угодно денег, чтобы это помогло найти хоть какой-то реальный способ снизить вероятность ядерной войны. Как и в других случаях, к анализу проблемы он подошел статистически.

«Ядерная атака неизбежна. Это главная проблема человечества. Если есть вероятность в 10 %, что что-то произойдет через год, то через пятьдесят лет это произойдет с вероятностью уже в 99,5 %. Если же годовую вероятность снизить до 3 % сегодня, то пятидесятилетняя снизится до 78 %. А если – до 1 %, то и пятидесятилетняя составит всего 40 %. Это стоящая цель, потому что от этого зависит жизнь всего мира».

Другой большой проблемой, по мнению Баффетта, была чрезмерная нагрузка на планету, связанная с многократным увеличением численности населения. С середины 1980-х годов Фонд Баффетта тратил большую часть средств на решение этой проблемы. В 1950 году население Земли составляло около 2,5 миллиарда человек. К 1990 году оно превысило пятимиллиардный рубеж. Споры по этому вопросу в основном сводились к тому, смогут ли технологии развиваться такими темпами, чтобы компенсировать ущерб от роста населения, вымирания видов и глобального потепления. Уоррен рассматривал проблему роста населения и сокращения ресурсов с точки зрения «запаса прочности».

Баффетт говорил: «У Земли есть предел прочности. Он намного выше, чем мог представить Томас Мальтус[975]. При расчетах всегда лучше его немного занизить, чем завысить. Если вы снаряжаете для полета на Луну огромный космический корабль с запасом провизии, достаточным для двухсот человек, и при этом не знаете, сколько именно времени займет путешествие, вы, скорее всего, посадите на корабль не более ста пятидесяти человек. Земля – что-то вроде такого космического корабля. Мы не знаем, на сколько хватит провизии. Вряд ли планета сможет обеспечить средний достаток на более высоком уровне при двенадцати миллиардах населения вместо шести[976]. У нее есть предел. Если вы не знаете, каков он, вам лучше перестраховаться. В этом заключается подход к выживанию Земли с точки зрения ее запаса прочности».

С 1970-х годов Баффетт решил дать ответ на неконтролируемый рост населения и сосредоточился на том, чтобы сделать контрацептивы и аборты доступными для женщин. Эти вопросы были близки сердцу Сьюзи и стали стандартной точкой зрения гуманитарных организаций того времени[977].

Особенно тронула Баффетта логика американского эколога Гарретта Хардина – лидера движения, выступающего за контроль численности населения. В своей статье 1968 года «Трагедия общего достояния» Хардин обосновывал, что люди, не имеющие доли в праве собственности на общие блага – на воздух и море, – чрезмерно ими пользуются и таким образом уничтожают[978]. Согласившись с многими принципами Гарретта, Баффетт отверг предлагаемые им решения. Хардин был социал-дарвинистом и сторонником авторитаризма, он считал, что «кроткие уже унаследовали землю», называя это «генетическим самоубийством». Эколог писал: «Оглянитесь вокруг. Сколько героев среди ваших соседей? Или среди ваших коллег? Где герои минувших дней? Где теперь Спарта?»[979].

Баффетт думал о том, что вернуть Спарту уже пытались, – этим занимался Адольф Гитлер. Спартанцы следили за своей генетической чистотой, сбрасывая слабых и «бракованных» детей со скалы. Принципы современной евгеники или социального дарвинизма сформулировал Фрэнсис Гальтон. Опираясь на работы своего двоюродного брата Чарльза Дарвина, он пришел к выводу, что качество населения можно улучшить с помощью искусственной селекции. Эти идеи получили чрезвычайно широкую поддержку в начале XX века, но были дискредитированы экспериментами, проводимыми в нацистской Германии[980]. Безопасного способа мыслить по принципам Хардина не было: они вполне могли привести к смертельному разделению человечества на конкурирующие группы[981]. От этого подхода Уоррен отказался в пользу концепции, в основе которой лежала идея о гражданских правах.

Таким образом, к 1994 году Баффетта сместил фокус внимания на проблему репродуктивных прав[982]. Эта перемена соответствовала эволюции взглядов внутри мирового движения, заявлявшего, что женщины не должны рассматриваться как «средство для достижения целей по контролю над численностью населения»[983]. Баффетт и раньше считал, что в подходе к решению демографической проблемы принуждение недопустимо[984]. Теперь он сделал следующий шаг в этом направлении: «Даже если бы мир был чрезвычайно перенаселен, я бы ни в коем случае не стал ограничивать право женщины рожать детей. И даже если бы на планете осталось всего два человека, а рождаемость была бы близка к нулю, я бы не отнял право выбора. Думаю, что в первую очередь нужно ограничиться желанными детьми – их количество нельзя определять числовыми показателями. Даже если бы у всех было по семь детей, я бы не стал поступать, как предлагал Гаррет Хардин, связывая право рожать с количественными ограничениями». Таким образом Фонд Баффетта выступил в поддержку репродуктивных прав.

Постепенно сложности и нюансы вопросов о гражданских и репродуктивных правах, а также контроле над численностью населения затерялись в спорах об абортах. Пожертвования Баффетта в это время основывались на том, что он называл «Лотереей родов»[985], – на идее, которая вызывала у него наибольший отклик[986].

«Я очень удачно попал в этот мир. Шансы на то, чтобы я родился в Соединенных Штатах в 1930 году, были пятьдесят к одному. Я выиграл лотерею в тот день, когда вышел из утробы матери. Я оказался в США, а не в какой-то другой стране, где мои перспективы были бы совсем другими», – говорил Уоррен.

Он объяснял: «Представьте, что в утробе матери находятся два однояйцевых близнеца, оба одинаково умные и энергичные. Волшебный Джинн говорит им: “Один из вас родится в Соединенных Штатах, другой – в Республике Бангладеш. Во втором случае вы не будете платить налоги, но какой процент своего дохода вы готовы отдать, чтобы родиться в США?” Я к тому, что к вашей судьбе имеет отношение общество, в котором вы родились, а не только ваши врожденные качества. Человек, который говорит: “Я всего добился сам”, многое бы отдал, чтобы родиться в Соединенных Штатах, а не в бедной аграрной стране. Это и есть лотерея родов».

Эта концепция окончательно сформировала взгляды Уоррена на политику и филантропию. Его идеалом был мир, где победители могли стремиться к достижениям, но обязаны были сокращать разрыв с проигравшими, помогая им. Баффетт вырос в эпоху борьбы за гражданские права: когда те, кто их отстаивали, подвергались не только избиениям, но и угрозе линчевания; когда во время бунта в здании суда толпа пыталась повесить представителя власти. Возможно, сам того не осознавая, Баффетт много лет назад отрекся от либертарианских взглядов своего отца[987] и обратился к демократическому идеализму Уильяма Дженнингса Брайана из Небраски, который рассуждал о «классе, на котором держатся все остальные».

Уоррен, менее всего склонный к философским поискам – как мыслительным, так и географическим, – иногда был способен пересмотреть ключевые взгляды. Но лишь если аргументов накапливалось достаточно много. Уоррен со Сьюзи вернулись из Ирландии и встретились в Ванкувере с Гейтсами, чтобы отправиться в семнадцатидневное путешествие по Китаю. Билл и Мелинда приложили немало усилий, чтобы сделать поездку комфортной. Они заранее отправили гостям анкету с вопросами об их вкусовых предпочтениях. «Я не ем китайскую еду, – ответил Баффет. – Подайте мне рис – я подвигаю его по тарелке, а потом вернусь в номер, чтобы съесть арахис из мини-бара. Еще мне каждый день нужна свежая Wall Street Journal, иначе мне будет очень тяжело»[988].

Итак, Баффетты отправились в Китай.

Заселившись в великолепный старинный пекинский отель «Палас» на Голдфиш-лейн, они съели великолепный сычуаньский ужин в «Изумрудном зале». Гейтсы договорились с туристической компанией Abercrombie & Kent о том, чтобы они заранее прислали людей, которые научат поваров готовить гамбургеры и картошку фри для Баффетта. В первый вечер с каждой переменой блюд ему подавали картофель фри – даже на десерт.

В Пекине группа встретилась с премьер-министром Китая. На третий день они поднялись на Великую стену, где их ожидало шампанское и вишневая Coca-Cola для Баффетта. Все считали, что Уоррен должен изречь что-то глубокомысленное. Перед ним открывался вид на самую грандиозную в мире постройку, за которой стояло одиннадцать веков инновационной инженерии, человеческого труда и китайской истории.

«Если бы я жил тогда, то был бы не прочь получить заказ на поставку кирпича для этой штуки», – пошутил Баффетт.

На следующее утро он пропустил урок боевых искусств ради экскурсии на местный завод Coca-Cola. Затем группа вылетела в Урумчи, чтобы пересесть на поезд и отправиться в путешествие по северо-западному Китаю. Члены группы стали первыми западными гостями, арендовавшими личный транспорт председателя Мао. Они двигались по маршруту Старого Шелкового пути, делая остановки, чтобы покататься по пустыне на верблюдах, посмотреть на древние города и пещеры, гигантских панд в Сиане и ход археологических раскопок императорских терракотовых воинов и лошадей. Путешествие на поезде позволяло часами вести разговоры, так что Баффетт и Гейтс продолжали обсуждать, почему одни банки лучше других, почему заниматься розничной торговлей так трудно, сколько должны стоить акции Microsoft и прочие подобные вопросы[989].

На десятый день они посетили место строительства плотины «Три ущелья», а затем поднялись на борт «Восточной королевы» – огромного пятипалубного круизного судна. Корабль заплыл в ущелье Шеннон Си. Члены группы надели оранжевые спасательные жилеты и забрались в баркасы, которые управлялись шестами. С берега их тянула вверх по течению группа из десяти мужчин-бурлаков. Молодые девушки, предположительно девственницы, в это время пели, чтобы подбодрить мужчин в изнурительной работе.

Баффетт отпускал по этому поводу шутки. Но в тот вечер во время кантонского ужина сказал: «Среди тянувших нашу лодку мужчин мог быть еще один Билл Гейтс. Они родились здесь и теперь обречены провести жизнь, таская лодки. У них не было иных возможностей. Это чистая удача, что у нас есть шансы на другую жизнь».

Из Шеннон Си судно отправилось в ущелье Утанг. Когда корабль проходил мимо деревень, на берегу собирались школьники и кланялись странным американцам. Корабль медленно шел вниз по Янцзы мимо шелкопрядной фабрики, между отвесными окутанными туманом вершинами, вдоль деревень с домами из гальки. Наконец, лайнер прибыл в Гуйлинь. Гостей ждал частный круиз на барже по реке Ли – одному из самых живописных мест на земле. Чистейшая вода текла между тысяч известковых скал, покрытых зеленой мантией растительности. Многие из группы отправились в поездку на велосипедах вдоль берега, чтобы увидеть ряды нетронутых доисторических каменных колонн высотой в 200–300 футов. Уоррен, Билл-старший и Билл-младший получили разрешение от своих жен устроить на корабле многочасовую игру в бридж, пока баржа проплывала через великолепный сосновый лес.

Когда в конце путешествия они прибыли в Гонконг, Баффетт прямо посреди ночи повел Гейтсов в McDonald's, чтобы купить гамбургеров. «Всю обратную дорогу из Гонконга в Сан-Франциско, а затем в Омаху я читал газеты», – вспоминает Уоррен.

Еще многие годы после этого путешествия по Китаю Баффетт мысленно возвращался к одному из моментов. Это был не пейзаж, который он едва заметил, не поездка на верблюде, запечатленная кем-то на фотографии, и даже не нескончаемый картофель фри во время китайских трапез, которыми наслаждались все остальные. Вместо этого Уоррен думал о строительстве плотины «Три ущелья» и о баркасах, плывущих по реке через Шеннон Си. При этом Баффетта совершенно не прельщали поющие для бурлаков девственницы: его буквально преследовало воспоминание о мужчинах, которые всю свою жизнь тащили баркасы вверх по течению.

51. К черту медведя

Омаха и Гринвич, Коннектикут, 1994 – 1998

Вплоть до 1994 года бридж, Ирландия и Китай не мешали Баффетту посвящать каждый день, поиску новых акций для Berkshire Hathaway. Найти выгодный бизнес по справедливой цене становилось все труднее. Уоррен продолжал вкладывать деньги в Coca-Cola, пока не потратил в общей сложности 1,3 миллиарда долларов. Он купил обувную компанию Dexter, сделав ставку на то, что спрос на импортную обувь будет снижаться[990]. Кроме того, Баффетт снова покупал акции American Express. А еще ему нужна была оставшаяся часть GEICO.

Уоррен яростно торговался с председателем совета директоров GEICO, Сэмом Батлером, и новым генеральным директором компании, Тони Найсли, чтобы выкупить 52 % акций, пока не принадлежавших Berkshire. Он так сильно хотел владеть ими, что в конце концов заплатил 2,3 миллиарда долларов. Баффетт упорно пытался сбить цену, хотя на самом деле считал ее вполне разумной – с учетом того, что первые 48 % акций достались ему всего за 46 миллионов долларов.

Сделка с GEICO стала для Уоррена поворотным моментом. Фондовый рынок ушел в отрыв, акции технологических компаний в 1994 году стали неожиданно популярными[991]. Познания Баффетта в технологиях при этом оставляли желать лучшего. Несмотря на дружбу с Биллом Гейтсом и онлайн-игру в бридж, Уоррену не приходило в голову запустить в GEICO продажи полисов через интернет. Компьютеры представлялись миллиардеру своеобразными «туннелями», обеспечивающими связь с другими игроками в бридж. Баффетт по-прежнему считал технологические акции слишком рискованными инвестициями.

И даже будь у него более живой темперамент, Баффетт не видел смысла ввязываться в подобные авантюры. Решения, принятые много лет назад, по-прежнему приносили прибыль. Когда в 1992 году ураган «Эндрю» снес с лица земли Южную Флориду, Уоррен (с помощью Аджита Джайна) запустил новый бизнес по перестрахованию катастроф с высоким премиальным тарифом. Затем, когда случилось землетрясение в Нортридже, мало кто готов был вкладываться в риски такого уровня. Но только не Berkshire Hathaway.

Прошли времена, когда Уоррен рылся в справочниках Moody’s, чтобы найти крошечную и перспективную компанию. Теперь все идеи, связанные с приобретением новых активов, Баффетту приносили на блюдечке.

Более того, если уж Баффетт купил Dexter Shoe, можно предполагать, что он готов купить вообще все, что угодно. Однако сам миллиардер уже начал жалеть об этой сделке: Dexter убивали иностранные конкуренты. Однако люди все так же продолжали покупать иностранную обувь.

Ошибок в решениях Уоррена по-прежнему было мало, а удачных попаданий – много. Среди них – Cap Cities/ABC, которую Disney выкупила за 19 миллиардов долларов, дав Berkshire возможность заработать 2 миллиарда и почти в четыре раза увеличить первоначальные инвестиции. Вместе с этим в совет директоров Disney вошел Том Мерфи, через которого Уоррен наладил связи с компанией. Теперь Баффетты вращались в том же обществе Солнечной долины, что и руководители Coca-Cola, – в компаниях кинозвезд. А еще Уоррен вновь вошел в совет директоров газеты Washington Post. Один из его близких друзей – Дон Грэм – как раз в это время руководил изданием. Таким образом Уоррен вернулся и в любимую компанию, и в любимую сферу, которой по-прежнему оставалась пресса.

В начале 1996 года акции Berkshire взлетели до 34 тысяч долларов за штуку, а стоимость компании достигла 41 миллиарда долларов. Партнер, вложивший в компанию одну тысячу долларов в 1957 году и оставив свои акции нетронутыми, теперь мог получить за них 12 миллионов долларов – то есть вдвое больше, чем всего пару лет назад. Личное состояние Баффетта составляло уже 16 миллиардов долларов. Акциями Berkshire на 1,5 миллиарда долларов владела Сьюзи. Она обещала хранить их нетронутыми[992]. Как и Чарли Мангер, супруга Уоррена входила в список миллиардеров Forbes 400. Теперь на когда-то скромную и небольшую Berkshire стали обращать все больше внимания. В том же 1996 году на собрание акционеров, совмещенное с распродажей, съехались пять тысяч человек из пятидесяти штатов Америки.

Покупка акций BRK обходилась теперь так дорого, что подражатели создавали инвестиционные трасты. Они имитировали портфель Berkshire Hathaway и распродавали его меньшими долями, как если бы компания была взаимным фондом. Но Berkshire таким фондом никогда не являлась. Компанию Баффетта в то время, скорее, можно назвать безостановочным пылесосом, который засасывал предприятия и акции, выплевывая обратно деньги для покупки новых предприятий и акций. Просто покупая те же самые акции новую Berkshire построить не удавалось. А главное – таким способом никак нельзя было получить самого Уоррена Баффетта.

Однако фонды-подражатели покупали акции Баффетта по гораздо более высоким ценам, чем заплатила за них когда-то сама Berkshire, и брали за это большие комиссионные. Они обманывали инвесторов, и это очень раздражало Уоррена. Чтобы помешать им, он решил выпустить новый класс акций. Теперь каждая ценная бумага класса B или «крошка B» равнялась 3,33 %, или 1⁄30 доле дорогостоящей акции класса A.

Веселившись по поводу акций B, он написал: «Ни господин Баффетт, ни господин Мангер не стали бы покупать акции Berkshire по нынешней цене и не рекомендовали бы этого членам своих семей и друзьям»[993].

Уоррен решил продать неограниченное количество акций, чтобы их цена не взлетела из-за превышения спроса.

Баффетту казалось забавным, что он продает ценные бумаги, которые никогда не купил бы сам. Еще веселее было то, что Уоррен во всеуслышание заявляет об этом. Более того, выпуская акции класса B, он выполнял долг перед своими партнерами-акционерами: денежная масса, поступающая от продажи акций B, должна была принести им хорошую выгоду.

Ни один генеральный директор прежде никогда такого не делал. Баффетт так сильно старался быть честным, что на газеты, где освещалась суть публичного размещения бумаг, ушел небольшой лес. Однако инвесторы все равно расхватали акции нового класса. Баффетт считал их глупцами и нередко говорил об этом в частных беседах. Однако ему льстило, что акции раскупались как горячие пирожки именно из-за него. Уоррен был бы разочарован, если бы размещение акций B провалилось. Ведь они были еще одной безрисковой сделкой: выиграли бы и акционеры, и сам миллиардер, независимо от исхода размещения.

Благодаря «крошкам B» характер клуба Баффетта навсегда изменился. После мая 1996 года еще сорок тысяч новичков могли называть себя акционерами. На следующее собрание явилось семь с половиной тысяч человек, которые потратили в Nebraska Furniture Mart в общей сложности 5 миллионов долларов. Собрание превратилось в фестиваль капиталистов, количество которых в 1998 году выросло до десяти тысяч человек. Пока люди, деньги и слава прибывали в компанию Баффетта, в финансовом мире происходили изменения, которые коренным образом повлияли и на Уоррена, и на всех остальных.

Такого явления, как «Уолл-стрит», по сути, больше не существовало. Теперь финансовые рынки представляли собой вереницу мигающих терминалов, соединенных с подключенными к интернету компьютерами, собирающих информацию со всех уголков мира. Парень по имени Майк Блумберг, которого Salomon по своей глупости уволила еще в восьмидесятых годах, создал компьютер, который находил любую финансовую информацию, какую только можно пожелать. Терминал Bloomberg строил графики, составлял таблицы, производил расчеты, передавал новости и котировки. Он мог проводить сравнения в исторической динамике и устраивать соревнования между компаниями, облигациями, валютами, товарами и отраслями.

К началу 1990-х годов терминалы Bloomberg были повсюду. Менеджер по их продаже звонила в Berkshire Hathaway три года подряд. Каждый раз она получала отказ. Баффетт считал, что поминутное слежение за рынком с помощью умных машин – это не тот способ, который годится для инвестирования. Но в конце концов даже такому завзятому противнику прогресса стало очевидно: терминал Bloomberg необходим для торговли облигациями. В итоге его приобрели и установили на некотором удалении от кабинета Баффетта. Сам он никогда не смотрел на экран – вместо него этим занимался Марк Миллард, специалист по сделкам с облигациями[994].

Для Salomon появление терминала Bloomberg стало продолжением борьбы за идентичность, которая все еще шла внутри компании. Ее отстающие направления бизнеса так и не смогли встать на ноги после скандала. В 1994 году Моган попытался перестроить систему оплаты труда в Salomon на основе теории, что сотрудники должны нести бремя плохих времен вместе с акционерами. Внутри компании были люди, которые с ним согласились[995]. Но нигде больше на Уолл-стрит такой подход не практиковался, поэтому тридцать пять высокопоставленных сотрудников ушли из компании. Баффетт был возмущен.

Лишенные Мериуэзера арбы, для которых он в свое время выбивал большие бонусы, продолжали бороться за долю. Баффетт был готов платить им за результаты: фирма по-прежнему зарабатывала большую часть прибыли на арбитражных сделках. Но из-за растущей конкуренции достичь высокой результативности становилось все сложнее.

Арбы делали ставку на то, что временный разрыв стоимости между сходными или взаимосвязанными активами в конечном итоге сократится. Например, цены двух почти идентичных облигаций с большой вероятностью могли сблизиться[996]. Но легких сделок становилось все меньше. Из-за этого арбы стали занимать более крупные и более рискованные позиции, часто используя для этого заемные средства.

Согласно правилам ипподрома, это было ошибкой. Математика потери денег работает так: если у вас есть доллар, а вы проиграли пятьдесят центов, чтобы вернуть потерянное, вам нужно удвоить сумму. Сделать это непросто. Конечно, можно занять пятьдесят центов, чтобы сделать следующую ставку. Тогда, чтобы вернуть потерянное, нужно будет выиграть только 50 % от этой суммы, не считая процентов, которые вы должны по кредиту. Это более простая задача. Вот только долг удваивает риск: если вы снова потеряете 50 % – весь ваш капитал исчезнет. По этому поводу Баффетт говорил: «Правило номер один: не терять деньги. Правило номер два: не забывать про правило номер один. Наконец, правило номер три: не влезать в долги».

Стратегия арбов предполагала, что их оценка стоимости была правильной. Когда рынок не подтверждал их прогноза, им оставалось только ждать. Такое определение риска через волатильность рынка предполагало, что инвестор должен быть терпеливым. Но у того, кто берет в долг, чтобы инвестировать, лишнего времени может не быть. Если деньги на сделке терялись, требовались дополнительные средства – и их нужно было почти мгновенно откуда-то достать.

Так, Ларри Хилибранд однажды потерял на разнице в процентных ставках по облигациям с ипотечным покрытием огромную сумму в 400 миллионов долларов. Он был убежден, что сможет возместить убытки от арбитража, если фирма удвоит его ставку. Баффетт согласился с Хилибрандом и дал ему деньги на сделку, которая действительно оказалась прибыльной.

Как бы там ни было, арбам нужен был Дж. М. Пока Salomon восстанавливалась, они продолжали умолять вернуть его в компанию, а сам Мериуэзер ждал в стороне. Дерик Моган проявлял вежливость, но все понимали, что Мериуэзер ему не нужен. При этом Баффетт и Мангер дали добро на его возвращение при соблюдении некоторых условий. Мериуэзер мог вернуться на прежнюю должность, если будет отчитываться перед Моганом. Не желая работать на коротком поводке, Мериуэзер прервал переговоры и в 1994 году основал свой собственный хедж-фонд Long-Term Capital Management. Он планировал, что организация будет работать по тем же принципам, что и подразделение арбитража облигаций в Salomon. С одной лишь разницей: вся прибыль будет доставаться Мериуэзеру и его партнерам.

Один за другим ключевые сотрудники Мериуэзера покидали Salomon, переходя на работу в новые офисы Long-Term Capital Management, которые расположились вдоль береговой линии в Гринвиче, штат Коннектикут. Лишившись работников, приносивших большую часть прибыли, Дерик Моган понял, что продажа Уорреном своей доли – вопрос времени. Он начал готовиться к тому дню, когда Баффетт отряхнет прах Salomon со своих ботинок[997].

В своем письме акционерам от 1996 года Баффетт заявил, что «практически все акции» на тот момент были переоценены. Всякий раз, когда рынок был в ударе, это происходило лишь потому, что Уолл-стрит набирала популярность. В том же году Моган предложил Сэнди Вайлю – генеральному директору страховой компании Travelers – купить ту часть бизнеса Salomon, которую Баффетт сравнивал с рестораном, расположенным у входа в казино. Вайль, вероятно, до сих пор держал обиду на Баффетта за то, что тот вытеснил его из сделки с Fireman’s Fund более десяти лет назад. Кроме того, он не доверял арбитражному казино, хотя видел перспективы для глобальной сети ресторанов. Когда он купил Salomon для Travelers, некоторые сочли, что Вайль увидел в этом шанс обыграть Уоррена на его же поле. За это решение Баффетт восхвалял Вайля как гения в создании акционерной стоимости[998]. В итоге Travelers заплатила за Salomon 9 миллиардов долларов, избавив Баффетта от проблемных инвестиций[999].

В феврале 1994 года Мериуэзер, который знал, что Баффетту нравится владеть «казино», отправился с одним из своих партнеров в Омаху. Он хотел привлечь средства для запуска Long-Term Capital. Они поужинали стейками в Gorat's, где Дж. М. показал Баффетту график с различными вероятностями результатов, прибылей и убытков Long-Term. Стратегия компании предполагала получение крошечных прибылей на тысячах сделок с использованием кредитного рычага, превышающего капитал компании примерно в двадцать пять раз. По прогнозу, наибольший убыток, который могла понести Long-Term, составлял 20 % от ее активов, и вероятность этого не превышала соотношение один к ста[1000]. Вероятность более значительных убытков никто даже не оценивал.

Фонд получил название Long-Term или «Долгосрочный», потому что инвесторы оказывались в нем фактически запертыми. Мериуэзер знал: если он начнет терять деньги, инвесторы не должны изымать свои средства до тех пор, пока он не компенсирует убытки. От огромного кредитного рычага в сочетании с невозможностью полностью исключить риски Баффетту и Мангеру стало неуютно.

«Мы подумали, что эти ребята очень умные, – говорит Мангер. – Но у нас были сомнения из-за сложности стратегии и кредитного рычага. Мы опасались, что нас используют в качестве приманки: если мы будем участвовать, другие последуют за нами». Чарли также считал, что Long-Term хотела заполучить Berkshire в качестве «козла Иуды». Он рассказывал об этом, вспоминая скотобойни Омахи: «На скотобойнях “козел Иуда” обычно ведет за собой других животных на убой. В итоге такое животное проживает пятнадцать лет, а идущие за ним умирают ежедневно. Так что нас не восхитил интеллект людей из Long-Term»[1001].

Long-Term взимала со своих клиентов по два цента в год с каждого доллара, находящегося под ее управлением. Также она получал четверть от всей прибыли. Клиенты приходили в компанию ради престижа. В итоге она привлекла 1,25 миллиарда долларов, став крупнейшим в истории хедж-фондом-стартапом. Старая команда арбов из Salomon работала здесь в условиях секретности, без вмешательства извне и без необходимости делиться прибылью с другими подразделениями. В первые три года фонд был в ударе и приумножил деньги инвесторов в четыре раза. К концу 1997 года капитал Long-Term достиг 7 миллиардов долларов. Позже конкуренция со стороны возникающих хедж-фондов снизила его доходность. Мериуэзер вернул инвесторам 2,3 миллиарда долларов, не найдя достаточного количества инвестиционных возможностей. В итоге при капитале всего в 4,7 миллиардов хедж-фонд управлял активами на сумму более 129 миллиардов, не считая близкого к этому объема долга. Почти половина капитала принадлежала партнерам. И они в короткое время повторили трюк Баффетта с волшебным накоплением богатства за счет гонораров, полученных за управление чужими деньгами[1002]. Пятидесятилетний Мериуэзер, который едва выдерживал зрительный контакт, без особых усилий пользовался блестящей репутацией фирмы и смело диктовал условия клиентам, которыми к тому моменту были пятьдесят с лишним банков. В этих финансовых организациях брали кредиты и сам Дж. М., и брокеры.

В это время мировые финансовые управляющие ставили перед собой цель побить рекорд Баффетта. Некоторые считали, что Мериуэзер затаил на Уоррена обиду: ведь тот не защитил его от увольнения из Salomon, а после не принял обратно на работу[1003]. Теперь никому не известный Long-Term Capital продавал в шорт акции Berkshire Hathaway, исходя из теории, что BRK переоценена относительно стоимости акций, которыми владеет[1004]. Кроме того, Long-Term создал на Бермудах компанию по перестрахованию – Osprey Re. Ее назвали в честь медной скульптуры в фонтане у здания Long-Term, изображающей скопу[1005], которая вонзает когти в беспомощную добычу. Osprey Re предлагала страховку от землетрясений, ураганов и подобных стихийных бедствий, вступая на территорию перестрахования катастроф Аджита Джайна. Кюветы на обочинах страхового шоссе были заполнены обломками фирм, потерпевших крушение. В молодые годы Баффетт сам раз или два едва спасся от разорения. Всякий раз, когда на дороге появлялся новичок, лучше было заранее приготовить ключи от эвакуатора.

Казна Long-Term раздувалась, а подражатели следовали за ним в течение следующих нескольких лет – вплоть до середины 1998 года. Тогда уже кредиторы начали осознавать, что слишком переоценили перспективы возврата своих денег. Процентные ставки выросли, конкуренты Long-Term начали сбрасывать наиболее сомнительные позиции, подтолкнув цены вниз и запустив цикл купли-продажи. При этом Long-Term делала противоположную ставку, продавая самые надежные активы и покупая самые рискованные, которые стоили теперь дешевле. Согласно изощренной модели компании, финансовые рынки со временем становятся более эффективными. Это значило, что цены на рискованные активы будут сближаться с ценами на более безопасные. Самые крупные из заключенных сделок базировались на предположениях, что рынок станет менее волатильным и размах колебаний будет уменьшаться. Опыт предыдущих лет показывал, что так оно и есть. Но история также учит, что «обычно» не значит «всегда». Long-Term это понимала. Поэтому она заблокировала капитал инвесторов на достаточно долгий срок, обеспечив себе защиту от банкротства. По крайней мере, так ей казалось.

17 августа 1998 года правительство России неожиданно объявило дефолт по своему рублевому долгу. Это означало, что страна больше не будет платить по счетам. Инвесторы спешно начали сбрасывать все, что попадало в поле их зрения. Один финансовый управляющий когда-то предупреждал Long-Term, что ее стратегия получения крошечных прибылей на миллиарде сделок напоминает «подбирание пятаков перед бульдозером»[1006]. Теперь оказалось, что у бульдозера двигатель от Ferrari, и вся эта махина несется навстречу со скоростью восемьдесят миль в час.

В воскресенье 23 августа Баффетт играл в бридж на своем компьютере. Внезапно раздался звонок. На другом конце провода был Эрик Розенфельд из Long-Term. Уоррену нравился Розенфельд, который в свое время получил повышение до главного трейдера в Salomon. Теперь Мериуэзер поручил ему сократить размер портфеля, продав арбитражные позиции фирмы по процедурам слияния. Баффетт вспоминает: «Я несколько лет ничего о нем не слышал. Теперь Эрик с тревогой в голосе начал говорить о том, что я мог бы забрать их позицию по фондовому арбитражу на шесть миллиардов долларов. Судя по всему, они считали, что фондовый арбитраж – это чисто математическая проблема»[1007]. Реагируя рефлекторно, Уоррен применил к Розенфельду свою обычную тактику баффеттинга: «Я просто сказал ему: “Я бы взял некоторые из них. Но не все”».

Через несколько дней колебания рынка съели половину капитала Long-Term. На протяжении недели партнеры вели переговоры со всеми, кто входил в их хорошо проработанную базу данных. Они пытались всеми силами привлечь деньги до 31 августа – даты, когда пришлось бы сообщить инвесторам ужасную новость. Все было тщетно. Руководство решило, что Ларри Хилибранд должен совершить паломничество в Омаху, чтобы рассказать Баффетту правду о том, чем владеет Long-Term.

На следующий день индекс Доу-Джонса упал на 4 %. Wall Street Journal писала о «глобальном маржин-колле», а инвесторы запаниковали и стали спешно продавать активы. Баффетт встретил Хилибранда в аэропорту и отвез его в Kiewit Plaza.

Оказалось, что суперрационалист Ларри Хилибранд, к которому на Уолл-Стрит прилипло прозвище «человек с 23 миллионами долларов» из-за его огромных бонусов, влез в долги, чтобы увеличить личные инвестиции в компанию. Это еще сильнее вытягивало кредитный рычаг и без того закредитованной Long-Term. Целый день Ларри рассказывал о позициях, которыми владела фирма, описывая невероятные возможности, которые открылись перед Баффеттом[1008]. «Он хотел, чтобы я вложил в компанию свои деньги. Он назвал семь или восемь крупных позиций. Я знал, что происходит с отношениями и ценами в этих областях. И заинтересовался, потому что и отношения, и спреды были великолепными. Но он предлагал мне сделку, которая не имела никакого смысла. Они думали, что у них есть время разыграть эту партию. Но я отказался. На этом все закончилось». Баффетт сказал Хилибранду: «Я не инвестирую в чужие фонды»[1009]. Уоррена интересовало только владение.

Но Long-Term нужен был не владелец, а инвестор. Компания почти нашла такого человека, но и он в итоге отказался[1010]. К концу месяца, когда нужно было отчитываться перед инвесторами, фонд потерял 1,9 миллиарда долларов, что составляло почти половину его капитала. Причина была в необычном сочетании падения фондового рынка и почти истерического неприятия риска на рынках облигаций[1011]. Модель фонда трактовала убыток в 20 % как событие, случающееся раз в сто лет, подобно умеренному землетрясению на Западном побережье. Но то, что происходило теперь, можно было сравнить с ураганом четвертой категории в Нью-Йорке. Мериуэзер написал своим инвесторам письмо: «Мы полагаем, что возможности, которые предоставляют эти сделки сегодня, – одни из лучших, которые когда-либо видел LTCM. Фонд предлагает вам возможность инвестировать на особых условиях в отношении комиссионных»[1012]. Long-Term вела себя так, будто могла привлечь капитал, чтобы переждать кризис и получить прибыль после разворота. Но со столь крупным кредитным плечом этой возможности у фирмы не было. Замкнутая культура компании и годы своеволия не позволили партнерам разглядеть тот факт, что ни один инвестор не соглашался вложить деньги в спасение предприятия, которое не мог взять под контроль.

Прочитав письмо Мериуэзера, Баффетт переслал его коллеге с припиской: «Приложенное письмо – исключительный пример того, что происходит, когда 1) дюжина людей со средним IQ 160; 2) работает в области, где у них 250 лет совокупного опыта; 3) вкладывает в бизнес огромный процент своего состояния; 4) используя при этом километровый кредитный рычаг»[1013].

«Все, что умножено на ноль, равно нулю, – объяснял Баффетт. – Потерять все – получить ноль. Независимо от того, насколько мала вероятность полной потери в любой конкретный день, если вы продолжаете рисковать, риск накапливается и умножается. Если делать ставки достаточно долго, рано или поздно, пока вероятность полной потери денег ненулевая, она случится с вероятностью в 100 %»[1014].

Long-Term даже не пыталась оценить вероятность риска потерять больше 20 % капитала, не говоря уже о потере всего. В сентябре Long-Term, лишившись 60 % капитала, отчаянно искала деньги. На фонд начинали давить трейдеры, занимавшие короткие позиции по активам, которыми владела Long-Term. Маклеры знали: компании придется продавать активы, а значит, цены упадут. Инвесторы бежали от всего рискованного в пользу всего безопасного. В моделях Long-Term такое бегство никогда не просчитывалось, потому что считалось невозможным и лишенным экономического смысла. В итоге Long-Term заключила сделку с Goldman Sachs, который должен был войти в партнерство, купив половину компании. Ей требовалось 4 миллиарда долларов. Это была почти немыслимая сумма для хедж-фонда, находящегося в бедственном положении.

Goldman Sachs связалась с Баффеттом, чтобы узнать, заинтересован ли он в спасательной операции. Он ответил отрицательно, однако был готов рассмотреть возможность объединения с Goldman Sachs, чтобы выкупить весь портфель активов и долгов. Вместе они стали бы достаточно сильны, чтобы переждать кризис и торговать позициями с прибылью. Но у Баффетта было одно условие: никакого Мериуэзера.

Long-Term была должна не только дочерней компании Berkshire, но и должникам Berkshire, а также тем, кто был должен должникам Berkshire. «Деривативы – как секс, – говорит Баффетт. – Проблема не в том, с кем мы спим, а в том, с кем спят они».

В пятницу Уоррену предстояло встретиться в Сиэтле с Гейтсами и отправиться в тринадцатидневное путешествие по маршруту золотой лихорадки, от Аляски до Калифорнии. Он позвонил своему менеджеру и сказал: «Не принимайте никаких оправданий от тех, кто не внесет залог или не закроет маржин-колл. Никаких оправданий»[1015]. Он имел в виду: если такие, как Хоуи, опоздают с арендной платой хотя бы на день, нужно конфисковать у них фермы.

На следующее утро Уоррен, Сьюзи, Гейтсы и еще три семейные пары вылетели в Джуно, чтобы пересечь на вертолете ледяные равнины. Они совершили круиз по фьордам, увидели огромные голубые айсберги и водопады, низвергающиеся с трехтысячефутовых утесов. Баффетт, вежливо рассматривая слайд-презентацию по гляциологии[1016] на борту корабля, думал о том, сможет ли Goldman Sachs выкупить Long-Term совместно с ним. За счет хищнических продаж цены ее акций настолько рухнули, что она превратилась в сигаретный окурок. Еще никогда за всю карьеру Уоррена не появлялась такой внезапной возможности быстро приобрести такую кучу проблемных активов.

На следующий день во время отлива группа спустилась на берег, чтобы посмотреть на бурых медведей гризли, которые бродили по Пак-Крик. В это время по спутниковому телефону Баффетту позвонил глава Goldman Sachs Джон Корзин. Связь постоянно обрывалась. «Из-за этих скал высотой в полмили по обе стороны от нашего судна телефон не работал. Капитан показывал: “Смотрите, там медведь”. Я отвечал: “К черту медведя. Давайте вернемся туда, где есть связь”», – вспоминает Уоррен.

Два или три часа Баффетт оставался без связи, пока группа пересекала Фредерик Саунд, чтобы посмотреть на горбатых китов. Корзин томился в Нью-Йорке. Когда связь ненадолго восстановилась, они с Баффеттом смогли закончить разговор. Вечером Уоррен покорно потащился смотреть слайд-шоу о морской фауне Аляски, а Корзин решил, что вполне может выставить предложение, если, конечно, инвестиции не будут иметь ничего общего с Джоном Мериуэзером.

В понедельник Баффетт по-прежнему не выходил на связь. Корзин стал более пессимистично смотреть на перспективу выставить заявку. Он поговорил с Питером Фишером из Федеральной резервной системы, который собирал кредиторов Long-Term для переговоров о совместной спасательной операции. После этого появилась надежда, что ФРС собирается снизить процентные ставки.

В это время Long-Term потерял еще полмиллиарда долларов. Банки, проверявшие бухгалтерские книги фонда, использовали полученные сведения против него[1017]. У фонда оставалось меньше миллиарда долларов. Ирония заключалась в том, что за год до этого фонд выплатил 2,3 миллиарда долларов собственным инвесторам, чтобы увеличить долю фонда, принадлежащую партнерам. Если бы эти деньги были у компании сейчас, Long-Term, возможно, смог бы выжить самостоятельно. Теперь же на каждый доллар капитала приходилось сто долларов долга: такое соотношение не устроило бы ни одного здравомыслящего кредитора.

Баффетт с группой Гейтса был на пути в Бозман, штат Монтана. Корзин связался с ним еще утром и получил разрешение привлечь к участию в торгах крупного страховщика AIG, владевшего бизнесом деривативов. Его председатель Хэнк Гринберг дружил с Уорреном. У AIG были опыт и команда, которые могли заменить Мериуэзера на посту управляющего, а фигура влиятельного Гринберга могла уравновесить присутствие Баффетта и, возможно, сделать его участие более приемлемым для Мериуэзера.

На следующее утро сорок пять банкиров собрались в ФРС, чтобы обсудить вопрос о спасении клиента, который так безжалостно издевался над ними последние четыре года. Long-Term снова поставил их в безвыходную ситуацию: если фонд рухнет, вместе с ним обвалятся и другие хедж-фонды. По мере того, как костяшки домино падали одна за другой, возрастала вероятность глобального финансового краха. Повторялась ситуация с Salomon. Об этом Баффетт и Мангер предупреждали на своих собраниях акционеров с 1993 года. Теперь перед банками стоял вопрос выживания. Они с неохотой раздумывали: не вложить ли им еще денег в Long-Term – сверх тех сумм, которые они уже потеряли, – чтобы фирма смогла уплатить долги и остаться на плаву. Когда Корзин объявил, что Баффетт участвует в торгах, мысль о том, что он придет и все выкупит, чтобы в будущем сорвать куш, никому не понравилась. Это могло бы выручить всех, но Баффетт всегда выигрывал, и некоторых это сильно раздражало. Президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, Уильям Макдонаф позвонил Уоррену, чтобы выяснить, насколько он серьезен. Баффетт, который в этот момент садился в автобус, чтобы отправиться в Йеллоустонский национальный парк, подтвердил, что готов выставить заявку. Уоррен не понимал, зачем ФРС организует спасательную операцию, когда группа частных покупателей в лице Berkshire, AIG и Goldman Sachs готова решить проблему без помощи правительства. Около одиннадцати часов по нью-йоркскому времени Уоррен позвонил по спутниковому телефону в Long-Term и сказал, что собирается через Goldman участвовать в торгах за весь портфель фонда.

