Юрий Гайдук

Спас на крови

Пролог

НЬЮ-ЙОРК, CШA, 2009 год. Газета «Новое русское слово» ВЕРНЕТСЯ ЛИ «СПАС» В РОССИЮ?

Открывается предварительный осмотр аукциона, который проводит художественная галерея «Джорджия», более известная как галерея Георгия Лазарева. Известного коллекционера шедевров русской живописи и собирателя старинных икон, КОТОРЫЙ вынужден был из-за гонений советских властей и притеснений со стороны КГБ покинуть свою родину.

На этот раз на аукционе будут представлены иконы, принадлежавшие русским эмигрантам, так называемой первой волны. Иконы, на которые молились, которые избежали страшной участи быть сожженными в костре большевистской революции и не менее горькой участи — найти забвение в прогнивших хранилищах советских музеев. Это старинные иконы самых разных школ, и все-таки изюминкой аукциона будет «Спас» Андрея Рублева, которым в годы сталинской коллективизации «отец народов» и его приближенные расплатились за трактор «Фордзон» и партию сенокосилок, поставленных в СССР известным промышленником и бизнесменом Армандом Хаммером.

Как нам стало известно из достоверных источников, за «Спас» Рублева намерен бороться граф Иларион Воронцов, решивший подарить икону новой, возрожденной России.

Так вернется ли «Спас» в Россию?

* * *

Часы показывали время ланча, когда Державин наконец-то закончил детальное изучение протоколов многочисленных экспертиз, проведенных по «Спасу» Рублева, еще раз перечитал «паспорт» и проводные документы на икону и, отложив всю эту кипу бумаг на край стола, нажал кнопку звонка вызова главного смотрителя. Поблагодарив его кивком головы за предоставленную возможность поработать в тишине служебного кабинета, вышел в просторный зал с искусственной подсветкой, где шел монтаж сигнализации и бронированных стендов для предварительного осмотра заявленных на аукцион икон.

Его обуревали противоречивые чувства.

Уж в который раз за это утро подошел к стенду, с которого на него, с немым укором во взгляде смотрели глаза Спасителя, и долго, очень долго стоял перед ним, не в силах оторвать взгляда.

— Что, всё еще сомневаетесь? — раздался позади него слегка простуженный голос главного смотрителя, в котором прослеживался характерный акцент человека, долгое время прожившего на Брайтоне. — Так можете не сомневаться. Этот Рублев из запасников великого Хаммера, а он, как вам известно, в своем хозяйстве фальшак не хранил. Так что можете передать господину Воронцову — не прогадает.

«Ишь ты, хорек брайтоновский! — покосился на смотрителя Державин. — Рублев для него — просто «этот», зато Хаммер — «великий».

Однако надо было соблюдать беспристрастие искусствоведа международного класса, и Державин произнес тоном дипломата, который менее всего расположен вступать в дебаты:

— Работа у меня такая — сомневаться. Что же касается окончательного решения относительно «Спаса»… Передайте господину Лазареву, что Иларион Владимирович обязательно сообщит ему в ближайшее время. Всего наилучшего. — Круто развернулся и, сопровождаемый двумя мордоворотами-секьюрити, вышел из смотрового зала галереи на Бродвей.

Нью-Йорк заливало брызжущее апрельское солнце, и сейчас самое бы время погулять по аллеям Центрального парка или посидеть в открытой кафушке за столиком, подставив лицо теплым солнечным лучам, но об этом можно было только мечтать. «Граф Иларион», как он величал порой своего друга Воронцова, ждал от него окончательного слова по поводу доаукционной покупки «Спаса», а он, крупнейший знаток русской иконописи Игорь Державин, не знал, что ему сказать, что посоветовать.

Да, это был, вне всякого сомнения, «Спас» Андрея Рублева, и в то же время…

Державин и сам не мог до конца понять, что именно мешает ему дать «добро» на покупку этой бесценной реликвии, чтобы она смогла в конце концов возвратиться в Россию. И злился от этой собственной раздвоенности и на себя, и на Воронцова, который торопил его с ответом. Впрочем, к этому его поспешанию, когда граф более ни о чем не мог думать, кроме как о приобретении Рублевского «Спаса», были свои, причем довольно веские причины.

Год назад простившись со своей Анастасиюшкой, урожденной графиней Шереметьевой, которая мечтала быть похороненной в России, на Донском кладбище, в Москве, где были похоронены ее предки, Иларион Владимирович поклялся выполнить ее посмертное желание и только выжидал удобного момента, чтобы обратиться с этой просьбой лично к российскому президенту. А тут вдруг — аукцион, на котором будет выставлен «Спас» Рублева. По замыслу Воронцова, было бы хорошо вернуть его в Россию вместе с прахом его «графинюшки». Сопровождавший икону «паспорт» и акты экспертиз именитых экспертов по древнерусской иконописи были в полном порядке, и все-таки последнюю точку должен был поставить он, Игорь Державин, эксперт по искусству с мировым именем и самый близкий друг Воронцова. Казалось бы, всё в порядке, осталось только сказать «Да!», однако именно это он и не мог произнести, изводя и себя, и Воронцова непонятными сомнениями.

От всех этих мыслей настроение испортилось окончательно, и он, уже подходя к машине, достал из кармашка мобильный телефон. Воронцов, похоже, только и ждал этого звонка.

— Ну? — негромко выдохнул он.

Надо было на что-то решаться, и Державин все-таки заставил себя сказать то, о чем Воронцов даже слышать не хотел:

— Прости, Иларион, но боюсь, что это все-таки гениальная подделка.