«Я не хотел задерживать автобус, поэтому просто сделал это. Хотя ситуация меня убивала», – говорит Баффетт.

Через час Goldman прислал Мериуэзеру по факсу одну-единственную страницу с предложением купить фонд за 250 миллионов долларов, при условии увольнения его самого и его партнеров. Если Мериуэзер пойдет на сделку, AIG, Berkshire и Goldman вложат в Long-Term еще 3,75 миллиарда долларов, причем большую часть суммы профинансирует Berkshire. Чтобы свести к минимуму вероятность того, что Long-Term попытается получить более выгодное предложение на стороне, Баффетт дал всего час на принятие решения.

К тому времени у Long-Term оставалось чуть больше 500 миллионов долларов. Баффетт предлагал меньше половины от этой суммы. После выплаты долгов и покрытия убытков Мериуэзер и его партнеры были бы изгнаны из фирмы, расставшись со своим капиталом почти в 2 миллиарда долларов. Но документ был составлен Goldman с ошибкой: в нем предлагалось купить управляющую компанию LTCM, а не ее активы, хотя Мериуэзеру было известно, что Баффетту нужны были именно они. Адвокат Мериуэзера сообщил, что для продажи портфеля, а не управляющей компании, необходимо согласие партнеров[1018]. Long-Term попросила о временном экстренном инвестировании, пока фонд будет собирать согласия. Дозвониться до Баффетта, чтобы обсудить эту просьбу, они не смогли. Позже Уоррен сказал, что, если бы им удалось до него дозвониться, он бы согласился на сделку. Но вместо этого Баффетт из Йеллоустона снова и снова пытался по спутниковому телефону дозвониться до Корзина из Goldman и Хэнка Гринберга из AIG. Телефон не работал, так что Уоррен понятия не имел, что происходит в Нью-Йорке.

Макдонаф с банкирами оказался в затруднительном положении. У него имелось предложение от консорциума Berkshire-Goldman-AIG, но сделки не было. Трудно было оправдать участие правительства в спасательной операции, когда на столе лежало жизнеспособное предложение от частных компаний. Он сообщил собравшимся банкирам, что другое предложение не прошло по «структурным причинам». Баффетт не присутствовал на собрании и возразить не мог. В результате сделки, посредником которой выступила ФРС, четырнадцать банков внесли в общей сложности 3,6 миллиарда долларов. Лишь один банк, Bear Stearns, отказался участвовать, чем заслужил враждебное отношение от коллег на годы вперед. Команда Мериуэзера выторговала для себя условия, которые, по их мнению, были разве что немного лучше «подневольного труда»[1019].

В тот вечер в гостинице «Лейк» Баффетт узнал, что произошло. Он посчитал, что Мериуэзер попросту не хотел продавать ему фонд – в противном случае он нашел бы способ. Возможно, Мериуэзера задело высказывание одного из партнеров фонда: «Баффетт заботится только об одном – о своей репутации. Из-за скандала с Salomon он не станет вести бизнес с Дж. М»[1020]. С финансовой точки зрения спасательная операция правительства была для него более выгодной, чем предложение Баффетта.

На следующий день Уоррен все еще перебирал в уме варианты отыграть все назад. В это время у Гейтса наготове был следующий сюрприз. Они прибыли в Ливингстон, штат Монтана, и сели в арендованный Гейтсом шикарный частный поезд: всего девять вагонов, полированное дерево, лакированная кожа. Внутри уже ждали Шэрон Осберг и скромный программист Фред Гительман. Пока все остальные любовались утесами и водопадами каньона Уинд-Ривер, Уоррен, Билл, Шэрон и Фред удалились на покрытый прозрачным куполом второй ярус для двенадцатичасовой марафонской игры в бридж. Периодически у Баффетта звонил телефон, он разговаривал с кем-то из Нью-Йорка о Long-Term, пока мимо проплывали невероятные пейзажи. Возможно, думал он, еще не поздно было отменить предстоящую спасательную операцию и вернуть к жизни частную сделку. Но из этого так ничего и не вышло[1021]. По крайней мере, карты смогли отвлечь Уоррена от этой неудачи.

На следующее утро после окончания игры Осберг и Гительман остались в Денвере. Следующие несколько дней, пока поезд неторопливо двигался через Гранд-Каньон в долину Напа, Баффетт читал в газетах о спасательной операции и постепенно терял надежду.

Всего через семь лет после того, как регулирующие органы раздумывали, не позволить ли Salomon рухнуть со всеми вытекающими последствиями, ФРС организовала спасительную операцию для частной инвестиционной компании, беспрецедентным образом вмешавшись в дела рынка. После этого ФРС трижды за семь недель снижала процентные ставки, чтобы не допустить паралича экономики. В итоге фондовый рынок взлетел, как кричащая банши[1022]. Партнеры и большинство сотрудников Long-Term работали в течение года за 250 тысяч долларов, что было по их меркам нищенской платой, но позволяло закрыть позиции фонда и расплатиться с долгами[1023]. Хилибранд, задолжавший 24 миллиона долларов, подписывал трудовой договор со слезами на глазах[1024]. Большинство сотрудников фонда после этого нашли хорошую работу. Мериуэзер основал хедж-фонд поменьше, не такой закредитованный, забрав с собой часть команды. Многие полагали, что партнеры легко отделались, учитывая, что они чуть не привели к краху весь финансовый мир. Баффетт же считал это одной из величайших упущенных возможностей в своей жизни.

В то же время Эрика Розенфельда посетило озарение. Возможно, никакие модели не работают, когда мир сходит с ума. Чтобы они действовали, нужен большой капитал. Как раз какой предлагала Berkshire Hathaway. В конце концов если вы собираетесь сделать рискованную ставку на сто или более миллиардов, вам нужен надежный партнер, с капиталом такого масштаба, который, по сути, отменит финансовый рычаг, раскрыв над вами большой зонтик во время шторма[1025]. Возможно, им было бы лучше принадлежать компании вроде Berkshire Hathaway, даже если бы это означало отказаться от права владения фондом. Получить и то, и другое было нельзя. Если бы Berkshire взяла на себя риск и вложила в компанию свои деньги, прибыль тоже досталась бы ей.

Полагать, что можно переложить риск на кого-то другого, оставив вознаграждение себе, было большой ошибкой. Именно такая точка зрения доминировала на финансовых рынках, что со временем привело к масштабным последствиям. Центральный банк возглавляет операцию по спасению частной финансовой компании – значение такого явления было трудно переоценить.

Если хедж-фонд, каким бы крупным он ни был, слишком велик, чтобы обанкротиться, можно ли вообще позволить рухнуть любому крупному финансовому институту? Правительство рискует превратиться в гаранта обеспечения запаса прочности[1026].

Так или иначе, никаких серьезных последствий после бури на рынке деривативов не последовало. Рынок вообще вел себя так, будто никаких последствий и не могло быть. Угроза, которую несли высокие риски, беспокоила регулирующие органы. Но мир всегда будет полон людей, которые пренебрегают опасностью. Когда дело касалось бизнеса, вены Уоррена, казалось, были полны льда. А у многих других в них пульсировал адреналин. Причем некоторые из таких людей были членами семьи Баффетта.

52. Куриный корм

Декатур, штат Иллинойс, Атланта, штат Джорджия, 1995 – 1999

Уже десять дней подряд Хоуи Баффетт мерил шагами пол в своем жилище – с тех самых пор как Марк Уитакр – менеджер, которого он знал по ADM – неожиданно признался ему, что работает «кротом» на ФБР. Уитакр предупредил Хоуи, что ФБР собирается приехать в его дом в шесть часов вечера во вторник для допроса.

Хоуи был напуган, но решил быть полностью откровенным. В то время триста агентов прочесывали страну, опрашивая людей по делу о ценовом сговоре на лизин, который производила компания ADM в качестве добавки к кормам для кур. Во время разговора с агентами ФБР Хоуи признался, что не доверяет генеральному директору ADM Дуэйну Андреасу[1027]. Предыдущей осенью Андреас осадил его, когда он усомнился в этичности организации развлечений для одного из конгрессменов. При этом о ценовом сговоре Хоуи ничего не знал.

Как только агенты ФБР ушли, Хоуи позвонил отцу и срывающимся голосом признался: «Я не понимаю, что делать. Откуда мне знать, правдивы ли обвинения? Мое имя в каждом пресс-релизе. Мне стоит уйти в отставку?»

Баффетт воздержался от очевидного ответа. Из троих его детей только Хоуи был способен, устроившись на свою первую работу в корпоративном мире, обнаружить у себя в гостиной агента ФБР. Уоррен сказал, что только сам Хоуи вправе решать, оставаться ли работать в ADM. Затем он посоветовал сыну определиться в течение следующих двадцати четырех часов. «Если ты задержишься дольше, – пояснил он, – автоматически станешь одним из них. Что бы ни случилось потом, уходить станет поздно».

На следующий день Хоуи пришел в офис и подал в отставку, заявив главному юрисконсульту, что подаст в суд на компанию, если его имя еще хоть раз появится в пресс-релизе. Выход из состава совета директоров был большим и редким событием. Для директора уйти в отставку было все равно, что поджечь сигнальную дымовую шашку, сообщая всем, что компания виновна. По этой причине люди из ADM не хотели отпускать Хоуи. Они настаивали на отсрочке увольнения и вопрошали, как он мог осудить их без суда. Но Хоуи стоял на своем[1028].

Эта стойкость спасла его от причастности к катастрофе, в результате которой три топ-менеджера, включая вице-председателя Майкла Андреаса, отправились в тюрьму по самому крупному делу о ценовом сговоре в истории США[1029]. Компания ADM заплатила огромный штраф, чтобы урегулировать дело с правительством, а ее репутация получила удар, запятнавший ее имя на годы вперед.

Вместе с тем Хоуи внезапно остался без работы. Сьюзи, которая беспокоилась о нем, принялась действовать. Она убедила Уоррена положить начало традиции каждому из детей раз в пять лет дарить на день рождения по миллиону долларов. Баффетт не только согласился, но и с удовольствием приписал себе идею создания нового семейного обычая. Теперь, когда дело касалось денег, он чувствовал себя гораздо более расслаблено, чем когда-либо прежде. Он значительно увеличил пособие, которое выдавал Сьюзи, а также купил в Лагуне еще один дом по соседству с первым. Это место стало «общежитием» для всех детей, внуков и гостей Баффетта[1030]. Квартира Сьюзи в Пасифик Хайтс в это время преобразилась: теперь там были белые лакированные стены и ковровое покрытие ее любимого солнечно-желтого цвета. Почти каждый дюйм был заставлен вещицами, которые она купила, привезла из путешествий или получила в подарок от друзей.

Кто-то считал этот интерьер красивым, красочным и прекрасно отражавшим индивидуальность Сьюзи. Другим он напоминал гнездо сороки, которая тащит к себе все, что найдет. Сама Сьюзи постоянно стремилась расширить пространство. Она убедила Уоррена купить ей вторую квартиру на первом этаже того же дома, где жила. А еще она начала арендовать по всему Сан-Франциско складские помещения, чтобы было где разместить постоянно растущую коллекцию сувениров.

В это же время Сьюзи изо всех сил помогала больным и умирающим. В 1990-х годах она все еще продолжала работать с больными СПИДом. В это время ее сестра Дотти боролась с последней стадией рака. Сьюзи оставалась в Омахе, чтобы ухаживать за сестрой в последние дни ее жизни. Когда Дотти – еще один человек, которого Сьюзи не смогла спасти – умерла, это стало для женщины самой большой потерей со времен ужасной смерти племянника от передозировки наркотиками. Летом 1996 года Сьюзи поддержала Уоррена: умерла его девяностодвухлетняя мать. Даже в последние годы жизни Лейла не переставала нападать на членов семьи. Она донимала долгими телефонными разговорами Дорис, сестру Уоррена. И, как раньше, доводила ее до слез. Каждый разговор Лейла заканчивала словами: «Я рада, что у нас состоялась эта короткая беседа». Заботу о Лейле Уоррен возложил на Сьюзи-младшую. Сам он гораздо чаще и с большей любовью говорил о Роуз Блюмкин, чем о своей матери. Когда Астрид и Шэрон Осберг приводили его в гости к Лейле, он беспокойно сидел в стороне, не принимая участия в разговоре, пока две женщины общались с пожилой миссис Баффетт. По мере того, как память Лейлы угасала, ее рассказы в основном сводились к тридцати восьми с половиной годам замечательной жизни с Говардом и теме, которая, казалось, прописалась в ее голове со времен младенчества Уоррена. В такие моменты она повторяла: «Как жалко малыша Линдбергов! Какая жалость!»

После смерти Лейлы, которая пришлась на шестьдесят шестой день рождения Уоррена, семья собралась на похороны, испытывая противоречивые эмоции. Старушка ушла на покой такой, какой была всю жизнь. Рассуждения о том, какой она могла стать, если бы все сложилось иначе, ушли в могилу вместе с ней.

Уоррен вспоминает: «Я плакал, когда умерла мать, но не потому, что грустил или тосковал по ней. Я плакал из-за другой потери. У нее были хорошие стороны, но ее плохие качества мешали мне поддерживать с ней отношения. Мы с отцом никогда не говорили об этом. Но я действительно сожалею о том, что все сложилось именно так».

После ухода обоих родителей Уоррен остался самым старшим из членов семьи – стражем на узкой границе между жизнью и смертью. При этом больше всего смерть Лейлы повлияла на жизнь сестер Баффетта. Они с удивлением обнаружили, что унаследовали от матери значительное количество акций Berkshire – больше, чем изначально было у них самих, – а также в первый раз получили средства из траста отца, созданного их братом много лет назад.

Сестры Уоррена теперь были богаты. У двоих детей Уоррена тоже были деньги – в основном благодаря настойчивости Сьюзи. Баффетт никогда не требовал отчета об огромных тратах, которые требовались для поддержания ее щедрости. Хотя и задавался вопросом, куда же она девает все эти деньги. Теперь же из-за налогов, связанных с крупными подарками детям, она должна была предоставить Уоррену данные о своих подарках. Он всегда гордился великодушием жены, хотя ему далеко не всегда нравились те, кто пользовался ее щедростью. Однако сейчас Баффетт не испытывал никакого восторга от некоторых даров, которые его супруга преподносила людям: они шли вразрез с представлениями Уоррена о сути их брака. Его впечатление о том, что Сьюзи покончила с другими личными отношениями, оказалось ошибочным. Несмотря на неоднозначность его собственной личной жизни, он был расстроен.

Когда пришло время обсудить завещание Сьюзи, супруги резко разошлись в представлениях о том, кого из ее друзей необходимо в него включить. Мнение Уоррена перевесило. После этого он забыл обо всем плохом, что между ними происходило. Сьюзи снова стала в его глазах идеальной женщиной – именно такой, какой он и хотел ее видеть.

В отношении завещания Сьюзи Уоррен был тверд. Ей удалось существенно смягчить его позицию, только когда речь зашла об их детях. Баффетт не только не был против дарить им по миллиону каждые несколько лет, пока был жив, но и собирался оставить приличную сумму после своей смерти[1031].

На свой первый миллион долларов, полученный на день рождения, Хоуи купил ферму площадью в девятьсот акров в Декатуре, штат Иллинойс, где жил до сих пор. Теперь у него было две фермы, одна из которых принадлежала ему по праву собственности. После того как были улажены судебные тяжбы с ADM, Дон Кио предложил Хоуи занять должность директора в правлении предприятия с громким именем Coca-Cola Enterprises (CCE).

Гигантскую компанию сколотили из более мелких разливочных предприятий – клиентов Coca-Cola. Они покупали у компании концентрат сиропа, смешивали его с газированной водой и продавали, выступая в роли посредников. Их отношения с Coke были критически важны – друг без друга они бы не выжили.

Дон Кио, старый омахский друг Баффетта, занимал должность президента компании. Его босса, генерального директора компании, аристократичного выходца с Кубы по имени Роберто Гоизуета в бизнес-кругах уважали – за то, что он создал самый известный в мире бренд со слоганами «Всегда Coca-Cola» и «Я хочу угостить мир Coca-Cola». Баффетт считал, что к этому времени Coca-Cola стала самодостаточным предприятием, и восхищался Гоизуетой, который этому поспособствовал.

В 1997 году Билл Гейтс вместе с Баффеттом и Гоизуетой участвовал в дискуссии в Сан-Валли, модератором которой выступил Кио.

«Я все время обращался к Биллу и говорил, что компанией Coca-Cola сможет управлять даже сэндвич. Билл тогда еще не слишком хорошо умел держаться перед аудиторией. Так что во время дискуссии он сказал что-то вроде: “Управлять Coca-Cola легко”», – вспоминает Баффетт.

«Я пытался донести мысль о том, что Coke – замечательный бизнес, – говорит Гейтс. – Я сказал, что хочу уйти из Microsoft до того, как мне исполнится шестьдесят. Это довольно трудное дело и в свое время его должен будет возглавить более молодой человек, чтобы со всем справляться. Но это прозвучало так, будто я описал Microsoft как сложный бизнес, а потом добавил: “В отличие от Coca-Cola”. Гоизуета, должно быть, решил, что я просто высокомерный мальчишка, который строит из себя того, кто ежедневно решает гениальные задачи, тогда как руководитель Coca-Cola может спокойно уйти в полдень с работы, чтобы поиграть в гольф»[1032].

Баффетт избегал акций технологических компаний отчасти потому, что «сэндвич» никогда бы не справился с управлением ими. Он же хотел довести Berkshire Hathaway до того состояния, когда ею «сможет управлять даже сэндвич». Разумеется, после того, как его самого не станет.

Впрочем, к 1997 году Coca-Cola начала ставить перед собой настолько амбициозные цели, что для их достижения потребовалось много финансовой инженерии.

Баффетт говорит об этом так: «Роберто сделал много потрясающих вещей в работе компании. И я любил этого парня. Но он запутался в числах, которые виделись ему многообещающими, а в итоге оказались недостижимы. Он говорил о росте в 18 % в год. Но у крупных компаний прибыль не может увеличиваться ежегодно на 18 % в течение длительного периода времени. Этого можно добиться ненадолго, но поддерживать вечно невозможно».

«Суммы, которые они отдавали за компании по розливу, – продолжает он, – были просто безумными. Я спрашивал об этом у финансового директора. Но Роберто начинал заседания совета директоров в десять часов и заканчивал в полдень. Атмосфера не располагала к расспросам. Ближе к полудню становилось понятно, что уже не стоит поднимать новые темы или говорить о вещах, из-за которых заседание затянется до часу дня. Роберто был не тем человеком, которого можно расспрашивать. У некоторых есть эта манера держать себя. И когда она подкреплена хорошим послужным списком, такому сочетанию трудно что-то противопоставить», – рассказывает Уоррен.

Баффетт был не просто неконфликтным. Он был человеком той эпохи, где работа в совете директоров рассматривалась как мероприятие, подобное светскому сборищу, – на нем царили почтительность и вежливость. В 1998 году такой была культура работы в советах директоров по всей Америке. И не без оснований: организационная структура предполагала, что у членов правления очень мало свободы действий в отношениях с руководством.

«Как директор вы ни в коей мере не можете указывать руководству, что делать. Вы читаете в прессе о том, что совет директоров определяет стратегию. Но полная чушь! Как член совета директоров вы не можете практически ничего. Если генеральный директор считает, что один из членов совета умен и находится на его стороне, он в какой-то степени будет к нему прислушиваться. Но в 98 % случаев он все равно будет делать то, что захочет сам. Собственно, именно так я управляю Berkshire. Думаю, я нравился Роберто, но он не ждал, что я завалю его идеями», – говорит Баффетт.

Насколько было известно Уоррену, дела в Coca-Cola шли не настолько плохо, чтобы задумываться о выходе из совета директоров.

К середине 1990-х годов Гоизуэта и его финансовый директор Даг Ивестер стали еще более интенсивно накачивать Coke денежными потоками от бутилировщиков, чтобы создать иллюзию быстрого роста прибыли компании. В 1997 году Гоизуэта скоропостижно скончался от рака легких – всего через несколько месяцев после обнаружения болезни. Совет директоров, компания и инвесторы были потрясены. Они настолько доверяли Гоизуете, что, казалось, никто и не подумал об альтернативе назначенному им преемнику – грузному и властному Ивестеру[1033].

Баффетту Ивестер нравился, и он хотел, чтобы тот преуспел. Работая при Гоизуете, Ивестер чрезвычайно обогатил Уоррена. В нем была упертость, которую Баффетт ценил. Более того, ответственность за бухгалтерские хитросплетения он возлагал на Гоизуету, а не на Ивестера.

Выжимание прибылей из бутилировщиков, безусловно, сработало. Coca-Cola торговалась по 70 долларов за акцию. BRK, цена акций которой в июне 1997 года составляла 48 тысяч долларов, за следующие девять месяцев взлетела до 67 тысяч. Чем активнее рос рынок, тем труднее становилось инвестировать. Но пока что BRK росла еще быстрее. Для компании Уоррена не имело смысла следовать за акциями, которыми она уже владела: это были ее прошлые успехи, а не будущее. На собрании акционеров Баффетт сказал инвесторам: «Трудные времена в нашем представлении – это то, что происходит сейчас»[1034].

Забыв на этот раз позвонить в службу психологической поддержки для «авиаголиков», Баффетт купил для Berkshire компанию под названием NetJets[1035]. Она торговала правами долевого пользования самолетами. Бортовые номера у всех ее самолетов начинались с QS, что означало Quebec Sierra. В 1995 году Сьюзи уговорила Уоррена купить ей четверть доли, которая была равна двумстам полетным часам в год во «фракционном» самолете NetJets, который она прозвала «Заслуженной роскошью»[1036]. Женщина шутила, что QS означает Queen Susie или «Королева Сьюзи». Баффетт настолько увлекся NetJets, что снялся в ее рекламе и поддержал компанию еще до покупки. Он продал свой самолет «Бессовестный» и стал клиентом NetJets.

Покупка подобной компании была нетипичным решением для человека, который год спустя в Сан-Валли скажет собравшимся магнатам, что Орвилла следовало в свое время сбить в полете. Однако это приобретение выглядело вполне обоснованным. В своей области NetJets доминировала. Баффетт решил, что этот рынок не похож на газетный бизнес, где нет красных ленточек. В конце концов конкуренты отсеются сами[1037]. А еще Уоррена интересовал генеральный директор NetJets, Ричард Сантулли, математик-предприниматель из Goldman Sachs. Свои математические навыки он использовал, составляя расписание авиарейсов для клиентов, среди которых было полно знаменитостей, всего за шесть часов до вылета. Уоррен познакомился со множеством известных людей, в том числе с актером Арнольдом Шварценеггером и гольфистом Тайгером Вудсом.

Инвесторы приветствовали покупку Баффеттом компании NetJets. Однако миллиардер шокировал всех, почти сразу объявив, что Berkshire покупает General Re – огромную оптовую страховую компанию, перекупающую избыточные риски у других страховщиков. За нее он отдал 22 миллиарда долларов, что было почти в тридцать раз выше стоимости NetJets. Более того, эта сумма в несколько раз превосходила ту, что была потрачена на крупнейшую покупку Уоррена – GEICO[1038].

Встретившись с руководством Gen Re, Баффетт сказал: «Я не буду вмешиваться. Вы сами управляете своим бизнесом». Затем он начал сыпать цифрами из данных о GEICO: «На прошлой неделе их показатели были следующими…» «Ну и ну! – подумал Тад Монтросс, главный андеррайтер General Re. – Вот как он не вмешивается в дела? Он знает о GEICO больше, чем мы сами о General Re»[1039].

Во внутренние процессы General Re Баффетт особо не вникал. Решение о покупке он принял, изучив показатели компании. Кроме того, ему нравилась ее репутация. Но учитывая масштабы сделки и результаты предыдущих покупок страховых компаний – почти все они вскоре сваливались в кювет, – за соседним холмом уже был слышен отдаленный гул эвакуатора, прогревающего мотор.

При этом больше всего внимания привлекала высокая цена, которую Баффетт заплатил за General Re, и тот факт, что он заплатил акциями, а не деньгами, обменяв на компанию 20 % ценных бумаг Berkshire Hathaway. В день заключения сделки цена Berkshire достигла своего исторического максимума в 80,9 тысяч долларов за акцию. Многих волновал вопрос, не считает ли Баффетт BRK переоцененной, если он готов отдавать свои акции, которые как раз торгуются по небывало высокой цене. До этого момента Уоррен только укреплял мертвую хватку на Berkshire. Сейчас, передав часть своих акций General Re, он сократил личный пакет голосующих акций Berkshire с 43 % до менее чем 38 %.

Теперь цена BRK колебалась в зависимости от курса акций, которыми владела Berkshire. Но если Баффетт, купив General Re за акции Berkshire, подавал тонкий сигнал, что BRK переоценена, значило ли это, что основные акции, входящие в ее капитал (такие, как Coca-Cola) тоже переоценены? Если да, это могло иметь последствия для всего рынка. Проще говоря, это могло означать, что весь рынок переоценен.

За последние десять лет доля Баффетта в Coca-Cola возросла в четырнадцать раз – до 13 миллиардов долларов. Он дошел до того, что объявил эту компанию «неизбежностью» для своих акционеров, как будто никогда не собирался продавать ее акции[1040]. Он рассуждал, что в течение всей его «инвестиционной жизни», с каждым десятилетием люди будут пить все больше Coca-Cola. Berkshire теперь принадлежало более 8 % акций Coca-Cola, которая торговалась по цене, в сорок раз превышающей предполагаемую прибыль 2000 года. Инвесторы ожидали, что в будущем акции будут расти по меньшей мере на 20 % в год. Для этого нужно было, чтобы прибыль компании увеличивалась на 25 % в год в течение следующих пяти лет. Это было так же невозможно, как утроить продажи газировки[1041]. Уоррен это понимал, но свои акции Coca-Cola все равно не продал.

Баффетт деликатно обошел вопросы о рынке и Coca-Cola, когда отдал акции Berkshire за General Re, заверив: «Это не рыночный сигнал»[1042]. По его словам, BRK до слияния была оценена справедливо, а объединение компаний создаст нужную синергию. Когда об этом спросили Чарли Мангера, он ответил, что с ним Баффетт консультировался, когда сделка уже была близка к завершению. По сути, он открестился от этой покупки[1043]. Как и следовало ожидать, инвесторы начали пересматривать оценку BRK, предположив, что либо Berkshire, с ее долями в Coca-Cola и других компаниях были переоценены, либо синергетический эффект от сделки должен был оказаться иллюзорным[1044], либо все вместе.

Позднее Баффетт на ежегодной встрече в Сан-Валли объяснял: «Мы хотели купить Gen Re, но к ней прилагались инвестиции на 22 миллиарда долларов». Многие из этих инвестиций были вложены в акции, которые Баффетт быстро продал. В свою очередь облигации на сумму в 22 миллиарда долларов изменили соотношение облигаций и акций в Berkshire. Это вполне устраивало Уоррена. Он говорил так: «Это имело такой же эффект, как изменение структуры портфеля».

Получалось, что Баффетта, который вместе с Гербертом Алленом входил в совет директоров Coca-Cola, вполне устраивало, что акции BRK, включая Coca-Cola, утонули в океане облигаций General Re. Он предупредил, что ожидания инвесторов оправдаются, только если процентные ставки будут оставаться низкими, а экономика – достаточно разогретой. Это была та самая знаменитая речь в Солнечной долине: Баффетт объяснял, что инвестирование – это «когда ты вкладываешь деньги сегодня, чтобы получить их обратно завтра», как в эзоповской притче об одной птице в руке и двух в кустах. Время, за которое птицы в кустах появляются, зависит от процентных ставок. Уоррен говорил, что в финансовой истории США бывали многолетние периоды, в конце которых рынок оказывался на той же отметке, с которой начинал. В иные времена – например, как сейчас – цены акций растут гораздо быстрее, чем экономика. Свою речь Баффетт завершил сравнением инвесторов с толпой нефтедобытчиков, которые ринулись в самое пекло.

Итак, Баффетт перетасовал свой портфель в пользу облигаций. И это говорило инвесторам о том, что сегодня, вероятно, проще заработать на них, нежели на акциях. А дальше станет еще проще[1045].

В октябре следующего года Уоррен сделал еще один шаг, на этот раз поразительно консервативный по стандартам рынка. Он купил MidAmerican Energy Holding Company – энергетическую компанию из Айовы с выходом на международный рынок и присутствием в альтернативной энергетике. За 75 % акций MidAmerican он отдал 2 миллиарда долларов, приняв вместе с покупкой 7 миллиардов долларов долга компании. Остальные 25 % принадлежали другу Баффетта и генеральному директору MidAmerican Уолтеру Скотту, его протеже Дэвиду Соколу и заместителю Сокола, Грегу Абелю.

Инвесторы пребывали в недоумении. Зачем Баффетту покупать регулируемую электроэнергетическую компанию? Его бизнес умеренно рос, управление было хорошим, доходность – стабильной и относительно предсказуемой, какой должна была оставаться и в обозримом будущем.

Но Баффетт рассматривал покупку компании как краеугольный камень для Berkshire – наряду со страховым бизнесом. Он объяснял, что работает с отличными менеджерами, готовыми вкладывать деньги в энергетику с предсказуемой доходностью, способной компенсировать ограниченный рост. Уоррена и до этого высмеивали за отказ покупать акции технологических компаний. А теперь он и вовсе приобрел компанию по производству электричества. Какой-то прошлый век!

Но Уоррен думал иначе. Когда дело касалось инвестиций, энергию он черпал не в острых ощущениях от трейдинга, а в киловаттах.

Покупка MidAmerican и General Re значительно смягчила воздействие Coca-Cola на акционеров Berkshire, но ей по-прежнему принадлежало 200 миллионов акций Coke. Дела в компании шли плохо, и Баффетт не переставал об этом думать. К концу 1999 года стоимость его акций Coca-Cola снизилась до 9,5 миллиардов долларов, потянув за собой вниз рыночную оценку BRK. Во многом из-за Coca-Cola за акцию BRK больше нельзя было получить роскошный спортивный автомобиль. Баффетт снова и снова прокручивал в голове инцидент, произошедший в июне. Тогда поступили сообщения, что продукцией Coke отравились дети в Бельгии и Франции. Было нетрудно понять, что делать. Покойный Гоизуэта позволил бы Дону Кио, «мистеру Coca-Cola», с этим разобраться: немедленно сесть в самолет, навестить пострадавших детей, одарив их родителей бесплатными напитками. Ивестер же, который в это время находился во Франции, вернулся в США без каких-либо комментариев, предоставив разгребать хаос местным заводам по розливу.

Этот инцидент нанес катастрофический вред общественному мнению о компании. Ивестер же через несколько недель прибыл в Европу и принес юридически продуманные извинения, в которых ни разу не прозвучало «Мы сожалеем». Газетная шумиха улеглась, автоматы с Coca-Cola снова заработали на всем континенте. Однако компания потеряла на этом более ста миллионов долларов – и это не говоря о неизмеримом репутационном ущербе. Баффетт переживал по этому поводу. Он был знаком с повседневным управлением компанией, и уже начал спрашивать себя, не сошла ли Coca-Cola с рельсов. Несмотря на снижение продаж, за последние два года в головном офисе компании в Атланте появилось около 3500 новых сотрудников. Герберт Аллен смотрел на разбухший фонд заработной платы и видел «рост раковой опухоли»[1046]. Квартал за кварталом Ивестер обещал повысить темпы увеличения прибыли, однако при этом Coca-Cola не выполняла план. Однажды Аллен спросил Ивестера: «Что вы собираетесь делать?» Ивестер ответил, что не знает[1047].

Через Кио Баффетт также узнал, что Ивестер диктовал компаниям по розливу неслыханные условия[1048]. Кио стал своего рода «отцом-исповедником» для недовольных бутилировщиков[1049]. Теперь они бунтовали в открытую. Тем временем Ивестер отнял у Кио его официальную должность. Это был глупый шаг, поскольку Ивестеру было бы выгоднее держать Кио на своей стороне и оказывать ему должное уважение.

Баффетт был уверен, что для совета директоров эти проблемы не столь очевидны. Однако всю осень провел в тревожном состоянии, а ко Дню благодарения он почти достиг переломной точки[1050].

Журнал Fortune, который двумя годами ранее назвал Ивестера «генеральным директором XXI века», опубликовал критическую статью, где обвинил его в проблемах компании[1051]. Это был плохой знак. Фортуна редко улыбалась генеральным директорам, которых подобным образом отшлепал Fortune. Особенно если ранее герой в лучшем виде был представлен на обложке журнала. Если его после этого демонстративно сбрасывали с пьедестала, это означало, что обеспечивающие Fortune влиятельные люди недовольны и готовы выкинуть плюшевого мишку, которого когда-то обнимали.

Сразу после Дня благодарения Герберт Аллен позвонил Баффетту. «Я думаю, у нас проблема с Ивестером», – сказал он. «Мы выбрали не того парня», – согласился с ним Баффетт[1052]. Вместе они начали рассуждать. Оба предполагали, что совету директоров потребуется больше года, чтобы принять решение об отставке Ивестера. По словам Аллена, для компании это было бы разрушительно. Поэтому они с Баффеттом решили лично сказать Ивестеру, что думают по поводу его работы.

Аллен позвонил Ивестеру и договорился с ним о встрече в Чикаго. Первого декабря 1999 года, в прохладную и пасмурную среду, Баффетт и Аллен прибыли на место. Уоррен, знающий о напористости Ивестера, опасался конфронтации. Но подавил тревогу, спрятавшись в непроницаемую раковину. Они с Алленом перешли к сути дела без лишних предисловий[1053] и объявили мужчине, что ценят его старания на благо Coca-Cola, но больше ему не доверяют.

При этом его не уволили – у них просто не было таких полномочий. «Совет директоров мог оставить его на посту, и он это знал», – рассказывает Баффетт.

Ивестер воспринял новость стоически. Он поспешил в Атланту и назначил через четыре дня экстренное телефонное заседание совета директоров, озадачив членов правления.

В воскресенье генеральный директор сообщил совету, что пришел к выводу о своей непригодности для управления компанией и незамедлительно уходит в отставку. Именно на это рассчитывали Баффетт и Аллен. Однако он твердо обозначил, что никакого переходного периода не будет – он уходит прямо сейчас. Члены совета ошеломленно молчали. Ивестер же подчеркнул, что это его собственное решение. Отчасти это было правдой: пройдя по доске добровольно, можно было избежать расстрела[1054].

Члены совета пытались понять, что случилось. Может, Ивестер болен? Может, в Coca-Cola произошло что-то ужасное? Почему их никто не предупредил? Почему уходить в отставку понадобилось так внезапно? Но мужчина от задуманного не отступил[1055].

Некоторое время назад совет директоров настоял на том, чтобы Ивестер назначил себе преемника на непредвиденный случай. Имя хранилось в запечатанном конверте. Когда его вскрыли, оказалось, что преемником должен стать Дуг Дафт, глава Ближневосточного и Дальневосточного подразделений Coca-Cola. Дафт был на полпути к выходу на пенсию. Но, как и после смерти Гоизуеты, совет директоров, куда входили Баффетт и Аллен, мгновенно назначил его преемником, не обсуждая никаких альтернатив.

Когда рынок обрушил акции компании, посыпались взаимные обвинения[1056]. Инвесторы осознали, что Ивестер уходит не совсем добровольно. Подробности он раскрыл в частных беседах лишь нескольким членам совета директоров. Члены правления поняли, что Баффетт и Аллен взяли на себя их полномочия.

Поднявшийся в прессе шум говорил о том, что компании придется публично объясниться. Fortune опубликовал эксклюзивный материал, в котором раскрывались детали секретной встречи в Чикаго[1057]. Ивестер выторговал за свой уход впечатляющую компенсационную выплату в 115 миллионов долларов. Это возмутило и недоброжелателей, и сторонников. Создавалось впечатление, что бывшего исполнительного директора либо подкупили, либо надули. Публика сделала вывод, что советом директоров Coke управляет узкий круг лиц, которых все хорошо знали.

К концу года репутации Баффетта был нанесен еще больший ущерб: после ухода Ивестера акции Coca-Cola, самого грандиозного и прибыльного вложения Уоррена, рухнули на треть. Беспардонное вмешательство Баффетта в работу совета директоров ударило рикошетом и по компании, и по нему самому. Впечатление от его действий было совсем не таким, как в случае с Salomon, когда он спас предприятие от краха. То, что они сделали на пару с Гербертом Алленом в Coca-Cola, выглядело как наглое стариковское интриганство.

К этому впечатлению добавились неприятности, которые принесло крупнейшее приобретение Баффетта – General Re – буквально через несколько дней после того, как Berkshire завершила сделку. Уоррену позвонил Рон Фергюсон, генеральный директор компании, заявив, что их обманули на 275 миллионов долларов в результате тщательно спланированной аферы под названием Unicover. В первом же отчете о General Re Баффетт извинился за эту глупость, чем немало удивил инвесторов. Также он выразил доверие Фергюсону, предсказав, что тот обязательно исправит ошибку. Однако инвесторы открыто высказывали опасения, не купил ли Баффетт General Re только ради того, чтобы размыть самые крупные позиции по акциям Coca-Cola. Десятилетнее доверие к суждениям Баффетта по поводу покупки предприятий внезапно поколебалось.

Даже самые преданные поклонники усомнились в мудрости миллиардера, поскольку в последние месяцы 1999 года фондовый рынок еще более явно опровергал манифест Баффетта, провозглашенный в Солнечной долине. Казалось, что он не просто ошибается в отношении технологических акций, а упрямо отвергает очевидное. К концу года индекс Доу-Джонса вырос на 25 %, а NASDAQ – на невероятные 86 %. Berkshire с ее разбухшими сундуками денег рынок теперь оценивал всего в 56,1 тысячи долларов за акцию при общей рыночной капитализации в 85 миллиардов долларов. Этот показатель выглядел жалким: даже небольшая онлайн-компания Yahoo! в самом названии которой отразился дух времени, за последний год выросла в четыре раза – до 115 миллиардов долларов.

К концу 1999 года, на рубеже тысячелетий, уже не оставалось сомнений в том, кто остается значимой и влиятельной персоной, а кто – больше нет. Личный рейтинг Баффетта упал: теперь он занимал лишь четвертое место в списке самых богатых людей в мире. Технофилы злорадствовали, указывая на «глиняные ноги» великого инвестора: «Если бы Баффетт возглавлял взаимный фонд, ему можно было бы задуматься о начале второй карьеры»[1058]. Barron's, еженедельник Уолл-стрит, поместил его фото на обложку, сопроводив заголовком: «Уоррен, что случилось?» Затем следовал комментарий о том, что акции Berkshire сильно «пошатнулись»[1059]. С тем же успехом можно было нарисовать на лбу Уоррена мишень.

В это время Баффетт почти в неизменных выражениях продолжал повторять мысли, которые сделали его знаменитым: запас прочности, круг компетенций, причуды Мистера Рынка… Он по-прежнему настаивал, что акции – часть предприятия, а не набор цифр на экране. В то время, когда рынок совершал головокружительный взлет, Уоррен воздерживался от публичных споров и дискуссий. Исключением стала его знаменитая речь в Солнечной долине. Он тщательно выверял каждое слово, поэтому люди думали, что он выше любой критики. Однажды Баффетта спросили, не досадно ли ему, когда его называют «бывшим». Он ответил: «Меня это беспокоит меньше всего. В инвестировании нельзя добиться успеха, если не мыслить независимо. От того что люди с вами согласны, вы не становитесь ни правы, ни неправы. Вы правы, если ваши факты и рассуждения верны. В конечном счете, только это имеет значение»[1060].

Проблем с умением мыслить независимо у Уоррена не было. Однако он действительно страдал, когда его называли «бывшим». На вопрос, помогает ли многолетний опыт публичности переносить критику, Уоррен ответил после долгой паузы: «Нет. С годами легче не становится. Это всегда так же больно, как и в первый раз». И с этим он не мог ничего поделать.

На протяжении всего делового пути Баффетт участвовал в соревновании, где невозможно было победить. Рано или поздно случался плохой год, динамика роста показателей замедлялась. Уоррен хорошо понимал это, снова и снова предупреждая инвесторов, что деревья не растут до небес. Но это не мешало ему взбираться вверх так быстро, как только возможно. Хотя подъем ему нравился, на вершине не было пьедестала, медали и ленты победителя.

У Баффетта была захватывающая жизнь, значимые достижения в бизнесе, достойные изучения принципы, благодаря которым он добился успеха. Он нравился всем, кто знал его лично. Его глубокая личность постоянно открывалась с новых граней. Но в самой сердцевине он оставался верен своему внутреннему мерилу. Единственное, в чем Баффетт всегда был лучшим, – умение оставаться самим собой.

В 1999 году Уоррен провел праздники со Сьюзи и другими членами семьи в их доме для отдыха в Эмералд-Бэй[1061]. Несмотря на сложности в делах, то Рождество прошло отлично. Уоррен был доволен тем, как взрослели его дети. Хоуи, достигнув среднего возраста, нашел себя в роли фермера и бизнесмена. Благодаря Большой Сьюзи он заинтересовался фотографией и теперь полжизни проводил в самолете, занимаясь фотоохотой на диких животных. Страсть к острым ощущениям он реализовывал, получая укусы от гепарда и убегая от белого медведя.

Сьюзи-младшая, мать двоих детей и главная помощница отца, пошла по стопам Большой Сьюзи и начала заниматься благотворительностью в Омахе. Ее бывший муж Аллен руководил Фондом Баффетта. Они жили в нескольких кварталах друг от друга и оба принимали участие в воспитании детей[1062].

Питер после развода женился на Дженнифер Хейл и по-прежнему жил в Милуоки, где занимался сочинением музыки. В начале 1990-х годов у него появилась возможность переехать в Голливуд для работы в индустрии развлечений. «Я понял, что если перееду в Лос-Анджелес, – рассказывает Питер, – стану там одним из тысяч людей, пытающихся найти работу. Моему отцу всегда нравится фильм Энтони Манна “История Гленна Миллера”. В нем главный герой пытался отыскать свое звучание. Отец всегда говорил мне именно об этом – о “поиске своего звучания”». В итоге Питер остался в Милуоки. Он знал, что Уоррен чувствует сходство его решения с собственным выбором – вернуться из Нью-Йорка в Омаху, чтобы сделать все по-своему. Вскоре после того, как Питер отказался переехать в Лос-Анджелес, ему предложили написать саундтрек к восьмисерийному документальному фильму канала PBS «500 наций»[1063].

В это время Хоуи пытался воздействовать на мать: «Просто дайте нам шанс. У нас уже есть деньги, так дайте нам шанс что-то с ними сделать»[1064]. В итоге в то Рождество Сьюзи-младшая, Хоуи и Питер получили по пятьсот акций Berkshire, которыми могли управлять и отдавать на любые цели по своему выбору. Дети Баффетта были в восторге[1065].

Семья осталась в Эмералд-Бэй встречать Новый год. Телевидение по всему миру следило за наступлением второго тысячелетия и транслировало происходящее. В Сиднее, Пекине и Лондоне миллионы людей праздновали на улицах и пляжах. По всему земному шару пронеслась эстафета фейерверков. В этом чередовании часовых поясов была математическая точность, которая нравилась Баффетту. После напряженной осени он наконец-то смог расслабиться. Шли минуты и часы нового тысячелетия. И ничего страшного не происходило – даже в General Re и Coca-Cola.

Часть шестая

Чеки по претензиям

53. Джинн

Омаха, 1998

Баффетт с давних пор остерегался впасть в то, что Мангер называл «комплексом всезнайки». Проще говоря, ему не хотелось «проповедовать истины» на любые темы лишь потому, что он был экспертом в бизнесе. Но к середине 1990-х годов и ему, и Мангеру начали задавать все больше вопросов о деле их жизни. Спортсменам и студентам колледжей, с которыми Уоррен периодически беседовал, он часто рассказывал притчу о джинне.

«Когда мне было шестнадцать, у меня на уме были только две вещи: девушки и машины, – говорил Баффетт, умалчивая о страсти к деньгам. – С девушками дела шли не слишком хорошо, поэтому я думал в основном об автомобилях. Конечно, я не переставал помышлять о молодых красотках, но с машинами мне везло гораздо больше. Так вот, допустим в мои шестнадцать появляется волшебный джинн со словами: “Уоррен, я дам тебе любую машину, какую ты захочешь. Завтра утром она будет стоять здесь, перевязанная большим бантом, совершенно новая и вся твоя”. Я слышал все эти восточные сказки, поэтому в первую очередь спросил бы его: “В чем подвох?” И наверняка он ответил бы: “Есть только одна загвоздка. На этой машине ты будешь ездить всю свою жизнь – другой никогда не будет”. Естественно, я бы согласился! Но как бы я с ней обращался, зная, что она должна прослужить мне всю мою жизнь? Вероятно, я бы раз пять прочитал руководство по эксплуатации. Я бы всегда ставил ее в гараж. При малейшей вмятине или царапине я бы сразу отдавал авто в ремонт, чтобы на этом месте не появилось ржавчины. Я бы лелеял свой автомобиль, потому что его мне должно было бы хватить до конца дней. Именно так дело обстоит с вашими умом и телом. У вас есть только один ум и только одно тело, которые должны прослужить вам всю вашу жизнь. Очень легко пустить все на самотек. Но если вы не будете заботиться о себе – через сорок лет превратитесь в развалину. То, что вы делаете прямо сейчас, определяет то, как будут работать ваши ум и тело через десять, двадцать и тридцать лет».

54. Операция

Омаха, январь-август 2000

Первое электронное письмо в новом тысячелетии Баффетт получил от генерального директора General Re Рона Фергюсона.

Уоррен готовился худшему. До сих пор General Re приносила ему только плачевные известия. Год тому назад, когда всего через несколько недель после ее покупки Berkshire сообщила, что была обманута, Фергюсон сделал еще одно признание. Оказалось, что General Re понесла миллионные убытки из-за того, что выступила гарантом продаж билетов на голливудские фильмы, не зная ничего об их сценариях и актерских составах. Баффетт ушам своим не поверил. Он не сомневался, что его любимый менеджер, блестящий Аджит Джайн, никогда бы не заключил глупую сделку по гарантированию кассовых сборов.

Затем Фергюсон вступил с Уорреном в перепалку по поводу того, как следует страховать интернет-лотерею под названием Grab.com, перестрахованием которой занимался Аджит. Баффетт понял, что философия Фергюсона фундаментально отличалась от его собственной. Уоррен любил повторять, что он лучше будет перешагивать через однофутовые барьеры, чем разыскивать семифутовые, через которые придется перепрыгивать. Страхование лотереи Grab.com означало легкую прибыль, это был однофутовый барьер, через который легко перешагнуть[1066]. Фергюсон же не хотел этого делать, потому что это было слишком примитивно. General Re, по его словам, заключала сделки только там, где у нее было преимущество в андеррайтинге.

Баффетт довел спор до конца, а затем решил, что руководство нужно менять. Но спешить он не хотел. Бизнес нуждался в изменениях, а не в зачистке. Увольнение Фергюсона вскоре после покупки Gen Re вызывало бы шумиху в прессе. К тому же знаменитый миллиардер ненавидел увольнять людей.

Через два месяца после сделки с Grab.com, на излете тысячелетия, Фергюсон признался, что General Re потеряла еще 273 миллиона долларов из-за неправильного ценообразования в страховании. В первые же двенадцать месяцев в составе Berkshire компания, которая когда-то была образцом порядка, скатилась в кювет и потеряла почти 1,5 миллиарда долларов. Ни одна фирма, которой когда-либо владел Баффетт, не теряла такого количества денег.

Новость попала в прессу. И у инвесторов сразу возник логичный вопрос: а что, если решение Баффетта отдать 22 миллиарда долларов за General Re было ошибочным? Так репутация Уоррена получила еще один удар.

Тем временем в Coca-Cola дела тоже шли не слишком хорошо[1067]. Новый генеральный директор Дуг Дафт в январе уволил шесть тысяч человек. Инвесторы были шокированы. Акции компании упали, а вместе с ними рухнула и стоимость бумаг BRK, которые на 1 января 2000 года торговались всего по 56,1 тысячи долларов за штуку.

Две недели спустя, рано утром 9 февраля Баффетт сидел в своем кабинете, вполглаза посматривал за идущими на канале CNBC новостями и разбирал то, что ему предстояло прочесть. Внезапно на приставном столике рядом с ним зазвонил телефон горячей линии, по которому Баффетт всегда отвечал лично. Он мгновенно поднял трубку. Джим Магуайр, торговавший акциями BRK на Нью-Йоркской фондовой бирже, сообщил, что заявки на продажу BRK валят валом. Оказалось, пока Баффетт накануне вечером играл в бридж онлайн, в новостном разделе Yahoo! кто-то опубликовал сообщение «Уоррен в больнице в критическом состоянии». Слухи распространились мгновенно – через авторов с никами вроде hyperpumperfulofcrap, которые повторяли одно и то же: «БАФФЕТТ СТАРЫЙ И СЛАБЫЙ, ПРОДАВАЙТЕ! НЕМЕДЛЕННО ПРОДАВАЙТЕ». Когда неподтвержденная информация дошла до Уолл-стрит, люди поверили, что Баффетт находится в больнице в критическом состоянии. И на нервах начали активные торги по акциям BRK, что и обрушило курс[1068].

Когда в то утро звонил личный телефон Баффетта, он радостным голосом отвечал: «О, привет!» Когда собеседники на другом конце провода с тревогой спрашивали его: «Как поживаешь?», Уоррен отвечал: «Ну… Лучше не бывает!»

Баффетт ответил бы «лучше не бывает», даже если бы прямо на Kiewit Plaza несся торнадо, и только после этого упомянул бы о смерче. Близкие друзья умели распознавать все его интонации. Сегодня голос Баффетта звучал напряженно. Звонившие хотели знать, как он себя чувствует на самом деле. Телефон не замолкал все утро.

«У меня правда все хорошо», – уверял звонивших Уоррен. Но судя по тому, как торговалась BRK, люди больше прислушивались к неизвестному интернет-юзеру hyperpumperfulofcrap.

Канал CNBC рассказал в эфире про слухи о возможной кончине Баффетта, снабдив историю его заверениями в обратном. Однако скептицизм инвесторов продолжал расти. Если Уоррен говорит, что с ним все в порядке, значит, наверняка что-то не так! Одновременно с этим появилась еще одна сплетня: якобы Баффетт сам воспользовался ситуацией, чтобы выкупить акции Berkshire по дешевке. Это подозрение ударило по самому уязвимому месту Уоррена: репутации честного человека, которая противоречила образу алчного приобретателя.

Эти нападки продолжались два дня, в течение которых акции BRK упали в цене более чем на 5 %. Распространявшиеся слухи лишь подтверждали незаменимость Баффетта. И все же он был в ярости, что кто-то мог подумать, будто он обманывает своих акционеров, выкупая за их счет акции под ложным предлогом. Уоррен ненавидел идти у кого-то на поводу. Его ужасала одна мысль о том, что своей реакцией на манипуляции он поощрит новые слухи и создаст опасный прецедент.

Уоррен полагал, что сплетни утихнут сами по себе – когда всем станет очевидна их ложность. Но новая реальность уже наступила: он все меньше и меньше контролировал общественное мнение. Этим теперь занимался интернет. Наконец, Баффетт капитулировал и выпустил срочный пресс-релиз с официальным опровержением фальшивок.

Однако публикация заявления не помогла: за неделю акции BRK упали на 11 % и больше не восстанавливались.

9 марта газета Newsday опубликовала цитату Гарри Ньютона, издателя журнала Technology Investor Magazine: «“Мне жаль” – вот что должен сказать Уоррен Баффетт в своем послании акционерам!» На следующий день BRK упала до 41,3 тысячи долларов за акцию и торговалась теперь по цене чуть выше балансовой стоимости. Испарилась легендарная «премия Баффетта» – высокая цена бумаг, обусловленная лишь тем, что компанией владеет легендарный Уоррен. Индекс NASDAQ только что достиг отметки в 5000, удвоившись с января 1999 года. Стоимость входящих в него акций выросла более чем на 3 триллиона долларов.

Этот контраст был настолько резким, что его невозможно было игнорировать. Один из финансовых управляющих писал, что подобные Баффетту инвесторы и их способы ведения дел устарели еще в прошлом 1999 году «из-за отщепенцев, которые отвергали законы инвестирования и пускали пыль в глаза огромными цифрами»[1069].

Уоррен переживал из-за дурных слов, но не собирался менять свою инвестиционную стратегию. Владельцам BRK, очевидно, было выгоднее инвестировать все эти пять лет в рыночный индекс.

Это была самая продолжительная «засуха» в истории Berkshire. Баффетт уже хорошо понимал, как и почему работают компьютеры, но все равно не стал бы рассматривать покупку технологических акций при любой – даже самой низкой – цене. «Когда речь идет о Microsoft и Intel, – говорил он, – я не знаю, как будет выглядеть этот мир через десять лет. Я не хочу играть в игру, преимущество в которой принадлежит моему сопернику»[1070].

В феврале 2000 года Комиссия по ценным бумагам и биржам отклонила запрос Berkshire Hathaway о конфиденциальном статусе некоторых акций компании. Комиссия, взвесив интересы инвесторов при стабильном рынке и имеющемся у них праве на доступ к информации, вынесла решение в пользу вкладчиков капитала. До момента, когда Уоррену сядут на хвост, оставалось время только на небольшие корректировки позиций. Комиссия по ценным бумагам и биржам превратила его в Бена Грэма, который писал книги для всеобщего пользования. В то время, когда СМИ именовали Баффетта «в бытность свою величайшим в мире инвестором»[1071], это было особенно неприятно.

Wall Street Journal сравнивала результаты Уоррена с показателями отставного сотрудника AT&T, чей портфель вырос на 35 %, заметив, что этот любитель технологических акций «к счастью, не совсем Баффетт»[1072].

Никогда еще за всю карьеру решимость и ясное мышление Баффетта не проходили такую жесткую проверку, как в последние три года. Все рыночные индикаторы говорили о том, что он ошибается. Правильный путь ему указывала только внутренняя убежденность. Уоррен казался уязвимым человеком, который был настолько чувствителен к критике, что бежал от всего ее вызывающего. Баффетт посвятил свою жизнь построению репутации и, как тигр, бросался на все, что могло ее замарать.

Однако теперь, когда на его репутацию обрушивались ежедневно, Уоррен не стал обороняться. Он не писал статей в свою защиту и не давал телевизионных интервью. Вместе с Мангером он, как и всегда, продолжал диалоги с акционерами Berkshire. Баффетт и Мангер объясняли, что рынок переоценен и невозможно предсказать, как долго это продлится. В своей знаменитой речи в Сан-Валли, Баффетт раз и навсегда прояснил свои взгляды на рынок, предсказав, что в течение двух десятилетий он не оправдает надежд инвесторов. По мотивам этого обращения Уоррен позднее напишет статью для Fortune.

Несколько лет назад Уоррен умолял Ника Брэди помочь ему спасти Salomon – это стало для миллиардера своего рода подвигом. Но совершить его Баффетту довелось лишь однажды. Многолетняя выдержка перед лицом критики и насмешек, а затем и выступление с шокировавшим многих прогнозом потребовали мужества иного рода. Величайшим личным испытанием для Уоррена стал раздувающийся на рынке интернет-пузырь.

11 марта компания Berkshire Hathaway опубликовала годовой отчет, в котором Баффетт поставил себе «двойку» за то, что ему не удалось инвестировать капитал компании. При этом он не стал признавать, что его ошибкой был в том числе отказ от покупки акций технологических компаний. Уоррен также выпустил отдельное заявление о том, что Berkshire подешевела настолько, что принимает от инвесторов предложения о выкупе собственных акций. Вернуть деньги акционерам, которым он десятилетиями не выплачивал дивиденды, было экстраординарным решением.

Это был второй раз, когда Баффетт заранее публично объявлял о своем будущем приобретении. С поры закрытия партнерства в 1970 году он ни разу не говорил: «Я куплю Berkshire Hathaway». Теперь инвесторы снова должны были решать, на чьей стороне им лучше играть. Многие из них быстро поняли смысл сказанного: Баффетт еще не успел купить ни одной акции, а BRK уже выросла на 24 %.

На следующей неделе NASDAQ, битком набитый технологическими акциями, подал предупреждающий сигнал[1073]. К концу апреля он обрушился на 31 %, что стало чуть ли не самым грандиозным падением за всю историю индекса.

К Пасхе Баффетту было уже все равно: он буквально корчился от физической боли и не мог в это поверить. Перед самым важным событием года – собранием акционеров – слухи об ухудшении его здоровья оказались правдой. В три часа ночи Сьюзи-младшая отвезла его в больницу, где следующие семь дней Уоррену пытались вывести камень из почки. В панике он неоднократно звонил Большой Сьюзи, которая в это время была в Гранд-Лейк в Колорадо, и помочь мужу ничем не могла[1074].

Ночь напролет он пил воду, стакан за стаканом, пока, наконец, водная пытка не сработала, выгнав камень наружу. С этого момента ему пришлось начать беспокоиться о той части своей анатомии, которая прежде его не волновала: ведь камни в почках имеют тенденцию образовываться повторно. «Ненавижу проблемы с водоотводом, – говорил он. – В основном именно он выходит из строя с возрастом».

В это время Уоррен провел «инвентаризацию» своих проблем. Акции были в таком плачевном положении, что их спасло только предложение о выкупе. Крупнейшая сделка Баффетта, General Re, казалась проклятием, а Coca-Cola была словно мешающая заноза. Почему бизнес со столь безупречным брендом понес так много ущерба за такое короткое время? Неужели во всем виноват Ивестер? В довершение всего, о себе заявили проблемы со здоровьем.

Осознание смертности таилось где-то в глубине головы Баффетта, периодически выплывая на поверхность[1075]. Он так и не смог примириться со смертью отца и до сих пор не выбрал подходящий памятник для его могилы. Большой портрет Говарда в своем кабинете он перевесил на стену за своим рабочим столом, так что отец как будто парил над головой сына. Бумаги, оставшиеся от Говарда, лежали в подвале дома нетронутыми – Уоррен не мог заставить себя просмотреть их. При одной мысли об этом у него на глаза наворачивались слезы. Баффетт явно боялся дать волю эмоциям, которые сдерживал все эти тридцать пять лет.

Уоррен предупреждал акционеров, что деревья не растут до неба. Когда-нибудь все заканчивается. Но сам он не мог представить себе момент, когда ему придется подвести черту под своей карьерой: «Это все. Я закончил. Сикстинская капелла завершена. Дальнейшие штрихи ее не улучшат – какие усилия ни прилагай, превзойти этот результат больше нельзя».

Баффетту уже исполнилось шестьдесят девять лет. Он не мог до конца поверить в это и все еще чувствовал себя молодым человеком. Уоррен утешался тем, что до возраста, в котором умерла его мать, оставалось несколько десятилетий. Проблемы General Re можно исправить, а компанией Coca-Cola, как известно, «может управлять даже сэндвич». Камень в почках? Ерунда! Вжух! – и слив в голове Уоррена заработал, смывая из его памяти неприятности.

Баффетт вновь занялся подготовкой к ежегодному собранию акционеров. Эта неделя стала для него самой счастливой в году.

В конце апреля 2000 года аэропорт Омахи несколько дней был оживлен больше обычного. В него ручейками и целыми потоками прибывали люди. С удостоверениями участников акционерного собрания Berkshire Hathaway они прогуливались по городу, словно члены закрытого клуба.

Разросшееся собрание теперь обслуживали тысячи сотрудников, торговцев и волонтеров. В украшенном цветами здании проходили выставки, а сэндвичи, хот-доги и Coca-Cola подвозились целыми грузовиками. Вывески, экспонаты, охрана, СМИ, звук, видео, освещение и частные вечеринки для продавцов и их помощников – всем этим занималась Келли Мучмор, которую Баффетт прозвал импресарио Berkshire Hathaway. У женщины даже не было собственного секретаря – технически она сама им и была. Баффетт с гордостью отмечал: «Чтобы заменить Келли, нужно как минимум четыре человека».

Уоррен в целом придерживался такого подхода к сотрудникам. Люди иногда задумывались, а не платят ли им лишь четверть от того, сколько они стоят на самом деле[1076]. Но Баффетт с самого начала был очень искусен в том, чтобы платить людям похвалой, а не деньгами.

В субботу уже к четырем утра несколько сотен беспокойных акционеров выстроились перед зданием Civic Auditorium, ожидая, когда откроются двери. Через три часа они начали протискиваться мимо охранников, проверявших их удостоверения, чтобы занять лучшие места в зале. К восьми часам стало ясно: до рассвета можно было не приходить. Зал оставался наполовину пустым: за полчаса в нем собралось всего девять тысяч человек[1077]. Это значило, что посещаемость снизилась на 40 % в сравнении с прошлым годом, когда собрание посетили пятнадцать тысяч участников. Около девяти тридцати на сцену поднялись Баффетт и Мангер. После пятиминутного делового доклада спикеры начали отвечать на вопросы аудитории. Акционеры выстроились в очереди у микрофонов, расположенных по всему залу. Кто-то спросил о технологических акциях. «Я не хочу спекулировать на высоких технологиях, – ответил Баффетт. – Каждый раз, когда рынок взлетает на спекуляциях, в конечном итоге происходит его коррекция». Он сравнил рынок с фальшивыми богатствами, которые обещают «письма счастья» и схемы Понци[1078]. «Инвесторы, может, и почувствуют себя богатыми, но не станут таковыми, – заключил Уоррен, а затем сделал паузу и, обратившись к Мангеру, сказал, – Чарли?»

Мангер открыл рот. Аудитория навострила уши. В таких случаях Чарли обычно говорил: «Мне нечего добавить». Но всякий раз, когда Баффетт передавал ему микрофон, в аудитории повисало тревожное напряжение, будто Мангер был львом, а Баффетт – опытным укротителем.

«Мы используем выражение “никчемное удорожание”, – сказал Мангер, – потому что оно ни к чему не приводит. Это иррационально. Если смешать изюм с дерьмом, в итоге получится дерьмо».

У людей в толпе перехватило дыхание. «Он правда сказал “дерьмо”? На глазах у детей, которые пришли вместе с родителями, не говоря уж о прессе, Чарли Мангер только что сравнил интернет-акции с дерьмом?!» После этого выступления потребовалось некоторое время, чтобы встреча вернулась в обычное русло.

Аудитория продолжила задавать вопросы. Баффетт и Мангер слушали, периодически с шуршанием разворачивая конфеты Dilly Bars. Акционеры перешли к жалобам. Им не нравились цены акций[1079]. Одна женщина сказала, что собирается поступать в заочную школу, поскольку ее акций Berkshire теперь не хватает на оплату колледжа[1080]. Гейлорд Хансон из Санта-Барбары объявил, что он купил BRK в 1998 году, когда она была на максимуме из-за прошлых достижений Баффетта, и теперь он в плюсе только потому, что потерянные на Berkshire деньги компенсировал рост акций четырех технологических компаний[1081]. Он призвал Баффетта инвестировать хотя бы 10 % активов Berkshire в технологии, потому что «больше некуда». Он вопрошал: «У вас что, мозгов не осталось, чтобы выбрать хотя бы несколько подходящих компаний?»

Это было унизительно. Оглядев аудиторию, Баффетт понял, что некоторые из собравшихся впервые допустили мысль о том, что он их подводит. И если уж собственные акционеры ополчились против Уоррена, значит, его пятидесятилетние усилия ничего не стоили. Почтенный возраст внезапно перестал быть показателем опыта и превратился в признак старомодности. Кажется, инвесторы полагали, что Баффетт отстает от времени. В прессе его теперь называли стариком.

Заливая в себя вишневую Coca-Cola, Уоррен раздавал автографы. Затем вместе с Астрид посетил несколько вечеринок. В воскресенье вечером он устроил семейный ужин в ресторане Gorat's, а в понедельник утром принял участие в заседании совета директоров. Это стало своего рода упражнением в педагогике. Когда собрание завершилось, Уоррен, Сьюзи и их дети со своими семьями вылетели в Нью-Йорк. Пока Баффет общался с друзьями, ходил с семьей в рестораны, смотрел представления и послушно исполнял неприятную ежегодную обязанность по покупке костюмов в Bergdorf's, «слив» в его памяти работал вовсю.

В субботу утром Уоррен пригласил трех руководящих сотрудников General Re в свой номер в отеле Plaza. Рон Фергюсон принес пачку распечатанных презентаций PowerPoint и начал торопливо рассказывать о кошмарных результатах деятельности General Re. Баффетт слушал несколько минут, хмурясь и ерзая. Наконец он сказал: «Почему бы нам сразу не перейти к выводам?» Результаты необходимо улучшить, субординацию – укрепить. До сих пор клиенты диктовали условия General Re, а не наоборот. Этому нужно было положить конец. Кто-то должен за все отвечать[1082].

Баффетт удержался от того, чтобы предложить Фергюсону уйти на пенсию – хорошее отношение к пожилым менеджерам было его слабым местом. Он сочувствовал Фергюсону, который в конце 1999 года перенес субарахноидальное кровоизлияние. Фергюсон, который какое-то время после этого казался потерянным, и сам хотел уйти в отставку. Но Баффетт ему отказал. Он не любил отправлять людей на покой. Некоторые из его лучших менеджеров были людьми почтенного возраста. Взять хотя бы миссис Би, которая проработала до 103 лет и умерла через год после выхода на пенсию. Уоррену не хватало ее язвительности, он постоянно хвастливо шутил по поводу гериатрической команды Berkshire. Его совет директоров начинал напоминать Верховный суд США, состоящий из престарелых судей. Сам Баффетт поставил перед собой цель пережить миссис Би.

Прошло несколько недель после собрания акционеров. Вечером, после ужина в доме Билла и Мелинды Гейтсов Баффетт играл в бридж. Казалось, его что-то беспокоит, но наверняка утверждать было нельзя. Он отвечал на вопросы хриплым голосом, повторяя, что у него все хорошо. Однако Шэрон Осберг, умевшая распознавать за его бравадой признаки серьезных проблем, поделилась своим наблюдением с Гейтсами. Они немедленно вызвали врача, несмотря на протесты Баффетта[1083]. Врач был удивлен, что мужчина никогда не делал колоноскопию. Он дал Уоррену обезболивающее, чтобы тот мог спокойно доехать до дома. «Но, – сказал врач, – вам действительно следует пройти полное обследование, когда вы вернетесь в Омаху».

Говард Баффетт умер от последствий рака толстого кишечника. О чем думал Уоррен, в свои шестьдесят девять лет ни разу не сделавший колоноскопию? К своему телу он точно не относился, как к автомобилю из любимой им притчи, на котором должен был проездить всю жизнь.

Месяц спустя акции BRK подорожали почти на 5 тысяч долларов – до 60 тысяч долларов за штуку. Журнал Fortune писал: хоть прикосновение Баффетта в 1999 году и «потеряло свои волшебные свойства», недавнее восстановление Berkshire на 47 % с мартовского минимума говорит о том, что процесс «регенерации» дается ему хорошо[1084]. Впрочем, очень скоро эта способность понадобилась Уоррену для решения совсем другой задачи.

Баффетт наконец-то записался на колоноскопию[1085], которая в медицинских кругах считалась рутинным обследованием. В ожидании он отвлекал себя разговорами по телефону, игрой в бридж и симулятором вертолета на компьютере. Когда его спрашивали о предстоящей процедуре, он отвечал: «Я ни капельки не волнуюсь».

Когда Уоррен очнулся после колоноскопии, его ждал неприятный сюрприз: в кишечнике нашли крупный доброкачественный полип. Он занимал такую обширную площадь, что удаление потребовало бы серьезной деконструкции кишечника. Кроме того, у большего полипа вокруг было несколько маленьких «друзей». Эту операцию Баффетт решил сделать в конце июля, после поездки в Сан-Валли. «О, я совсем не волнуюсь, – продолжал говорить он, отшучиваясь. – Я никогда не беспокоюсь о своем здоровье. Если бы вы не спросили, я бы об этом и не вспомнил».

Тем не менее Баффетту все-таки пришлось выпустить пресс-релиз о состоянии своего здоровья. В нем говорилось о подробностях операции, которую Уоррен характеризовал как рутинную[1086]. Процедура заняла несколько часов, в результате Баффетт лишился 15 дюймов внутренностей, получив вместо этого семидюймовый шрам. Неделю он провел дома, восстанавливаясь, и впервые в жизни отрастил за это время бороду.

В разлуке с Berkshire он слабым голосом подолгу говорил по телефону.

«О, нет, я совсем не устал, со мной все хорошо, – уверял он. – Я сбросил несколько фунтов, что давно пора было сделать. Астрид хорошо обо мне заботится. Доктор сказал, что мне можно есть все, что я захочу. Кстати, я говорил вам, что после больницы меня осталось немного меньше, чем было до?» На вопрос, беспокоится ли он о возможном рецидиве, Уоррен ответил: «Совсем нет. Я, знаете ли, никогда ни о чем не беспокоюсь. Кстати, я случайно не говорил вам, что анестезиолог когда-то подносил мне мячи в гольф-клубе? Перед тем, как он меня усыпил, я сказал ему: “Надеюсь, я не обижал вас с чаевыми”».

В пресс-релизе Berkshire Hathaway в это время отмечалось, что полип был доброкачественным, так что дальнейшего лечения не потребовалось. Несмотря на это, по интернету и Уолл-стрит снова поползли слухи. Некоторые утверждали, что у Баффетта рак, ведь полипы не требуют хирургического вмешательства. Но Уоррен не был болен и по-прежнему не ощущал себя стариком. Как и раньше, он чувствовал себя «Молнией».

Но безответственное отношение к здоровью привело к тому, что оно теперь вовсю напоминало Уоррену о своих – далеко не бесконечных – пределах. В обозримом будущем его борьба с вечностью закончится и перед ним встанут вопросы, которых он так долго избегал. Ответы на многие из них зависели от Большой Сьюзи, которая, как Уоррен был уверен, его переживет. Он заверял окружающих, что она сможет обо всем позаботиться.

55. Последняя вечеринка Кей

Омаха, сентябрь 2000 – июль 2001

К тому времени, когда Баффетт лишился части толстой кишки, интернет-пузырь начал сдуваться. Теперь дня не проходило без смерти хотя бы одного доткома[1087]. NASDAQ рухнул до половины пиковой отметки, а акции старой экономики лежали в обмороке. На фоне этих событий репутация Баффетта начала «оживать».

Черпая средства из несметных залежей Berkshire, он покупал частные обанкротившиеся малоизвестные компании: начиная с ювелирной Ben Bridge, заканчивая лакокрасочной Benjamin Moore. И все равно к концу 2000 года закрома Berkshire были до отказа забиты миллиардами неиспользованного капитала, который продолжала извергать безостановочная машина по производству денег[1088].

Зловещее предсказание Баффетта о рынке, которое он сделал на выступлении в Сан-Валли в 1999 году, сбылось. На этот раз Уоррен разразился проповедью в открытом письме, которое стало медиа-событием глобального масштаба. Публикации этого текста в интернете ждали тысячи людей. В назначенное субботнее утро веб-сайт Berkshire едва не рухнул от наплыва пользователей. Уоррен писал, что благодаря интернету у циничных финансистов появился шанс «монетизировать надежды» легковерных инвесторов. Но от последующего «массового перераспределения богатств» выиграть смогут только единицы.

«За последние годы учредители компаний перевели миллиарды долларов из карманов простых людей в собственные кошельки, а также в кошельки своих друзей и компаньонов, – объяснял Уоррен. – Спекуляции наиболее опасны, когда выглядят очень простыми»[1089].

Аудитория прислушалась к Баффетту: на собрании акционеров в 2001 году зал опять был заполнен до отказа.

Поездка в Сан-Валли в 2001 году стала для Баффетта отличной возможностью повидаться со старыми друзьями. В пятницу днем после игры в бридж Кэтрин Грэм вернулась в свой кондоминиум на маленьком гольф-каре, за рулем которого перемещалась по всему городу. Ей было уже восемьдесят четыре года. Высокая и по-прежнему стройная, к этому времени она заменила оба тазобедренных сустава, и работали они отменно. Люди замечали, что Кэтрин выглядит изможденной и «увядающей», но, по ее собственным словам, год выдался отличным. Компания, которую она создала совместно с сыном Доном, во многом полагаясь на советы Баффетта, стала почти культовой: она пользовалась финансовым и журналистским успехом даже в то время, когда прибыль газет сильно сокращалась. Грэм получала очевидное удовольствие от того, что на конференции Аллена собралось так много приятных ей людей. Ее повсюду должна была сопровождать помощница, но Кей отбилась от ее услуг и большую часть конференции проводила в компании своего сына и Барри Диллера, председателя USA Networks и близкого друга Грэм.

Но в тот момент, когда Кей ехала в своем гольф-каре по Сан-Валли, она была одна. Ее заметили Сьюзи Баффетт с дочерью и заехали на неприметную парковку, чтобы проследить, как Грэм преодолеет четыре ступеньки, ведущие в ее кондоминиум. Они знали, что женщина принимает антикоагулянт, который в случае падения значительно повышал риск сильного кровотечения. Кей держалась за перила, ее походка была нетвердой, но внутрь она все-таки зашла[1090].

Грэм часто сидела после обеда на террасе кондоминиума «Дикий цветок», читая Washington Post и временами переключаясь на открывающиеся виды. В этом году модельер Диана фон Фюрстенберг устроила для Кей ежегодную женскую коктейльную вечеринку, ставшую традицией Сан-Валли[1091].

В субботу утром аудитория ждала выступления Энди Гроува, главы Intel, который подготовил доклад под названием «Прерванный Интернет». Затем была запланирована дискуссия на тему «Пульс Америки: как вы его находите?», которую модерировала Диана Сойер. После этого должен был выступить Уоррен Баффетт.

Достигнув пика в марте 2000 года, рынок с тех пор потерял 4 триллиона долларов в оценке стоимости акций[1092]. Выжившие интернет-компании вступали в переходный возраст, и аудитория надеялась, что Баффетт пересмотрит свою прежнюю «медвежью» позицию.

Однако Уоррен на графике показал им, что рыночная капитализация все еще на треть превышает стоимость всей экономики. Это было намного выше того уровня, при котором Баффетт, по его словам, был готов покупать акции. Рынок поднялся выше, чем когда-либо за всю историю, – даже выше пика Великого пузыря 1929 года. По графику было понятно, что Уоррен заинтересуется технологическими компаниями не раньше, чем удвоится экономика, либо вдвое упадет рынок[1093]. Баффетт сказал, что отказывается от покупок даже несмотря на два года поношений и падение NASDAQ более чем вдвое. Миллиардер ожидает, что фондовый рынок с учетом дивидендов будет расти в среднем на 7 % в год, возможно, в течение следующих двадцати лет[1094]. Это всего лишь на один процент превышало его прогноз двухлетней давности и звучало удручающе.

«Рынки не должны так работать, – говорил он, – но они работают именно так. И именно об этом вам следует помнить в первую очередь».

Многие в аудитории были впечатлены, шокированы и вместе с тем отрезвлены. Поздравления по поводу своей речи Баффетт принимал во время обеда на террасе за домиком Герберта Аллена, где под тентом собралась группа из примерно ста человек, включая Грэмов. Уоррен болтал об экономике с президентом Мексики Висенте Фоксом, которого считал «старожилом Coca-Cola»[1095], а затем отправился играть в гольф.

Кей Грэм в это время отправилась играть в бридж. Через некоторое время она сказала, что плохо себя чувствует и собирается вернуться в свой номер. По телефону она сообщила об этом своей помощнице, которая ждала ее в кондоминиуме Герберта Аллена по соседству с ее собственным.

Помощница каждые несколько минут выглядывала в окно. Увидев, что гольф-кар Кей подъехал, но в нем никого нет, она выскочила на улицу, где обнаружила Кей, лежавшую на крыльце перед дверью. Подбежав, она наклонилась и заговорила с Грэм, но та не отвечала. Женщина стала кричать, чтобы на шум вышел Герберт Аллен[1096]. Через несколько минут прибыла скорая помощь, а с поля для гольфа примчался Дон Грэм. Он знал, что ему потребуется помощь в принятии решений относительно медицинского вмешательства, и попросил Баффетта поехать с ним. Уоррен никак не мог этого сделать[1097]. Чтобы взглянуть на томограмму Кей, вместо него с Доном в больницу Святого Луки в Кетчуме, находящуюся примерно в десяти минутах езды, отправился Гриффит Харш – известный нейрохирург и муж главы eBay Мэг Уитман[1098].

Позже в больницу, где уже были Дон и Герберт Аллен, приехала Сьюзи-младшая. Она прекрасно понимала, что от Уоррена не стоит ждать помощи в больничных делах. В 1997 году, когда Сьюзи-старшей сделали катетеризацию сердца, Уоррен сел в самолет, чтобы лететь к ней в Сан-Франциско. Когда ему позвонила Кэтлин Коул и заверила, что со Сьюзи все будет хорошо, он развернул самолет в воздухе и вернулся в Омаху. С тех пор его супруга неоднократно попадала в отделение неотложной помощи с мучительными спайками в брюшной полости и непроходимостью кишечника. В 1999 году ей удалили желчный пузырь. Уоррен ни разу не смог справиться с эмоциями, которые не позволяли ему навестить жену в больнице[1099].

Увидев результаты компьютерной томографии Кей, доктор Харш отправил ее на вертолете в Региональный медицинский центр Святого Альфонса в Бойсе. Дон и Сьюзи полетели следом на частном самолете. Пока происходили эти события, Уоррен удалился в свой домик. Сьюзи-старшая утром этого дня улетела в Грецию и не знала о происходящем. Питер и Дженнифер, Хоуи и Девон все еще были в Сан-Валли. Питер и Хоуи ненадолго зашли к отцу, который даже не знал, как подступиться к настройке чуждого для него инструмента – эмоций, – чтобы пообщаться с собственными сыновьями. В тревожном ожидании новостей время с Уорреном проводили Билл и Мелинда Гейтсы, Рон и Джейн Олсоны и парень Сьюзи-младшей. Они отвлекали Баффетта разговорами о чем угодно, только не о Кей. Новости, наконец, принесла Сьюзи-младшая, сообщив по телефон, что Кей предстоит операция. Больше она ничего не сказала[1100].

Кей занесли в операционную, а затем вынесли. Около двух часов ночи, Баффетт решил лечь спать – все равно из больницы не было вестей.

Примерно через полтора часа врачи сделали Кей еще одну томографию и перевели ее в реанимационное отделение. «Мы пока не уверены, что будет дальше», – сказал врач Сьюзи-младшей. Она позвонила отцу, разбудила его, и сказала, чтобы он с семьей садился в самолет.

Через несколько часов, когда они приземлились в Бойсе, Уоррен позвонил Сьюзи-младшей и сказал, что не в состоянии приехать в больницу. Она ответила, что он должен это сделать. Дон Грэм нуждался в Баффетте. Даже если Кей без сознания и не сможет его увидеть, она почувствует его присутствие. Уоррен неохотно уступил.

Когда он приехал в больницу, дочь встретила его в вестибюле. Она знала, что отец перепуган настолько, что его придется уговаривать. «Ты должен подняться наверх, – убеждала она Баффетта. – Ты должен туда пойти». Кое-как она привела его в палату интенсивной терапии, где рядом с матерью сидел Дон Грэм с покрасневшим от рыданий лицом. Бледная Кей лежала без сознания, подключенная к мониторам, которые мигали маленькими лампочками и издавали негромкие звуки. Уоррен и Дон прижались друг к другу, всхлипывая. Приехала Лалли Веймут – старшая из детей и единственная дочь Кей. В конце концов Сьюзи-младшая отвела Уоррена вниз. Больше они ничего не могли сделать. Пока остальные дети Кей собирались в Бойсе, Баффетты сели в самолет и вернулись в Омаху[1101].

Через два дня пришло сообщение о том, что Кей умерла. Уоррен заранее предупредил Лалли, что будет не в состоянии сказать прощальное слово на панихиде, но готов стать помощником на церемонии вместе с Биллом Гейтсом. Дома за Баффеттом присматривала Астрид. В офисе его поглощала работа. Когда он не работал, Шэрон играла с ним в бридж, либо он сам играл в симулятор вертолета – все, что угодно, лишь бы отвлечься от ужаса смерти Кей.

Несмотря на скорбь, на следующий день после кончины любимой подруги Уоррен, как и было запланировано, выступил перед студентами бизнес-колледжа Терри при Университете Джорджии. В своем тугом сером костюме он забрался на сцену, выглядя лишь немного более неуклюжим, чем обычно. Он говорил с придыханием, слегка скрипучим голосом. «Проверка: один миллион, два миллиона, три миллиона», – сказал он в микрофон. Это была надежная фраза, которая всегда вызывала смех. Затем он отпустил пару шуток о футболе в Небраске, но, поспешив с развязкой, получил от аудитории лишь усмешки.

Позже он все же вошел в свой обычный ритм. «Люди спрашивают меня, куда им пойти работать. И я всегда советую работать на тех, кем они больше всего восхищаются», – сказал он. Баффетт призвал студентов не тратить время впустую: «Это безумие – работать понемногу то там, то сям только ради строчки в резюме. Это все равно, что откладывать секс на старость. Делайте то, что любите, и работайте на тех, кем восхищаетесь. Так вы дадите себе лучший шанс в жизни».

Его спросили, какие ошибки он совершал в своей жизни. Уоррен ответил, что ошибка номер один – это Berkshire Hathaway, из-за которой он потратил двадцать лет на попытки возродить разваливающуюся текстильную фабрику. Вторая – US Air, которую он купил, забыв предварительно позвонить на горячую линию для авиаголиков. Третья – покупка автозаправочной станции Sinclai, стоившая ему почти 6 миллиардов долларов: их он мог бы заработать, если бы не вложил деньги в автостанцию.

Но больше Уоррена мучило то, что он мог, но не стал делать. Так, он упомянул акции Федеральной национальной ипотечной ассоциации FNMA, которые стоили ему около 5 миллиардов долларов упущенной прибыли. Кроме этого он вспомнил об отказе от покупки телевизионной станции (ее пытался продать ему Том Мерфи) и отказ от инвестиций в Walmart. Причинами всех этих упущений стало бездействие, связанное с его осторожным подходом к жизни.