Продолжительное молчание и, наконец, язвительно-снисходительное:

— Гениальная подделка, впаянная Хаммеру советским правительством? Да ты хоть понимаешь, ЧТО ты говоришь?

— И все-таки, боюсь, что это действительно так.

Однако Воронцов, казалось, даже не слышал Державина.

— Тому самому Хаммеру, который сам раздел Россию на миллионы долларов и даже не поморщился при этом?

Чтобы не вдаваться в пустую полемику, Державин только плечами пожал. Мол, и на старуху бывает проруха. К тому же тридцатые годы прошлого века — это хоть и хваткий, но все-таки еще не оперившийся Хаммер, который по определению не мог знать, что такое — иконы письма Андрея Рублева, потому что подобные тонкости на тот момент вообще мало кто знал.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — словно прочитав мысли Державина, согласился с ним Воронцов. — Но ведь письмо Рублева подтверждают не только «проводные» документы, но и современная экспертиза, а это, согласись…

— И все-таки я бы воздержался от покупки.

Но почему? — взвился Воронцов. — Почему не Рублев?

— Да потому, что такого просто не может быть.

— Объяснись!

— А чего тут объясняться? Ты и без меня прекрасно знаешь, что каждая икона Рублева, каждая его работа давно нашли каждая свое место.

— Но ведь находят же неизвестные доселе картины известнейших мастеров! — уже чуть ниже тоном, но все еще с твердым убеждением в своей правоте произнес Воронцов. — Находят! Так почему бы не выплыть из небытия еще одному «Спасу»? Тем более, — привел он свой последний довод, — что это были мутные двадцатые годы, когда большевички подчищали все, что могли, и добирались порой до таких отдаленных скитов, что даже представить себе невозможно.

— Послушай, Иларион, — устало произнес Державин, — во все это просто невозможно поверить. Это раз. И второе. В те же двадцатые и тридцатые годы в России были такие умельцы, что…

— А ты все-таки поверь! Поверь! — посоветовал Воронцов. — Тем более что кто-то из старообрядцев незадолго до революции уже описал подобный случай, когда в частном иконостасе был найден настоящий Рублев.

— Но это, положим, редчайшее исключение.

— Хорошо, пусть будет исключение, — продолжал давить Воронцов. — Но почему бы подобному исключению не повториться еще раз?

Понимая, что графа не переубедить, Державин обреченно вздохнул и, как бы ставя точку в разговоре, произнес:

— Теоретически, конечно, возможно все. Но в таком случае этот «Спас» требует дополнительной проверки.

В мобильнике зависло длительное молчание, как вдруг он взорвался яростным воплем Воронцова:

— Да ты что, издеваешься надо мной?! Тебе что, официальных экспертиз мало?

— Я не сказал «экспертиз», я сказал — «проверки».

— Так проверяй же, проверяй!

— Но для этого надо лететь в Москву, а ты хорошо знаешь, что я туда не ходок.

— Ходок не ходок, — пробурчал Воронцов. — Приезжай ко мне, поговорим.

Сумев нарастить в свое время отцовский капитал, к тому же обладая определенным влиянием в среде русской эмиграции первой волны, точнее говоря, в кругу тех прямых потомков русских эмигрантов, без которых уже не представлялась как экономическая, так и политическая жизнь Америки, граф Воронцов еще в семидесятые годы приобрел вполне респектабельную недвижимость в «зеленом» пригороде Нью-Йорка, и пока Державин добирался на обновленном, светло-сером «Форде» до его особняка, он успел продумать и то предложение, которое уже заготовил для него скорый на руку Воронцов, и неоспоримые доводы, которые не позволяли очертя голову влезать в авантюрную, на его взгляд, сделку относительно доаукционного приобретения «Спаса».

Откровенно забытый к восемнадцатому веку, когда религиозная живопись взяла верх над иконописью, отрывочные упоминания о Рублеве начинают встречаться только в девятнадцатом веке, и даже в наиболее полном и авторитетном в то время Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона не найти имени Рублева. Интерес к нему начинает возвращаться чуть позже, вместе с интересом к иконе как таковой, чему, кстати говоря, способствовало коллекционирование икон старообрядцами.

Да, именно старообрядцами, так как поиски дониконовского письма пополнялись поисками икон знаменитых мастеров и прежде всего — Рублева. Коллекция считалась второсортной, если в ней не было хотя бы одной иконы Рублева.

0днако именно этот посыл, как это ни парадоксально, говорил в пользу «чистоты» «Спаса», которым в годы коллективизации советское правительство расплатилось с Армандом Хаммером за очередную партию сельхозтехники, поставленной в Россию.

Коллекция считалась второсортной, а это говорило в пользу того, что в годы революции и гражданской войны мог всплыть еще один и даже не один Рублев. Во многих старообрядческих «молельных» до сих пор живут легенды о принадлежности той или иной иконы кисти Рублева, которая была изъята чекистами.

«Да, все это так, — сам себе оппонировал Державин-скептик, — но при более поздней реставрации и атрибуции приписывающихся Рублеву икон они оказывались в лучшем случае иконами Московской школы шестнадцатого-семнадцатого веков».

«Положим, что бывало и такое, — не стал возражать Державин-романтик, — но именно приверженность всего старообрядчества к старым иконам и книгам именно в федосеевщине породила наилучших знатоков по иконографии. И именно федосеевцы владели истинными сокровищами по всем родам русской старины, включая и драгоценные иконы. И признанный авторитет по старообрядчеству Максимов пишет об уникальном случае, когда какому-то купцу из старообрядцев удалось скупить на корню весь иконостас древней церкви в Сольвычегодске, все иконы он продал потом в молельни старообрядческих общин от северных скитов до Москвы и Петербурга. И среди этих икон была икона Андрея Рублева. Причем это был девятнадцатый век. А «Спас», выставленный галереей «Джорджия», был передан Хаммеру в начале двадцатого века, то есть, все это лежит рядышком, и тому есть неопровержимое документальное подтверждение.

«Ну, положим, тот иконостас приобрел не какой-то там купец, — внес свои коррективы Державин-скептик, — а довольно известный в те времена собиратель старинных икон купец Папулин, к тому же эта находка — редчайшее исключение.»

«Пусть даже исключение, — хмыкнул Державин-романтик, — но почему бы подобному исключению не повториться еще разок-другой? И почему, собственно, вы, дорогой мой, исключаете возможность того, что кто-нибудь из комсомолят-чекистов, которые реквизировали в пользу государства богатейшие иконостасы северных монастырей и церквей, не наткнулся на Рублевского «Спаса», и именно этой иконе суждено было расплатиться с Хаммером?»

Прислушиваясь к доводам внутреннего оппонента, Державин скептически улыбнулся. Мол, воля ваша, сударь. Фантазируйте и предполагайте всё что угодно. Желаете найти еще одного Рублева? Желайте! Однако не надо возводить ваши желания до уровня научного факта. Это, простите меня за грубость, уже фальсификация.

«Но как же в таком случае «Спас», — привел последний довод Державин-романтик, — который ты только что видел своими собственными глазами, по которому проработал все сопроводительные документы и к которому у тебя нет ни одной зацепки?»

Уже поворачивая к особняку Воронцова, Державин скривился так, словно разболелись все зубы сразу. У него была на этот счет своя собственная версия, которую он не мог, к великому сожалению, рассказать даже своему другу, графу Воронцову. Эта версия, конечно, требовала самой тщательной проверки, но она была сопряжена с тайной государственной важности, которая уходила своими корнями в далекие тридцатые годы и которую, кроме него самого, могли знать еще три человека. Ольга Мансурова, которую он любил всю свою жизнь и из-за которой так и остался вечным холостяком, Лука Ушаков, с которым он работал когда-то в знаменитой Третьяковке, да его сын — Ефрем, который пишет свои иконы где-то под Сергиевом Посадом. Отработка этой версии требовала его личного присутствия в России, в столь любимой ему Москве, воспоминания о которой еще не иссякли в его памяти, но именно этого он и не мог себе позволить.

Воронцов уже ждал Державина, и как только тот выбрался из машины, произнес напористо, словно продолжил только что прерванный разговор:

— Ну так что? Надеюсь, надумал?

— Чего надумал?

— Лететь в Москву! — как о чем-то давным-давно решенном, произнес хозяин впечатляющей усадьбы с яблоневым садом, в глубине которого просматривался двухэтажный просторный дом с эркерами в оконных проемах.

— Слушай, Ларик, не дави на психику, — сморщился Державин, хотя и догадывался, что именно с этого вопроса начнется «выяснение отношений» с Воронцовым. — Я тебе уже говорил и повторяю опять: я в Москву не ходок. Во-первых, еще здравствуют те, кто выбросил меня из России, и они не очень-то будут рады моему появлению в Москве, а во-вторых…

— Твоя Ольга и дочь?

— Да, моя Ольга и дочь! И я поклялся ни-ко-гда не возвращаться в Россию, тем более, что она давным-давно вышла замуж за моего бывшего друга, а моя дочь — ты слышишь, моя дочь! — даже не подозревает, что ее отец — это я. Так что не обессудь. И давай-ка лучше выпьем.

— Что ж, — со скорбным вздохом произнес Воронцов, — может, ты и прав. Ты боишься встречи с той, кого давно потерял, а я боюсь, что не смогу выполнить последнее желание той, кого любил всю жизнь и кого уже не воротить.

Он уже шагнул было по дорожке в сторону дома, как вдруг обернулся и с пугающей тоской в голосе добавил:

— Ты же знаешь, без твоего заключения я не смогу разговаривать с Лазаревым о покупке Спаса. До аукциона осталось две недели, и я не уверен, что смогу обойти возможных конкурентов, если «Спас» будет выставлен на аукцион. Уж слишком большой ажиотаж вокруг этой иконы.

Какое-то время Воронцов шел молча, уставившись угрюмым взглядом в посыпанную золотистым песком дорожку, и уже у самого дома каким-то скулёжно-просящим шепотом произнес:

— Поверь, Игорь… это не прихоть. Просто я не вижу иного пути, чтобы вернуться с Анастасиюшкой в Россию.

Державин молчал, и он все так же негромко спросил:

— Ты что будешь пить: коньяк, водку, виски?

— Водку.

Вечером этого же дня Воронцов позвонил владельцу «Джорджии» и попросил отложить подписание протокола о продаже и покупке «Спаса» на две недели.

— Что, какие-нибудь проблемы? — насторожился Лазарев, которому, видимо, уже доложили о вторичной проработке документов по «Спасу» знатоком древнерусской иконописи Державиным и, что не менее важно, о его реакции во время посещения выставочного зала, где уже проходил проверку «на вшивость» бронированный стенд с установленной под пуленепробиваемый колпак иконой.

— Проблемы… но чисто финансового плана, — не очень-то охотно пояснил Воронцов. — И если бы ваша «Джорджия»…

— Конечно, подобные затяжки не в моих правилах, — перебил Воронцова Лазарев, — как вы сами понимаете, у меня есть и другие, помимо вас, предложения, но учитывая то, что вы решили вернуть Рублева России… Хорошо, я готов ждать.

* * *

От этого впору было сойти с ума.