Баффетт и раньше рассказывал о своих ошибках. Но когда речь шла о промахах, связанных с бездействием, он никогда не выходил за рамки бизнеса. Он всегда был максимально сосредоточен на работе. При этом в личной жизни Уоррена всегда присутствовали невнимательность, пренебрежение, неиспользованные возможности. Но о них мало кто был в курсе. Замечали их только те, кто знал Баффетта хорошо: он говорил о личных проблемах только наедине с близкими.

Студентам же он объяснял свой подход к инвестированию под названием «Двадцать отпечатков». «Можно неплохо разбогатеть, – говорил он, – если представить себе, что у вас есть карточка, на которой за всю жизнь можно поставить всего двадцать оттисков. При этом на каждое принятое финансовое решение расходуется один отпечаток. Скорее всего, в этом случае вы старались бы принимать только хорошие, стоящие решения».

Свою жизнь Уоррен тоже строил по принципу «Двадцати отпечатков». Один и тот же дом, одна и та же жена в течение пятидесяти лет, та же Астрид на Фарнам-стрит… И никакого желания покупать и продавать недвижимость, предметы искусства, машины, символы богатства, никаких прыжков из города в город или от занятия к занятию. Отчасти это было естественным свойством уверенного в себе человека, отчасти – делом привычки. Кроме того, Баффетт давал вещам и событиям возможность развиваться по инерции, без серьезного внешнего вмешательства. Если он «отпечатывал» человека на своей «карточке», то включал его в свою жизнь буквально навсегда. Это решение оставалось для Уоррена неизменным. Любую трещину на фасаде постоянства он переносил чрезвычайно тяжело.

Несколько дней спустя рано утром полиция перекрыла улицы ради толпы, которая должна была собраться в Вашингтонском кафедральном соборе. Парящие контрфорсы строения, украшенные горгульями, четко выделялись на фоне ярко-синего неба[1102]. Телевизионные группы начали готовиться к съемке тщательно организованного мероприятия, которое по пышности не отличалось от похорон президента. Поздним утром к собору один за другим начали подъезжать автобусы с сотрудниками Washington Post. Затем прибыл автобус в сине-белую полоску, перевозивший членов Сената. Люди выходили из автомобилей и лимузинов. Постепенно передние скамьи заполнились высокопоставленными лицами: прибыли Билл и Хиллари Клинтоны, Линн и Дик Чейни. Знаменитости были повсюду[1103]. Сотни, а затем и тысячи людей под звуки Национального симфонического оркестра стекались через огромные бронзовые двери в самую большую толпу, которую когда-либо вмещал собор[1104].

Когда началась служба, Баффетт и Билл Гейтс сели на скамью рядом с Мелиндой. Заиграла музыка. С речами выступали Артур Шлезингер, Генри Киссинджер, Бен Брэдли и дети Кей Грэм. Ближе к концу церемонии бывший сенатор Джон Данфорт произнес проповедь. «Грэм, – сказал он, – почти никогда не говорила о религии, но жила так, как мог бы жить по-настоящему верующий человека. Кей будто никогда не вспоминала, что она – самая влиятельная женщина в мире. Многие люди – особенно в Вашингтоне – ведут себя напыщенно, но Кей такой никогда не была. Мы не побеждаем в жизни, если живем ради себя. Победа дается тем, кто отдает себя делу, которое больше их самих. Есть очень верная библейская истина: кто возвышает себя – тот унижен будет, кто унижает себя – тот возвысится[1105]. Это слова для всех нас. Кэтрин Грэм их прожила».

Мелинда Гейтс вытерла слезы. Баффетт сидел рядом с ее мужем, пораженный горем. Два соборных хора в черно-белых одеяниях исполняли Моцарта. Гроб осторожно подняли и понесли по проходу, пока собравшиеся пели «Америка прекрасна». Процессия проследовала из собора на кладбище Оук Хилл, расположенное через дорогу от дома Грэм. Тело Кэтрин было предано земле. Ее похоронили рядом с покойным мужем.

Во второй половине дня более четырехсот человек поднялись к дому Грэм по круговой подъездной дороге. Они собрались на заднем дворе. Здесь дети и внуки Кей беседовали с гостями. Визитеры обошли бассейн и вошли в дом, чтобы забрать с собой воспоминания, которые в нем хранились. Они постояли в гостиной, где президент Рейган на коленях собирал по неловкости рассыпанные кубики льда. В последний раз они посмотрели на книги и безделушки в библиотеке, где миссис Грэм размышляла, стоит ли печатать «документы Пентагона». Они задержались в золотой комнате: у стен с наполеоновским фарфором, рядом с круглыми столиками, где обедали американские президенты – от Кеннеди до Клинтона. На приглашение Кэтрин Грэм отзывались все – от Жаклин Онассис до принцессы Дианы[1106]. Сам ее дом был своего рода историей.

Уоррен прошел по дому Кей в последний раз, но не стал задерживаться. Он ушел раньше остальных и больше никогда туда не возвращался[1107].

Ближе к вечеру начали расходиться остальные друзья и поклонники Кей, которые успели с ней попрощаться. Пройдя по длинной галерее мимо комнат, где она так часто их развлекала, люди выходили через сад на улицу. Медленно и неохотно они покидали последнюю печальную «вечеринку Кей» и спускались из ее дома по галечной подъездной дороге.

Notes

1

Эту цитату, как и ее вариацию: «За каждой большой удачей кроется большое преступление», часто приводят без указания источника. Например, в «Крестном отце» Марио Пьюзо, рецензиях на телесериал «Клан Сопрано» и публикациях в интернете. На самом деле, это урезанная цитата из «Отца Горио» Оноре де Бальзака: «Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что было чисто сделано».

2

Герберт Аллен сделал исключение единственный раз для Кена Аулетты. Тогда репортер посетил Сан-Валли и написал об этом. Его статья «Как я провел время в летнем лагере» вышла в New Yorker 26 июля 1999 года.

3

Из интервью с Доном Кио. Другие гости также высказывались о значении Баффетта для Сан-Валли.

4

Не считая Дональда Трампа.

5

Из статьи Дайан Мэчэн Herbert Allen and His Merry Dealsters, журнал Forbes, 1 июля 1996 года.

6

Сына Герберта Аллена, Герберта-младшего, обычно называют Гербом. Однако Баффетт, как и некоторые другие, по-дружески называет его, как и Герберта-старшего.

7

Это впечатление от Сан-Валли создано на основе интервью с несколькими дотком-миллиардерами, в том числе инвестиционными управляющими. Большинство из них попросили не называть их имен.

8

Согласно оценке Allen & Co и автора, это общая сумма активов под управлением инвестиционных менеджеров, посетивших конференцию, плюс личные состояния гостей. Для сравнения: капитализированная стоимость фондового рынка США на тот момент составляла около 10 трлн долларов.

9

По 340 000 долларов за автомобиль на Аляске, в Делавэре, Гавайях, Монтане, Нью-Гэмпшире, Северной и Южной Дакоте, Вермонте, Вайоминге, а также в Вашингтоне (округ Колумбия штатом не является).

10

Старейший индекс оценки промышленной составляющей американских фондовых рынков, созданный редактором газеты Wall Street Journal и одним из основателей компании Dow Jones & Company Чарльзом Доу. (Прим. ред.)

11

Ранее Баффетт дважды выступал на конференциях у Аллена – в 1992 и в 1995 годах.

12

Баффетт и Мангер много выступали перед акционерами на ежегодных собраниях Berkshire Hathaway, хотя это все равно, как если бы пасторы проповедовали перед собственными представителями низшего духовенства (причетником, дьячком).

13

Из статьи Эла Пейджела «Coca-Cola ищет лидерства в Мидлендсе», Omaha World-Herald, 14 марта 1982 года.

14

Пространная речь Баффетта сокращена для удобства чтения.

15

Список из 500 крупнейших компаний, ранжируемых по объему продаж. Список Fortune 500 принято рассматривать как условно репрезентативный для американского бизнеса.

16

Трейдеров, которые играют на повышение ставок, называют «быками», а рынок на повышение курса – «бычьим». Участники, играющие на понижение, получили прозвище «медведи», так как, в отличие от быков, которые поднимают жертву на рогах, медведи заваливают ее на землю. (Прим. ред.)

17

Прибыли корпораций в то время составляли более 6 % ВВП по сравнению с долгосрочным средним значением в 4,88 %. Позже они превысили 9 %, что намного выше исторических показателей.

18

Долгое время экономика США росла реальными темпами на 3 %, а номинальными (в которые входит инфляция) – на 5 %. Эти темпы редко повышались, за исключением периодов послевоенного бума или восстановления после тяжелой рецессии.

19

American Motors, наименьшую компанию из «Большой четверки» автопроизводителей, в 1987 году выкупил Chrysler.

20

Продавец «в короткую» или «в шорт» берет акцию в долг и продает ее, делая ставку, что она упадет в цене. Если это произойдет, «шортист» получит прибыль, выкупив подешевевшие акции. Если цена вырастет, он потеряет деньги. Короткие продажи обычно более рискованные, так как предполагают ставки против долгосрочных рыночных трендов.

21

Город в Северной Каролине, вблизи которого состоялся первый в истории полет самолета, который сконструировали братья Уилбер и Орвилл Райт. (Прим. ред.)

22

Баффетт выражается метафорически. Он признавался, что раз или два инвестировал во что-то летающее, и оба раза неудачно.

23

Этот анекдот Баффетт впервые озвучил в 1985 году в послании акционерам, ссылаясь на Бена Грэма.

24

Опрос PaineWebber-Gallup проведен в июле 1999 года.

25

Речь идет о статье Фреда Шведа младшего под названием Where Are the Customers’ Yachts? or, A Good Hard Look at Wall Street, опубликованной в Simon & Schuster в 1940 году.

26

Известный комик Морт Заль обычно заканчивал свои выступления вопросом: «Есть еще кто-нибудь, кого я не оскорбил?»

27

Согласно источнику, который предпочел остаться безымянным.

28

Из интервью с Доном Кио.

29

Из интервью с Чарли Мангером.

30

Французский фразеологизм, означающий «благородное происхождение обязывает».

31

К таким товарам, как свиные стойла и счетчики яиц, Баффетт проявлял не слишком большой интерес, поэтому статистические данные о них рассматривал в обобщенном виде.

32

Несмотря на жалобы пассажиров, Баффетт, по словам автора, никогда не становился виновником ДТП и только едва ли не доводил гостей до сердечных приступов.

33

Beth Botts, Elizabeth Edwardsen, Bob Jensen, Stephen Kofe, and Richard T. Stout, The Cornfed Capitalist, Regardie’s, February 1986.

34

Баффетт прогнозировал годовой рост на уровне 6 %, но в расчет включил исторические диапазоны отсутствия роста. В другие периоды этот показатель мог быть высоким. 6 % – ставка с учетом риска.

35

«Toys ‘R’ Us против eToys, стоимость против эйфории», Century Management, http://www.centman.com/ Library/Articles/Aug99/ToysRUsvsEtoys.html. В марте 2005 года компания Toys «R» Us согласилась на предложение о поглощении от группы инвестиционных фирм за 6,6 млрд долларов.

36

День независимости Америки. Отмечается ежегодно в честь принятия Декларации независимости США от Великобритании в 1776 году.

37

Из выступления Баффетта в клубе Oquirrh, получившего название «Вечер с Уорреном Баффеттом», в октябре 2003 года.

38

Сестра Уоррена, Дорис, провела генеалогическое исследование семейного древа Баффеттов. Краткий рассказ о первых предках основан на ее изысканиях.

39

Вероятно, его звали либо Натаниэл, либо Джозеф.

40

Самая большая и лучшая из конюшен города содержала 70 лошадей, с санями, экипажами и катафалком. Много лет она процветала, но с появлением автомобилей исчезла. «Семья Баффеттов и впрямь здесь обосновалась: это подтверждают шесть ее поколений», Omaha World-Herald, 16 июня 1950.

41

Из статьи «Вошедший в историю Омахи продуктовый магазин все еще стоит на углу 50-й стрит и Андервуд», опубликованной в Dundee and West Omaha Sun 25 апреля 1963 года.

42

Завулон Баффетт, письмо Сидни Баффетту, 21 декабря 1869 года.

43

Имя Эрнест созвучно с английским earnest, что можно перевести и как «серьезный, искренний», и как «взнос, авансовый платеж». (Прим. перев.)

44

По словам Дорис Баффетт, при рождении ей дали имя Дейзи Генриетта, но к тому времени, как она приехала в Омаху, она предпочитала называть себя Генриеттой, в честь матери.

45

Из письма Эрнеста Баффетта в компанию Barnhart & Son, написанного 12 февраля 1924 года.

46

Из письма Эрнеста Баффетта Фреду и Кэтрин Баффеттам, точная дата неизвестна, вероятно, оно было отправлено «через десять лет после вашей свадьбы», то есть в июне 1939 года.

47

Суперинтендант – контролер, руководит работой местных учебных заведений.

48

В компании Harry A. Koch Co., девиз которой «Сначала возмещаем ущерб», он зарабатывал 125 долларов в месяц.

49

Чек от Beebe & Runyan, датированный 21 декабря 1926 года, с комментариями Лейлы.

50

Несмотря на это, только трое из ста американцев владели акциями, при этом многие брали большие кредиты, чтобы играть на бирже.

51

Письмо Эрнеста Баффета мистеру и миссис Кларенс Баффетт и Марджори Бейли, 17 августа 1931 года.

52

Из статьи «Union State Bank закрывает сегодня двери», где сообщается, что активы в хорошем состоянии; планируется возобновление деятельности, опубликованной в Omaha World-Herald 15 августа 1931 года. В статье преуменьшалось катастрофическое положение банка, который вскоре подал заявление о банкротстве.

53

Говард занял 9000 долларов, чтобы купить акции банка на 10 000 долларов. Теперь акции ничего не стоили. Дом и ипотека были оформлены на имя Лейлы.

54

В те годы количество долларов в обращении определялось количеством золота, которое хранилось в государственных казначействах. Золотой стандарт не позволял правительству провоцировать инфляцию, печатая деньги.

55

Судя по финансовым отчетам Buffett, Sklenicka & Co., к концу 1932 года Говард Баффетт получал в среднем на 40–50 % больше комиссионных, чем в 1931 году.

56

Из интервью с Робертой Баффетт Биалек.

57

Из интервью с Джеком Фростом, Нормой Терстон-Перна, Стю Эриксоном и Лу Баттистоуном.

58

С 1934 по 1938 год государственные расходы на уничтожение кузнечиков оценивались в 315,8 млн долларов (около 4,7 млрд долларов в пересчете по курсу на 2007 год). Эпицентром нашествия стали Небраска, Дакота, Канзас и Айова. См. Almanac for Nebraskans 1939; также Ivan Ray Tannehill, Drought: Its Causes and Effects. Princeton: University Press, 1947.

59

Полиомиелит перенесли несколько Баффеттов, включая Говарда и Берти. Людям, родившимся после изобретения вакцины в 1950-1960-х, трудно понять страх перед этим заболеванием, но в то время опасность была вполне реальной.

60

Говард хотел, чтобы его дети учились в средней школе Бенсона в Данди, а не в Центральной школе, где он страдал от высокомерия одноклассников.

61

Взрослые, посещавшие в детстве школу Роузхилл, вспоминают это место как идеальное. Однако за год до поступления Уоррена в первый класс, родители школьников жаловались на переполненность классов и «кучу грязи» на игровой площадке. School Plea Proves Vain, Omaha World-Herald, January 22, 1935.

62

Из интервью с Робертой Баффетт Биалек.

63

Боксу его учил Уолт Лумис, подросток примерно того же возраста, что и Дорис.

64

Врачи Стеллы ставили ей диагноз шизофрения, но отмечали предсказуемое чередование возбуждения и подавленности без распада личности. На основании семейной истории и утверждения Бернис, что и другие родственники, были психически неуравновешенны, скорее всего, истинный диагноз – биполярное расстройство, но в 1930-х его не исследовали.

65

Согласно классному журналу, Уоррена перевели в класс 4Б в 1939 году.

66

«Удаление аппендицита стало высшей точкой моей социализации», – говорил Баффетт.

67

Два президента, Улисс С. Грант и Теодор Рузвельт, ранее пытались переизбраться на третий срок, но оба потерпели поражение.

68

Фрэнк Баффетт примирился с Эрнестом после смерти Генриетты в 1921 году. Он управлял еще одним магазином Баффетта. Джон Барбер работал агентом по недвижимости.

69

Scott Stamp and Coin Company выпускала каталоги марок и монет, Lionel Train Company – модели железных дорог. (Прим. перев.)

70

Позже Баффетт сказал в интервью, что именно эти слова пронеслись у него в голове – «вот они, деньги», хотя в то время он не был знаком с известной цитатой, приписываемой грабителю банков Вилли Саттону.

71

Почти десять лет спустя в разговоре с 14-летней сестрой Берти он уменьшит этот возраст до 30 лет. Информация из интервью с Робертой Баффетт Биалек.

72

Баффетт считает, что подслушал разговор своего отца об акциях, которые торговались вне биржи, на улице. Позже на базе уличных торгов была организована Американская фондовая биржа.

73

Доктор Фрэнк Райхель возглавлял компанию American Viscose.

74

Глэдис, ранее известная как Гасси, сменила имя на Мэри примерно в это же время. Уоррен тщетно добивался романа с ее дочерью Кэролин, которая позже вышла замуж за его друга Уолтера Скотта.

75

Уоррен утверждает, что это была идея Байрона. Байрон считает, что это была идея Уоррена. Стю не помнит, чья именно это была идея.

76

Это означало, что евреям не разрешалось покупать там дома. (Прим. перев.)

77

Средняя школа Элис Дил была названа в честь первого директора средней школы в Вашингтоне, округ Колумбия.

78

Баффетт вполне уверен, что его учительницей английского языка была мисс Оллвайн, и что «у нее были веские причины» для плохого мнения о нем. «Я это заслужил», – говорит он.

79

В мемуарах Лейла писала, что Уоррен не позволял ей прикасаться к деньгам.

80

Роджер Белл подтверждает эту историю в интервью. Он копил военные сберегательные марки, чтобы обменять их на настоящую облигацию. Чтобы поехать в путешествие, он обналичил марки. «Я говорил матери, что мы поедем, но она мне не верила», – рассказывал он.

81

Из табелей успеваемости Баффетта и комментариев в них за 1944 год.

82

Королева Вильгельмина владела акциями голландской холдинговой компании, которая купила Вестчестер.

83

Клиенты также оставляли старые журналы на лестничных клетках, и Уоррен их подбирал.

84

Норма Терстон-Перна, подруга Дэнли, подтверждает эту историю. Она поразилась, узнав, что потрясающие духи и пудра для ванны, подаренные ей Доном на день рождения, оказались ворованными.

85

Когда США отказались от золотого стандарта, индекс потребительских цен сильно колебался до 1947 года, подскочив более чем на 18 %.

86

Хотя большая часть этой информации происходит из журнала Strength and Health, есть также статья, посвященная Пышке Стоктон: Elizabeth McCracken, The Belle of the Barbell. New York Times Magazine, December 31, 2006.

87

Пышка была замужем за Лесом Стоктоном, культуристом, который познакомил ее с тяжелой атлетикой.

88

Баффетт считает, что купил ее либо у своего дяди Джона Барбера, брокера по недвижимости, либо через него.

89

Более половины всей земли Небраски обрабатывали фермеры-арендаторы. Приобретать недвижимость в ипотеку считалось невыгодным: из-за нестабильных цен на урожай фермеры рисковали потерять имущество.

90

В одном из интервью Лу Баттистоун заметил, что еще в школе распознал «две стороны» мышления Баффетта – холодный математический ум бизнесмена и ту часть, которая смотрит бурлеск.

91

Эту историю Баффетт рассказал в Гарвардской школе бизнеса в 2005 году.

92

Согласно газетному объявлению от 24 июля 1931 года, по ценам времен начала Депрессии, качественные восстановленные мячи для гольфа стоили по 1,05 доллара за три штуки.

93

В оригинале Half-Witek, что переводе с английского – «слабоумный». (Прим. перев.)

94

«Мы были единственными, кто платил 50-долларовую пошлину на пинбольные автоматы, – вспоминает Уоррен. – Не уверен, что мы бы заплатили, если бы отец не настоял».

95

Из интервью с Лу Баттистоуном. Название «Вильсон» произошло от названия средней школы имени Вудро Вильсона.

96

По состоянию на 2007 год, с учетом инфляции эта сумма превратилась бы примерно в 53 000 долларов. (Прим. перев.)

97

Это значит, что выигрыш выплачивается, как если бы шансы на победу составляли всего 6,7 %. Если такая лошадь выиграет, она принесет тому, кто на нее поставил, на 50 % больше, чем можно было предположить по прошлым результатам. Благодаря большой сумме выигрыша в случае победы такую ставку «внахлест» гандикапер примет даже на самую слабую лошадь. (Прим. перев.)

98

Ставка на выигрыш.

99

Численность учеников трудно определить, поскольку в школе Вудро Вильсона выпускались параллельно два класса. Такие ученики, как Уоррен, могли выпуститься раньше, сдав несколько дополнительных зачетов. Баффетт, согласно школьной статистике, занял место в 1/7 части учеников с лучшими результатами из класса.

100

Барбара «Бобби» Вайганд запомнила только катафалк. Семейные дебаты по поводу катафалка приведены по воспоминаниям Дорис.

101

Дэвид Браун стал зятем Уолдо Бека, брата Энн Бек.

102

Игра называлась Policy racket («суматоха с цифрами»). Термин policy, вероятно, происходит от гэльского pá lae sámh, что означает «легкие деньги» – слово из ирландско-американского игрового сленга XIX века.

103

Эстрадный певец и самый популярный исполнитель начала XX века. Песню My Mammy он исполнил в гриме чернокожего в фильме 1927 года «Певец джаза» – первом звуковом художественном фильме, имевшим большой коммерческий успех. Выступление в гриме чернокожего сегодня считается расизмом, но в то время это было повсеместным и обыденным.

104

Песня под оригинальным названием My Mammy, слова – Сэма Льюиса и Джо Янга, музыка – Уолтера Дональдсона.

105

Дон Дэнли, цитата по книге Лоуэнстайна «Buffett…». К моменту написания книги Дэнли уже скончался.

106

Из интервью с Энн Бек Макфарлейн, которая считает, что свидание было подстроено ее родителями и Лейлой Баффетт.

107

Так Сьюзен Томпсон Баффетт описывала мужа примерно в 1950 году.

108

Из статьи «Баффетт разносит план Маршалла», опубликованной в Omaha World-Herald 28 января 1948 года. В печатных материалах предвыборной кампании Баффетта помощь Европе также характеризуется как «деньги, спущенные в крысиную нору».

109

Удовлетворенное заявление в окружной суд округа Дуглас, штат Небраска, 14 апреля 1958 года. Суд постановил, что сначала необходимо дождаться срока погашения облигаций. Учитывая альтернативную стоимость и процентные ставки, Говард поступил мудро.

110

В оригинале: Filhy-delphia. Filhy переводится как грязный, мерзкий, отвратительный.

111

Они продали 220 дюжин мячей за 1200 долларов.

112

Из письма Уоррена Баффетта Говарду Баффетту от 16 февраля 1950 года.

113

Он попросил у Говарда в долг 1426 долларов, которые брокер требовал держать на депозите, подписав: «Твой Уоррен – за снижение прибылей автокомпаний». Из письма Уоррена Баффетта Говарду Баффетту от 16 февраля 1950 года.

114

Из письма Уоррена Баффетта Джерри Орансу от 1 мая 1950 года, цитата по: Roger Lowenstein, Buffett: The Making of an American Capitalist. New York: Doubleday, 1996.

115

В 2007 году 500 долларов были бы эквивалентна примерно 4300 долларам.

116

Garfield A. Drew, New Methods for Profit in the Stock Market. Boston: The Metcalf Press, 1941.

117

Robert D. Edwards and John McGee, Technical Analysis of Stock Market Trends. Springfield, Mass.: Stock Trend Service, 1948.

118

Колумбийский университет в Нью-Йорке, объявление Высшей школы бизнеса на зимнюю и весеннюю сессии 1950–1951 годов, Издательство Колумбийского университета.

119

Обычная цена в 1930-х годах составляла 65 центов за ночь, но если постоялец записывался на епископальную службу, то за ночлег и завтрак брали 35 центов. Многие записывались, планируя улизнуть сразу после завтрака, но за это время двери запирали, и службу приходилось слушать. К 1950-м в Sloane House больше не предлагали подобные сделки. «Если бы так было, – говорил Баффетт, – я бы пережил откровение и перешел в любую религию, которая предложила бы большую скидку».

120

Большую часть денег он вложил в U.S. International Securities и Parkersburg Rig & Reel, которую 1 января 1951 года заменил на Tri-Continental Corporation. Говард вложил в их неофициальное партнерство деньги, а Уоррен – идеи и работу.

121

Benjamin Graham and David L. Dodd, Security Analysis, Principles and Technique. New York: McGraw-Hill, 1934.

122

С железной дорогой Union Pacific, Омаха, в XIX веке было связано наибольшее количество скандалов и банкротств из всех железных дорог страны.

123

William W. Townsend, Bond Salesmanship. New York: Henry Holt, 1924. Баффетт прочитал эту книгу три или четыре раза.

124

Будучи инвестором, Шлосс зарабатывал 2600 долларов в год – меньше, чем средняя зарплата секретаря в 1951 году, который получал 3060 долларов, согласно данным опроса Национальной ассоциации секретарей.

125

Из интервью с Фредом Стэнбеком.

126

Stryker & Brown была «маркетмейкером», то есть основным торговцем акциями Marshall-Wells.

127

После Parkersburg Rig & Reel, Marshall-Wells была второй акцией, которую он купил.

128

В силу юридической формальности эту передачу GEICO предусматривало соглашение с Комиссией по ценным бумагам и биржам США в 1948 году. Graham-Newman нарушила Раздел 12(d)(2) Закона об инвестиционных компаниях 1940 года, «добросовестно, хотя и ошибочно, полагая, что приобретение может быть осуществлено на законных основаниях». Graham-Newman, диверсифицированная управляющая инвестиционная компания открытого типа, не могла приобретать более 10 % от общего количества голосующих акций страховой компании, если уже не владела 25 % акций.

129

Заработок в 100 000 долларов в 1929 году был эквивалентен заработку в 1 212 530 долларов в 2007 году.

130

К 1951 году GEICO отказалась от почтовых рассылок в пользу телефонных операторов, которые отвечали на звонки и быстро отсеивали самые опасные риски.

131

Основная проблема тонтин – люди делали ставки с помощью своих полисов страхования жизни, а не использовали их в качестве защиты. Позже исключать из фонда тонтины стали за неуплату страховых взносов по любой причине. «Это соблазнительная игра, но жестокая!» Из документов по тонтинному страхованию. The Connecticut Mutual Life Insurance Company, Hartford, Conn.: 1887.

132

В 1915 году семья Гроссбаум, как и многие американские евреи, сменили фамилию на англизированную «Грэм», в ответ на антисемитизм, который процветал во время и после Первой мировой войны. Семья Бена изменила фамилию в апреле 1917 года. Из выступления Джима Гранта в Центре еврейской истории на тему «Мой герой, Бенджамин Гроссбаум», 15 ноября 2007.

133

Грэм родился в 1894 году, в год одной из крупнейших финансовых паник в истории Америки, за которой последовали депрессия 1896–1897 годов, паника 1901 года, паника 1903–1904 годов, паника 1907 года, военная депрессия 1913–1914 годов и послевоенная депрессия 1920–1922 годов.

134

Бенджамин Грэм. Мемуары.

135

Бенджамин Грэм. Мемуары.

136

Подробные сведения о ранней карьере Грэма содержатся в книге Janet Lowe. Benjamin Graham on Value Investing: Lessons from the Dean of Wall Street. Chicago: Dearborn Financial Publishing, 1994.

137

Грэм считал, что, встречаясь с руководителями компании, можно попасть под влияние их личных качеств, поэтому для него это было способом оставаться беспристрастным. Да и в целом Грэм не особенно интересовался людьми.

138

Из интервью с Джеком Александром.

139

В книге «Анализ ценных бумаг, принципы и техника» (New York: McGraw-Hill, 1934) Грэм и Додд подчеркивали, что не существует единого определения внутренней стоимости, так как она зависит от прибыли, дивидендов, активов, структуры капитала, сроков погашения и прочих факторов. Поскольку оценки всегда субъективны, главным фактором, по их мнению, был запас прочности.

140

Часто это происходило потому, что недооцененные акции, которые ему нравились, были неликвидны, и их нельзя было закупить крупными лотами. Баффетт считал, что Грэм мог бы придерживаться более смелой стратегии.

141

Родители Сьюзи были друзьями Говарда и Лейлы Баффеттов, но их дети учились в разных школах и не общались между собой.

142

Эрл Уилсон вел повседневную хронику для New York Post. Описывая журналиста Newsday Джимми Бреслина, журнал Media Life определил такой стиль журналистики как «типичный для Нью-Йорка и довольно своеобразный сам по себе, при котором автор отправляется в места, где можно встретить обычных людей, и пишет об их видении жизни».

143

Известное женское общежитие, действующее и по сей день по адресу 419, Западная 34-я стрит в Нью-Йорке.

144

Различные письма Ваниты, в которых она вспоминает свидания с Уорреном, в том числе от 1 января 1991 года, 19 февраля 1991 года, 1 января 1994 года. Баффетт подтвердил эту информацию.

145

По выражению Чарли Мангера, вырвавшись «из цепких объятий Ваниты», Уоррен едва избежал катастрофического брака с ней.

146

A Star Is Born? Associated Press, Town & Country magazine, 24 сентября 1977 года.

147

Как руководитель школьной системы IQ-тестирования, Док Томпсон имел доступ к результатам теста Уоррена. По словам Баффетта, Томпсон его знал. Результаты IQ-теста трех Баффеттов действительно могли заинтриговать его: они были удивительно высокими и схожими у всех троих.

148

Сьюзен Томпсон Баффетт рассказывала эту историю многим членам семьи.

149

У многих пациентов ревматическая лихорадка вызывает сердечные осложнения разной степени тяжести. В случае Говарда Баффетта – умеренные, но, судя по состоянию здоровья в последующей жизни, Сьюзен Томпсон, по-видимому, попала в число 20–60 %, которые избежали кардита и других долгосрочных сердечных осложнений.

150

Члены Студенческого совета играли роль гидов для посетителей кампуса и выступали кураторами во время Недели новых студентов. Вступить в совет можно было, подав прошение о приеме. Справочник студента Северо-Западного университета, 1950–1951.

151

Из интервью с Робертой Баффетт Биалек.

152

Из интервью с Чаком Петерсоном и Дорис Баффетт.

153

Из интервью со Сью Джеймс Стюарт.

154

«Я вижу ее в этих платьях даже сейчас», – говорит Баффетт. Пронзительное признание от человека, который не помнит, какого цвета стены в его собственной спальне.

155

Письмо Уоррена Баффетта Дороти Шталь, 6 октября 1951.

156

Из интервью с Милтоном Брауном.

157

Баффетт вспоминает, что это была буквально трехчасовая лекция. Продолжительность беседы почти наверняка объясняется тем, что, пока Док Томпсон говорил, Баффетт собирался с духом задать свой вопрос.

158

Чистая прибыль от инвестиций составила 7,434 тысячи долларов. Он также положил на счет 2,5 тысячи долларов, которые накопил за время работы в компании Buffett-Falk.

159

Из интервью с Маргарет Лэндон, секретарем компании Buffett-Falk.

160

Уолтер Шлосс объяснил в интервью, что семья Норманов, которые унаследовали Джулиусу Розенвальду из Sears, Roebuck, «получили акции GEICO, потому что они были крупными инвесторами в Graham-Newman. Когда Норманы захотели вложить больше денег в Graham-Newman, они вместо этого отдали Бену Грэму причитавшиеся им акции GEICO. Тем временем Уоррен в Омахе купил GEICO. Но Грэм не знал, что продает акции Уоррену, а Уоррен не мог понять, почему Graham-Newman продает их». Распределение акций GEICO фирмой Graham-Newman также описано в книге Janet Lowe’s Benjamin Graham on Value Investing: Lessons from the Dean of Wall Street. Chicago: Dearborn Financial Publishing, 1994.

161

Из интервью с Бобом Сойнером, который в те дни называл Уоррена «Баффи».

162

Как видно по фотографии, сделанной в классе.

163

Из интервью с Маргарет Лэндон. Она помнит его в этой позе за чтением.

164

Текущие активы – это показатель ликвидности, то есть того, насколько быстро компания может выручить деньги. Текущие активы включают деньги, легко реализуемые вложения, товарно-материальные запасы и счета к получению. В них не входят активы, которые нельзя быстро реализовать: недвижимость, оборудование, а также внешние долги, включая долгосрочные обязательства и пенсии.

165

Лично Баффетт торговал двумя акциями – Carpenter Paper и Fairmont Foods. У него хватило ума, чтобы превратить фирму в маркетмейкера и торговать этими акциями, но не хватило зрелости воздержаться от того, чтобы прозвать генерального директора Fairmont Foods Д. К. Хау Don’t Know Howe.

166

Билл Розенвальд позже основал в Нью-Йорке Объединенный еврейский призыв.

167

Бригадный генерал Уоррен Вуд из 34-й дивизии Национальной гвардии.

168

Об этом Сьюзи рассказала Сью Браунли (Сью Джеймс Стюарт) через неделю после окончания медового месяца. Из интервью со Сью Джеймс Стюарт.

169

Генерал Дуглас Макартур предпринял попытку выдвинуть свою кандидатуру, но не слишком старался, так что в итоге его затмил Тафт. Он и его бывший сторонник Эйзенхауэр были злейшими врагами.

170

Это был тот самый Роберт Тафт, один из авторов закона Тафта-Хартли, который очень ценили бизнесмены, но ненавидели простые американцы. Тафт представлял крайнее крыло партии и вряд ли смог бы привлечь умеренных избирателей.

171

Top GOP Rift Closed But Not the Democrats’, New York Times, 14 сентября 1952; Elie Abel, Taft Rallies Aid for GOP Ticket, New York Times, 5 октября 1952.

172

23 октября 1952 года Говард Баффетт писал бывшему президенту Гуверу:

173

Из интервью, взятого Сьюзен Гудвилли Стедман у Сьюзен Томпсон Баффетт в ноябре 2001 года. Любезно предоставлено Сьюзен Гудвилли Стедман и Элизабет Уилер.

174

Из интервью со Сьюзен Т. Баффетт.

175

Из интервью с Мэри и Диком Холландами и Уорреном Баффеттом.

176

Из интервью с Ракель Ньюман и Астрид Баффетт.

177

Эта история описана в дневнике Лейлы Баффетт. А также Gabe Parks, Court Has Nomination Vote Vacancy, Omaha World-Herald, 4 июля 1954.

178

На самом деле не вся прибыль выплачивается в виде дивидендов. Различение между распределяемой и нераспределяемой прибылью послужило поводом для ожесточенных академических дебатов о том, с каким дисконтом следует оценивать акции компаний, которые распределяют не всю прибыль. По ряду причин дооценка, назначаемая компаниям, выплачивающим дивиденды, снизилась. Отсылка к «Замороженной корпорации» в главе 46 «Рубикон».

179

Интервью с Фредом Стэнбеком.

180

Компания Union Underwear была предшественницей Fruit of the Loom.

181

Из интервью со Сью Джеймс Стюарт.

182

Из интервью с Элизабет Трамбл.

183

Из интервью с Роксаной Брандт.

184

Письмо председателя совета директоров Berkshire Hathaway, 1988.

185

Освобождение от налогов распространялось на ликвидацию запасов, учтенных по методу LIFO. При расчете прибыли для целей налогообложения компания Rockwood использовала систему учета LIFO, учитывая в производственных затратах самые поздние цены на какао-бобы, что минимизировало налоги. Соответственно, на складе какао-бобы учитывались по более ранним ценам. Поэтому при продаже запасов возникла бы большая налогооблагаемая прибыль.

186

Прицкер благодаря своей инвестиционной деятельности создал бизнес-конгломерат, но наибольшую известность получил как основатель сети отелей Hyatt.

187

В начале периода, в который производился обмен, какао-бобы из Аккры, составлявшие половину партии Rockwood в 13 миллионов фунтов, торговались по цене 0,52 доллара за фунт. К концу этого периода цена упала до 0,44 доллара за фунт. В августе 1954 года цена на бобы достигла максимума в 0,73 доллара за фунт, что заставило кондитерские компании уменьшить размер пятицентовых шоколадных батончиков. George Auerbach, Nickel Candy Bar Wins a Reprieve, New York Times, 26 марта 1955; Commodity Cash Prices, New York Times, 4 и 20 октября 1954.

188

Письмо акционерам Rockwood & Co., 28 сентября 1954.

189

Из письма председателя совета директоров, приложенного к годовому отчету Berkshire за 1988 год, в котором содержится краткое описание сделки с Rockwood.

190

На доходности сделки для спекулянта также отражаются его затраты на финансирование. Например, если спекулянт вышел в безубыток по трехмесячному контракту за вычетом своего вознаграждения, то с учетом стоимости финансирования контракт фактически будет убыточным.

191

На фьючерсном рынке разница между спекулянтом и хеджером или «страхователем» заключается главным образом в том, существует ли базовая позиция товара, которую необходимо хеджировать.

192

Из интервью с Томом Кнаппом и Уолтером Шлоссом и самим Уорреном Баффеттом.

193

Письмо Уоррена Баффетта Дэвиду Эллиотту, 5 февраля 1955.

194

На основании информации о компании в промышленном справочнике Moody’s, в 1954 году акции Rockwood торговались между 14,75 и 85 долларами, а в 1955 году – между 76 и 105 долларами. Баффетт держал акции до 1956 года. В начале 1956 года акции Rockwood торговались выше 80 долларов за акцию, согласно годовому отчету Graham-Newman.

195

В письме Дэвиду Эллиотту от 5 февраля 1955 года Баффетт объясняет, что Rockwood – вторая по величине позиция в его портфеле после Philadelphia & Reading, которую он не раскрыл, и пишет, что Прицкер «в прошлом действовал довольно быстро. Пару лет назад он купил Colson Corp., и после продажи велосипедного подразделения компании Evans Products продал остаток компании по балансовой стоимости F. L. Jacobs. Около года назад он купил Hiller & Hart, сразу же закрыл ее свинобойный бизнес и превратил компанию в продавца недвижимости». Прицкер, пишет он далее, «владеет примерно половиной акций Rockwood, что составляет около 3 миллионов долларов в пересчете на какао-бобы. Я уверен, что он не в восторге от того, что такие деньги вложены в подобные запасы, так что он будет искать возможности быстрого слияния». Для этого заключения он изучил не только цифры, но и самого Джея Прицкера.

196

Первоначально он купил акции у компании Graham-Newman, когда был биржевым брокером. Из-за незначительной ошибки в ордере они его отозвали. Уоррен удержал их, оставив у себя.

197

До 2000 года инвесторы и аналитики регулярно разыскивали и получали непубличную информацию, которая приносила им преимущество при торговле акциями. Этот поток информации, дающий возможность одним инвесторам получать выгоду за счет других, считался одной из составляющих эффективной работы рынков капитала и наградой за надлежащее исследование. Уоррен Баффетт и его друзья-инвесторы извлекли значительную выгоду из старого положения вещей. В 1955 году Бена Грэма подробно расспрашивали об этой практике в Конгрессе. Он отметил, что «много информации изо дня в день и из месяца в месяц естественным образом попадает в поле зрения директоров и должностных лиц. Совершенно нереально публиковать каждый день отчет о делах компании. С другой стороны, с практической точки зрения, на должностных лиц или директоров не налагается клятва о сохранении тайны, и они вполне могут поделиться информацией, которая доходит до их сведения ежедневно. Основная проблема в том, что, если это вопрос большой важности, как правило, считается, что информацию следует оперативно донести до всех акционеров, чтобы никто не получил существенных преимуществ. Но есть разные степени важности и срочности, и очень трудно точно определить, какого рода информация должна быть опубликована, а какая будет распространяться по слухам». Кроме того, он добавил, что не до всех инвесторов слухи могут доходить, но «я думаю, что человек с опытом предположит, что некоторые люди знают о компании, акциями которой торгуют, больше, чем он сам, и, возможно, будут торговать на основе этих дополнительных знаний». До 2000 года законодательство фактически способствовало такому положению вещей. Хотя детальное обсуждение инсайдерской торговли выходит за рамки этой книги, теория инсайдерской торговли была обнародована в Правиле Комиссии по ценным бумагам и биржам 10b-5 SEC в 1942 году, но «на Уолл-стрит настолько прочно укоренилась традиция извлекать выгоду из инвестирующей публики», как выразился Джон Брукс в книге The Go-Go Years, что до 1959 года это правило не применялось. Лишь в 1980-х годах некоторые задались вопросом об обязанностях других лиц, помимо самих инсайдеров, по выполнению законов об инсайдерской торговле. Даже тогда, как подтвердил Верховный суд в деле «Диркс против Комиссии по ценным бумагам и биржам США», 463 U.S. 646 (1983), аналитики могли на законных основаниях сообщать своим клиентам информацию такого рода. Также Верховный суд отметил в деле «Чиарелла против Соединенных Штатов», 445 U.S. 222 (1980), что «на фондовых рынках информационное неравенство неизбежно». В какой-то степени подразумевалось, что постепенная утечка инсайдерской информации приносит рынку определенную пользу. Практика связей с общественностью в бизнесе и конференц-звонков тогда развита не была. Однако в делах 1980-х годов Верховный суд определил новую теорию «злоупотребления» инсайдерской информацией, согласно которой внутренняя информация, незаконно присвоенная доверенным лицом, может привести к ответственности в случае, если указанное лицо действовало на основании этой информации. Затем, в значительной степени в ответ на распространение в эпоху «мыльного пузыря» договоренностей аналитиков о консенсусной прибыли компаний и раскрытие «на ушко» определенным аналитикам прогнозов прибыли, в 2000 году в соответствии с Положением о «честном раскрытии информации» или Fair Disclosure Комиссия по ценным бумагам и биржам США расширила теорию злоупотребления, включив в нее аналитиков, которые избирательно получают и распространяют существенную непубличную информацию от руководства компании. С появлением Reg. FD, эпоха «сарафанного радио» в основном закончилась, и началась новая эра тщательно спланированной практики раскрытия информации.