Затихшее село уже затягивали густые вечерние сумерки, когда Ефрем Ушаков поднялся из-за рабочего стола, на котором доводил «до ума» деревянную заготовку под икону, разминая затекшие ноги, прошел из конца в конец некогда просторной горницы, вдоль стен которой на широкой скамье и на стульях теснились иконы его собственного письма, включил все пять лампочек висевшей под сводчатым потолком люстры, из-за чего тут же проявились темные провалы не зашторенных окон, и… и почти сполз по стене на пол.

Прямо напротив него, в темном стекле оконного проема вдруг появился словно сотканный из воздуха Рублевский «Спас».

Ефрем зажмурил было глаза, с силой помотал головой, думая, не бредит ли он наяву, однако, когда открыл глаза, «Спас Вседержитель» продолжал «висеть» в оконном проеме.

Онемевший от этого видения и чувствуя, что у него запирает дыхание и подкашиваются ноги, Ефрем опустился на стул и только ртом хватал воздух, не в силах вымолвить ни слова. Только и смог, что осенить себя крестным знамением, то ли пытаясь отогнать это видение, то ли Бога благодарил, что и ему, скромному иконописцу и реставратору икон Ефрему Ушакову, снизошло нечто такое, о чем он и помышлять не мог.

«Спас» не исчезал, и, напрочь сраженный нерукотворным ликом Христа, Ефрем судорожно сглотнул, облизав пересохшие губы. Не в силах осмыслить происходящее, он пожирал глазами лик Спасителя, писанный Рублевым, и только повторял, с трудом ворочая языком:

— Господи! Владыка небесный…

Наконец что-то стронулось в его мозгах, в висках застучали сотни звонких колокольчиков, и он, уже выходя из первоначального шока, поверил увиденному.

То ли в самом окне между стеклами, которые добрая душа-соседка помыла перед Пасхой, то ли за оконным проемом, словно зависнув в сгущающихся сумерках, застыл тот самый лик «Спаса Вседержителя», каким его донес людям Андрей Рублев. И видению этому надо было бы радоваться, если бы не засохшие потеки крови под глазницами.

И от всего этого Ефрем вдруг почувствовал такой страх, что впору было криком кричать и бежать из дома, а он не мог даже с места сдвинуться, ловя открытым ртом спертый, настоянный запахами красок воздух иконописной мастерской.

Теперь, кажется, он не видел даже самого Лика, прикованный неподвижным взглядом к потекам крови под глазницами.

Почувствовал, как острой болью наполнилось левое предплечье. Стало страшно. С трудом подняв правую руку, он вновь осенил себя крестным знамением, однако видение не исчезало, и от этого вдруг его охватило паническое состояние.

Собрав в кулак всю свою волю и превозмогая боль в грудине, глубоко вздохнул. Раз, второй, третий…

Когда немного полегчало, вновь поднял глаза на окно, надеясь, что видение исчезло, но Рублевский «Спас» все так же продолжал заполнять собой оконное пространство, с молчаливым укором взирая на иконописца.

В какой-то момент Ефрем начал осознавать свое состояние и понимая, что этак можно и умишком тронуться, заставил себя подняться и, сделать по направлению к окну шаг, второй… И в этот момент он скорее почувствовал, нежели увидел, как что-то изменилось в лике Христа. Ощущение было такое, будто дрогнули сотканные в красочное полотно нити воздуха, и Рублевский «Спас» растворился в воздухе так же неожиданно, как и появился в окне…

Часть І

Глава 1

Когда умирает далеко не старый и, казалось бы, совершенно здоровый мужчина, это всегда плохо. Но когда в престижной московской гостинице обнаруживают труп американского гражданина, это уже проблемы, по крайней мере для тех спецслужб, которые вынуждены заниматься этой смертью.

…Предъявив на входе удостоверение сотрудника ФСБ, Стогов поднялся на третий этаж гостиницы, в которой любили останавливаться далеко не бедные иностранцы, и, уже сопровождаемый дежурной по этажу, прошел в одноместный «люкс», в котором угораздило встретить свою смертушку несчастному американцу. Кивком головы поблагодарив взволнованную женщину, которая то ахала, то охала, всплескивая руками, Стогов прикрыл за собой дверь и оказался в довольно комфортном номере с дорогой меблировкой, на Фоне которой явно не смотрелись собравшиеся здесь мужики. Причем явно озабоченные. К нему подошел плечистый обладатель весьма недешевого, в серую «елочку» костюма, в котором за три версты угадывался начальник гостиничной службы безопасности.

— Маканин. Павел Петрович.

И все! Более ни слова. Судя по всему, мужик был из «бывших», по каким-то причинам раньше положенного срока ушел в отставку, знал себе, любимому, цену, как знал цену и тем офицерам ФСБ, которых посылают «на труп».

Стогов только усмехнулся на это, да еще подумал было, не закрутить ли «господина секьюрити» по спирали, дабы впредь знал свое место на коврике, однако, вовремя вспомнив старую, как мир, истину о том дерьме, которое не будет вонять, если его не трогать, молча кивнул головой и прошел к стайке негромко беседующих мужиков, от которых тут же отделился Семен Головко, следователь Московской городской прокуратуры, с которым Стогову уже приходилось встречаться раньше.

— Андрей? Привет! — расцвел в улыбке Головко. — Вот уж не думал встретить тебя здесь. Кстати, майора еще не присвоили? А то бы и обмыть можно было.

Стогов на это только руками развел. Мол, не обессудь, братэлло, в капитанах ходим.

— Жаль! — вздохнул Головко. — А то у меня после воскресного уик-энда голова… как дивизионный котел. Что-то кипит и булькает, а что именно — не понять, сплошной пар да туман.

— Так опохмелился бы, — подал мудрый совет Стогов.

Голубые глаза следователя наполнились невыразимой собачьей тоской.

— Не могу в одинаре. К тому же этот трупак…

И он безнадежно махнул рукой в сторону открытой двери, которая вела в спальню. Издал обреченный вздох и, видимо, окончательно решив не начинать новую рабочую неделю с утренней опохмелки, которая, как известно, еще никого до добра не довела, тусклым голосом поинтересовался:

— Ты уже в курсе, что за жмурик подпортил мне этот день?

— Весьма приблизительно.

— В таком случае даю вводные. Державин Игорь Мстиславович, шестьдесят пять лет. Прибыл в Москву вечером в субботу нью-йоркским рейсом. Сразу же поселился в этой гостинице и…

И Головко развел руками. Мол, хоть человек и царь природы, а от судьбы все равно никуда не уйдешь.

Стогов удивленно цокнул языком:

— Игорь Мстиславович… Подобное сочетание даже в России не часто встретишь, а тут вдруг — американец. Круто!

— Так это он всего лишь тридцать лет как американцем стал, — внес поправку Головко. — Эмигрировал из Советского Союза в семьдесят шестом.

— И помирать, выходит, в Россию прилетел? — не удержался, чтобы не съязвить Стогов.

— Ну, насчет «помирать в России» это еще бабушка надвое сказала, а вот насчет всего остального…

— Что-то не так? — насторожился Стогов.

— Будем посмотреть, как говаривали когда-то мои учителя. Однако предварительный диагноз — острая сердечная недостаточность, и как результат — внезапная остановка сердца.

Диагноз привычный и довольно распространенный. А если учесть к тому же, что бывший советский гражданин Державин далеко не мальчик и, видимо, не спортсмен с хорошо тренированным сердцем, к тому же человек совершил столь длительный перелет, что тоже не прибавляет здоровья… Короче, истосковался мужик по брошенной когда-то родине, прилетел в раскрасавицу-Москву, встретился на радостях с друзьями, а сердечко, поди, уже пошаливало…

И все-таки как бы вскользь брошенные слова следователя не могли не насторожить.

— И все-таки?.. Что, просматривается какой-то криминал?

— Да как тебе сказать… — пожал плечами Головко. — Смерть как смерть, лучшей для человека не придумать, и в то же время… В общем, стал опрашивать сотрудников гостиницы, и когда очередь дошла до дежурной по этажу, которая работала в ту смену и могла хоть что-то сказать о нашем клиенте, то выяснилось, что ей вдруг стало плохо и ее на «скорой» увезли в Кардиологический центр.

— И что с того? С местными «секьюрити» пообщаешься, — не упустил своего момента Стогов, — так тебе не только плохо станет, тебя в психушку увезут.

— Возможно, что и так. Однако бабенку эту увезли не в психушку, а в Кардиологический центр, а это о чем-то говорит.

— Инфаркт?

— Пока что никто ничего толком не знает, но что-то около этого.

— Так, может, она из-за смерти нашего клиента перенервничала?

Головко отрицательно качнул головой:

— Исключается. «Скорую» вызвали в шесть утра, еще до того, как обнаружили труп в номере.

— Может, возраст? — пытаясь зацепиться за последнюю «спасительную соломинку», предположил Стогов, для которого версия насильственной смерти бывшего соотечественника была равносильна той боли, которую мог бы испытать барственно-вальяжный домашний кот, которому прищемили яйца дверью.

И снова следователь вынужден был огорчить капитана ФСБ:

— В том-то и дело, что молодая и, если верить словам ее сменщицы, совершенно здоровая бабенка. А это, как сам догадываешься, уже информация для размышления.

— И все-таки, — поморщился Стогов, — может, простое совпадение?

— Дай-то Бог! Не только я уже не верю в подобные «совпадения». Чему и учителя мои учили.

Учителя капитана ФСБ Стогова также предупреждали его об опасности подобных совпадений, и он, уже догадываясь, что предстоящий день обещает массу неприятностей, кивнул на дверь спальни:

— Кто обнаружил труп?

— Коридорная. Я уже опросил ее.

— И что показала?

— Входная дверь и та, которая ведет в спальню, были приоткрыты. Она подумала, что вселившийся в этот люкс американец уже встал, и постучала, чтобы прибраться в номере. Однако никто не отозвался, и она приоткрыла дверь. Окликнула хозяина номера, но так как вновь никто не отозвался, она прошла в спальню. Ну а там…

Картина была простой и понятной, если бы все карты не путала дежурная по этажу, которую угораздило именно в это утро вызвать «скорую» с жалобами на сердце.

— В посольство звонили?

— Само собой. Обещались с минуты на минуту приехать.

— Тогда, может, с господином Державиным познакомишь? — кисло улыбнувшись, предложил Стогов.

— Пошли.

Прикрытый белоснежной простынкой, Державин лежал на широченной кровати в той же позе, в которой его застала смерть, и видно было, что последние минуты его жизни были не столь уж легкими, как хотелось бы думать. Посеревшее, заострившееся лицо, на котором запечатлелась маска боли, правая рука на левой стороне груди… Судя по всему, он пытался массировать сердце, правда, непонятно было, почему он не обратился за помощью. Возможно, понадеялся на валидол, вскрытая пачка с которым лежала на тумбочке рядом с кроватью.

М-да, вот уж верно говорят в народе, что судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Вот и господин Державин радовался, когда летел в Москву, предвкушая встречу с оставшимися здесь друзьями, а вышло… Как говорится, думали о том, как лучше, а вышло как всегда.