198

Более пяти десятилетий спустя Хоуи рассказывает об этом как о своем первом воспоминании. Хотя это может показаться невероятным, в работе Харли и Риз «Истоки автобиографической памяти» (Harley and Reese, Origins of Autobiographical Memory, Чикагский университет, Developmental Psychology, том 35, № 5, 1999) изучают теории формирования детских воспоминаний с самых первых месяцев жизни, с выводом, что такой феномен действительно имеет место. Одно из объяснений сводится к тому, что родители повторяют эти истории своим детям. Подарок от Бена Грэма, вероятно, значимый для Уоррена, Хоуи вполне мог запомнить с младенчества, потому что, по крайней мере, один из родителей способствовал запечатлению этого эпизода в памяти ребенка, рассказывая о нем вновь и вновь.

199

Из интервью с Берни и Родой Сарнат.

200

Эта история также приводится в книге Janet Lowe, Benjamin Graham on Value Investing: Lessons from the Dean of Wall Street. Chicago: Dearborn Financial Publishing, 1994.

201

Из интервью с Уолтером Шлоссом.

202

Письмо Уоррена Баффетта в Hilton Head Group, 3 февраля 1976.

203

Шлосс основал партнерство с 5000 долларов собственного капитала, что было рискованным и не оставляло ему средств на жизнь. Баффетт попросил Дэна Ковина помочь ему с жильем. Бен Грэм вложил 10 тысяч долларов и попросил о том же некоторых своих друзей. Восемь друзей Шлосса вложили по 5 тысяч долларов. Шлосс брал 25 % от прибыли, «но не более того. Если рынок падал, мы должны были компенсировать убытки, чтобы мои партнеры оставались при своем».

204

Кнапп был фондовым аналитиком в Van Cleef, Jordan & Wood и инвестиционным консультантом.

205

Из интервью с Эдом Андерсоном.

206

Грэм родился 9 мая 1894 года. Он решил закрыть Graham-Newman, когда ему был шестьдесят один год, но последнее собрание акционеров Graham-Newman состоялось 20 августа 1956 года.

207

Джейсон Цвейг в статье «Уроки величайшего инвестора в истории», опубликованной в журнале Money в июле 2003 года, пишет: «С 1936 по 1956 год его взаимный фонд Graham-Newman приносил среднегодовую доходность более 14,7 % против 12,2 % рыночной. Это один из самых продолжительных и масштабных перевесов в истории Уолл-стрит». Эти цифры не отражают впечатляющей прибыли GEICO, которая была распределена среди акционеров в 1948 году.

208

Миллион долларов в те времена стоил бы около восьми миллионов в 2007 году.

209

Временами он говорил, что хочет стать миллионером к тридцати годам.

210

Из интервью с Эдом Андерсоном.

211

Первым хедж-фондом все считают A. W. Jones, но Newman and Graham, по словам Баффетта, появился раньше. Фонд A. W. Jones наиболее известен как первый популяризатор концепции хеджирования рисков в акциях с помощью коротких продаж. Однако структура комиссионных, партнерское соглашение и гибкий подход к инвестированию, то есть все технические признаки классического хедж-фонда, были предложены гораздо раньше, если не другими, то Грэмом.

212

Первое партнерское соглашение гласило: «Каждому ограниченному партнеру выплачивается 4 % годовых на остаток его капитала по состоянию на 31 декабря предшествующего года, указанного в Федеральной декларации о подоходном налоге, поданной партнерством, применительно к деятельности за указанный год. Указанные процентные выплаты должны быть отнесены к расходам партнерства. Вместо отдельного расчета процентов за период, заканчивающийся 31 декабря 1956 года, каждому ограниченному партнеру выплачивается 2 % от его первоначального вклада в капитал. Указанные платежи должны быть отнесены к расходам на деятельность партнерства за указанный период. Кроме того, каждому из ограниченных партнеров причитается доля в общей чистой прибыли партнерства, то есть в чистой прибыли партнерства с момента его создания до любого определенного момента времени в пропорциях, указанных напротив их соответствующих имен».

213

Из интервью с Чаком Петерсоном.

214

Некоторые из этих замечаний были высказаны в 2003 году во время выступления перед студентами Технологического института Джорджии, остальные – в интервью с автором.

215

Хартман Л. Батлер-младший, «Час с мистером Грэмом», 6 марта 1976 года. Интервью, вошедшее в книгу: Irving Kahn and Robert Milne, Benjamin Graham: The Father of Financial Analysis. Occasional Paper No. 5, The Financial Analysts Research Foundation, 1977.

216

Из интервью с Томом Кнаппом.

217

Tourist Killed Abroad, Portugal-Spain Highway Crash Fatal to Long Island Man, New York Times, 23 июня 1956. Кулкен уехал в путешествие на год. Другой пассажир, Пол Келтинг, был в критическом состоянии.

218

Из интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

219

Из интервью с Чарли Мангером.

220

Из интервью с Эдом Андерсоном.

221

По словам Тома Кнаппа, Доджа и Баффетта объединяла прижимистость. Даже став впоследствии одним из самых богатых партнеров Баффетта, Гомер Додж выпрашивал бесплатное каноэ у производителя. Он знал разные способы добраться в Нью-Йорк из аэропортов Ла Гуардиа и Кеннеди и совершал сложные поездки на автобусе, метро и пешком, вместо того чтобы взять такси.

222

Предположим, Уоррен заработал бы 15 % для партнерства Buffett Associates. Его гонорар составит 5,7 тысячи долларов после того, как каждый из партнеров получит оговоренные 4 %. С деньгами Гомера Доджа он заработал бы в общей сложности 9,08 тысячи долларов гонорара, которые вложил бы обратно в партнерство. В следующем году он получил бы 100 % дохода от этих 9,08 тысячи долларов, плюс еще одну порцию гонораров от управления капиталом. И так далее.

223

Клири участвовал в прибыли, превышающей 4 %, но, если прибыль была ниже 4 %, Баффетт брал на себя всю разницу. Свидетельсво о регистрации ограниченного партнерства B-C Ltd., 1 октября 1956. В 1961 году B-C Ltd. было преобразовано в Underwood Partnership, Ltd.

224

Первое письмо Уоррена Баффетта партнерам, 27 декабря 1956.

225

Во время войны люди, выполняя патриотический долг, покупали «облигации свободы», по которым выплачивались низкие проценты. Когда впоследствии процентные ставки выросли, облигации торговались ниже номинальной стоимости. Агенты предлагали акции владельцам «облигаций свободы» за номинальную стоимость облигаций. Таким образом, держатели облигаций думали, что они получают акции на сумму 100 долларов в обмен на облигацию, продаваемую на рынке, скажем, за 85 долларов, хотя на самом деле акции не стоили почти ничего. По словам Хейдена Ахмансона, который рассказал об этом Баффетту, агенты также обещали некоторым покупателям места в совете директоров.

226

С 1928 по 1954 год справочник под названием Moody’s Manual of Investments выходил ежегодно в пяти томах. Тома были посвящены: государственным ценным бумагам; банкам, страховым компаниям, инвестиционным трастам, недвижимости, финансовым и кредитным компаниям; ценным бумагам промышленных предприятий; железнодорожным ценным бумагам; и ценным бумагам коммунальных предприятий. В 1955 году Moody’s начали публиковать справочник по банкам и финансам (Moody’s Bank and Finance Manual) отдельно.

227

Баффетт утверждает, что эту версию событий изложил ему Хейден Ахмансон.

228

Баффетт: «Он был моим партнером по National American Insurance. У Дэна не было больших денег, поэтому он использовал те, которые изначально планировал вложить в партнерство, а также немного занял».

229

Согласно закону Уильямса, принятому в 1968 году, сегодня этого бы сделать не удалось. Равным образом, и Говард Ахмансон не смог бы выкупить акции по частям. Закон требует, чтобы покупатели делали «тендерное предложение», которое ставит всех продавцов в равное положение по цене и условиям.

230

Год спустя Баффетт продал акции National American примерно за 125 долларов Дж. М. Каплану, нью-йоркскому бизнесмену, который в 1940-х и 1950-х годах реорганизовал и возглавил компанию Welch’s Grape Juice. Позже он стал известен своей благотворительной деятельностью. В конечном итоге Каплан продал акции Говарду Ахмансону.

231

Arthur Wiesenberger, Investment Companies. New York: Arthur W. Wiesenberger & Co., выходит ежегодно с 1941 года.

232

Цитата из Ли Симана. Баффетт подтверждал смысл этого заявления. Интригующий вопрос был в том, кто или что побудило Визенбергера напомнить о Баффетте Дэвису.

233

Баффетт, вспоминая разговор с Эдди Дэвисом.

234

Dacee напоминал Buffett Fund. Баффетту причиталось 25 % от любой прибыли, превышающей пороговую ставку в 4 %. Свидетельство о регистрации ограниченного партнерства, Dacee Ltd., 9 августа 1957.

235

Выше планки 4 %-6%. Он сравнивал свои результаты со ставкой по долгосрочным государственным облигациям. Партнерам он говорил, что, если не сможет добиться лучшей доходности, ему не стоит получать гонорар. Различные варианты распределения прибыли отражали соответствующий уровень риска, который брал на себя Уоррен. В тех партнерствах, где его вознаграждение было выше, он также нес неограниченную ответственность за возмещение убытков.

236

Баффетт получал 25 % от прибыли партнерства, превышающей 6 %.

237

Пиелонефрит, иногда провоцируемый беременностью.

238

Цитируется в книге Lowenstein «Buffett…». Биллиг уже умер.

239

Из интервью с Хоуи Баффеттом.

240

Из прощальной речи Джойс Ковин, посвященной Ковину.

241

В создание этого портрета Ковина внесли вклад Маршалл Вайнберг, Том Кнапп, Эд Андерсон, Сэнди Готтесман, Баффетт и другие.

242

«Он одолжил мне без обеспечения. В целях налогообложения доллар краткосрочных убытков компенсировал два доллара долгосрочной прибыли. Можно было купить взаимный фонд, который собирался выплатить долгосрочные дивиденды на прирост капитала, и погасить его сразу после этого, чтобы компенсировать долгосрочную прибыль на конец года. Я покупал комбинацию долгосрочного прироста капитала и краткосрочного убытка. Они были равны по сумме, но по-разному отражались в налоговой декларации. Тогда все это было законно, но сейчас так делать нельзя. Это, вероятно, сэкономило мне тысячу долларов, это приличная сумма», – говорит Баффетт.

243

В некрологе Генри А. Хомана, сына Джорджа У. Хомана, опубликованном в Omaha World-Herald от 22 марта 1907 года упоминается, что Хоман, который был на двенадцать лет старше судьи Мангера, был его близким другом. Однако семьи Хоманов и Баффеттов близки не были.

244

Это высказывание, в одобрительном смысле, приведено в книге Lowe, Damn Right!

245

Roger Lowenstein, Buffett: The Making of an American Capitalist. New York: Doubleday, 1996.

246

Интервью с Ли Симаном.

247

В год, когда индекс Доу вырос на 38,5 %, Уоррену удалось превзойти его, взяв на себя минимальный риск.

248

Помимо 100 долларов, вложенных в Buffett Associates, Баффетт позже вложил по 100 долларов в каждое из других своих партнерств: Buffett Fund, B-C, Underwood, Dacee, Mo-Buff и Glenoff.

249

Интервью с Ли Симаном.

250

Эта версия отличается от некоторых других опубликованных версий. Например, Сьюзи Баффетт заявила, что она присутствовала на встрече. Некоторые авторы указывают, что встреча состоялась на ужине в кафе «У Джонни». Однако Роджер Лоуэнштейн также утверждает, что встреча состоялась в клубе «Омаха». Скорее всего, другие версии – это смешение более поздних событий. По мнению автора, версия Симана наиболее подробна и в то же время наименее приукрашена.

251

Интервью с Чарли Мангером. Ужин реконструирован на основе интервью с Баффеттом и Мангером, воспоминания которых туманны. Нэнси Мангер не помнит ужина. Жены были представлены друг другу вскоре после первой встречи, вероятнее всего на ужине «У Джонни». Баффетт отчетливо помнит самоопьянение Мангера.

252

По оценочным данным. В конце 1958 года Баффетт управлял 878 211 долларов в шести партнерствах. В феврале 1959 года было создано партнерство Glenoff с уставным капиталом в 50 тысяч долларов. К концу 1959 года рыночная стоимость партнерств возросла до 1 311 884 долларов, не считая его личных средств и капитала Buffett & Buffett.

253

Sanborn ежегодно рассылала клиентам исправленные при помощи наклеек версии карт, в которых были учтены новое строительство, смена деятельности, новые средства противопожарной защиты и изменения в строительных материалах. Раз в несколько десятилетий выпускалась новая карта. Баффетт, насколько он помнит, обратил внимание на компанию, когда на продажу был выставлен большой пакет акций, в количестве 15 000. Их продавала вдова умершего председателя совета директоров, потому что ее сын покидал компанию. Филу Каррету принадлежало 12 000 акций.

254

По пять или десять на каждого, всего сорок шесть акций.

255

Баффетт сдружился с генеральным директором компании Паркером Хербеллом, к которому, по его словам, остальные члены совета директоров относились как к «мальчику на побегушках». Хербелл поддерживал план по отделению инвестиций от бизнеса по выпуску карт и содействовал его воплощению.

256

«Согласие по поводу курса действий между руководством, консультантами и основными акционерами ни к чему не приведет, если им не дают действовать члены правления, владеющие небольшим числом акций». Письмо Уоррена Баффетта К. П. Хербеллу, 25 сентября 1959.

257

В рамках сделки партнерства Баффетта согласились выставить свои акции в виде тендера.

258

Интервью с Дорис Баффетт.

259

Интервью с Диком и Мэри Холланд.

260

Интервью с Питером Баффеттом.

261

Gateway, 26 мая 1961 года.

262

«Скачка Пола Ревира» Генри Уодсворт Лонгфелло. «Слушайте, дети, я вам расскажу о многих, которых спасла Сьюзен Баффетт».

263

Письмо Лейлы Баффетт миссис Крей, 23 мая 1960 года.

264

Интервью со Баффетт-младшей и Хоуи Баффеттом. По их воспоминаниям, такое поведение отца в тот период было рутинным. Оглядываясь назад, они считают его формой отрицания.

265

Интервью с Хоуи Баффетом.

266

Интервью с Ли Симаном.

267

В наши дни обычно именно так управляют хедж-фондами, чтобы оставаться в рамках установленного законом лимита.

268

Доходность по индексу Доу-Джонса включает полученные дивиденды. Обратите внимание, что результаты деятельности партнерств приведены до уплаты гонораров Уоррену.

269

1 января 1962 года Баффетту исполнился 31 год, но его личные инвестиции и доходы от участия в партнерствах превысили отметку в миллион долларов несколькими месяцами ранее, когда ему было еще 30 лет.

270

Интервью с Биллом Скоттом.

271

Баффетт отказался от гонорара в пользу Скотта, что стало одним из двух самых щедрых соглашений, которые он когда-либо заключал с работником. (Второе соглашение – с Генри Брандтом (см. главы 26, 27)).

272

Он вложил все, кроме инвестиций в Data Documents – его личного вклада в частную компанию.

273

Письмо партнерам, 6 июля 1962 года. Во втором квартале 1962 года индекс Доу-Джонса упал с 723,5 до 561,3, то есть на 23 %. В первой половине того же года убыток партнерства до выплат партнерам составил 7,5 % по сравнению с убытком в 21,7 % по Доу-Джонсу.

274

Баффетт переработал исходное выражение Грэма. В книге «Разумный инвестор» Грэм пишет: «Главное достоинство всех формульных планов заключается в том, что они побуждают инвестора продавать, когда толпа покупает, и покупать, когда толпе не хватает уверенности». (Intelligent Investor, Part I: General Approaches to Investment VI: Portfolio Policy for the Enterprising Investor: The Positive Side, 1949). В «Анализе ценных бумаг»: «Когда рынок идет в гору, инвесторам в облигации потребуется особенная осторожность, а когда он переживает тяжелые времена – нужно будет действовать решительно». (Security Analysis, Part II: Fixed-Value Investments, XI: Specific Standards for Bond Investment, 1940).

275

Интервью с Верном МакКензи, который говорит, что Баффетт объяснил ему это, когда нанимал его на работу. Это первый из двух способов реализовать стоимость активов, помимо выхода на публичный рынок. Как будет видно читателю, второй способ Баффетт еще не просчитал.

276

Письмо Уоррена Баффетта Клайду Демпстеру, 11 апреля 1960 года.

277

Записка Уоррена Баффетта Бобу Данну, 27 июня 1958 года: «… все менее деятелен в ведении бизнеса. Компания просто дрейфует, он ни в чем не заинтересован, а ни у кого другого нет полномочий что-либо сделать. В конце концов мы сумели закончить работу, позволив Клайду остаться на посту». Джеку Томсену, заместителю председателя совета директоров, он предоставил временные операционные полномочия.

278

По $30,25 за акцию. Письмо Уоррена Баффетта акционерам Dempster, 7 сентября 1961 года.

279

Письмо Уоррена Баффетта партнерам, 22 июля 1961 года.

280

«В прошлом Dempster зарабатывала хорошие деньги, но в настоящее время у нее была нулевая прибыль. В течение пяти лет мы понемногу покупали акции. Большую часть этого периода я входил в правление, и перспективы прибыли при существующем руководстве меня впечатляли все меньше. Однако я ближе познакомился с активами и операционной деятельностью, и, по моим оценкам, количественные факторы оставались очень благоприятными», что побуждало его продолжать покупать акции. Письмо партнерам, 24 января 1962 года.

281

И деталями для систем водоснабжения, поскольку спрос на ветряные установки снижался.

282

«У нас были запчасти для ветряных установок и некоторого сельскохозяйственного оборудования, – говорит Скотт, – где бизнес был заморожен. Сделав переоценку, можно было перестать терять деньги. И это нам до какой-то степени удалось».

283

18 января 1963 года.

284

Still a Chance City Can Keep Dempster, Beatrice Daily Sun, 1 сентября 1963; Drive to Keep Dempster Rolls, Omaha World-Herald, 30 сентября 1963.

285

Как выразился преемник Баффетта, председатель совета директоров Dempster У. Б. Маккарти: «Мы понимаем, как, я уверен, понимаете и вы, что некоторые люди в Беатрис не ценят прекрасную, необходимую работу, которую вы с Гарри проделали в Dempster». Письмо У. Б. Маккарти Уоррену Баффетту, 19 ноября 1963 года.

286

Из общей суммы финансирования в 2,8 миллиона долларов 1,75 миллиона долларов были направлены на выкуп, остальные – на расширение деятельности. Launch 11th Hour Effort to Keep Dempster Plant Here, Beatrice Daily Sun, 29 августа 1963.

287

Beatrice Raises $500,000, Lincoln Evening Journal, 3 сентября 1963 года; Fire Sirens Hail Victory, Beatrice Gets Funds to Keep Dempster, Omaha World-Herald, 4 сентября 1963 года; Contracts for Dempster Sale Get Signatures, Beatrice Daily Sun, 12 сентября 1963 года.

288

Партнерство заработало 2,3 миллиона долларов, что почти в три раза превысило инвестиции. Баффетт переименовал холдинговую компанию в First Beatrice Corp. и перенес ее штаб-квартиру в Kiewit Plaza.

289

Чернокожие теряли работу в связи с сокращением мясоперерабатывающей отрасли в Омахе. Вытесненные в гетто под названием Ближняя Северная Сторона, к северу от центра города, они жили в ветхих, стареющих домах, за которые недобросовестные хозяева взимали высокую арендную плату. В 1957 году в рамках общегородского исследования была предложена перепланировка района, но выпуск облигаций, которые должен был ее финансировать, провалился. Над улучшением занятости чернокожих и прекращением сегрегации учителей в государственных школах с 1959 года работало зарождающееся движение за гражданские права, возглавляемое студентами Крейтонского университета, Городской лигой и другими общественными группами.

290

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей, которая задавалась вопросом, какую пользу ей принесет полицейский свисток.

291

Интервью с Биллом Руаном.

292

Интервью с Диком Эспеншейдом. Один из юристов-основателей, Джейми Вуд, перешел из другой фирмы.

293

Интервью с Эдом Андерсоном.

294

Пример был упрощен для облегчения понимания концепции финансового рычага. Очевидно, что точное измерение рентабельности капитала зависит от того, сколько времени потребовалось для получения прибыли, и от ставки финансирования.

295

Интервью с Риком Герином, Эдом Андерсоном.

296

Андерсон говорит, что был слишком туп, чтобы читать мысли Мангера, а не обвиняет Мангера в том, что он не объяснил ему как следует.

297

Интервью с Эдом Андерсоном, который предложил слово «претендент», потому что, как он выразился, «Чарли никогда не счел бы себя “учеником”».

298

О том, как Мангер путал имена, Ира Маршалл рассказывает в книге Damn Right!..

299

Интервью с Эдом Андерсоном. Этот термин широко использовался среди друзей Баффетта. Он упоминал «цепляние за хвост» в своем письме партнерам от 18 января 1963 года.

300

Там же.

301

Баффетт также позволил Брандту участвовать в прибыльном вложении в Mid-Continental Tab Card Company. Хотя Баффетт отказался брать с Брандта комиссию, сделка была выигрышной для обоих.

302

С идеями Фишера Баффетта познакомил Билл Руэйн. Philip A. Fisher, Common Stocks and Uncommon Profits. New York, Evanston, and London: Harper & Row, 1958.

303

Рынок соевого масла был невелик, что является ключевым элементом схемы. Если бы речь шла, скажем, о рынке нефти или казначейских векселей, его было бы невозможно захватить в одиночку.

304

В большинстве статей, пишущих о скандале, неверно говорится о том, что масло плавало в резервуарах поверх воды.

305

American Express удостоверила складские свидетельства на большее количество масла, чем его существовало, согласно данным Министерства сельского хозяйства. Марк И. Вайнстайн. «Не выходите без этого из дома: ограниченная ответственность и American Express». Рабочая заметка. Ежегодные собрания Американской экономико-юридической ассоциации, документ 17, Berkeley Electronic Press, 2005, сс. 14–15.

306

Фондовая биржа закрывалась в середине сессии 4 августа 1933 года из-за розыгрыша со слезоточивым газом. Некоторые считают закрытие биржи в связи с убийством Кеннеди первым «настоящим» закрытием.

307

H. J. Maidenberg, Big Board Ends Ban on Williston, Walston and Merrill Lynch Are Instrumental in the Broker’s Reinstatement, Haupt Remains Shut, Effect of Move Is Swept Aside by Assassination of President Kennedy, 24 ноября 1963 года. Драма с соевым маслом, включая роль American Express, достигла своего пика примерно в течение недели после убийства.

308

American Express в то время была единственной крупной государственной компанией США, которая финансировалась как акционерное общество, а не как общество с ограниченной ответственностью. Это означало, что ее акционеры участвовали в убыли капитала. «Поэтому паника была в каждом трастовом отделе в Соединенных Штатах», – вспоминает Баффетт. «Помню, у Континентального банка было более 5 процентов акций компании, и вдруг они понимают, что акции на трастовых счетах не только обесценились, но на эти счета к тому же может быть обращено взыскание. Конечно, акции просто стали сбрасывать, и рынок на некоторое время стал не вполне эффективным».

309

Письмо Уоррена Баффетта Говарду Л. Кларку, American Express Company, 16 июня 1964 года. По словам Джима Робинсона, бывшего генерального директора American Express, он своими глазами видел, как Брандт отправил Баффетту стопку материалов высотой в фут. «Я помню записки Генри по American Express – просто кипы», – сказал Билл Руан в одном из интервью.

310

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

311

Дэн Монен, цит. по: Roger Lowenstein, Buffett: The Making of an American Capitalist. New York: Doubleday, 1996. Монен уже умер.

312

Члены семьи считают неспособность Уоррена пережить смерть Говарда как индикатор его внутреннего состояния в этот период.

313

Письмо Уоррена Баффетта Говарду Л. Кларку, American Express Company, 16 июня 1964 года.

314

В июле 1964 года в письме Баффетта партнерам говорилось: «В нашей главной категории теперь три компании, в которых BPL является крупнейшим акционером». Из этого читатели могли сделать вывод о том, что портфель достаточно сильно концентрирован.

315

Письмо Уоррена Баффетта партнерам, 1 ноября 1965 года.

316

Письмо Уоррена Баффетта партнерам, 20 января 1966 года.

317

В 1962 году, согласно интервью с Джойс Ковин.

318

Север тоже не был раем для рабочих, но на Юге практически не было законов против детского труда, чрезмерной рабочей нагрузки и небезопасных условий труда. Фабрикам принадлежали дома рабочих, магазины, в которых они делали покупки, водопроводы, церкви. Фабрики фактически контролировали правительства штатов и суды. Милиция штата, вооруженная пулеметами, предотвращала забастовки. Рабочие скорее напоминали крепостных. Когда текстильная промышленность в поисках более дешевой рабочей силы после Второй мировой войны переместилась на юг, в Северную и Южную Каролину, где были построены заводы с кондиционерами, почти десять тысяч рабочих Севера потеряли работу.

319

Seabury Stanton, Berkshire Hathaway Inc., A Saga of Courage. New York: Newcomen Society of North America, 1962. С этой речью Стэнтон выступил перед Обществом Ньюкомена в Бостоне 29 ноября 1961 года.

320

Там же.

321

В «Саге о мужестве» Сибери говорит, что считает Стэнтонов неотъемлемой частью «непрерывной нити собственности», которая протянулась от Оливера Чейса, основателя текстильной промышленности Новой Англии, создавшего в 1806 году старейшую компанию – предшественницу Berkshire Fine Spinning. Чейс был учеником Сэмюэля Слейтера, который впервые в конце восемнадцатого века привез инновационную технологию прядильной рамы сэра Ричарда Аркрайта в Соединенные Штаты.

322

Буклет об экскурсии в день открытых дверей Hathaway Manufacturing Corporation, сентябрь 1953 года. Предоставлено Мэри Стэнтон Плоуден-Уордлоу.

323

Если бы целью было сохранение рабочих мест, деньги на модернизацию тратить было бы не нужно. В книге Roger Lowenstein, Buffett: The Making of an American Capitalist (New York: Doubleday, 1996) приводятся слова Кена Чейса (ныне покойного) о том, что Сибери не имел ни малейшего представления о рентабельности инвестиций.

324

Это мнение приписывается Стэнтону (ныне покойному) в статье Berkshire Hathaway’s Brave New World, by Jerome Campbell, Modern Textiles, December 1957.

325

Письмо председателя совета директоров Berkshire Hathaway 1994 года.

326

Интервью с Дэвидом С. Готтесманом, Маршаллом Вайнбергом.

327

Письмо Уоррену Баффетту от 4 мая 1990 года от Джеймса М. Кларка-младшего из Tweedy, Browne Co., в котором отмечается, что «Говард Браун присваивал различным счетам шифры».

328

Интервью с Крисом Брауном, Эдом Андерсоном.

329

По словам Эда Андерсона, именно так торговался Баффетт. Автор хорошо знакома с баффеттовским стилем в других контекстах.

330

Комиссия кажется крошечной, но в пересчете она составляет десять центов за акцию, – самая высокая комиссия, которую когда-либо платил Баффетт, как он скажет впоследствии.

331

Отис считал, что стратегия Сибери, пытавшегося игнорировать нью-йоркских дельцов, которые из небеленого полотна производства Berkshire изготавливали готовую крашеную продукцию и продавали ее клиентам, была серьезным просчетом.

332

«Если вы занимаетесь бизнесом, который не может выдержать длительную забастовку, вы, по сути, берете профсоюзы “на слабо”, потому что они тоже потеряют работу, если вы закроетесь». Здесь вполне применима теория игр. В какой-то степени, чем вы слабее, тем лучше ваша переговорная позиция – потому что если вы очень слабы, даже очень короткая забастовка выведет вас из бизнеса; и люди по другую сторону стола переговоров это понимают. С другой стороны, если вы достаточно сильны, на вас могут надавить еще больше. Но кому нужен бизнес, который не выдержит даже забастовки?». Warren Buffett and Charlie Munger, The Incentives in Hedge Funds Are Awesome, But Don’t Expect the Returns to Be Too Swift, Outstanding Investor Digest, Vol. XVI, No. 4 & 5, Year End 2001 Edition.

333

Некоторые из грэмовцев клянутся, что своими глазами видели комнату. Баффетт клянется, что эта история – выдумка. Бывший сотрудник отеля Plaza подтверждает, что на 17 этаже действительно было несколько исключительно маленьких номеров с плохим видом из окна, и что можно было выторговать скидку, особенно поздно вечером.

334

Не родственник Малкольму Чейсу, который стал председателем совета директоров после слияния Berkshire Fine Spinning с Hathaway Manufacturing.

335

Интервью с Кеном Чейсом-младшим.

336

Согласно книге Roger Lowenstein, Buffett… источником информации был Кен Чейс. Уоррен не помнит никаких деталей, включая разговор с Джеком Стэнтоном, но говорит, что рассказ Кена Чейса, скорее всего, верен.

337

Письмо Мэри Стэнтон Плоуден-Уордлоу Уоррену Баффетту, 3 июня 1991 года. Организовал встречу Стэнли Рубин.

338

Интервью с Мэри Стэнтон Плоуден-Уордлоу.

339

Подробная версия этой истории была изложена в книге Роджера Лоуэнштейна «Баффетт», по воспоминаниям Кена Чейса. Баффетт помнит, как сидел с Чейсом на скамейке возле Plaza и ел мороженое.

340

Он сменил пожилого Абрама Берковица, который работал в юридической фирме компании, Ropes & Gray, и согласился со своей отставкой.

341

Стэнтон заявил, что «поспешил уйти в отставку из-за несогласия с политикой определенных внешних сил, которые приобрели достаточное количество акций, чтобы контролировать компанию». Seabury Stanton Resigns at Berkshire, New Bedford Standard-Times, 10 мая 1965.

342

Buffett Means Business, Daily News Record, 20 мая 1965 года.

343

Адаптировано для книги частично по документальному фильму Vintage Buffett: Warren Buffett Shares His Wealth (июнь 2004 года), и частично по интервью.

344

Интервью с Дорис Баффетт.

345

Интервью с Дорис Баффетт.

346

10 ноября 1965 года.

347

Bertrand Russell, Has Man a Future? New York: Simon & Schuster, 1962. В этой сильной книге безусловно утверждается, что если не произойдет чего-то «радикального», человечество в конечном итоге будет обречено на гибель от оружия массового уничтожения, и предсказывается развитие химического и биологического оружия в недалеком будущем.

348

Манифест Рассела-Эйнштейна 1955 года. Рассел был в 1958 году президентом Кампании за ядерное разоружение и вместе с Эйнштейном выступил соучредителем Пагуошской конференции, в которой участвовала группа ученых, обеспокоенных распространением ядерного оружия.

349

В первом квартале 1966 года Баффетт вложил 500 тысяч долларов в казначейские векселя.

350

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей, Мэг Мюллер и Мэйрин МакДонаф.

351

Интервью с Келси Флауэр.

352

Интервью со Сьюзи Баффетт младшей.

353

Интервью с Маршаллом Вайнбергом.

354

Интервью с Чаком Петерсоном.

355

Эту историю рассказал Баффетт, Чарли Хайдер ее помнит и считает незабываемой. Парсоу ее не помнит.

356

Готтесман работал в компании Corvine and Company, которая, по его словам, уходила из бизнеса. В 1964 году он основал собственную фирму, First Manhattan Co.

357

Документы DRC о размещении 8 %-ных долговых обязательств, 18 декабря 1967 года.

358

Он все равно дал им деньги, предоставив в партнерстве с National City 9 миллионов долларов для краткосрочного финансирования сделки. Diversified Retailing Company, Inc., проспект эмиссии, 18 декабря 1967 года. Согласно Готтесману и данным справочника Moody’s по банкам и финансам, Мартин Кон входил в совет директоров Национального банка Мэриленда.

359

Показания Чарльза Т. Мангера, материалы дела Blue Chip Stamps, Berkshire Hathaway Incorporated, HQ-784. Четверг, 20 марта 1975 года, страница 187.

360

Интервью с Чарли Мангером. Компания была куплена в апреле 1967 года.

361

Diversified Retailing Company, Inc., проспект эмиссии, 18 декабря 1967 года.

362

Баффетт утверждает, что, по рассказу Рознера, он получил согласие Эй Саймон на продажу бизнеса, сказав примерно следующее: «И черт с тобой. Если ты собираешься подозревать, спускайся и управляй магазином». Отношения были безвозвратно испорчены.

363

С учетом акций компании Data Documents, в которую Баффетт инвестировал отдельно, состояние семьи составляло 9,5 – 10 млн долларов.

364

Интервью с Хэлли Смит.

365

В 1967 году торговалось более 2,5 миллиардов акций, что на треть превысило предшествующий рекорд 1966 года. Thomas Mullaney, Week in Finance: Washington Bullish, New York Times, 31 декабря 1967 года.

366

Страховщики, однако, выглядели недооцененными, и он думал, что их поглотят. Он купил Home Insurance и Employers Group Associates.

367

При высокой ставке доходности и без уплаты налогов. Если бы акционеру досталось $0,06 на акцию – после уплаты налога на дивиденды в размере $0,10 – и он вложил бы их в рынок, зарабатывая в среднем 5 %, он получил бы около $0,42. Если бы Баффетт оставил эти $0,10 у себя и вложил под 21 %, которые заработал за последние сорок лет, то акционер (которых стало больше за эти годы), стал бы богаче на $135. Если посмотреть на это более масштабно, то крошечные дивиденды «стоили» акционерам Berkshire более 200 миллионов долларов по состоянию на 2007 год.

368

Интервью с Верном МакКензи.

369

К 30 сентября 1967 года у партнерства было 14,2 миллиона долларов в казначейских обязательствах и краткосрочных долгах при общей сумме инвестиций в 83,7 миллиона долларов.

370

Интервью с Биллом Скоттом.

371

Robert Dorr, Unusual Risk Ringwalt Specialty, Omaha World-Herald, March 12, 1967; Ringwalt’s Tales of National Indemnity and Its Founder (Omaha: National Indemnity Co., 1990); устные рассказы об укротителях львов, цирковых артистах и конкурсах на выбывание. О страховании звезд бурлеска Баффетт узнал от Рингвалта.

372

Berkshire выплатила Хайдеру вознаграждение за сделку в размере 140 000 долларов.

373

Интервью с Биллом Скоттом.

374

Поскольку компания находилась в закрытом владении, потребовалась всего неделя, чтобы получить необходимые для одобрения сделки 80 % голосов акционеров.

375

Вид отказался от интервью. Он возглавлял Wesley House, организацию Методистской церкви, посвященную улучшению жизни общины.

376

Интервью с Ракель Ньюман и ее сыном Томом Ньюманом. О деятельности Сьюзи и Рэки вспоминают и многие другие.

377

Интервью с Уолдо «Уолли» Уокером, тогдашним деканом.

378

Этот широко распространенный парафраз Лоуэлла ярче его оригинальных строк: «Пусть эшафот – ее удел, / А на престоле ложь царит». Джеймс Рассел Лоуэлл (1819–1891), «Нынешний кризис», 1844.

379

Мф.5:10,5. (Прим. перев.)

380

Интервью с Хэлли Смит.

381

Из речи Кинга в 1963 году в Западном Мичиганском университете. Возможно, Кинг сказал что-то подобное и на конференции в Гриннеллском колледже в октябре 1967 года, но стенограммы не сохранилось.

382

Впервые эту фразу Кинг произнес в Кливленде в 1963 году и в дальнейшем использовал ее в различных вариациях в большинстве своих крупных выступлений. Идею о том, что нравственность нельзя сделать законодательной нормой, он называл «полуправдой». «Действительно, закон не может заставить человека полюбить меня, – говорил он, – но он может удержать его от того, чтобы меня линчевать, и я думаю, что это весьма важно».

383

Несмотря на кратковременный флирт с волшебной отметкой 1000, в итоге индекс упал более чем на 15 %.

384

Гэлбрейт в интервью, данном Израэлю Шенкеру, Galbraith: ’29 Repeats Itself Today, опубликованном в New York Times 3 мая 1970 года. «Бурно растущие взаимные фонды – это аналоги старых инвестиционных трестов. Публика проявила необычайную готовность поверить в то, что финансовые гении возникают пачками. Финансовый гений – это растущий фондовый рынок. Финансовый пройдоха – это падающий фондовый рынок». Гэлбрейт повторяет ту же мысль в статье: The Commitment to Innocent Fraud, Challenge, сентябрь-октябрь 1999 года: «В мире финансов гений – это растущий рынок».

385

Интервью с Ракель Ньюман.

386

В 1999 году клуб был переименован в Ironwood.

387

Письмо Уоррена Баффетта Бену Грэму, 16 января 1968 года.

388

Armon Flenn, Run for Your Money, New York Times, 3 июня 1968; Mutual Interest, Time, 19 января 1968; Robert D. Hershey Jr., Mutual Funds Reaching Further for Investment, New York Times, 29 сентября 1968.

389

В 1929 году лишь у примерно 3 % населения были во владении акции. В 1968 году акциями или взаимными инвестиционными фондами владели около 12,5 % населения.

390

Письмо партнерам, 11 июля 1968 года.

391

В 1963 году Комиссия по ценным бумагам и биржам подготовила исследование, в котором утверждалось, что новая система, NASDAQ, «уже на горизонте». NASDAQ заработала 8 февраля 1971 года, и уже в первый год работы объем ее торгов достиг уровня Американской фондовой биржи. Eric J. Weiner, What Goes Up: The Uncensored History of Modern Wall Street, New York: Little, Brown, 2005.

392

Письмо Уоррена Баффетта группе Грэма, 16 января 1968 года.

393

Письмо Уоррена Баффетта группе Грэма, 21 сентября 1971 года.

394

В 1968 году доходы DRC снизились в целом на 400 000 долларов, или на 17 %. Associated Cotton Shops заработала около 20 % на деньги, вложенные в бизнес – в трудном 1968 году этот результат был особенно выдающимся.

395

Баффетт иногда терял деньги на акциях и быстро сокращал свои потери. Запас прочности не предотвращал убытков, но снижал риск масштабных потерь.

396

Розничные магазины платили за купоны в среднем 2 цента с каждого доллара продаж, и включали их в цену товаров.

397

В то время Blue Chip принадлежало 71 % бизнеса по продаже торговых купонов в Калифорнии. Safe on Its Own Turf, Forbes, 15 июля 1968.

398

Компания Sperry & Hutchinson подала в суд на Blue Chip, когда продуктовые сети Alpha Beta и Arden-Mayfair отказались от купонов S&H в пользу купонов Blue Chip. Blue Chip выплатила 6 миллионов долларов, чтобы урегулировать иск.

399

Еще не были урегулированы иски нескольких сетей автозаправочных станций и группы небольших северокалифорнийских компаний, торгующих купонами. Годовой отчет компании Blue Chip Stamps перед акционерами, 1969 год.

400

Об этом вспоминает один из членов группы Грэма.

401

Leslie Berlin, The Man Behind the Microchip. New York: Oxford University Press, 2005.

402

В форме конвертируемого долгового обязательства.

403

Баффетт рассказал своим партнерам об «особенно выдающихся показателях» Associated Cotton Shops и National Indemnity Company. Но в целом контролируемые компании показали лишь «приличные» результаты; на совокупные результаты плохо влияли Berkshire и Hochschild-Kohn.

404

Кайзер пришла на работу в январе 1967 года и проработала до своего выхода на пенсию в 1993 году.

405

Начиная со статьи: Love Only Thing That Stops Guard, Omaha World-Herald, 20 апреля 1952 и заканчивая милой фотографией Сьюзи с детьми, собирающими снедь для пикника, и рассказом Баффетта о покупке дома у Сэма Рейнольдса.

406

Лумис написала восхищенный очерк об управляющем хедж-фонда А. В. Джонсе The Jones Nobody Keeps Up With, Fortune, апрель 1966 года, примерно в то же время, когда познакомилась с Баффеттом, либо незадолго до того. В статье она мимоходом упоминает Баффетта. Впервые она начала писать о нем в статье Hard Times Come to the Hedge Funds, Fortune, январь 1970 года.

407

Баффетт изначально вложил 32 тысячи долларов.

408

Баффетт вложил еще 50 тысяч долларов.

409

Письмо партнерам, 29 мая 1969.

410

Письмо партнерам, 29 мая 1969.

411

Al Pagel, Susie Sings for More Than Her Supper, Omaha World-Herald, 17 апреля 1977.