Стогов остановился взглядом на лице покойника и невольно подумал о том, что дед этого человека, давший своему сыну столь редкое имя — Мстислав, мог в свое время опасаться своего происхождения. В его прямом потомке чувствовалось благородство кровей, которые шли от какого-то старинного русского рода, да и фамилия говорила о многом — Державин. И в общем-то неудивительно, что этот Державин свалил из СССР сразу же, как только представилась возможность.

— Цель его приезда в Москву, естественно, не известна? — то ли спросил, то ли сам для себя уточнил Стогов.

— Я же говорил тебе: ждем представителя посольства. Надеюсь, он что-нибудь прояснит. По крайней мере, этот номер был бронирован через американское посольство.

Головко хотел было добавить еще что-то, но в этот момент хлопнула входная дверь, послышался хорошо поставленный голос начальника службы безопасности, и Головко негромко произнес:

— Если не ошибаюсь, наш америкос пожаловал.

Следователь не ошибался. В дверном проеме нарисовался костюм в серую «елочку», следом за ним в спальню прошел высокий рыжеволосый мужчина лет сорока, на удлиненном лице которого можно было прочитать положенную в подобных случаях скорбь и занятость делового человека одновременно. Представив Стогова и следователя прокуратуры, Маканин счел нужным назвать и американца:

— Господин Хиллман.

— Артур Хиллман, — посчитал нужным поправить Маканина американец и скорбно вздохнул, всматриваясь в лицо покойника.

— Вы его знали? — спросил Стогов.

Хиллман отрицательно качнул головой.

— Лично не знал. Хотя и был предупрежден о его приезде. Американец говорил без малейшего акцента, и это невозможно было не заметить.

— Кто его встречал в аэропорту?

— Моя помощница и шофер. Они же его и в гостиницу привезли.

— Что, настолько важная персона? — заинтересовался Головко, неплохо знакомый с теми порядками, что были установлены в американском посольстве. Машина и сопровождающая предназначались далеко не каждому.

Хиллман перевел взгляд на следователя прокуратуры, который неизвестно зачем задал этот не очень-то корректный вопрос. В его глазах читался вопрос, полный немой укоризны: «Умер далеко немолодой человек. Умер своей смертью, в гостиничном номере, в постели. Так при чем здесь, простите, важность его персоны?» Однако он счел за лучшее не вступать в перепалку.

— Я не могу сказать точно, насколько весом был господин Державин в Америке, однако насчет него звонил граф Воронцов, один из столпов русской эмиграции, и вот он-то и попросил меня позаботиться о его очень близком друге.

— А что-нибудь еще, кроме «друга»? — не отставал Головко, чем вызвал откровенную неприязнь на лице Маканина.

Однако Артур Хиллман оставался по-прежнему уравновешенно-спокойным; сплошная любезность. Видимо, вспомнились полицейские порядки в его родной Америке, и на этом фоне вопросы следователя московской прокуратуры могли показаться ему безобидно-детскими.

— Что еще кроме «друга»? — как бы сам про себя произнес Хиллман. — Ну-у, пока что мне известно немногое, но могу сказать точно, что ваш бывший соотечественник являлся ведущим экспертом по искусству. В Америке, естественно.

Последнюю фразу, очень коротенькую, но довольно емкую, он произнес с едва скрываемой издевкой в голосе, и на это не мог не обратить внимание Стогов.

— Что ж, — развел он руками, — все лучшее — друзьям.

Премудрый Хиллман только усмехнулся уголками губ. Это уж точно: мы вам — демократию и «ножки Буша», вы нам — своих лучших специалистов. Бартер!

— Выходит, поездка предполагалась деловая?

— Да какая разница! — неожиданно взвился Маканин, не в силах, видимо, сдержать крайнего презрения и удивления, вызванного профессиональной бестактностью следователя. — Был ли это частный визит, деловая поездка или ностальгическое возвращение на родину? Умер человек! И наша обязанность, наш долг в конце концов…

— О долге и обязанностях мы с вами чуток попозжей поговорим, — осадил не в меру ретивого секьюрити Головко, — а пока что я хотел бы знать, с какой целью господин Державин прилетел в Москву.

— Ну, знаете!.. — до корней волос покраснел Маканин, с которым, видимо, давно уже никто не разговаривал в подобном тоне. Да еще в присутствии сотрудника американского посольства! Впрочем, и его, служивого, можно было понять.

Он повернулся лицом к Хиллману, как бы говоря тем самым, что воля ваша — можете отвечать, а можете и послать куда-нибудь подальше этого следователя с его дурацкими вопросами, однако вышколенный профессионал Хиллман посчитал вопрос следователя вполне уместным.

— Да, — утвердительно кивнул он аккуратно подстриженными рыжими вихрами. — Поездка действительно предполагалась деловая, видимо, связанная с очередной экспертизой какой-либо иконы или картины, хотя утверждать этого я не могу.

В этот момент в дверном проеме выросла фигура врача, констатировавшего смерть Державина.

— Ну что, можно увозить? — спросил он, многозначительно постучав указательным пальцем по циферблату наручных часов.

Получив утвердительный ответ, он кивнул двум санитарам, что скучали на небольшом диванчике, и те, профессионально перевалив тело покойника с кровати на носилки, двинулись к выходу.

— О Боже! — пробормотал вслед Маканин, и его тоже можно было понять.

— У вас еще будут ко мне вопросы? — спросил Хиллман, обращаясь к следователю. — А то, как сами понимаете…

И он точно так же, как это проделал врач, постучал пальцем по массивному корпусу дорогих часов.

Еще несколько минут … Чистая формальность.

— Осмотр вещей? — догадался Хиллман.

— Да. И желательно в вашем присутствии.

На осмотр довольно вместительного кожаного чемодана на колесиках и багажной сумки Державина ушло не более получаса, и когда все было закончено, Головко негромко произнес, выкладывая на журнальный столик совершенно новую, видимо купленную специально для этой поездки записную книжку, в которой было всего лишь несколько записей, и папку с какими-то бумагами и фотографиями одной-единственной иконы с ликом Христа.

— Господин Хиллман, надеюсь, вы не будете против, если эту папочку и записную книжку я на какое-то время возьму с собой? Хотя бы до окончательного установления истинной причины смерти господина Державина.

— Я не по-ни-маю! — буквально застонал Маканин, злыми глазами уставившись на Головко. — О каком еще, к черту, «установлении истинной причины смер-рти» может идти речь, когда и так все ясно?

— Ну, ежели вам все ясно, — хмыкнул Головко, — то я перед вами, дорогой мой, только шляпу могу снять.

— Но ведь есть же заключение врача! — не сдавался начальник службы безопасности, отстаивая незапятнанную репутацию своей гостиницы.

— Предварительное заключение, — осадил Маканина Стогов, которому, откровенно говоря, и самому не очень-то нравился весь этот сыр-бор вокруг смерти российского эмигранта.

— Неужели есть основания сомневаться в чем-то? — поддержал Маканина Хиллман, мельком просмотрев содержимое светло-коричневой папки из тонкой кожи.

— Упаси Бог! — совершенно искренне заверил его Головко. — Но, как сами понимаете, порядок есть порядок.

Когда все формальности были утрясены и Хиллман в сопровождении извиняющегося Маканина покинул номер, Стогов спросил, кисло улыбнувшись:

— Ты что, действительно думаешь, что здесь может быть какой-то криминал?

Головко на это только вздохнул да руками развел, проговорив привычное:

— Вскрытие покажет.

Глава 2

Апрель в Нью-Йорке тот самый месяц, когда тысячи любителей здорового образа жизни высыпают по утрам на авеню и стриты, свято веруя в то, что бег трусцой поможет убежать от инфаркта, и когда семидесятилетний граф Воронцов еще до завтрака затребовал рюмку водки, вместо того чтобы взять на поводок престарелую гончую да пробежаться с ней по привычному маршруту, прислуживающий камердинер, бог знает с каких пор осевший в доме Воронцовых, даже рот приоткрыл в изумлении.

Иларион Владимирович… — выдавил он из себя, надеясь в душе, что ослышался и граф попросит вместо водки стакан апельсинового сока.

Ты что, не понял? — повысил голос обычно сдержанный Воронцов.

Американизированный потомок кубанского казака, ушедшего с остатками барона Врангеля из большевистской России, недоуменно пожал плечами. Водочка с утра — подобную роскошь могла себе позволить только безлошадная шелупонь, с хлеба на квас перебивающаяся в бедняцких районах Нью-Йорка да еще, пожалуй, на Брайтоне. Но чтобы русский граф, миллионер Воронцов мог опуститься до подобного… Это уже полная хренотень, как говаривал когда-то его папашка-неудачник, так и не сумевший выкарабкаться из российско-американской нищеты. Однако не посмев перечить графу, Степан многозначительно откашлялся и с долей язвинки в голосе уточнил:

— Вам со слезой прикажете или, может, из бара?

Воронцов уничтожающим взглядом покосился на оплывшего в плечах слугу, и тому, бедолаге, ничего не оставалось, как ретироваться на кухню, в холодильнике держались запасы уже годной к потреблению «Столичной».

Вернувшись в кабинет хозяина с подносом в руках, на котором кроме наполненного лафетничка красовалась еще и тарелочка с разрезанным на две половинки огурцом, Степан все-таки не вынес угнетающе мучительного ощущения от дикости начинающегося утра и как бы ненароком спросил:

— Случилось чего?

Поставив пустой лафетник на поднос, Воронцов хрумкнул половинкой огурца и только после этого покосился на скорбно стоявшего Степана, вид у которого был такой, будто он только что наложил в штаны и теперь не знал, что ему делать: то ли в ванную бежать, то ли на толчок рваться.

— Случилось.

— Надеюсь, не очередной обвал? — высказал предположение Степан, более всего опасавшийся финансовых крахов.

Воронцов невольно поморщился. Однако водка уже прошлась по груди, торкнулась в голову, и он, расслабляясь, уже более мягко произнес:

— Державин умер. В Москве. Только что из посольства звонили, спрашивали, какие будут распоряжения.

Степан не смог скрыть облегченного вздоха. Столько народу умирает вокруг, русским уже места на кладбище не хватает, а тут… Державин умер! Тоже мне, личность. Было бы из-за чего водку по утрам хлестать.

Однако надо было что-то говорить, может быть, даже языком поцокать, уподобляясь горю хозяина, но единственное, что смог выдавить из себя старый камердинер, так это возмущенно прокомментировать:

— Так он же здоровым улетал! С чего умирать-то?

— Вот и я о том же, — согласился с ним Воронцов. — Из Нью-Йорка улетал здоровым, а как только в Москву прилетел…

И он безнадежно махнул рукой.

— А от чего умер-то? — поинтересовался Степан.

— Вроде бы как инфаркт. По крайней мере Хиллману именно так сказали.

— Это серьезно, — констатировал Степан. — У моего отца тоже сердечко не выдержало. Инфаркт миокарда. Ему тогда едва за шестьдесят перевалило.

Вздохнул скорбно и с той же скорбью в голосе добавил:

— Видать, судьбинушка у русских такая.