412

Интервью с Милтоном Брауном.

413

Ежегодное собрание Berkshire Hathaway, 2004.

414

John Brooks, The Go-Go Years. New York: Ballantine Books, 1973.

415

Blue Chip созвала собрание акционеров для голосования по вторичному размещению акций, в ходе которого держатели акций могли бы предложить свои пакеты акций публике.

416

Интервью с Уиндхэм Робертсон, которая рассказывает, что с трудом понимала этот язык, когда два года спустя впервые присоединилась к группе Грэма в Кармеле.

417

Интервью с Сэнди Готтесманом, который отмечает, что они практически вышли в безубыток по этой сделке. Он говорит, что вокруг сделки с Hochschild-Kohn возник некий миф. «Она вошла в историю как огромная ошибка, – говорит он. – Но не думаю, что это была такая уж большая до неприличия ошибка, как ее представляют».

418

Из годового отчета Diversified Retailing за 1969 год. Но если бы Баффетт попал под условный автобус, то, по условиям долгового соглашения, обязательство по выкупу прекратилось бы. Таким образом, он устранял элемент случайности.

419

How Omaha Beats Wall Street, Forbes, 1 ноября 1969.

420

Evelyn Simpson, Looking Back: Swivel Neck Needed for Focus Change Today, Omaha World– Herald, 5 октября 1969 года.

421

Carol Loomis, Hard Times Come to the Hedge Funds, Fortune, январь 1970. Это была первая из серии статей Лумиса, в которой приводилось мнение Баффетта.

422

Самые любознательные партнеры могли узнать, что Berkshire Hathaway владеет Sun Newspapers, прочитав ее годовой отчет за 1968 год.

423

Письмо партнерам, 9 октября 1969 года. Баффетт объяснил, что, по его ожиданиям, акции будут приносить примерно 6,5 %-ую доходность после уплаты налогов в течение следующих десяти лет, то есть примерно столько же, сколько «пассивные инвестиции в необлагаемые налогом облигации». Даже самые лучшие управляющие, по его словам, вряд ли смогли бы добиться доходности выше 9,5 % после уплаты налогов. Сравните это с 17 %-ной доходностью, которую он прогнозировал в первые годы существования партнерства, и со средним показателем в 30 %, которого он фактически достиг.

424

По словам Баффетта, двое из них так и не смогли найти никого, кому бы доверили управлять своими деньгами, а одна в итоге стала гадалкой в Сан-Диего.

425

Письмо партнерам, 26 декабря 1969 года.

426

Годовые отчеты за 1970 год Reinsurance Corporation of Nebraska, Berkshire Hathaway, Diversified и Blue Chip, формы 10-K и отчеты для акционеров.

427

Интервью с Верном МакКензи.

428

Интервью с Чарли Мангером.

429

Его доли были достаточно велики для того, чтобы почти наверняка блокировать недружественное поглощение.

430

Продажи Blue Chip достигли пика в 1970 году, составив 132 миллиона долларов.

431

Из архива Berkshire Hathaway.

432

Интервью с Биллом Рэмси. Продажа произошла потому, что умер Лоуренс А. Си, сын Мэри Си и основатель фирмы, а Чарльз Си, его брат и душеприказчик, во время отпуска на Гавайях сказал знакомому адвокату, что, возможно, согласится продать компанию. Адвокат рассказал об этом Бобу Флаэрти, который работал в Scudder, Stevens, and Clark, а Флаэрти рассказал Рэмси, который также был клиентом фирмы.

433

Интервью с Эдом Андерсоном.

434

Баффет и Мангер заплатили за See’s 11,4-кратную сумму прибыли за 12 месяцев (т. е. цену, равную более чем 11-летней прибыли компании, при ставке прибыльности на уровне последних двенадцати месяцев). Это было небывало высокое соотношение цена/прибыль для Баффетта, который редко платил за фирму больше, чем ее десятикратная прибыль. Покупать дороже балансовой стоимости также было беспрецедентно. Сьюзи сказала кому-то, что он «купил это для нее» из-за ее одержимости шоколадом. Представляется, что он действительно мог сказать ей такое в порыве нежности.

435

Этот рассказ составлен на основе нескольких интервью с Мангером и замечаний на ежегодном собрании акционеров Berkshire Hathaway в 2003 году. Warren Buffett and Charlie Munger, What Makes the Investment Game Great Is You Don’t Have to Be Right on Everything, Outstanding Investor Digest, Vol. XVIII, Nos. 3 and 4, Year End 2003 Edition.

436

Изложение основано на переписке между Уорреном Баффеттом, Стэнли Крумом и Чаком Хаггинсом, 1972 год. В более позднем письме за 1972 год, трезвенник Баффетт также пишет: «Возможно, виноград с маленького виноградника во Франции действительно лучший в мире, но у меня всегда было подозрение, что около 99 % его достоинств – шумиха, и только 1 % попадает в вино».

437

На это сетуют многие менеджеры.

438

Интервью с Томом Ньюманом, Ракель Ньюман.

439

Интервью с Питером Баффеттом.

440

Каждый из членов консультационного совета инвестировал около $7000. Контроль над банком сохранялся внутри афроамериканской общины. Некоторые черные не хотели принимать белых инвесторов. «Они просто думали, что мы пытаемся их как-то надуть», – говорит Баффетт.

441

Интервью с Джоном Хардингом.

442

Roger Lowenstein, Buffett: The Making of an American Capitalist. New York: Doubleday, 1996.

443

Интервью с Родой и Берни Сарнатами. Баффетт тоже помнит эту историю.

444

Интервью с Милтоном Брауном. Несколько источников подтверждают, что Сьюзи часто общалась с Брауном в этот период.

445

Его ипотечный кредит в 1973 году составлял 109 000 долларов.

446

Warming Up for the Big Time: Can John Tunney Make It as a Heavyweight? Charles T. Powers, West magazine (Los Angeles Times), 12 декабря 1971 года.

447

В изложении объединены версии Мерфи и Баффетта. Истории идентичны, за исключением мелких подробностей диалога.

448

«Мне следовало бы ее купить», – говорит Баффетт. «Это было очень глупо. Мы бы заработали на этом кучу денег».

449

Средний взнос на момент публикации статьи в Sun составлял 1,62 доллара. Стенограмма интервью Мика Руда с монсеньором Николасом Вегнером.

450

Paul Williams, Investigative Reporting and Editing, Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1978. В период расследования по «Городу детей» Уильямс был редактором.

451

Paul N. Williams, Boys Town, An Exposé Without Bad Guys, Columbia Journalism Review, январь/февраль 1975 года.

452

Стенограмма интервью Мика Руда с монсеньором Николасом Вегнером.

453

Интервью с Миком Рудом. Согласно нескольким источникам, информатором по «Городу детей» был доктор Клод Орган. В маленькой Омахе эта роль требовала мужества.

454

По словам Пола Уильямса, работу в Филадельфии вела Мелинда Апп, вашингтонский репортер, которую он ранее пытался нанять. Наконец, от нее раздался звонок: «Вы уверены, что хотите этого?» – спрашивала она. Налоговая служба взимала по доллару за страницу, а объем декларации составлял 94 страницы. Ответ был: «Да, черт возьми».

455

25 миллионов долларов – совокупный доход от сбора средств и инвестиций.

456

Из выступления монсеньора Шмитта на пресс-конференции 22 мая 1972 года. Стенограмма пресс-конференции.

457

Интервью с Рэнди Брауном.

458

Paul N. Williams, Boys Town, An Exposé Without Bad Guys.

459

Boys Town Bonanza, Time, 10 апреля 1972; Boys Town’s Worth Put at $209 Million, Los Angeles Times, 31 марта 1972; Money Machine, Newsweek, 10 апреля 1972; Tomkinson, The Weekly Editor.

460

Other Boys Homes Affected by Boys Town Story, Omaha Sun, 14 декабря 1972.

461

Письмо Уоррена Баффетта Эдварду Морроу, 21 апреля 1972 года.

462

Награда была присуждена «За обнаружение крупных финансовых ресурсов “Города детей”, штат Небраска, которое повлекло реформы в сборе и использовании этой благотворительной организацией пожертвованных средств». Это был первый случай, когда еженедельная газета победила в номинации «Специализированное журналистское расследование местного значения» (хотя, по словам сотрудников Пулитцеровского центра, еженедельники побеждали и раньше в других категориях, кроме журналистских расследований).

463

В 1973 году, по данным газеты Omaha World-Herald (21 марта 1973 года), «Город детей» собрал больше денег, чем в 1972 году (более 6 миллионов долларов). Главным результатом разоблачения и последовавших реформ стала бо́льшая прозрачность и подотчетность в отношении того, как расходуются деньги.

464

George Jerome Goodman (“Adam Smith”), Supermoney. New York: Random House, 1972. Гудман (известный как Джерри) выбрал псевдоним в честь Адама Смита, отца рыночной экономики.

465

John Brooks, A Wealth of Notions, Washington Post, 22 октября 1972.

466

Интервью со Стэном Липси. Скриппсу Говарду принадлежало 60 % акций газеты, но в 1968 году Министерство юстиции обязало его продать их по антимонопольным соображениям, поскольку он также владел конкурирующей газетой Cincinnati Post & Times-Star. Blue Chip купила 10 % акций Enquirer и в феврале 1971 года пыталась приобрести остальные за 29,2 миллиона долларов.

467

Скриппс был бы заинтересован в продаже, потому что рассматривал возможность покупки Journal Publishing и Albuquerque Publishing, но всеми тремя владеть не мог.

468

Они вели переговоры с Питером Флейшманом, председателем совета директоров New Yorker, крупным акционером, который был готов продать свои акции.

469

Грэм считала, что единственной альтернативой выходу на биржу была продажа одной из телестанций компании, чего она не хотела делать. Чтобы защитить бизнес от недружественного покупателя, Биби и семейный адвокат Джордж Гиллспай структурировали продажу акций: акции класса А оставались в руках семьи, а акции класса B с пониженным правом голоса продавались публично. Katharine Graham, Personal History. New York: Alfred A. Knopf, 1997.

470

Katharine Graham, Personal History.

471

Интервью Чарли Роуза с Кэтрин Грэм, 5 февраля 1997 года.

472

Некоторые из неголосующих акций класса B достались брату Кей, Биллу, в обмен на инвестиции в компанию. Сестры Кей не инвестировали в Post. Убыточная газета в то время была не столько финансовым активом, сколько обязательством перед обществом, обязанностью и источником престижа.

473

Katharine Graham, Personal History.

474

Интервью Чарли Роуза с Кэтрин Грэм, 5 февраля 1997.

475

Интервью Чарли Роуза с Кэтрин Грэм, 5 февраля 1997.

476

Биби был партнером в Cravath, Swaine & Moore в Нью-Йорке и под руководством Дона Сватланда в 1948 году участвовал в разработке схемы, которая защищала Post от продажи кому-либо вне семьи.

477

Макнамара позже сказал, что поручил создать «Историю процесса принятия решений Соединенными Штатами по политике Вьетнама», чтобы «оставить ученым материал, на основе которого они могли бы пересмотреть события того времени». Sanford J. Ungar, The Papers and the Papers: An Account of the Legal and Political Battle over the Pentagon Papers 23–27. New York: E. P. Dutton, 1972.

478

Никсон недвусмысленно угрожал по поводу лицензий, но документальное подтверждение этому появилось только в мае 1974 года (Katharine Graham, Personal History. New York: Alfred A. Knopf, 1997). 21 июня 1974 года Грэм подала письменное заверенное показание в Федеральную комиссию по связи о том, что спор был «начат в рамках инспирированной Белым домом попытки нанести ущерб компании в отместку за освещение Уотергейтского дела». Morton Mintz, Mrs. Graham Links White House, TV Fights, Washington Post, June 27, 1974; David E. Rosenbaum, Threats by Nixon Reported on Tape Heard by Inquiry, New York Times, May 16, 1974.

479

Katharine Graham, Personal History.

480

Katharine Graham, Personal History.

481

«Рыночная оценка всей компании в какой-то момент дошла до восьмидесяти миллионов», – говорит Баффетт. «Мы в итоге потратили чуть меньше десяти миллионов долларов, заплатив цену, при которой компания оценивалась в сто миллионов».

482

Согласно мемуарам Грэм, где отношения с Мейером преуменьшаются, идея двухклассных акций принадлежала Гиллспаю и Биби. Биограф Мейера, Кэри Райх, приписывает идею Мейеру. Учитывая таланты Мейера как банкира, кажется маловероятным, что он не принимал в этом никакого участия.

483

Выражение «ярость» использовала Кэри Райх в книге “Financier…”.

484

Интервью с Арджеем Миллером.

485

Katharine Graham, Personal History.

486

В 1971 году компания сообщила, что город заинтересован в ее покупке.

487

Интервью с Биллом Руаном.

488

Интервью с Биллом Руаном.

489

Katharine Graham, Personal History.

490

Грэм в мемуарах выражается более тактично, называя его «восхитительным озорным забиякой».

491

Если балансовая стоимость компании составляет $1 млн, а покупатель платит за нее $3 млн, то оставшиеся $2 млн приходятся на нематериальные активы. Некоторые из них можно идентифицировать, – например, товарные знаки и патенты, – а все остальные, неидентифицируемые, и есть «гудвилл». По правилам бухгалтерского учета продавцы должны были постепенно списывать, или амортизировать, эти затраты с течением времени.

492

В своей книге Грэм вспоминает, что «кто-то» упомянул амортизацию нематериальных активов, а Говард Саймонс внезапно попросил ее дать определение этому понятию. Возможно, по собственным воспоминаниям, Грэм не считала, что тогда «рисовалась».

493

Интервью с Лиз Хилтон.

494

Гурдон У. Уоттлз, «трамвайный король» Омахи, приходился ему полным тезкой, а не родственником.

495

Интервью с Эдом Андерсоном, Маршаллом Вайнбергом.

496

Баффетт купил American Manufacturing за 40 % от той стоимости, которую, по его мнению, она стоила. How Omaha Beats Wall Street, Forbes, 1 ноября 1969.

497

Это не приносило огромных денег, если не залезать в карман акционерам, как это делали некоторые недобросовестные управляющие, выкачивая деньги из дочерних компаний, одновременно нагружая акционеров материнской компании непосильным долгом. John S. Tompkins, Pyramid Devices of 20’s Revived, New York Times, 16 ноября 1958.

498

Fighting the Tape, Forbes, April 1, 1973. «Я доверяю Уоттлзу и считаю, что он поступает разумно», – сказал Руан. Однако акционеры подали в суд из-за оценки акций при слиянии, что иллюстрирует конфликты, созданные моделью Уоттлза.

499

Компания Blue Chip совершила две покупки акций Wesco общим количеством 137 700 акций, или 6 %, 11 и 14 июля 1972. В период с июля 1972 по январь 1973, в двадцать разных дней, Blue Chip приобрела еще 51 300 акций, или 2 %, путем покупки на открытом рынке.

500

Not Disappointed, Says Analyst As Wesco, FSB Call Off Merger, California Business, 15 марта 1973.

501

Эквивалентная балансовая стоимость на акцию Wesco при предложенном коэффициенте обмена составляла $23, в то время как у Santa Barbara – $8. У Santa Barbara был нулевой неограниченный капитал, в то время как у Wesco свободные чистые средства составляли $7 на эквивалентную акцию. Прибыль Santa Barbara на эквивалентную акцию после учета безнадежных долгов и отложенных налогов была на 28,7 % ниже, чем у Wesco.

502

Чарли Мангер в письме Луи Винсенти от 8 февраля 1973 объясняет низкие затраты Home Savings (калифорнийского банковского гиганта) тем, «что у него управление, как у Wesco».

503

Интервью с Бетти Каспер Питерс.

504

Показания Чарльза Т. Мангера, по делу Blue Chip Stamps, Berkshire Hathaway Incorporated, HO-784, среда, 19 марта 1975, стр. 53. Показания Уоррена Э. Баффетта, 21 марта 1975, стр. 61–63.

505

Интервью с Чарли Мангером.

506

Показания Чарльза Т. Мангера, по делу Blue Chip Stamps, Berkshire Hathaway Incorporated, HO-784, среда, 19 марта 1975 г., стр. 84.

507

Интервью с Бетти Каспер Питерс.

508

Протокол специального заседания совета директоров финансовой корпорации Wesco, 13 февраля 1973 г.

509

Интервью с Бетти Каспер Питерс.

510

Все комментарии аналитиков взяты из статьи Not Disappointed, Says Analyst As Wesco, FSB Call Off Merger, California Business.

511

Питерс была благодарна им. Два месяца спустя она написала Дону Кеппелю, что решение отказаться от сделки выглядело «героическим», потому что цена акций Santa Barbara упала с более чем $33 до $15,5.

512

Интервью с Чарли Мангером.

513

Blue Chip подала заявку в Федеральную корпорацию страхования сбережений и займов на покупку 50 % акций Wesco, посредством чего Blue Chip и ее аффилированные компании превращались в кредитно-сберегательный холдинг. В заявлении было указано, что Diversified никогда не рассматривала Blue Chip как дочернюю компанию, однако может рассматривать ее как подконтрольную, поскольку Баффетт владеет акциями обеих компаний, а также Berkshire, которой на тот момент принадлежало 17,1 % акций Blue Chip.

514

Мангер начал рассматривать другие акции калифорнийских банков и предположил, что Wesco может купить крупный пакет акций Crocker National Bank.

515

«Я предпочитаю покупать с существенной скидкой акции стабильных компаний, которые зарабатывали от 11 % до 13 % к балансовой стоимости десять лет или дольше, выплачивая значительные и постоянно растущие дивиденды. Мне нравится идея диверсификации экономической базы Wesco при нулевом росте накладных расходов. Я люблю становиться крупнейшим акционером крупных предприятий, потому что это хорошо сказывается на инвестиционных показателях». Письмо Чарльза Т. Мангера Луи Винсенти, 3 апреля 1973.

516

По стилю торгов Баффетта в том году можно предположить, что он готовился к спаду. Он выписывал прямые покрытые колл-опционы на Kennecott Copper, а также их более сложный тип с ограничением колебаний цены в определенном диапазоне на Ford Motors, General Motors и Black & Decker. Последние три компании чувствительны к состоянию экономики, и продажа их акций была обусловлена не рынком, а пессимистичной оценкой экономических перспектив. Письмо Уоррена Баффетта Джеку Рингволту, 9 марта 1972.

517

На 31 декабря 1973 стоимость его акций Post составляла 7,9 миллиона долларов.

518

Письмо Кэтрин Элберфельд Уоррену Баффетту, май 1974.

519

Об этой компании из О-Клэра, штат Висконсин, писал Бен Грэм в книге «Разумный инвестор».

520

«Я заработал бы до черта денег, если бы не продал ее. Я сделал бы на ее акциях целое состояние», – говорит Баффетт. Узнав, что генеральный директор заключил с каждым из членов правления разные соглашения о жалованье, он сразу вышел из акционеров. Компания Vornado тогда находилась под другим руководством и владела магазинами распродаж. Теперь это траст, инвестирующий в недвижимость, под управлением Стивена Рота.

521

Интервью с Бобом Мэлоттом.

522

По словам Баффетта, он сразу же сказал Мэлотту, что FMC должна выкупить собственные акции, пока они дешевы, но компания этого не сделала.

523

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей, которая говорит, что не планировала становиться офицером полиции.

524

Интервью с Питером Баффеттом.

525

Его дивиденды от Blue Chip также составляли около 160 тысяч долларов в год до уплаты налогов.

526

Diversified через свою новую дочернюю компанию купила страховку у National Indemnity («перестраховалась»). Денежные средства были переведены путем выплаты премии Diversified. Показания Чарльза Т. Мангера по делу HO-784, четверг, 20 марта 1975, стр. 188–194.

527

К концу 1973 года объем инвестиций Reinsurance Corp. of Nebraska (переименованной в Columbia Insurance) составил $9 млн, что говорит о масштабе ее денежных потоков.

528

Показания Чарльза Т. Мангера по делу HO-784, среда, 19 марта 1975.

529

Показания Чарльза Т. Мангера по делу HO-784, четверг, 20 марта 1975, стр. 193.

530

Показания Чарльза Т. Мангера по делу HO-784, четверг, 20 марта 1975, стр. 190.

531

О покупках сообщалось в годовом отчете DRC, но его мало кто читал, а за более актуальной информацией из форм 3 и 4 Комиссии по ценным бумагам и биржам (BRK) надо было еще побегать. Позиция DRC в 11,2 % была раскрыта в годовом отчете BRK за 1973 год, как и то, что Уоррен и Сьюзи владели 43 % DRC.

532

За $1,9 млн.

533

Во время Великой депрессии индекс Доу-Джонса от пика 3 сентября 1929 до минимальной отметки 8 июля 1932 упал на 89 %. С 11 января 1974 по 6 декабря 1974 индекс упал на 45 % – это были два худших медвежьих рынка столетия.

534

Katharine Graham, Personal History.

535

Обе компании владели телестанциями, что создало бы конфликт интересов.

536

Katharine Graham, Personal History.

537

Интервью с Глэдис Кайзер.

538

При измерении от пика.

539

Интервью с Чарли Мангером.

540

1970 – Sequoia 12,11 % против S&P 20,6 %; 1971 – Sequoia 13,64 % против S&P 14,29 %; 1972 – Sequoia 3,61 % против S&P 18,98 %; 1973 – Sequoia 24,8 % против S&P 14,72 %.

541

Маршалл Вайнберг, как и Баффетт, подтвердили это, но Мэлотт сказал, что не помнит такого.

542

Лумис ушел к Сэнди Готтесману в First Manhattan, а Брандт перешел в Abraham & Co.

543

Look at All Those Beautiful, Scantily Clad Girls Out There! Forbes, 1 ноября

544

«Forbes не включил самую важную фразу», – написал Баффетт в письме Пэту Эллебрахту 24 октября 1974.

545

Интервью с Родом Рэтбуном; документы National Indemnity Company по арбитражному разбирательству Omni.

546

Инвестируя эту сумму в течение 30 лет по ставке 20 % можно было бы получить доход в 2,4 млрд долларов. Баффетт и Мангер назвали это величайшей упущенной возможностью в истории Berkshire Hathaway.

547

Why the SEC’s Enforcer Is in Over His Head, BusinessWeek, 11 октября 1976.

548

Интервью с Верном МакКензи.

549

Интервью с Бетти Каспер Питерс.

550

Интервью с Верном МакКензи.

551

Робин Рикерсхаузер часто слышала от мужа эту присказку, но не подозревала, что тот сам ее придумал.

552

В таком случае акционеры не получили бы необходимой информации о покупателе и его мотивах.

553

Показания Чарльза Т. Мангера по делу Blue Chip Stamps, Berkshire Hathaway Incorporated, HO-784, четверг, 20 марта, 1975, стр. 112.

554

Увеличение цены Santa Barbara в случае краха сделки хеджировало бы этот риск лишь частично.

555

Показания Чарльза Т. Мангера по делу Blue Chip Stamps, Berkshire Hathaway Incorporated, HO-784, четверг, 20 марта 1975, стр. 112–113.

556

Интервью с судьей Стэнли Споркиным. Тот юрист был настолько свирепым, что автора попросили не называть его имя.

557

В толстой папке документов, подготовленных для Комиссии по ценным бумагам и биржам: 1) не нашлось никаких доказательств того, что Баффетт покупал на основании инсайдерской информации или в ожидании поглощения; 2) обнаружилось, что Баффетт стал экспертом по регулированию деятельности и тарификации водопроводных компаний; 3) была предъявлена переписка с Forbes с целью очистить его имя.

558

Схему усложнили государственные ограничения на количество акций, которым могла владеть страховая компания. Версия, представленная на стр. 352–353, была создана Верном МакКензи и обновлялась вплоть до 1977 года (т. е. с учетом Buffalo News). В конце 1978 года Berkshire все еще вела переговоры с Комиссией по ценным бумагам и биржам.

559

В своих показаниях (HO-784, пятница, 21 марта 1975, стр. 125) Баффетт признал, что они покупали акции Wesco на открытом рынке во время тендерного предложения, но Рикерсхаузер посоветовал им остановиться, сказав, что для накопления дополнительных акций они должны использовать только тендерные предложения (что они и сделали). При этом Рикерсхаузер просил отметить в протоколе: «Я говорил не о незаконности сделанного, а о том, что будет трудно убедить кого-то в том, что это сделано непреднамеренно. Сам не рад, что оказался прав».

560

Из разговора с коллегой.

561

Комиссия по ценным бумагам и биржам учла интересы Баффетта, Мангера и Герина, а компании посчитала контролируемой группой для выдвижения тендерных предложений. В совокупности Уоррен (11 %), Сьюзи (2 %), Мангер и партнеры (10 %), Berkshire Hathaway (26 %) и Diversified (16 %) контролировали 65 % акций Blue Chip. Уоррен и Сьюзи владели 36 % акций Berkshire и 44 % акций DRC, а Мангер – 10 % акций DRC, которая владела 15 % акций BRK и 16 % акций BC, владевшей 64 % акций Wesco.

562

Принцип непричинения вреда лежит в основе некоторых разделов Конституции США. Его создатели утверждали, что закон служит предотвращению вреда и не должен ущемлять свободу граждан в иных случаях.

563

Письмо Чака Рикерсхаузера-младшего Стэнли Споркину, 19 ноября 1975.

564

Письмо Чака Рикерсхаузера-младшего Стэнли Споркину, 1 декабря 1975.

565

Показания Уоррена Э. Баффетта, пятница, 21 марта 1975, стр. 157.

566

Показания Чарльза Т. Мангера, четверг, 20 марта 1975, стр. 197.

567

Интервью с судьей Стэнли Споркиным. После ухода из Комиссии по ценным бумагам и биржам в 1981 году Споркин работал главным юрисконсультом ЦРУ, а с 1985 по 2000 год был судьей окружного суда США по округу Колумбия.

568

Интервью с судьей Стэнли Споркиным. Подробнее о Споркине см. Jack Willoughby, Strictly Accountable, Barron’s, 7.04.2003; Peter Brimelow, Judge Stanley Sporkin? The Former SEC Activist Is Unfit for the Federal Branch, Barron’s, 04.11.1985; Robert M. Bleiberg, Sporkin’s Swan Song? Barron’s, 02.02.1981; Why the SEC’s Enforcer Is in Over His Head, BusinessWeek, 11.10.1976.

569

«Я поставил на хорошую лошадь, и она выиграла», – говорил Споркин.

570

Компания также заплатила штраф в $115 тыс. «Согласие с решением о постоянном судебном запрещении», 9 июня 1976.

571

Консультативный комитет по корпоративному раскрытию информации при Комиссии по ценным бумагам и биржам, 30 июля 1976.

572

Doug Smith, Solid Buffett Voice Melts Debut Jitters, Omaha World-Herald, May 9, 1975.

573

Интервью с Роксаной Брандт, Уолтером Шлоссом. Позже Брандт шутил, что жена развелась с ним именно из-за этого.

574

New York Daily News, 30 октября 1975.

575

По состоянию на декабрь 2007 года эти акции стоили бы 747 миллионов долларов.

576

Баффетт, который никогда в жизни не занимал значительных сумм, решил, что его сестрам имеет смысл купить акции Berkshire на заемные деньги, внеся наличными всего 5 % их стоимости. Это говорит о том, насколько дешевыми он считал эти акции и как высоко оценивал их перспективы.

577

Из-за значительной доли Berkshire в Washington Post и членства Баффетта в совете директоров, при покупке телевизионной станции компанией Berkshire, владение ею было бы приписано Washington Post, превысив лимит в пять станций, которыми она имела право владеть.

578

Письмо Говарда Э. Старка Уоррену Баффетту, 18 июня 1975. См. также Lee Smith, A Small College Scores Big in the Investment Game, Fortune, December 18,

579

Интервью с Джорджем Гиллспаем.

580

Согласно «Personal History» Грэм (New York: Alfred A. Knopf, 1997), это соглашение обеспечило бы работникам типографии самую высокую зарплату в стране и защиту от увольнений. Переговоры сорвались отчасти потому, что Post отказалась принять обратно рабочих, которые повредили станки.

581

Согласно «Personal History», пятнадцать бывших рабочих Post признали себя виновными в различных правонарушениях. Шесть человек, которые повредили станки и совершили более серьезные преступления, были заключены в тюрьму.

582

Свою долю в компании Source Capital они продали ее менеджерам.

583

Когда в середине 1970-х годов забастовки и Уотергейтское дело остались позади, Кэтрин Грэм сосредоточилась на развитии Washington Post. До этого времени компания не получала достаточных прибылей, а стратегия роста опиралась на «метод проб и ошибок» («Personal History»). Продажи и прибыль начали расти в 1976 году, когда компания начала выкупать свои акции. Прибыль на акцию составила $1,36 в 1976 году против $0,36 в 1970 году. Рентабельность собственного капитала составила 20 % по сравнению с 13 %. Маржа прибыли выросла с 3,2 % до 6,5 % и с тех пор она продолжала расти (отчет Value Line, 23 марта 1979).

584

Письмо Чарльза Мангера Кэтрин Грэм, 13 ноября 1974 года.

585

Интервью с Доном Грэмом.

586

C. David Heymann, The Georgetown Ladies’ Social Club. New York: Atria Books, 2003.

587

Интервью с Доном Грэмом.

588

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей, которая благодарит родителей за то, что они не вмешивались.

589

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

590

Интервью с Диком и Мэри Холланд.

591

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

592

Интервью с Хоуи Баффеттом.

593

По словам друзей Сьюзи.

594

Al Pagel, What Makes Susie Sing? Omaha World-Herald, April 17, 1977.

595

Так рассказывает Джек Бирн в своем интервью, возможно, немного приукрашивая.

596

Интервью с Тони Найсли.

597

Записка Уоррена Баффетта, адресованная Кэрол Лумис, 6 июля 1988.

598

К 1974 году страховая отрасль в целом, по оценке рейтингового агентства A. M. Best, терпела «невыносимые» убытки в размере 2,5 миллиарда долларов вследствие ожесточенной ценовой войны и инфляции почти на все, начиная от ремонта автомобилей и заканчивая судебными исками. (Комментарий A. M. Best Company о состоянии и перспективах развития отрасли страхования имущества и ответственности, июнь 1975). Также штаты принимали законы о страховании «без учета вины», согласно которым страховщики должны были платить за аварию независимо от того, кто был ее виновником. Наконец, во время войны на Ближнем Востоке федеральное правительство ввело ценовой контроль в страховой отрасли. А в результате катастрофы 1973–74 годов на фондовом рынке инвестиционный портфель GEICO обесценился: инвестиции стали стоить 10 центов вместо $3,90 на акцию (Leonard Curry, “Policy Renewed: Как GEICO восстала из мертвых”, Regardie’s, октябрь/ноябрь 1982).

599

Объем страховых премий GEICO составлял $500 млн. Для того, чтобы соответствовать стандартам регуляторов и рейтинговых агентств, ей требовался капитал в размере $125 млн.

600

Интервью с Сэмом Батлером.

601

Интервью с Джеком Бирном. «Ублюдки из Travelers продвинули в президенты Эда Бадда вместо меня, – вспоминает Бирн, который любит рассказывать эту историю. – Миллион долларов, вложенный в меня, теперь стоит миллиард, а миллион долларов, вложенный в Эда Бадда, стоит $750 тысяч. Раньше я злился, но теперь отношусь к этому более взвешенно. Но все же злюсь». William K. Klingaman, GEICO, The First Forty Years. Washington, D. C.: GEICO Corporation, 1994.

602

Интервью с Джеком Бирном.

603

GEICO’s Plans to Stay in the Black, BusinessWeek, 20.06.1977.

604

Согласно нормативам регуляторов, капитала GEICO было недостаточно, чтобы обеспечить платежеспособность по всем страховым возмещениям. Передав часть бизнеса конкурентам, компания уменьшила бы нагрузку на капитал.

605

Интервью с Родой и Берни Сарнат.

606

Интервью с Лу Симпсоном.

607

Интервью с Доном Грэмом.

608

Записка Уоррена Баффетта Кэрол Лумис, 6 июля 1988.

609

Интервью с Биллом Скоттом.

610

В марте 1976 года Blue Chip купила 14 % акций Pinkerton, и Баффетт вошел в совет директоров. Это была мечта бывшего мальчишки-детектива, который вскрыл неприкосновенный запас «Города детей».

611

Уоллах предложил крупным страховщикам купить 40 % перестраховочных договоров GEICO, дав им время на принятие решения до 22 июня. Желающих оказалось недостаточно. К пятнице, 25 июня, Уоллах должен был принять решение о закрытии или продолжении деятельности GEICO. Он продлил этот срок и в середине июля снизил требования до 25 %, а сумму привлекаемого до конца года капитала – до $50 млн. Reginald Stuart, Bankruptcy Threat Fails to Change Status of GEICO, New York Times, June 26, 1976; Reginald Stuart, The GEICO Case Has Landed in His Lap, New York Times, July 4, 1976; Matthew L. Wald, GEICO Plan Is Revised by Wallach, New York Times, July 16, 1976.

612

National Indemnity была специализированной компанией, еще не настолько крупной или известной, чтобы помощь конкуренту отразилась на ней самой. Другим страховщикам пришлось хуже.

613

Что на самом деле написал генерал Макдермотт, никто не знает, но его одобрение в любой форме имело вес среди страховщиков.

614

По словам Бирна, некоторые из людей, поспособствовавших этому, были ранее сотрудниками GEICO.

615

Интервью с Джеком Бирном.

616

Слова Фринквелли приводит в интервью Джон Гутфройнд. Сам он на звонки с просьбой об интервью не ответил.

617

Интервью с Сэмом Батлером.

618

Leonard Curry, Policy Renewed. Согласно некоторым источникам, Батлер также сыграл роль в том, чтобы убедить Гутфройнда выступить андеррайтером сделки.

619

GEICO действительно не раскрыла убытки. Среди прочего, она утаила информацию об изменении метода подсчета резерва убытков, что позволило ей увеличить прибыль на 25 миллионов долларов во втором и третьем кварталах 1975 года. “Дело GEICO и др.”, 27 октября 1976.

620

Leonard Curry, Policy Renewed.

621

Интервью с Джоном Гутфройндом.

622

«Рыночная поддержка» была главным компонентом андеррайтерской оценки того, как акции будут торговаться после публичного размещения. Ее наличие помогало предотвратить «сорванную сделку», при которой андеррайтеру приходилось выкупать размещение за счет собственного капитала фирмы.

623

По воспоминаниям Бирна, Том Харнетт, инспектор гарантийного фонда по штату Нью-Йорк, помог сплотить отрасль и обеспечить перестрахование. У Харнетта был стимул, поскольку нью-йоркский гарантийный фонд вложил средства предварительного финансирования в облигации Big Mac New York City, которые торговались намного ниже номинальной стоимости. Из-за финансового кризиса в Нью-Йорке фонды, сформированные на случай неплатежеспособности страховых компаний, практически испарились.

624

Согласно книге Roger Lowenstein Buffett: The Making of an American Capitalist (New York: Doubleday, 1996), Бирн сказал Ширану: «Вот твоя гребаная лицензия. Мы больше не граждане штата Нью-Джерси» и назвал его «худшим страховым уполномоченным за всю историю».

625

Недовольные сотрудники, услышав новости о своем увольнении, начали выбрасывать полисы из окон верхнего этажа. «Документы летали по всему Северному Джерси», – рассказывает Бирн. Об этом узнали только когда GEICO перевела офис по работе с претензиями в Филадельфию: «нам нужно было перевезти документы, а их там не оказалось». Потеря данных обошлась компании в 30–40 миллионов долларов в виде избыточных претензий. GEICO отказалась от лицензии в Массачусетсе и во многих других штатах, сохранив право вернуться в будущем. Всего компания прекратила договоры страхования с 400 тысячами из 2,2 млн клиентов.

626

Интервью с Джеком Бирном. Впервые автор услышал эту историю от секретаря, ранее работавшего на Бирна.

627

Интервью с Джеком Бирном.

628

Члены группы Грэма, друзья Баффетта и сотрудники Berkshire тепло вспоминают Гроссмана.

629

Christopher Ogden, Legacy, A Biography of Moses and Walter Annenberg. Boston: Little, Brown, 1999; John Cooney, The Annenbergs: The Salvaging of a Tainted Dynasty. New York: Simon & Schuster, 1982.

630

Огден в своей книге (Christopher Ogden, Legacy…) приводит слова Анненберга о том, что он отказался покупать Washington Times-Herald у полковника Маккормика и убедил продать ее Грэмам. Баффетт утверждает, что Анненберг преувеличивал свою роль, а Грэм считала его претензии смехотворными.

631

В конце концов он передал большую часть своих денег в Фонд Анненберга, а коллекцию произведений искусства – в Метрополитен-музей.

632

В 1960 году, через семь лет после смерти Доннера, активы его фонда в размере $44 млн были поровну разделены между вновь образованным Фондом Доннера и первоначальным Фондом независимости.

633

Письмо Уолтера Анненберга Уоррену Баффетту, 1 октября 1992.

634

Лиз Смит упомянула, что Грэм «часто принимает у себя Баффетта», а Диана Маклеллан написала: «В Нью-Йорке все только и говорят о Кей Грэм и Уоррене Баффетте [sic], но весьма сдержанно». Diana McLellan, The Ear, Washington Star, March 12, 1977; Liz Smith, Mystery Entwined in Cassidy Tragedy, Chicago Tribune, March 6, 1977.

635

C. David Heymann, The Georgetown Ladies’ Social Club, New York: Atria Books, 2003.

636

Interview with Susan Buffett, Gateway, March 5, 1976.

637

Peter Citron, Seasoning Susie, Omaha World-Herald, April 7, 1976.

638

Buffett Serious, Omaha World-Herald, September 14, 1976.

639

Дененберг отказалась от интервью.

640

Al Pagel, What Makes Susie Sing? Omaha World-Herald, April 17, 1977.

641

Al Pagel, What Makes Susie Sing? Omaha World-Herald, April 17, 1977.

642

Интервью с Элом «Бадом» Пейджелом.

643

Интервью со Стэном Липси. See Leo Litwak, Joy Is the Prize: A Trip to Esalen Institute, New York Times Magazine, December 31, 1967.

644

Steve Millburg, Williams’ Songs Outshine Voice, Omaha World-Herald, September 5, 1977.

645

Сказано другу семьи, который верит в искренность Сьюзи, потому что она была убеждена в том, что Уоррен зависит от нее и боится суицида из-за многочисленных самоубийств среди его семьи и друзей.

646

Warren Buffett, How Inflation Swindles the Equity Investor, Fortune, May 1977. В письме группе Грэма от 27 сентября 1977 года Билл Руан пишет: «Эта статья может стать отправной точкой для обсуждения сегодняшних экономических проблем. В ней рассматривается не только инфляция, но и влияние налогов, ставка доходности, способность выплачивать дивиденды и прочие вопросы, имеющие решающее значение для оценки совокупной стоимости экономической системы».

647

Группа Баффетта будет поднимать эту проблему снова и снова, небезосновательно сомневаясь в том, что у Конгресса хватит решимости для осуществления долгосрочного контроля над федеральным бюджетом.

648

Интервью с Маршаллом Вайнбергом.

649

На конец 1977 года в эти $72 млн входили его доли в BRK, DRC и Blue Chip Stamps. У Сьюзи было еще $6,5 млн (суммы без учета непрямого владения акциями через перекрестные взаимные владения трех компаний).

650

Это подтверждают два источника.

651

Интервью с Астрид Баффетт.

652

Интервью с Майклом Адамсом.

653

Интервью с Астрид Баффетт.

654

В письме 1977 года значительно больше «обучающего» содержания, чем в предшествующем. Хотя Баффетт контролировал Berkshire уже 12 лет, письмо 1977 года первым вошло в сборник, который он раздавал друзьям, и является самым ранним из опубликованных на сайте Berkshire.

655

От близкого друга семьи.

656

В беседе с автором и адресованном ей письме Баффетт объяснил, что он чувствовал после того, как его жизнь разделилась надвое.

657

Интервью с автором, 2003 год.

658

Интервью со Стэном Липси.

659

Интервью с Шэрон Осберг.

660

В цену входили $1,5 млн пенсионных обязательств. Годовой отчет Blue Chip Stamps, 1977. В апреле 1977 года Blue Chip заняла у банка $30 млн для финансирования покупки.

661

На конец 1977 года активы Berkshire составляли $379 млн, Blue Chip – $200 млн, DRC – $67,5 млн.

662

Уоррен и Сьюзи лично владели 46 % акций Berkshire (прямо и косвенно, через владение Blue Chip и Diversified, которым принадлежали акции Berkshire), и 35 % акций Blue Chip (прямо и косвенно).

663

Мюррей Лайт в книге Murray Light, From Butler to Buffett: The Story Behind the Buffalo News (Amherst, NY: Prometheus Books, 2004) отмечает, что лишь после расследования Комиссии по правам человека в начале 1970-х годов Батлер начала публиковать свадебные фотографии афроамериканцев.

664

Evening News выпускали субботний выпуск, но его слабая рекламная наполняемость свидетельствовала о большем влиянии воскресного выпуска Courier-Express.

665

Если бы тенденция продолжилась, то без воскресного выпуска Evening News, логично было бы подписать соглашение о совместной деятельности или приобрести Courier-Express для объединения газет – оба варианта были бы дорогостоящими.

666

Buffalo Courier-Express, Inc. против Buffalo Evening News, Inc., иск о возмещении ущерба и судебном запрете за нарушение федерального антимонопольного законодательства (28 октября 1977).

667

Чак Рикерсхаузер к этому времени покинул компанию Munger, Tollis и возглавил Фондовую биржу Тихоокеанского побережья. Его заместитель Рон Олсон входил в команду, которую Мангер собрал в Лос-Анджелесе.

668

Интервью с Роном Олсоном.

669

Jonathan R. Laing, The Collector: Investor Who Piled Up $100 Million in the 60 's Piles Up Firms Today, Wall Street Journal, March 31, 1977.

670

Показания Баффетта, Buffalo Courier-Express, Inc., v. Buffalo Evening News, Inc., 4 ноября 1977.

671

В книге Roger Lowenstein Buffett: The Making of an American Capitalist Боб Рассел упоминает, что Уоррен в детстве хотел брать деньги с людей, проезжавших мимо дома Расселов. Баффетт такого не помнит, но на него могли повлиять местные новости о преобразовании платного моста Дуглас-стрит – единственного через реку Миссури – в бесплатный.

672

В 1979 году мост был продан Марти Маруну за 30 миллионов долларов, что на 30 % меньше, чем стоимость его строительства тридцатью годами ранее с учетом инфляции. Марун заработал на нем огромное состояние.

673

Выводы и заключения, ходатайство о предварительном судебном запрете, Buffalo Courier-Express, Inc., v. Buffalo Evening News, Inc., 9 ноября 1977.

674

Dick Hirsch, Read All About It, Buffalo Tales in Business First, Winter 1978.

675

В первый полный год работы под руководством Баффетта. Murray Light, From Butler to Buffett.

676

Интервью со Стэном Липси.

677

27 Buffalo-Courier Express, Inc. против Buffalo Evening News, Inc., Апелляционный суд США, Второй округ, 601 F.2d 48, 16 апреля 1979.

678

Warren Buffett, You Pay a Very High Price in the Stock Market for a Cheery Consensus, Forbes, August 6, 1979.

679

Warren Buffett, You Pay a Very High Price in the Stock Market…

680

Годовой отчет Blue Chip Stamps для акционеров за 1980 год.

681

Janet Lowe, Damn Right!: Behind the Scenes with Berkshire Hathaway’s Charlie Munger, New York: John, Wiley & Sons, 2000.

682

Janet Lowe, Damn Right!: Behind the Scenes with Berkshire Hathaway’s Charlie Munger, New York: John, Wiley & Sons, 2000.

683

Памятка Уоррена Баффетта сотрудникам, 2 декабря 1980.

684

Поначалу руководство и профсоюзы пытались выпускать газету без участия водителей (Buffalo Evening News, 2 декабря 1980). Забастовка началась из-за разницы в зарплате в 41 доллар в неделю.

685

По воскресеньям продавалось 195 тыс. экз., что составляло около двух третей продаж конкурента. Lowenstein, Buffett…; данные Бюро ревизии тиражей на март 1982.

686

В годовом отчете перед акционерами компании Blue Chip Stamps за 1980 год отмечается, что активность судебного процесса снизилась и связанные с ним издержки уменьшились.

687

Интервью с Роном Олсоном.

688

С $89 млн в конце 1978 года до $197 млн в августе 1980.

689

Интервью с Шарлоттой Дэнли Джексон.

690

Интервью с Верном МакКензи.

691

Affiliated Publications была куплена за $3,5 млн; через девять лет ее стоимость возросла до $17 млн. The Washington Post – куплена за $10,6 млн, сейчас стоит $103 млн. GEICO – куплена за $47,1 млн, сейчас стоит почти в семь раз больше – $310 млн. Общий портфель обыкновенных акций Berkshire удвоил свою стоимость.

692

Согласно показаниям Мангера по делу Blue Chip, Баффетт и Мангер взяли кредит в размере $40 млн у Bank of America National Trust and Savings Association для Blue Chip, чтобы оплатить все предъявляемые буклеты с купонами.

693

В 1976 году окружной суд США в Лос-Анджелесе постановил, что Blue Chip больше не обязана продавать треть своего бизнеса, признав продажу нецелесообразной после того, как руководство связалось с более чем 80 потенциальными покупателями, не получив серьезных предложений. Продажи сократились со $124 млн до $9,2 млн. Из-за проблем с газетой Buffalo News, которая принадлежала Blue Chip, до 1983 года оценка ее стоимости оставалась проблематичной, принимая во внимание вес долей Баффетта в различных компаниях в сравнении с другими акционерами, в основном с Мангером.

694

Годовой отчет Berkshire Hathaway за 1983 год.

695

В 1984 году, в период относительно высокой инфляции, профсоюз согласился на заморозку заработной платы.

696

Закон о банковских холдинговых компаниях 1956 года ввел ограничения на то, чтобы банковские холдинговые компании (владеющие более 25 % акций двух или более банков, например, J. P. Morgans) имели доли в небанковских компаниях, во избежание монополизации банковской отрасли. В 1966 и в 1970 годах в закон были внесены поправки, еще более ограничивающие небанковскую деятельность холдинговых компаний, владеющих одним банком (таких как Berkshire). В 1982 году в закон были внесены поправки, запрещающие банкам заниматься страховой андеррайтинговой или агентской деятельностью. В 1999 году законом Грэмма-Лича-Блайли часть этих актов были отменены.

697

Интервью с Чарли Мангером.

698

Интервью с Дэном Гроссманом и Питером Баффеттом.

699

Интервью с Питером Баффеттом.

700

Интервью с Марвином Лэрдом и Джоэлом Пейли.

701

Интервью с Хоуи Баффеттом.

702

Интервью с Хоуи Баффеттом. Как говорит Сьюзи-младшая: «Хоуи, наверное, даже умереть не сможет, как все люди. Скорее всего, свалится с вертолета прямо в пасть белого медведя».

703

За ферму в четыреста акров.

704

Интервью с Хоуи и Питером Баффеттами.

705

Компания Peter Kiewit Sons’, Inc. была основана в 1884 году первым Питером Кивитом, каменщиком голландского происхождения. Dave Mack, Colossus of Roads, Omaha magazine, July 1977; Harold B. Meyers, The Biggest Invisible Builder in the World, Fortune, April 1966.

706

Питер Кивит умер 3 ноября 1979. Warren Buffett, Kiewit Legacy as Unusual as His Life, Omaha World-Herald, January 20, 1980.

707

$38 453 с июля 1979 года по июнь 1980 года, из которых $33 тыс. были направлены в колледжи, а остальные – в местные организации. Пятью годами ранее, в июне 1975 года, фонд располагал активами в размере $400 тыс., из которых

708

Письмо Рика Герина Джо Розенфилду, 1 октября 1985.

709

Письмо Уоррена Баффетта Ширли Андерсон, Биллу Руану и Кэтрин (Кэти) Баффетт, попечителям Фонда Баффетта, 14 мая 1969.

710

Richard I. Kirkland Jr., Should You Leave It All to the Children? Fortune, September 29, 1986.

711

Kirkland, Should You Leave It All to the Children?

712

The Dream that Mrs. B Built, May 21, 1980, Channel 7 KETV.

713

The Dream that Mrs. B Built, May 21, 1980, Channel 7 KETV. Высказывания миссис Блюмкин скомпилированы.

714

The Life and Times of Rose Blumkin, an American Original, Omaha World-Herald, December 12, 1993.

715

The Life and Times of Rose Blumkin, an American Original, Omaha World-Herald, December 12, 1993.

716

Минск расположен недалеко от Москвы и довольно близко к восточноевропейской границе России, но в военное время этот путь был труднопреодолим. Маршрут Розы по длине примерно равен троекратной поездке между Сан-Франциско и Нью-Йорком, плюс дорога в Омаху.

717

Большинство подробностей путешествия миссис Би взяты из семейной истории Блюмкиных.

718

Около 1915 года в Омахе жило примерно 6000 еврейских иммигрантов, которые сбежали из России в 1880-х из-за погромов, вспыхнувших после убийства царя Александра II. Многие из них начинали как торговцы вразнос и мелкие лавочники. До 1930 года в Омахе был самый высокий процент иммигрантов среди всех городов США. Lawrence H. Larsen and Barbara J. Cottrell, The Gate City. Lincoln: University of Nebraska Press, 1997.

719

Интервью с Луисом Блюмкиным, отец которого сравнивал ломбард с банками, многие из которых в то время терпели крах.

720

The Dream that Mrs. B Built.

721

The Dream that Mrs. B Built.

722

Луис Блюмкин рассказывает, что она продавала за 120 долларов шубу, которая обошлась ей в 100 долларов, а в других местах продавалась за 200.

723

The Life and Times of Rose Blumkin, an American Original.

724

Интервью с Луисом Блюмкиным.

725

Интервью с Луисом Блюмкиным, который выделял ей часть своего солдатского жалованья.

726

The Life and Times of Rose Blumkin, an American Original.

727

James A. Fussell, Nebraska Furniture Legend, Omaha World-Herald, August 11, 1988.

728

The Life and Times of Rose Blumkin, an American Original.

729

Joyce Wadler, Furnishing a Life, Washington Post, May 24, 1984.

730

The Dream that Mrs. B Built.

731

The Life and Times of Rose Blumkin, an American Original.

732

Баффетт в 1983 году в письме Джеку Бирну отметил, что средняя площадь магазинов Levitz составляла около 75 % площади NFM, а средняя выручка – около 10 % выручки NFM.

733

Frank E. James, Furniture Czarina, Wall Street Journal, May 23, 1984.

734

Речь, произнесенная в Юридической школе Стэнфорда 23 марта 1990 года. Berkshire Hathaway's Warren E. Buffett, Lessons From the Master, Outstanding Investor Digest, Vol. V, № 3., April 18, 1990.

735

«Я прямо сейчас слышу, как мама это говорит», – сказал Луис Блюмкин в одном из интервью.

736

В документальном фильме The Dream that Mrs. B Built Блюмкин ссылается на этот инцидент и говорит, что Баффетт не соглашался на ее цену, и она сказала ему, что он хочет купить задешево.

737

James A. Fussell, Nebraska Furniture Legend.

738

Письмо председателя совета директоров Berkshire Hathaway 1983 года. Первоначально Berkshire купила 90 % бизнеса, оставив 10 % Блюмкинам в виде опционов нескольким ключевым молодым менеджерам из членов семьи.

739

Robert Dorr, Furniture Mart Handshake Deal, Omaha World-Herald, September 15, 1983.

740

Сентиментальная привязанность Баффетта к миссис Би вызвана примечательна в свете сходства ее сварливого характера с его матерью.

741

Письмо Уоррена Баффетта Розе Блюмкин, 30 сентября 1983.

742

Интервью с Верном МакКензи.

743

Интервью со Стэном Липси.

744

A Tribute to Mrs. B, Omaha World-Herald, 20 мая 1984 года; Джон Бредемас, президент Нью-Йоркского университета, письмо Розе Блюмкин, 12 апреля 1984.

745

Интервью с Луисом Блюмкиным.

746

Joyce Wadler, Blumkin: Sofa, So Good: The First Lady of Furniture, Flourishing at 90.

747

Beth Botts, Elizabeth Edwardsen, Bob Jensen, Stephen Kofe, and Richard T. Stout, The Corn– Fed Capitalist, Regardie’s, February 1986.

748

Robert Dorr, Son Says No One Wanted Mrs. B to Leave, Omaha World-Herald, May 13, 1989.

749

Andrew Kilpatrick, Of Permanent Value: The Story of Warren Buffett/More in ’04 (California edition). Alabama: AKPE, 2004.

750

Sonja Schwarer, From Wheelchair, Mrs. B Plans Leasing Expansion, Omaha Metro Update, February 11, 1990; James Cox, Furniture Queen Battles Grandsons for Throne, USA Today, November 27, 1989.

751

Robert Dorr, Garage Sale Is Big Success for Mrs. B, Omaha World-Herald, July 17, 1989.

752

Andrew Kilpatrick, Of Permanent Value.

753

Bob Brown, Joe Pfifferling, Mrs. B Rides Again: An ABC 20/20 Television News Story, 1990.

754

A Businessman Speaks His Piece on Mrs. Blumkin, Furniture Today, June 4, 1984, годовой отчет Berkshire Hathaway за 1984 год. Баффетт часто использовал подобные присказки, чтобы запомнить человека или ситуацию.

755

Linda Grant, The $4-Billion Regular Guy: Junk Bonds, No. Greenmail, Never. Warren Buffett Invests Money the Old-Fashioned Way, Los Angeles Times, April 7, 1991.

756

Интервью с Луисом Блюмкиным.

757

Harold W. Andersen, Mrs. B Deserves Our Admiration, Omaha World-Herald, September 20, 1987; Robert Dorr, This Time, Mrs. B Gets Sweet Deal, Omaha World-Herald, September 18, 1987.

758

По свидетельству близкого к семье источника, который рассказал об этом в интервью.

759

СПИД впервые был обнаружен летом 1981 года у мужчин-гомосексуалистов, но о нем сообщалось как о пневмонии и редкой смертельной форме рака. Президент Рейган впервые упомянул о СПИДе в сентябре 1985 года после того, как его друг, актер Рок Хадсон, объявил, что у него диагностирована эта болезнь.

760

Интервью с Марвином Лэрдом и Джоэлом Пэйли.

761

Эта история составлена по беседам с несколькими источниками.

762

Alan Levin, Berkshire Hathaway to Close, New Bedford Standard-Times, August 12, 1985.

763

Ткацкий станок за 5000 долларов, проработавший всего четыре года, продали как лом за 26 долларов. Часть оборудования была отправлена в музей текстиля.

764

В письме председателя совета директоров 1978 года, говоря о результатах страховой компании NICO, Баффетт использовал термин «катастрофа», списывая это в основном на проблемы отрасли.

765

Интервью с Верном МакКензи и Дэном Гроссманом. Этот агент предположительно растратил деньги Berkshire.

766

Интервью с Дэном Гроссманом.

767

Во время недолгого двоевластия компанию возглавляли несколько управляющих: Брунхильда Хафнагл, Стивен Глюкстерн и Майкл Палм. По разным причинам никто из них не удержался.

768

Rob Urban, Jain, Buffett Pupil, Boosts Berkshire Cash as Succession Looms, Bloomberg News, July 11, 2006. Хотя автор была знакома с Джайном многие годы, он отклонил ее неоднократные просьбы об интервью.

769

В первый день 1982 года индекс Доу находился на отметке 875. Впервые он достиг этого уровня в сентябре 1964 года.

770

Корпоративные прибыли достигли в 1983 году второго самого низкого уровня за пятьдесят пять лет (самый низкий уровень был зафиксирован в 1992 году). Данные Corporate Reports, Empirical Research Analysis Partners с 1952 по 2007 годы.

771

Банки перестали опасаться плохих кредитов из-за роста пузыря активов, простой жадности, секьюритизации и желания найти опорную точку в финансировании операций с акционерным капиталом. Это знаменовало начало разрушения стены между коммерческими и инвестиционными банками, возведенной законом Гласса-Стиголла времен Депрессии.

772

Изначально они выпускались как облигации инвестиционного класса, но когда эмитенты терпели крах, облигации становились настолько дешевыми, что по отношению к цене ставка становилась более высокой. Так, если цена облигации падала до 70 % от номинала, то облигация с первоначальной доходностью 7 % давала доходность 10 %.

773

См. Connie Bruck, The Predators' Ball: The Inside Story of Drexel Burnham and the Rise of the Junk Bond Raiders. Нью-Йорк: The American Lawyer: Simon & Schuster, 1988.

774

Как правило, при таких сделках акционерам, продавшим акции, предлагалась более высокая цена, но тем, кто удержал акции, оставалась ослабленная компания. Либо при покупке предлагалась надбавка, составлявшая лишь малую часть стоимости, которую создаст покупатель за счет действий, которые должно было предпринять бывшее руководство. Либо и то, и другое.

775

Долю в компании приобрели все, от Сола Стейнберга до Ларри Тиша. Между тем, среди возможных покупателей руководство отдавало предпочтение IBM. Но в итоге наиболее подходящим вариантом оказалась Cap Cities из-за наличия дополнительной телевизионной лицензии и минимально необходимого объема отчуждения.

776

Интервью с Томом Мерфи. Подробности также изложены в книге: Leonard Goldenson with Marvin J. Wolf, Beating the Odds. New York: Charles Scribner’s Sons, 1991.

777

Баффетт заплатил за Cap Cities в шестнадцать раз больше ее прибыли, то есть добавил 60 % премии к ее недавней цене. По настоянию банкира Брюса Вассерштейна, он также добавил варранты, которые предоставляли продавцу постоянную долю в капитале ABC. Эти условия, пожалуй, самые мягкие из всех, на которые когда-либо соглашался Баффетт, что свидетельствует о том, насколько сильно он и Мерфи хотели купить ABC. 11 января 1983 года Чарли Мангер написал группе Баффетта, что Том Мерфи из Cap Cities «увеличивал стоимость его первоначальных инвестиций 1958 года на 23 % в год в течение 25 лет». Отчет компании Donaldson, Lufkin & Jenrette от 26 февраля 1980 года: «Рост прибыли на акцию в течение последнего десятилетия составлял 20 % в год, а за последние пять лет ставка увеличилась до 27 %».

778

Geraldine Fabrikant, Not Ready for Prime Time? New York Times, April 12,

779

При объеме продаж в 3,7 миллиарда долларов в 1984 году ABC получила прибыль 195 миллионов долларов, тогда как Cap Cities, размер которой составлял одну треть от ABC, получила прибыль 135 миллионов долларов при продажах в 940 миллионов долларов. Разница в прибыльности была обусловлена в основном различиями в экономике связанных с сетью телестанций и самой сети, а также управленческими навыками Мерфи и Берка.

780

При «дроблении» акций одна акция разбивается на определенное количество частей, каждая из которых торгуется по цене, эквивалентной соответствующей доле прежней цены.

781

Интервью с Глэдис Кайзер.

782

Интервью с Глэдис Кайзер.

783

Alan Farnham, The Children of the Rich and Famous, Fortune, September 10, 1990.

784

Интервью с Хоуи Баффеттом.

785

Richard I. Kirkland Jr., Should You Leave It All to the Children? Fortune, September 29, 1986.

786

Интервью с Джорджем Брумли.

787

Charles Ellis, Investment Policy: How to Win the Loser’s Game. Illinois: Dow-Jones-Irwin, 1985. Книга основана на его статье Winning the Loser’s Game, Financial Analysts Journal, July/August 1975.

788

Burton Malkiel, A Random Walk Down Wall Street. New York: W. W. Norton, 1973.

789

Если не считать статьи «Суперинвесторы», Баффетт не писал о теории эффективного рынка напрямую до 1987 года, когда затронул эту тему в письме акционерам Berkshire. Он, однако, подводил к ней в смежных темах, например, рассуждая об избыточном объеме торгов с 1979 года.

790

Стенограмма семинара, посвященного 50-летию Грэма и Додда. В то время Дженсен был профессором и директором Исследовательского центра управленческой экономики Высшей школы менеджмента Рочестерского университета. Через год он перешел в Гарвард, где и сейчас является почетным профессором делового администрирования.

791

Стэнли Перлмитер и пенсионный фонд Washington Post. Хотя, как показано в этой книге, Баффетт в начале своей деятельности делился идеями с некоторыми из этих инвесторов – например, когда ему не хватало капитала – но чаще к нападению на золотые жилы приводило использование схожих правил.

792

Одной из неявных предпосылок гипотезы эффективного рынка была квазилибертарианская философия свободного рынка, на которой базировалась рейганомика с ее дерегулированием. Согласно этой философии, инвесторы должны были сами защищать свои интересы, будучи свободными агентами на несдерживаемом саморегулирующемся рынке. Таким образом, одним из побочных эффектов гипотезы стала поддержка других видов дерегулирования рынка и действий правительства и Федеральной резервной системы, которые, возможно, способствовали последующему возникновению рыночных пузырей.

793

При наихудшем сценарии обе стороны арбитражной операции идут не в ту сторону – «короткая» растет, «длинная» падает. Для арбитражера это

794

Из выступления Баффетта на ежегодном собрании акционеров Berkshire в 1994 году.

795

Модель с «мусорными» облигациями была основана на средней кредитной истории, а не на поведении рынка акций или облигаций. Эти две модели не только связаны, но и имеют один и тот же основной недостаток: вероятность «землетрясения» никогда не учитывается правильно – иначе стоимость капитала согласно данной модели оказалась бы неприемлемо высокой.

796

С появлением в 1982 году индексных фьючерсов Баффетт начал торговать этими инструментами в качестве хеджирования. Тем не менее, он написал конгрессмену Джону Динджеллу, председателю Комитета по энергетике и торговле Палаты представителей, предупреждая об их рискованности. Также он написал Дону Грэму: «Вот вам и многочисленные заявления о хеджировании и эффективности инвестиций: на практике практически все контракты предполагают краткосрочный риск с высоким кредитным плечом, при этом брокеры откусывают свой кусок от каждого доллара». Письмо Уоррена Баффетта мистеру и миссис Дон Грэм, 18 января 1983 года.

797

Годовое письмо Berkshire Hathaway, 1985 год. Сумма сделки составила 320 миллионов долларов в денежных средствах, остальная часть пришлась на долговые обязательства и другие расходы. Scott Fetzer Holders Clear Sale of Company, Wall Street Journal, 30 декабря 1985 года. В годовом отчете Berkshire за 2000 год Баффетт указывает, что BRK заработала на сделке $1,03 млрд при чистой цене покупки в $230 млн.

798

Интервью с Джейми Даймоном.

799

На конец 1986 года на балансе Berkshire числилось активов на сумму $4,44 млрд, включая $1,2 млрд нереализованного прироста стоимости акций. Ликвидировавшись до реформы, Berkshire могла бы не платить никаких налогов, а акционеры заплатили бы 20 %-ный налог на прирост капитала, или $244 млн. Если бы BRK ликвидировалась после вступления в силу закона о налоговой реформе, Berkshire заплатила бы $414 млн корпоративных налогов (из которых более $185 млн пришлись бы на Баффетта), распределила бы чистый остаток среди инвесторов, которые заплатили бы налог еще раз. В налог на нереализованное увеличение стоимости в размере $1,2 млрд составил бы 52,5 %, или $640 млн. Таким образом, общая упущенная экономия составила 400 миллионов долларов. См. также Джеймс Д. Гвартни и Рэндалл Г. Холкомб, «Оптимальная налоговая политика в отношении прироста капитала: Уроки 1970-х, 1980-х и 1990-х годов»: исследование Объединенного экономического комитета, Конгресс США, июнь 1997 года.

800

Годовой отчет Berkshire Hathaway, 1986 год. Примечательно, что Баффетт приводит в качестве аргументов дорогостоящие последствия ликвидации Berkshire после принятия закона, не упоминая огромных выгод, которые были бы получены в результате ликвидации до вступления закона в силу.

801

Концепция Бена Грэма.

802

У этого способа измерения есть свои плюсы и минусы, которые описаны в книгах по инвестированию. По сути, это разумный, консервативный показатель, который может быть искажаться из-за поглощений (Баффетт об этом упоминал; см. перестраховочную компанию General Re).

803

Интервью с Уолтером Скоттом-младшим.

804

Джерри Боуйер в National Review от 11 августа 2006 года написал, что «экономическая политика Рейгана, ориентированная на предложение, помогла Уоррену Баффетту [sic] накопить вторую по величине гору богатства в мире, которую он регулярно использует как сцену, стоя на которой, порицает те самые меры, которые помогли ему достичь невероятного процветания». Это правда, что, как и любой инвестор, Баффетт извлек выгоду из политики стимулирования предложения, в результате которой были снижены его личные налоги на инвестиционный доход и прирост капитала. Примечательно, что большая часть этой выгоды фактически перекрывается налогами Berkshire Hathaway. Начиная с рейгановских времен, организация «Граждане за налоговую справедливость» и Институт налогообложения и экономической политики изучают годовые отчеты более 250 крупнейших компаний США и всегда приходят к выводу, что они сильно недоплачивают. См. Роберт С. Макинтайр и Т. Д. Ку Нгуен, Корпоративные налоги и корпоративные иждивенцы (август 1985), Налог на прибыль корпораций в 1990-х годах (октябрь 2000), Налог на прибыль корпораций при Буше (сентябрь 2004). 250 крупнейших компаний США, несмотря на значительный рост прибыли, постоянно платили лишь небольшую часть фактической ставки корпоративного налога в 1980-х, 90-х и по сей день, благодаря льготам на амортизацию, опционы на акции, исследования и т. д. Однако с 1986 года средняя эффективная налоговая ставка Berkshire составляет 30 % (чистая прибыль до уплаты налогов, деленная на уплаченные налоги), что нивелирует личные налоговые льготы Баффетта. Как бы то ни было, налоги Баффетта не имеют отношения к его праву критиковать экономическую политику предложения.

805

Robert Sobel, Salomon Brothers 1910–1985, Advancing to Leadership, Salomon Brothers, Inc., 1986.

806

Другими словами, нынешние партнеры получали от Phibro премию в зависимости от инвестированного ими капитала. К партнерам, ушедшим на пенсию и уже выведшим свой капитал, это не относилось.

807

Anthony Bianco, The King of Wall Street – How Salomon Brothers Rose to the Top – And How It Wields Its Power, BusinessWeek, December 5, 1985.

808

В «Ночь длинных ножей», 30 июня – 2 июля 1934 года, Гитлер казнил по меньшей мере восемьдесят пять предполагаемых врагов своего режима и арестовал еще тысячу.

809

James Sterngold, Too Far, Too Fast: Salomon Brothers’ John Gutfreund, New York Times, January 10, 1988.

810

Robert Sobel, Salomon Brothers 1910–1985, Advancing to Leadership.

811

Предполагалось, что руководить фирмой будет воинственный и влиятельный банкир Брюс Вассерштейн, специалист по слияниям. Гутфройнд и его ключевые помощники знали, что их мгновенно сместят. А Перельман в качестве крупнейшего акционера мог отпугнуть клиентов.

812

Salomon купила пакет Minorco по цене 38 долларов, на 19 % дороже рыночной цены в 32 доллара. Затем она предложила акции по той же цене Баффетту. Премия была типичной для подобных сделок того времени (которые подвергались критике). Акции давали 12 % голосов в компании. Перельман предложил $42 и сказал, что может увеличить свою долю до 25 %.

813

Баффетт уподоблял свои инвестиции в Salomon облигациям. Если бы у него были заманчивые идеи с акциями, вроде GEICO или American Express, он бы не рассматривал эквиваленты облигаций и не пошел бы на эту сделку.

814

Интервью с Джоном Гутфройндом.

815

Интервью с Джоном Гутфройндом, Дональдом Фойерштейном. Сын Фойерштейна ходил в школу с ребенком Перельмана. Он знал, что Перельман соблюдал предписания иудаизма, и подал идею использовать еврейский праздник для встречи.

816

По мнению Грэма и Додда, привилегированные акции сочетают в себе наименее привлекательные черты акций и долговых обязательств. «Как класс, – писали они, – привилегированные акции явно более подвержены воздействию неблагоприятных событий, чем облигации». Benjamin Graham and David L. Dodd, Security Analysis, Principles and Teaching. New York: McGraw-Hill, 1934, глава 26. Привилегированные акции часто описываются как «облигации с довеском», – считается, что они сочетают в себе безопасность облигаций и доходность акций. Однако, как отмечают Грэм и Додд, это не совсем верно. Если компания попадает в беду, держатели привилегированных акций не имеют права на получение процентов и основной суммы долга (в отличие от держателей облигаций). Когда дела идут хорошо, инвестор не имеет права на дополнительную прибыль компании. Выступая в Университете Флориды в 1998 году, Баффетт сказал: «Чтобы оценить привилегированную ценную бумагу, необходимо понять, получаете ли вы доходность выше средней после уплаты налогов и уверены ли вы в возврате основной суммы вклада». В данном случае предпочтительность обыкновенных акций не имела значения.

817

В течение четырех лет, начиная с 31 октября 1995 года, надлежало пятью взносами либо конвертировать их в акции Salomon, либо «вернуть» обратно компании за деньги. Перельман намеревался перебить предложение Баффетта. Гутфройнд и несколько других менеджеров заявили совету директоров, что в таком случае они уйдут. Он предложил цену конвертации в 42 доллара, гораздо более привлекательную для Salomon. Ему бы принадлежало только 10,9 % акций Salomon по сравнению с 12 % акций Баффетта.

818

Если появлялся потенциальный покупатель на его пакет конвертируемых привилегированных акций, Баффетт был обязан предоставить Salomon право преимущественной покупки. Даже если она не выкупит акции, ему было запрещено продавать весь пакет одному покупателю. Berkshire также согласилась ограничить свои инвестиции в Salomon до предела в 20 % на срок в семь лет.

819

Michael Lewis, Liar’s Poker: Rising Through the Wreckage on Wall Street. New York: W. W. Norton, 1989.

820

Письмо Berkshire Hathaway акционерам, 1990 год; Michael Lewis, The Temptation of St. Warren, New Republic, February 17, 1992.

821

В университете Нотр-Дам, весной 1991 года. Цит. в Линде Грант, Linda Grant, The $4-Billion Regular Guy: Junk Bonds, No. Greenmail, Never. Warren Buffett Invests Money the Old-Fashioned Way, Los Angeles Times, April 7, 1991.

822

В статье How to Tame the Casino Economy, Washington Post от 7 декабря 1986 года, Баффетт выступил за введение 100-процентного конфискационного налога на прибыль от продажи акций или производных инструментов, которыми владелец владел менее года.

823

Linda Grant, The $4-Billion Regular Guy. Баффетт также превозносил Гутфройнда в своих письмах акционерам.

824

Основными конфликтами, присущими бизнесу Salomon, были нераскрытый спред между ценами спроса и предложения, против которого Баффетт возражал, еще когда работал в фирме своего отца в Омахе, конфликт между сделками за счет собственных средств фирмы и сделками клиентов, инвестиционно-банковский бизнес, построенный на рейтинге акций, и арбитражный отдел, который мог использовать информацию о сделках по слиянию, проводимых компанией. Будучи членом совета директоров, принимавшим инвестиционные решения Berkshire, Баффетт утверждает, что он либо самоустранялся от обсуждения сделок, либо воздерживался от инвестирования на основании имеющейся у него информации, однако его членство в совете директоров все же создавало видимость конфликта интересов.

825

Индекс Standard & Poor’s 500 использовался в качестве общерыночного показателя.

826

В интересах краткости история портфельного страхования значительно сокращена. Разгром начался, когда Федеральная резервная система повысила учетную ставку в выходные на День труда 1987 года. В течение следующего месяца рынок колебался, выказывая признаки инвесторской нервозности. 6 октября индекс Доу-Джонса побил рекорд однодневного падения, упав на 91,55 пункта. Процентные ставки продолжали ползти вверх. В пятницу, 16 октября, индекс упал еще на 108 пунктов. Профессиональные финансовые управляющие провели выходные в раздумьях. В «черный понедельник», 19 октября, торги по многим акциям в ранние часы вообще не открылись, и Доу-Джонс упал на рекордные 508 пунктов. Точная причина обвала остается предметом споров. Падение ускорилось из-за программируемых продаж и фьючерсов на фондовые индексы, но вину возлагают на экономические факторы, военную напряженность, высказывания председателя Федеральной резервной системы Алана Гринспена о долларе, замедление экономики и другие факторы.

827

Интервью с Уолтером Скоттом-младшим.

828

В этом случае для хеджирования можно использовать короткие продажи широкой группы акций или индекса.

829

James Sterngold, Too Far, Too Fast: Salomon Brothers’ John Gutfreund, New York Times, January 10, 1988.

830

Salomon обеспечивала потребности своих клиентов в долговых обязательствах для всех сроков погашения. Для компании, занимающейся продажей облигаций, ликвидация отдела коммерческих бумаг была обескураживающим решением.

831

Интервью с Бобом Зеллером, председателем комитета по вознаграждениям компании Salomon. Зеллер говорит, что Баффетт в комитете по вознаграждениям честно представлял интересы акционеров, пытаясь определить, какие сотрудники действительно заслуживают вознаграждения.

832

Интервью с Джоном Гутфройндом, Гедейлом Хоровицем.

833

Интервью с Томом Штраусом.

834

Технически условия привилегированных акций так не работали, но если бы Баффетт захотел, он мог бы найти способ выйти из игры.

835

Carol Loomis, The Inside Story of Warren Buffett, Fortune, April 11, 1988. В статье Баффетт заявил, что эти слухи были ложными.

836

Или 14 172 500 акций Coca Cola стоимостью $593 млн по средней цене $41,81 (или $5,23, с поправкой на три дробления акций надвое, которые произошли в период с 1988 по 2007 год). Все доли и цены скорректированы с учетом последующих дроблений акций.

837

На тот момент рыночная стоимость Coca Cola составляла 21 % от общей рыночной капитализации Berkshire Hathaway – это была самая большая ставка Баффетта на одну акцию в долларовом выражении. Но в процентном выражении инвестиция укладывалась в его прежние модели.

838

BRK получила купон 9,25 % по привилегированным акциям Champion, что выше обычной ставки 7 %, и привлекла заемные средства под 5,5 % для финансирования этой покупки на сумму 300 миллионов долларов. Champion досрочно отозвала привилегированные акции, но Berkshire сумела конвертировать свои акции до отзыва и продать их обратно компании с небольшой скидкой. За шесть лет владения акциями Champion компания Berkshire получила 19 % прироста капитала после уплаты налогов.

839

Linda Sandler, Heard on the Street: Buffett’s Special Role Lands Him Deals Other Holders Can’t Get, Wall Street Journal, August 14, 1989.

840

Из интервью с другом, который сказал это Мангеру.

841

Выступление в колледже бизнеса Терри, Университет Джорджии, июль 2001 года.

842

Интервью с Джоном Макфарлейном.

843

Интервью с Полой Орловски Блэр; Michael Lewis, Liar’s Poker.

844

Многие контракты требовали внесения залога или минимальной маржи, но это не компенсировало риск неправильной оценки.

845

Баффетт и Мангер, 1999 год, ежегодное собрание акционеров Berkshire Hathaway.

846

Salomon продержалась еще восемь лет. Phibro продала свою долю в совместном предприятии в 1998 году. Alan A. Block, Reflections on resource expropriation and capital flight in the Confederation, Crime, Law and Social Change, October 2003.

847

Roger Lowenstein, When Genius Failed: The Rise and Fall of Long-Term Capital Management. New York: Random House, 2000.

848

Интервью с Эриком Розенфельдом.

849

Мериуэзер, что характерно, исключил себя из этого выгодного соглашения.

850

Отчет перед Комитетом по компенсациям и льготам сотрудникам Salomon Inc. «Предложение по сегменту ценных бумаг, 1990 год, вознаграждение управляющих директоров».

851

Соглашение о вознаграждении было односторонним; арбы могли только выйти в безубыток или выиграть. Партнерство Баффетта налагало на него неограниченную ответственность за убытки в случае неудовлетворительной работы —

852

Michael Siconolfi, These Days, Biggest Paychecks on Wall Street Don’t Go to Chiefs, Wall Street Journal, March 26, 1991.

853

Интервью с Дериком Моганом.

854

Аналогия с казино и рестораном принадлежит Баффетту. Даже если бы направления бизнеса, ориентированные на клиентов, стали прибыльными, они потребовали бы еще больших капиталовложений в последующие годы, несмотря на большой масштаб и долю рынка, и сомнительно, что их доходность когда-либо удовлетворила бы Баффетта.

855

Интервью с Эриком Розенфельдом.

856

Michael Lewis, Liar’s Poker: Rising Through the Wreckage on Wall Street. New York: W. W. Norton, 1989.

857

Фойерштейн работал на нескольких руководящих должностях в Комиссии по ценным бумагам и биржам, в том числе выступал юрисконсультом по делу Texas Gulf Sulfur, знаковому делу об инсайдерской торговле.

858

Интервью с Дональдом Фойерштейном и многими другими, которые подтвердили его функции и прозвище.

859

Интервью с Биллом Макинтошем.

860

Интервью с Джоном Макфарлейном.

861

Эрик Розенфельд, цит. по книге Roger Lowenstein, Buffett: The Making of an American Capitalist. New York: Doubleday, 1996.

862

Джон МакДонаф, цит. по книге Lowenstein, Buffett.

863

Интервью с Эриком Розенфельдом.

864

Интервью с Дональдом Фойерштейном.

865

Поговорив с Мангером, Фойерштейн вернулся в конференц-зал и повторил его замечание про «хвост кота» другому юристу, Заку Сноу, без контекста. Судя по интервью Сноу, он, похоже, не понял его смысла. Фойерштейн утверждает, что Мангер сказал: «Мы с Уорреном постоянно этим занимаемся». Какой бы ни была формулировка, ни Фойерштейну, ни Баффетту замечание Мангера не показалось тревожным.

866

Интервью с Джеральдом Корриганом.

867

Утром 8 августа Фойерштейн завтракал с одним из директоров, Гедейлом Хоровицем, и рассказал ему практически ту же историю, немного более содержательно. Но Горовиц говорит, что он также чувствовал, что его вводят в заблуждение.

868

Carol Loomis, Warren Buffett’s Wild Ride at Salomon, Fortune, October 27,

869

Позднейшее утверждение Мангера о том, что он вытянул это из Фойерштейна, отличается от воспоминаний Фойерштейна. Оба согласны с тем, что Мангеру было дано четкое описание. Несомненно, общая интерпретация Баффеттом и Мангером действий Фойерштейна и Гутфройнда становилась все более жесткой по мере того, как появлялась новая информация.

870

Заявление Salomon Inc., представленное в связи с показаниями Уоррена Э. Баффетта, председателя и генерального директора Salomon, перед Подкомитетом по ценным бумагам Комитета по банковскому делу, жилищному строительству и городскому развитию, Сенат США, 10 сентября 1991 года.

871

Mercury Asset Management (дочерняя компания S. G. Warburg) и Quantum Fund. Изначально ФРС обратилась в Salomon в связи с тем, что S. G. Warburg участвовала в торгах от своего имени в качестве первичного дилера (заявление Salomon Inc., 10 сентября 1991 г.).

872

Показания Чарльза Т. Мангера в Комиссии по ценным бумагам и биржам США, «По делу некоторых казначейских векселей и других государственных ценных бумаг», дело № HO-2513, 6 февраля 1992 года.

873

Показания Чарльза Т. Мангера в Комиссии по ценным бумагам и биржам США, «По делу некоторых казначейских векселей и других государственных ценных бумаг», дело № HO-2513, 6 февраля 1992 года.

874

Michael Siconolfi, Constance Mitchell, Tom Herman, Michael R. Sesit, David Wessel, The Big Squeeze: Salomon’s Admission of T-Note Infractions Gives Market a Jolt – Firm’s Share of One Auction May Have Reached 85 %; Investigations Under Way – How Much Did Bosses Know? Wall Street Journal, August 12, 1991.

875

Позже Баффетт сказал, что часть вины лежит на Wachtell, Lipton. 8 августа Wachtell объявила о публичном размещении среднесрочных векселей на сумму 5 млрд долларов. В проспекте эмиссии «якобы излагались все существенные факты о Salomon», но не содержалось никаких упоминаний о деятельности Мозера и бездействии руководства. «Если через официальные документы Wachtell, Lipton доносила до правительства и общественности столь расслабленную позицию, то не исключено, что они передавали нечто подобное и Джону, хотя я не знаю, что именно», – сказал Баффетт.

876

Интервью с Джоном Макфарлейном.

877

Если бы кредиторы отказались продлить сроки погашения займов компании, Salomon была бы вынуждена ликвидировать свои активы практически в одночасье. При такой распродаже активы были бы проданы за долю их балансовой стоимости. Несокрушимый по видимости баланс Salomon мгновенно исчез бы в «черной дыре» банкротства.

878

Интервью с Биллом Макинтошем.

879

Филипп Ховард, адвокат Гутфройнда, в беседе с Роном Инсаной на CNBC Inside Opinion, 20 апреля 1995 года.

880

Джон Гутфройнд в беседе с Роном Инсаной, CNBC Inside Opinion, 20 апреля 1995 года.

881

Поддельные заявки были поданы на аукционах 27 декабря 1990 года (4-летние векселя), 7 февраля 1991 года (так называемый «розыгрыш на миллиард долларов») и 21 февраля 1991 года (5-летние векселя). На аукционе 25 апреля 1991 года была подана заявка с превышением разрешенной суммы. На аукционе 22 мая 1991 года (2-летние векселя) Salomon (в лице Мозера) не сообщила правительству о чистой «длинной» позиции, как это требовалось, что породило подозрения в укрывании факта манипулирования рынком, но доказательства манипулирования рынком так и не были найдены.

882

Даже будучи начальником Мозера, Мериуэзер не имел полномочий уволить его; один управляющий директор не мог уволить другого. Это мог сделать только Гутфройнд.

883

Интервью с Биллом Макинтошем.

884

Интервью с Джоном Макфарлейном, Дериком Моганом.

885

Расширение спреда на десять-двадцать базисных пунктов только привлекло еще больше продавцов. С приближением вечера трейдеры увеличивали спред, пока, наконец, не начали предлагать за векселя всего девяносто процентов номинала. Эта цена предполагала достаточно высокую вероятность дефолта.

886

Фирма могла бы продолжать работать как «агент», то есть покупала бы только в том случае, если есть другой покупатель, который готов тут же купить у нее векселя.

887

Kurt Eichenwald, Wall Street Sees a Serious Threat to Salomon Bros. – ILLEGAL BIDDING FALLOUT – High-Level Resignations and Client Defections Feared – Firm’s Stock Drops, New York Times, August 16, 1991.

888

Интервью с Джерри Корриганом.

889

Баффетт прибыл в Нью-Йорк между 14:30 и 15:00, и в течение этого времени пресс-релиз должен был быть составлен и готов к выпуску.

890

Интервью с Томом Штраусом.

891

Carol Loomis, Warren Buffett’s Wild Ride at Salomon.

892

8 октября 1991 года он потерял позицию, когда места 3–7 заняла семья Уолтон, владельцы акций Walmart; Баффетт стал номером 8. Два первых места занимали магнат индустрии развлечений Джон Клюге и Билл Гейтс.

893

Интервью с Дериком Моганом.

894

Выступление перед студентами в 1994 году в бизнес-школе Кенан-Флаглер университета Северной Каролины.

895

Единственным исключением был Стэнли Шопкорн, который руководил отделом акций и, по воспоминаниям других, считал, что должен получить эту работу.

896

Michael Lewis, Liar’s Poker.

897

Michael Lewis, Liar’s Poker.

898

Интервью с Дериком Моганом.

899

Интервью с Эриком Розенфельдом, который утверждает, что угроз не поступало. Но поскольку Мериуэзер не был связан соглашением об отказе от конкуренции, было очевидно, что вся команда «арбов» рано или поздно уйдет.

900

Японский рынок облигаций открылся бы только в 19:30 по восточному времени, но внебиржевая торговля в Японии началась бы уже в 17:00, и в этот момент кредиторы начали бы продавать бумаги Salomon, фактически отзывая ее кредиты.

901

Интервью с Джоном Макфарлейном.

902

Показания Уоррена Баффетта, «По поводу арбитражного разбирательства между Джоном Х. Гутфройндом и Salomon Inc., Salomon Brothers Inc.», заседания 13 и 14, 29 ноября 1993 года.

903

Джерри Корриган и Пол Волкер помогли прояснить эту тему.

904

В то время было вполне понятно, что Баффетт «своей весомой репутацией способствовал частичной отмене приказа», хотя что это означало для него, было не очевидно. (Saul Hansell, Beth Selby, Henny Sender, Who Should Run Salomon Brothers? Institutional Investor, Vol. 25, No. 10, September 1, 1991.)

905

Интервью с Дериком Моганом.

906

Интервью с Чарли Мангером.

907

Hansell, Selby, and Sender, Who Should Run Salomon?.

908

Об этом Уоррен Баффетт дал показания в «Деле об арбитражном разбирательстве между Джоном Х. Гутфройндом и Salomon Inc., Salomon Brothers Inc.», заседания 13 и 14, 29 ноября 1993 года.

909

Во время арбитражного слушания по иску Джона Гутфройнда.

910

В 1986 году фирма стала называться Munger, Tolles & Olson.

911

Источники из юридической фирмы и ее бывшие сотрудники приписывают Баффетту эту идею, несмотря на ту роль, которую, как предполагается, сыграла фирма.

912

Drexel Burnham Lambert потерпела крах после того, как ей было предъявлено обвинение. Kidder, Peabody была продана PaineWebber. Из-за высокой доли заемных средств в балансе Salomon была под еще большей угрозой.

913

Интервью с Роном Олсоном.

914

Позднее Чарли Мангер признал, что ситуация была морально сложной – в лучшем случае, неоднозначной – и сказал, что у него и у Баффетта не было другого выбора, кроме как помочь в уголовном расследовании в отношении потенциально невиновных сотрудников. «Когда будет написана последняя глава, поведение Salomon станет прецедентом для других подобных дел», – сказал он. «Людям будет понятно, какой именно реакции, причем незамедлительной, мы ожидаем, даже если это будет означать увольнение некоторых людей, которые, возможно, этого не заслуживают». Lawrie P. Cohen, Buffett Shows Tough Side to Salomon and Gutfreund, Wall Street Journal, November 8, 1991.

915

Комитет Палаты представителей по энергетике и торговле, подкомитет по телекоммуникациям и финансам, 4 сентября 1991 года, по поводу нарушений правил торговли ценными бумагами компанией Salomon Brothers и законодательных последствий в отношении реформирования рынка государственных ценных бумаг.

916

Через несколько недель Могану пришлось вернуться в Вашингтон для дачи показаний в одиночку. «Море не расступилось, – говорит он, – «и я основательно промок».

917

«Наша цель – такая же, о какой много десятилетий назад», – заявил

918

Подкомитет Сената по ценным бумагам Комитета по банковскому делу, жилищному строительству и городскому развитию, слушания о деятельности Salomon Brothers Inc. в сфере казначейских облигаций, среда, 11 сентября 1991 года.

919

В то время шестьдесят пять кредиторов прекратили заключать с Salomon соглашения о выкупе ценных бумаг, а баланс коммерческих бумаг компании стремился к нулю. Один из крупных контрагентов, Security Pacific, отказывался проводить однодневные валютные сделки без предоставления залога. Баффетт говорит, что подошел максимально близко к опасной черте. Средства массовой информации так и не пронюхали об этом, в противном случае могла бы начаться паника.

920

Интервью с Джоном Макфарлейном. Стоимость фондов мотивировала трейдеров прекращать нерентабельные сделки. В конечном итоге ставка превысила учетную ставку ФРС 400 базисных пунктов. Краткосрочные капиталоемкие сделки, такие как процентный арбитраж, сошли на нет.

921

Интервью с Джоном Макфарлейном.

922

Подкомитет по ценным бумагам Комитета по банковскому делу, жилищному строительству и городскому развитию, слушания о деятельности Salomon Brothers, Inc. в сфере казначейских облигаций, среда, 11 сентября 1991 года.

923

К тому времени многие другие, включая Денэма и Мангера, уже располагали информацией о письме Стернлайта, но, по их словам, все думали, что Баффетту уже кто-то рассказал или он знает из каких-то источников. Баффетт и Мангер также были возмущены, узнав, что на июньском заседании аудиторской комиссии, на котором присутствовал Фойерштейн, компания Arthur Andersen заявила, что не произошло никаких событий, о которых необходимо было бы сообщить в Комиссию по ценным бумагам и биржам или на Нью-Йоркскую фондовую биржу. Хотя компания Wachtell, Lipton действительно занимала такую позицию, это заявление явно не соответствовало действительности.

924

Сотрудники, которых спрашивали, как много Баффетт и Мангер понимали в работе Salomon до августа 1991 года, когда они работали в совете директоров, единодушно отвечали «не очень много» или что-то в это роде, и что информация для совета директоров умело дозировалась, так что большая часть творившегося в фирме беспорядка до совета не доходила.

925

Lawrie P. Cohen, Buffett Shows Tough Side to Salomon.

926

Интервью с Глэдис Кайзер.

927

Баффетт не может вспомнить, кто это делал, но это точно не была Астрид, которая рано ложилась спать, и не офисный сотрудник. Он полагает, что это был друг или сосед.

928

Хотя андеррайтеры ценных бумаг оказывают услуги и проводят экспертизу, в конечном итоге они являются финансовыми гарантами. Рейтинги финансовой устойчивости Salomon были понижены. То, что фирме под угрозой уголовного обвинения и лишения статуса первичного дилера удалось сохранить хотя бы некоторых банковских клиентов, остается одной из величайших на Уолл-стрит историй спасения. Для этого ей пришлось отказаться от лидирующих позиций и перейти на второстепенные роли. Тем не менее, ее доля на рынке упала с 8 % до 2 %.

929

Совместное исследование Министерства финансов и ФРС также показало, что за период с начала 1986 года Salomon купила более половины облигаций, выпущенных на 30 из 230 аукционов (Louis Uchitelle, Stephen Labaton, When the Regulators Stood Still, New York Times, September 22, 1991).

930

Интервью с Отто Обермайером.

931

Интервью с Отто Обермайером.

932

Интервью с Гэри Нафталисом.

933

Интервью с Отто Обермайером.

934

Письмо акционерам Salomon Inc., напечатанное в Wall Street Journal, 1 ноября 1991.

935

Интервью с Полой Орловски Блэр.

936

Интервью с Глэдис Кайзер и Бобом Денэмом.

937

Рекламная статья Salomon в Wall Street Journal, 1 ноября 1991 года. Весь прирост прибыли Salomon за несколько лет был распределен между сотрудниками. Акции Salomon попали в нижний терциль в своей группе капитализации. Если бы не снижение бонусного фонда, третий квартал был бы убыточным. Прежний подход «разделения богатства», при котором огромные зарплаты получали все, был на руку тем, кто работал в убыток фирме. Самым большим изменением, которое ввел Баффетт, стала привязка бонусов к индивидуальным показателям и результатам подразделений. За пятилетний период 1987–1991 гг. акции Salomon Inc. занимали 437-е место по результативности среди S&P 500. (Salomon Inc., форма 10K за 1991 год).

938

Интервью с Дериком Моганом.

939

На протяжении десятилетий, будучи партнерством, компания действительно работала ради сотрудников. Проблема заключалась именно в разделении капитала и труда в корпорации, чьи акции торговались на публичном рынке.

940

Обермайер позже написал статью “Do the Right Thing: But if a Company Doesn’t It Can Limit the Damage, Barron’s, December 14, 1992.

941

То же самое не было верно в отношении майского захвата аукциона двухлетних векселей, в результате которого обанкротилось несколько небольших фирм. Если бы когда-нибудь было доказано, что Мозер вступил в сговор с хедж-фондами, чтобы захватить рынок, или подал на том аукционе поддельные заявки, наказание Salomon и виновных лиц было бы более суровыми; вся история могла бы закончиться по-другому.

942

Мозер отсидел четыре месяца, признав себя виновным в обмане Федерального резервного банка Нью-Йорка. Против Фойерштейна Комиссия по ценным бумагам и биржам и прокуратура не предприняли никаких действий.

943

Гутфройнду также было запрещено возглавлять фирмы без разрешения Комиссии по ценным бумагам и биржам.

944

На самом деле Джерри Корриган снял полный запрет с Salomon только в августе 1992 года.

945

Michael Lewis, The Temptation of St. Warren, New Republic, February 17, 1992.

946

Ron Suskind, Legend Revisited: Warren Buffett’s Aura as Folksy Sage Masks Tough, Polished Man, Wall Street Journal, November 8, 1991.

947

Интервью с Биллом Гейтсом.

948

Интервью с Биллом Гейтсом.

949

Гриннеллский колледж много заработал на своих акциях Intel, но к тому времени уже продал их. Нойс умер 3 июня 1990 года.

950

Интервью с Биллом Гейтсом.

951

Интервью с Биллом Руаном.

952

Интервью с Доном Грэмом.

953

Гейтс был прав: с компанией Kodak было покончено. С января 1990 года по декабрь 2007 года стоимость акций Kodak выросла на жалкие 20 % – едва ли более чем на 1 % в год. S&P за тот же период вырос на 315 %. Berkshire Hathaway выросла на 1627 %. Microsoft выросла на 6853 %.

954

Интервью с Биллом Гейтсом.

955

Интервью с Биллом Гейтсом.

956

Статистические данные любезно предоставлены Berkshire Hathaway.

957

Borsheim’s – роскошный ювелирный магазин, который находится в Омахе, штат Небраска. Здесь продаются изысканные дорогие украшения, часы, обручальные кольца и предметы для домашнего декора.

958

Furniture Mart (Nebraska Furniture Mart, NMF) – магазин товаров для дома, торгующий мебелью, бытовой техникой, электроникой и всем необходимым для обустройства жилья. Располагается в Омахе, штат Небраска. NMF – крупнейший магазин товаров для дома в Северной Америке.

959

Интервью с Луисом Блюмкиным.

960

Ginsu – бренд кухонных ножей, принадлежащий Douglas Quikut Division, компании Скотта Фетцера, также входящей в состав Berkshire Hathaway Company. Активно продвигались на американском телевидении в 1970-х и 1980-х годах с помощью навязчивых рекламных роликов. Таким образом за это время было продано от 2 до 3 млн наборов ножей.

961

Интервью с Кэтлин Коул и Сьюзи Баффетт-младшей.

962

Интервью с Кэтлин Коул.

963

Интервью с Хоуи Баффеттом.

964

Интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

965

Интервью с Биллом Гейтсом.

966

Wells Fargo and Company – банковская холдинговая компания, предоставляющая финансовые услуги в США, Канаде и Пуэрто-Рико. Входит в «большую четверку» американских банков (вместе с Bank of America, Citigroup и JPMorgan Chase).

967

Интервью с Шэрон Осберг.

968

В первую неделю работы над этой книгой автору тоже передали такую посылку в фойе отеля.

969

Интервью с Шэрон Осберг и Астрид Баффетт, которая вспоминает: «Шэрон была просто вне себя».

970

Интервью с Шэрон Осберг.

971

Интервью с Астрид Баффетт, Диком и Мэри Холланд.

972

Интервью с Доди Во-Бут.

973

Карнеги построил 2509 библиотек (это обошлось ему в 56 миллионов долларов) и организовал другие общественные учреждения, потратив более 90 % своего состояния в 480 миллионов долларов, которое он заработал на стали.

974

Эту речь вспоминают Билл Руан и другие.

975

Томас Мальтус – английский священник и ученый, демограф и экономист.

976

У Баффетта, что характерно, как нижняя, так и верхняя границы предела прочности превышают текущую численность населения, несмотря на то что некоторые эксперты утверждают, что «предел прочности» уже превышен.

977

Этой позиции на постоянной основе до 1974 года придерживались такие организации, как Международный гуманистический и этический союз и «Планируемое родительство». См. Paige Whaley Eager, Global Population Policy: From Population Control to Reproductive Rights. Burlington, Vt.: Ashgate Publishing Ltd., 2004.

978

Garrett Hardin, The Tragedy of the Commons, Science, Vol. 162, No. 3859, December 13, 1968. Теория Хардина была, по сути, переформулировкой «дилеммы заключенного», где также рассматриваются вопросы сотрудничества и «предательства». В 1970-х годах предполагалось, что экономический прогресс ускорит рост населения, а это будет препятствовать экономическому росту. Предполагалось, что «предел прочности» Земли, по существу, фиксирован и не подвержен влиянию технологий и рыночных сил. Эти неверные предположения приводили к тому, что наступление критических уровней численности населения прогнозировалось слишком рано.

979

Garrett Hardin, A Second Sermon on the Mount, Perspectives in Biology and Medicine, 1963.

980

Тем не менее, остатки евгенического движения выжили. Однако к наступлению рубежа тысячелетий благодаря развитию генетики, геномики и репродуктологии эта идея была поставлена под сомнение.

981

Историческая связь между «контролем численности населения», евгеникой и расизмом подробно описана Алланом Чейзом в книге Allan Chase. The Legacy of Malthus: The Social Costs of the New Scientific Racism (New York: Alfred A. Knopf, 1977). Хотя подробное рассмотрение этих вопросов выходит за рамки данной книги, но, судя по изменению риторики, выбору направлений деятельности Фонда Баффетта и постепенному отдалению от лагеря Хардина, Баффетт разочаровался в мальтузианских взглядах Хардина из-за их евгенических выводов. (На почтовой бумаге Хардина была вытеснена небольшая карта США с надписью «Качество населения»).

982

Фонд Баффетта оплатил половину годовых расходов по доставке в США абортивной таблетки RU-486, что было очень спорным шагом.

983

Из книги Игера «Глобальная демографическая политика: от контроля численности населения к репродуктивным правам», в которой описывается постепенный отказ от неомальтузианства и принудительных методов контроля численности населения в пользу добровольного, эволюционного изменения уровня рождаемости посредством экономического развития, защиты репродуктивных прав и акцента на здоровье женщин.

984

В статье Foundation Grows: Buffetts Fund Efforts for Population Control (Omaha World-Herald, January 10, 1988) Боб Дорр приводит слова Сьюзи: «Уоррен любит цифры, любит видеть конкретные результаты, и то, как эти цифры меняются», объясняя интерес ее мужа к таким организациям, как «Планируемое родительство» и Институт народонаселения.

985

Похожий термин – «рулетка родов»– впервые использовал доктор Реджинальд Лури из Детской больницы, Вашингтон, округ Колумбия, на слушаниях Комитета по правительственным операциям США «Влияние роста населения на природные ресурсы и окружающую среду» 15–16 сентября 1969 года в ходе дискуссии с Гарретом Хардином. Термин относился к матери, которая рискует нежелательной беременностью, когда не пользуется средствами контроля рождаемости (и с тех пор этот термин используется в проекте Responsible Wealth. Однако второе слово – «лотерея» вместо «рулетки» – делает акцент на невезении вместо плохого решения: речь идет не о ребенке, который рождается нежеланным у женщины, доверившейся случаю, а о ребенке, который по воле случая рождается в суровых обстоятельствах.

986

«Я сделал это не один» – доклад организации Чака Коллинза «Ответственное богатство».

987

См. John Rawls, A Theory of Justice, Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 1971. «Лотерея родов» напоминает позицию Роулза, которая является формой детерминизма и предполагает, что многое, хотя и не все, что происходит с людьми, определяется настоящим и прошлым, например, через генетику или место и время рождения. Противоположностью детерминизма является свобода воли. Со времен первых философов человечество спорит о том, существует ли свобода воли. Философы также дискутируют о том, ограничена ли она до некоторой степени или непримирима с детерминизмом. Роберт Нозик в книге «Анархия, государство и утопия» приводит доводы в пользу непримиримости, рецензируя книгу Ролза. Он считает, что «невидимая рука» Адама Смита дает людям то, что они заработали и заслужили (Anarchy, State and Utopia. New York: Basic Books, 1974). Все истинные либертарианцы верят в свободу воли и полностью отрицают существование детерминизма. Поскольку экономическая политика находится под сильным влиянием этих идей, тема заслуживает понимания; например, она проливает свет на дебаты о том, как либертарианские взгляды Алана Гринспена повлияли на политику Федеральной резервной системы, которая недавно привела к возникновению долговых пузырей активов. Аналогичным образом с вопросами детерминизма и свободы воли перекликаются дебаты о евгенике в геномике и репродуктивной генетике.

988

Из интервью с Биллом Гейтсом.

989

Из интервью с Биллом Гейтсом.

990

Anthony Bianco, The Warren Buffett You Don’t Know, BusinessWeek, July 5,

991

В 1993 году состоялось 707 новых эмиссий с привлечением 41,4 миллиарда долларов. В 1994 году в результате 608 IPO было привлечено 28,5 миллиарда долларов, что стало вторым результатом за последние четверть века. Третьим лучшим годом для IPO был 1992 год, когда в результате 517 эмиссий было привлечено 24,1 миллиарда долларов. Securities Data Co. of Newark, N. J.

992

Используя акции Сьюзи, Баффетты делали благотворительные взносы и финансировали Фонд Баффетта.

993

Пресс-релиз Berkshire Hathaway, 13 февраля 1996.

994

Из интервью с Даной Нойман и Марком Миллардом.

995

Оплата труда сотрудников на самом деле не может быть полностью уравнена с вознаграждением акционеров. В отличие, например, от Buffalo News, базовая зарплата сотрудников банка слишком мала, чтобы компенсировать стоимость их рабочего времени, которое принадлежит акционерам. По сути, большая часть бонуса на самом деле являлась зарплатой. Требовать от сотрудников работать почти бесплатно в плохой год, чтобы компенсировать «чрезмерные» бонусы в другие годы, – провальный план, так как переносит часть риска, принимаемого на себя капиталом, на наемных сотрудников. Бонусная структура Уолл-стрит без применения партнерства по своей сути проблематична.

996

Чтобы составлять арбитражную сделку, две сделки должны совершаться одновременно для устранения рыночного риска. Покупка акций и их последующая продажа – это не арбитраж, как и покупка какао-бобов в Эквадоре для их продажи в Сан-Диего.

997

Из интервью с Дериком Моганом.

998

Roger Lowenstein, When Genius Failed: The Rise and Fall of Long-Term Capital Management. New York: Random House, 2000.

999

В июле 1998 года Вайль закрыл подразделение Salomon по арбитражу облигаций. Можно утверждать, что именно последующее слияние Travelers с Citicorp, обеспечившее дешевый капитал, помогло компании стать серьезным конкурентом в этом бизнесе. Если посмотреть с другой стороны, Travelers заплатила высокую цену за участие в бизнесе с высокими барьерами для входа и впоследствии использовала свое преимущество в капитале и масштабе. В 2001 году Citigroup отказалась от названия Salomon.

1000

Carol Loomis, A House Built on Sand, Fortune, October 26, 1998.

1001

Из интервью с Чарли Мангером.

1002

В книге Lowenstein, When Genius Failed есть расчеты того, что эта доходность обеспечена за счет финансового рычага. Доходность Long-Term по отношению ко всей сумме инвестиций составляла всего около 1 %. Низкая доходность, увеличенная в пятьдесят или сто раз за счет заимствований, казалась чрезвычайно прибыльной.

1003

Этот вывод приводится в книге Lowenstein, When Genius Failed на основании подробных интервью автора с бывшей командой Мериуэзера.

1004

Roger Lowenstein, When Genius Failed. Короткая позиция по портфелю акций, принадлежащих Berkshire, не сработала бы из-за базового несоответствия Berkshire и компенсирующих хеджируемых позиций. Berkshire была не подобием взаимного фонда, а собранием полностью принадлежащих ей предприятий, подпитываемым страховой компанией, которая также владела некоторыми акциями.

1005

Скопа – крупная хищная птица с длиной тела 55–58 см и размахом крыльев в 145–170 см. Распространены во всем мире, кроме Антарктиды.

1006

Roger Lowenstein, When Genius Failed.

1007

Фондовый арбитраж или арбитраж слияний – это ставка на то, что слияние будет закрыто. Специалисты по арбитражу слияний общаются с юристами и инвестиционными банкирами, чтобы добыть информацию. Их ставки частично основаны на знаниях о сделке, а не только на статистических данных.

1008

Из интервью с Эриком Розенфельдом; Lowenstein, When Genius Failed.

1009

Michael Siconolfi, Anita Raghavan, and Mitchell Pacelle, All Bets Are Off: How Salesmanship and Brainpower Failed at Long-Term Capital, Wall Street Journal, November 16, 1998.

1010

Из интервью с Эриком Розенфельдом.

1011

Индекс Standard & Poor’s снизился с июля на 19 %, а NASDAQ – более чем на 25 %.

1012

Письмо Джона Мериуэзера инвесторам, 2 сентября 1998.

1013

Письмо Уоррена Баффетта Рону Фергюсону, 2 сентября 1998.

1014

Следовательно, не следует пытаться вернуть деньги тем же способом, каким вы их потеряли.

1015

Из интервью с Джо Брэндоном.

1016

Гляциология – наука о природных льдах и их разновидностях на поверхности Земли, в литосфере, гидросфере и атмосфере.

1017

В книге Roger Lowenstein, When Genius Failed приводится интересная информация о роли банка Goldman Sachs, который прислал таинственного «трейдера», который целыми днями загружал позиции Long-Term в ноутбук и совершал загадочные звонки по мобильному телефону. Впоследствии партнеры Long-Term обвиняли в своей гибели хищническое поведение конкурентов.

1018

По словам одного из партнеров, юристу не понравилась лихорадочная спешка. Он заподозрил обман и хотел замедлить процесс, уделив больше времени изучению деталей.

1019

Roger Lowenstein, When Genius Failed.

1020

Michael Lewis, How the Eggheads Cracked, New York Times Magazine, January 24, 1999.

1021

Из интервью с Фредом Гительманом и Шэрон Осберг.

1022

После трех снижений процентной ставки на 0,25 % 29 сентября, 15 октября и 17 октября рынок подскочил на 24 % с минимума в 7539 до исторического максимума в 9374.

1023

Michael Lewis, How the Eggheads Cracked.

1024

Roger Lowenstein, When Genius Failed.

1025

Из интервью с Эриком Розенфельдом.

1026

Быстрое и сильное снижение процентных ставок Федеральной резервной системой породило концепцию под названием «пут Гринспена». Она заключалась в том, что Федеральная резервная система завалит рынок ликвидностью, чтобы выручить инвесторов в случае кризиса. Теоретически «пут Гринспена» поощряет людей меньше переживать о риске. Сам Гринспен отрицает существование «пута Гринспена». «Для расширения цикла требуется гораздо больше времени, чем для его сокращения, – говорил он. – Поэтому мы невиновны». (Reuters, 1 октября 2007 года, цитата из выступления Гринспена в Лондоне).

1027

Kurt Eichenwald, The Informant. New York: Broadway, 2000. Без ведома Хоуи Андреаc сделал незаконное пожертвование политику в ответ на как минимум одну просьбу, которую Хоуи передал, не приняв во внимание возможность штрафа и расценив ее как издержки ведения бизнеса.

1028

Из интервью с Хоуи Баффеттом.

1029

Из интервью с Хоуи Баффеттом. Scott Kilman, Thomas M. Burton, and Richard Gibson, Seeds of Doubt: An Executive Becomes Informant for the FBI, Stunning Giant ADM – Price Fixing in Agribusiness Is Focus of Major Probe; Other Firms Subpoenaed – A Microphone in the Briefcase, Wall Street Journal, July 11, 1995; Sharon Walsh, Tapes Aid U.S. in Archer Daniels Midland Probe; Recordings Made by Executive Acting as FBI Informant Lead to Seizure of Company Files,” Washington Post, July 11, 1995; Ronald Henkoff and Richard Behar, Andreas’s Mole Problem Is Becoming a Mountain, Fortune, August 21, 1995; Mark Whitacre, My Life as a Corporate Mole for the FBI, Fortune, September 4, 1995.

1030

Из интервью с Кэтлин Коул.

1031

Уоррен собирался позаботиться и об Астрид, хотя шутил: «У нее есть один из моих зубов мудрости. Уродливее ничего быть не может. Это ее козырь». Он имел в виду своих поклонников, готовых купить любую его вещь – от бумажника до машины.

1032

Из интервью с Биллом Гейтсом.

1033

Каждый опрошенный член совета директоров более-менее разделял этот вывод, независимо от своей позиции во время последующих событий.

1034

Собрание акционеров Berkshire Hathaway, 1998 год.

1035

В то время компания в рекламе использовала как название NetJets, так и юридическое наименование Executive Jet, Inc. В 2002 году она была официально переименована в NetJets.

1036

Интервью с источниками. Anthony Bianco, The Warren Buffett You Don’t Know, BusinessWeek, July 5, 1999.

1037

Для такого бизнеса необходим «основной парк» резервных самолетов, содержание которого настолько дорого, что продажа долевого времени во фракционных самолетах по определению нерентабельна. Продажа тайм-шера оправдана только при огромных масштабах деятельности либо качестве «убыточного лидера продаж» в составе пакетного предложения.

1038

За General Re Berkshire заплатила в девять раз дороже, чем за оставшуюся половину GEICO примерно тремя годами ранее. После приобретения GEICO оборотные денежные средства Berkshire удвоились, а после покупки Gen Re – утроились, достигнув 22,7 миллиарда долларов.

1039

Из интервью с Тадом Монтроссом.

1040

Ежегодное собрание акционеров Berkshire Hathaway, 5 мая 1997.

1041

Shawn Tully, Stock May Be Surging Toward an Earnings Chasm, Fortune, February 1, 1999.

1042

Пресс-конференция компании, 19 июня 1998. Статья Is There a Bear on Mr. Buffett’s Farm? New York Times, August 9, 1998.

1043

Комментарии Баффетта содержатся в статье Энтони Бьянко «Неизвестный Уоррен Баффетт» (Anthony Bianco. The Warren Buffett You Don’t Know), опубликованной 5 июля 1999 года в журнале BusinessWeek: «Мы с Чарли уже не так много разговариваем», – признает Баффетт, который даже не удосужился проконсультироваться со своим вице-председателем перед эпохальным приобретением

1044

На новостях о сделке акции BRK упали на 4,2 %. Спустя месяц акции упали на 15 % при неподвижном рынке. Коэффициент обмена зависел от оценки акций и процентных ставок, а также от взгляда на перспективы предприятий. Относительный вес этих факторов инвесторы знать не могли.

1045

22 августа 1997 года акции Wells Fargo рухнули после того, как Berkshire Hathaway перестала указывать их в составе публичного отчета 13-F, переведя в состав акций, подлежащий только конфиденциальному раскрытию для SEC. На рынке создалось впечатление, что Баффетт продал свою позицию в Wells Fargo. Комиссия по ценным бумагам и биржам объявила, что рассмотрит возможность ужесточения правил относительно конфиденциальности. В июне 1998 года Комиссия заявила об ужесточении правила 13-F, согласно которому Баффетт в течение года подавал конфиденциальную информацию, формируя в то же время крупные позиции по акциям. Хотя КЦББ не исключила саму возможность конфиденциальной подачи отчетности, Баффетт услышал в этом тревожный звоночек. Berkshire Hathaway вела ожесточенную борьбу с SEC по этому вопросу, поскольку ее конфиденциальные отчеты были отклонены, но в итоге проиграла. В 1999 году Berkshire ежеквартально подавала конфиденциальные отчеты наряду с обычными формами 13-F, содержащими неконфиденциальные позиции. Относительно этих трех запросов КЦББ сделала единое заявление о том, что некоторые из содержащихся в них позиций должны быть публично раскрыты. Право Баффетта на получение прибыли не являлось предметом рассмотрения КЦББ, интересы который заключаются в защите инвесторов. Хотя сотрудники SEC уже придерживались позиции, что желательно предотвращать чрезвычайные колебания цен на акции, не связанные с фундаментальными факторами, чтобы инвесторы не страдали и не выигрывали от этого. Но в этом случае перевесило право инвесторов знать крупнейших акционеров компании.

1046

Из интервью с Гербертом Алленом.

1047

Из интервью с Гербертом Алленом.

1048

Ивестер не ответил на неоднократные просьбы об интервью.

1049

Betsy Morris and Patricia Sellers, What Really Happened at Coke, Fortune, January 10, 2000.

1050

Из интервью с Шэрон Осберг.

1051

Betsy Morris, Doug Is It, Fortune, May 25, 1998, and Patricia Sellers, Crunch Time for Coke, Fortune, July 19, 1999.

1052

Это версия Герберта Аллена. Баффетт деталей не помнит.

1053

«Они даже не сели и не сняли пальто. Ледяным тоном они сообщили, что он потерял их доверие». Constance L. Hays, The Real Thing: Truth and Power at the Coca-Cola Company. New York: Random House, 2004. Баффетт и Аллен оспаривают эту версию и говорят, что они сняли пальто и сели. Но, по их словам, это была действительно очень короткая встреча, без окольных разговоров.

1054

Если бы совет директоров поддержал Ивестера, его позиции как генерального директора были бы ослаблены. Он также мог бы поставить на то, что Аллен и Баффетт не выйдут из совета директоров, что стало бы смертельным ударом. В свою очередь Аллен и Баффетт ставили на то, что, если Ивестер и отдастся на милость совета директоров и выживет, хватит его ненадолго.

1055

Из интервью с Джеймсом Робинсоном, бывшим генеральным директором American Express и членом совета директоров Coca-Cola.

1056

Акции KO упали на 14 % за два дня.

1057

Betsy Morris and Patricia Sellers, What Really Happened at Coke.

1058

Martin Sosnoff, Buffett: What Went Wrong? Forbes, December 31, 1999.

1059

Andrew Barry, What’s Wrong, Warren? Barron’s, December 27, 1999.

1060

Andy Serwer, The Oracle of Everything, Fortune, November 11, 2002.

1061

Из интервью с Кэтлин Коул.

1062

Из интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

1063

Из интервью с Питером Баффеттом.

1064

Из интервью с Хоуи Баффеттом.

1065

Из интервью с Хоуи Баффеттом, Питером Баффеттом и Сьюзи Баффетт-младшей.

1066

Ожидаемая прибыль по сделке составляла 90 %: премия покрывала вероятность того, что выигрыш в лотерею выпадет 1 раз из 10, тогда как на самом деле ожидалось, что он выпадет менее 1 раза из 100.

1067

Изменение курса KO на 10 % было эквивалентно 2,5 %-у изменению BRK в долгосрочной перспективе, но зачастую акции торговались почти в тандеме, особенно при плохих новостях по Coca-Cola, как будто BRK и KO были единым целым.

1068

Beth Kwon, Buffett Health Scrape Illustrates Power – or Myth – of Message Boards, TheStreet.com, February 11, 2000. В связи с этой историей Financial Times 12 февраля 2000 года писала: «Уоррен Баффетт, возможно, не болен, но его акциям плохо». Упреки в адрес Баффетта в том, что он не покупает технологические акции, Financial Times назвала «серьезным обвинением».

1069

Ed Anderson, Thesis vs. Antithesis: Hegel, Bagels, and Market Theories, Computer Reseller News, March 13, 2000.

1070

Уоррен Баффетт и Чарли Мангер. «Нам платят не за активность, а за то, что мы правы. Как долго мы будем ждать? – Бесконечно». (We Don’t Get Paid for Activity, Just for Being Right. As to How Long We’ll Wait, We’ll Wait Indefinitely). Outstanding Investor Digest, т. XIII, №№ 3, 4, 24 сентября 1998, и «Нужно снизить ожидания – чем сильнее, тем лучше» (We Should All Have Lower Expectations-In Fact, Make That Dramatically Lower…). Outstanding Investor Digest, т. XIV, №№ 2, 3, 10 декабря 1999.

1071

Focus: Warren Buffett, Guardian, March 15, 2000.

1072

E. S. Browning and Aaron Lucchetti, The New Chips: Conservative Investors Finally Are Saying: Maybe Tech Isn’t a Fad, Wall Street Journal, March 10, 2000. Wall Street Journal цитирует слова другого инвестора: «Это похоже на эпоху зарождения железных дорог, которые изменили весь облик страны». Сходство действительно было. Именно спекуляции на акциях железнодорожных компаний привели к финансовой панике в 1869, 1873 и 1901 годах. Вокруг железнодорожных акций развернулась сеть финансовых хитросплетений, яркими эпизодами которой были события с акциями компаний Erie и Northern Pacific.

1073

Gretchen Morgenson, If You Think Last Week Was Wild, New York Times, March 19, 2000. Еще одним признаком того, что игра окончена, была заглавная статья Fortune от 20 марта – Jeremy Garcia and Feliciano Kahn, Presto Chango: Sales Are HUGE! в которой многие доткомы обвинялись в бухгалтерских манипуляциях, завышающих продажи.

1074

Из интервью со Сью Джеймс Стюарт.

1075

Баффетт, который обычно отмахивался от неудобных вопросов, вышучивая их, в завершение годового отчета Berkshire за 1999 год написал, что ему нравится управлять Berkshire, и «если наслаждение жизнью способствует долголетию, то рекорд Мафусаила может быть побит».

1076

В Berkshire Hathaway это была своего рода шутка «для своих».

1077

David Henry, Buffett Still Wary of Tech Stocks – Berkshire Hathaway Chief Happy to Skip ‘Manias,’ USA Today, May 1, 2000.

1078

Схема Понци – финансовая пирамида, куда инвесторов заманивают обещаниями быстрой и высокой прибыли. Чтобы привлечь как можно больше денег, мошенники выплачивают обещанные суммы тем, кто успел вложиться раньше всех. Деньги берутся из тех, что приносят новые инвесторы.

1079

Свои результаты Баффетт оценивает не по курсу акций компании, на который он не имеет влияния, а по приросту чистой стоимости на акцию, которой он мог управлять. В долгосрочном периоде эти показатели взаимосвязаны. В 1999 году балансовая стоимость на акцию выросла всего на 0,5 %. Если бы не приобретение General Re, балансовая стоимость на акцию сократилась бы. Между тем, фондовый рынок в целом вырос на 21 %. Тот факт, что балансовая стоимость выросла, Баффетт назвал случайностью, отметив, что в некоторые годы она неизбежно будет снижаться. Тем не менее, Berkshire уступала рынку по этому показателю лишь 4 раза за 35 лет правления Баффетта и ни разу после 1980 года.

1080

James P. Miller, Buffett Scoffs at Tech Sector’s High Valuation, Wall Street Journal, May 1, 2000.

1081

David Henry, Buffett Still Wary of Tech Stocks.

1082

Из интервью с Джозефом Брэндоном и Тэдом Монтроссом.

1083

Из интервью с Биллом Гейтсом и Шэрон Осберг.

1084

Amy Kover, Warren Buffett: Revivalist, Fortune, May 29, 2000.

1085

Из интервью с Биллом Гейтсом.

1086

Пресс-релиз Berkshire Hathaway, 21 июня 2000.

1087

Philip J. Kaplan, F’d Companies: Spectacular Dot-com Flameouts. New York: Simon & Schuster, 2002.

1088

К концу 2000 года Berkshire потратила более 8 миллиардов долларов на покупку компаний. При этом у нее оставалось 5,2 миллиарда долларов денег и их эквивалентов, 33 миллиарда долларов в ценных бумагах с фиксированным сроком погашения и 38 миллиардов долларов в акциях.

1089

Письмо Berkshire Hathaway акционерам, 2000.

1090

Из интервью со Сьюзи Баффетт-младшей.

1091

Из интервью с Барри Диллером, Доном Грэмом и Сьюзи Баффетт-младшей.

1092

Marcia Vickers, Geoffrey Smith, Peter Coy, Mara Der Hovanseian, When Wealth Is Blown Away, BusinessWeek, March 26, 2001; Allan Sloan, The Downside of Momentum, Newsweek, March 19, 2001.

1093

Баффетт был не единственным, кого эти соотношения беспокоили. В апреле 2001 года об том писал Джон Богл, бывший председатель совета директоров компании Vanguard. Однако он пришел к выводу, что фондовый рынок вернулся к «некоторой версии реальности». Примечательным в выступлении Баффетта было не использование этого конкретного показателя, а пессимистичный прогноз в отношении того, что он означает.

1094

Один из основных тезисов Баффетта заключался в том, что компании безответственно использовали нереалистичные предположения о нормах доходности. Когда придется соотнести их с реальностью, станет очевидно, что пенсионные планы недополучают финансирование.

1095

Висенте Фокс проработал в компании Coca-Cola пятнадцать лет. Он начал в 1964 году с должности начальника маршрута и через десять получил лет повышение до президента мексиканского, а затем и латиноамериканского подразделения компании.

1096

Из интервью с Мидж Патцер.

1097

Из интервью с Доном Грэмом.

1098

Доктор Гриффит Р. Харш IV, руководитель программы хирургической нейроонкологии в Медицинской школе Стэнфордского университета.

1099

Из интервью с Кэтлин Коул.

1100

Из интервью с Биллом Гейтсом, Питером и Хоуи Баффеттами.

1101

Из интервью со Сьюзи Баффетт-младшей и Доном Грэмом.

1102

Karlyn Barker, Capacity Crowd Expected at Funeral; Schlesinger, Bradlee, Kissinger, Relatives Among Eulogists, Washington Post, July 22, 2001.

1103

Paul Farhi, Close Enough to See: TV Coverage Captures Small, Telling Moments, Washington Post, July 24, 2001; Steve Twomey, A Celebrated Life: Thousands Honor Katharine Graham at the Cathedral, Washington Post, July 24, 2001; Mary Leonard, Thousands Pay Tribute to Washington Post’s Katharine Graham, Boston Globe, July 24, 2001.

1104

Karlyn Barker, Capacity Crowd Expected at Funeral; Schlesinger, Bradlee, Kissinger, Relatives Among Eulogists.

1105

Мф. 23:12. (Прим. пер.)

1106

Libby Copeland, Kay Graham’s Last Party: At Her Georgetown Home, A Diverse Group Gathers, Washington Post, July 24, 2001.

1107

Вскоре после смерти Грэм ее семья продала дом.

Content

Элис Шредер
Баффетт. Биография самого известного инвестора в мире

Похвала «Снежному кому»

Часть первая

1. Наименее лестная версия

2. Сан-Валли

3. Рабы привычки

4. Что случилось, Уоррен?

Часть вторая Внутренняя оценочная шкала

5. Признание проповедника

6. Гонки в ванне

7. День перемирия

8. Тысяча способов

9. Чернильные пальцы

10. Криминальные истории

11. Пышкой она не была

12. Silent Sales

13. Правила ипподрома

14. Слон

15. Собеседование

16. Минус один балл

17. Гора Эверест

18. Мисс Небраска

19. Страх сцены

Часть третья Ипподром

20. Graham-Newman

21. На чьей стороне играть

22. Потаенное сокровище

23. Клуб «Омаха»

24. Локомотив

25. Война с ветряными мельницами

26. Золотые стога

27. Безрассудство

28. Сухой хворост

29. Что такое камвольная ткань

30. Реактивный Джек

31. На эшафоте творится будущее

32. Легко, безопасно, выгодно и приятно

33. Закрытие

Часть четвертая Сьюзи поет

34. Конфетный Гарри

35. The Sun

36. Две мокрые крысы

37. Охотники за сенсациями

38. Спагетти-вестерн

39. Великан

40. Как не стать заведующим библиотекой

41. И что же дальше?

42. Голубая лента победителя

Часть пятая Король Уолл-стрит

43. Фараон

44. Роза

45. Вызывайте буксир

46. Рубикон

47. Белые ночи

48. Что будет, если постоянно тянуть кота за хвост

49. Разгневанные боги

50. Лотерея

51. К черту медведя

52. Куриный корм

Часть шестая Чеки по претензиям

53. Джинн

54. Операция

55. Последняя вечеринка Кей

Notes