Воронцов покосился на своего камердинера. За все годы, что он прожил в его доме, ни разу не слышал от него жалоб или стонов относительно судьбы РУССКОГО эмигранта в Америке, а тут вдруг… «судьбинушка такая». И отчего-то неприятно-колючим холодком прошлось под сердцем.

— Так он вроде бы попивал неплохо, папашка твой, — резонно заметил Воронцов. — К тому же Игорь не в Америке умер, а в России.

Видимо сообразивший, что он ляпнул лишка, Степан решил не вдаваться в опасные глубины дискуссии относительно судьбы русского эмигранта в Америке, однако все-таки не выдержал обидного для него упрека в адрес своего родителя и, уже стоя на пороге кабинета, угрюмо заметил:

— Игорь Мстиславович тоже попивал неплохо. Так что судить, кто от чего помер…

И вышел, с обидчивой аккуратностью прикрыв за собой дверь. Оставшись в кабинете один и начиная осознавать, что ни за понюшку табака обидел преданного человека, без которого он уже не представлял свою жизнь с тех самых пор, как в мир иной отошла его Анастасия, Воронцов расстроился еще больше и, уже поддаваясь какой-то внутренней потребности, прошел к бару, в котором было буквально всё, кроме русской водки «со слезой». Чертыхнувшись относительно «поганого вкуса» американцев, налил в высокий хрустальный бокал немного виски, к которому ни он не смог привыкнуть, ни старый граф Воронцов, сумевший оставить сыну начальный капитал в золоте и бриллиантах, добавил немного содовой и уже со стаканом в руке вернулся к столу. Пригубил немного виски и, уже не в силах сдерживать рвущиеся наружу чувства, зажал голову ладонями и едва ли не простонал:

— Ах Игорь, Игорь! Зачем же ты так?!

Впрочем, он и сам не смог бы сказать, в чем именно виноват Державин, умудрившийся скоропостижно умереть в далекой России, тогда как именно сейчас он был нужен ему более всего.

А может быть, давило чувство собственной вины за столь неожиданную смерть Державина? Ведь он не хотел, не хотел лететь в Москву, и только его настоятельная просьба заставила Державина пойти на этот шаг.

Впрочем, сам себя успокаивал Воронцов, отхлебнув из стакана еще один глоток виски, почему, собственно говоря, он винит себя в том, что уговорил Игоря на эту поездку? Да, Державин не очень-то рвался в российскую столицу, где у него врагов было столько, что хватило бы с избытком на всю русскую иммиграцию, в то же время в Москве жила его дочь, которую он ни разу не видел и к которой рвался всей душой — это Воронцов знал точно. И, когда решился вопрос о двухнедельной командировке Державина в Москву, он хорошо помнил, как засветились его глаза. И все то, что он говорил относительно нежелательности появления его персоны в среде московских искусствоведов, в общем-то было напускным и не столь значимым по сравнению с тем фактом, что он наконец-то сможет увидеть свою дочь и ее мать, женщину, которую Державин продолжал любить всю свою жизнь.

Горестно вздохнув и еще раз вспомнив свою ненаглядную «графинюшку», Воронцов потянулся было за бокалом с виски, однако, прежде чем выпить оставшееся «пойло», как величал он этот напиток, решил прозвониться в нотариальную контору Марка Натансона, услугами которой он пользовался уже четверть века и куда когда-то он привел Державина.

Когда в трубке послышался знакомый голос, чем-то похожий на приглушенное и в то же время требовательное бормотание осатаневшего от своей значимости попугая, на который можно было бы и обидеться, если бы Воронцов уже сто лет не знал этого шестидесятилетнего еврея, голову которого некогда украшала пышная, темно-каштановая курчавая шапка, а теперь венчали только жиденькие островки седых волос.

— Ларик? Рад тебя слышать, — засвидетельствовал свое почтение Натансон, выдавая свое истинное происхождение тем самым акцентом, без которого не могут обойтись бывшие одесситы, даже прожившие в Америке едва ли не всю свою жизнь.

— Рад и я тебя слышать, Марк, — отозвался Воронцов, для которого Натансон уже давно превратился из опытнейшего юриста и владельца нотариальной конторы в доброго, хорошего товарища, на которого можно было не только положиться в трудный момент, но и поплакаться порой в жилетку. — Не занят, случаем?

— Для тебя я всегда свободен, — хмыкнул в трубку Натансон, видимо почувствовав в голосе Воронцова скорбные нотки: — Случилось что?

Воронцов вдруг осознал, насколько трудно будет произнести то, что он должен сказать Натансону. Словно последний гвоздь заколачивал в гроб близкого ему человека:

— Игорь умер. Державин.

Пауза, которая могла бы сказать больше многих слов, и наконец всё то же гортанно-крикливое:

— Но он же… всего лишь три дня назад… Это не утка, случайно?

«Какая на хрен утка!» — едва сдержался, чтобы не выругаться Воронцов.

— Из посольства звонили. Так что, сам понимаешь, никакой дезы быть не может.

— Это уж точно, — скорбным голосом согласился с графом Натансон. — Эти люди шутить не умеют. Ох же мама моя, мамочка!

Он оборвал свои причитания, которые могли длиться бог знает сколько, и с какой-то остервенелой настырностью в голосе спросил:

— А ты уверен, что он умер? Не убили, случаем?

— Типун тебе на язык! — едва не поперхнулся Воронцов. Хотел было сказать, что сейчас не тридцать седьмой год, когда в России шлепали направо и налево, и не та, мол, Игорь Державин фигура, чтобы из-за него международный скандал разгорелся, однако вместо этого только пробормотал в трубку: — Мне Хиллман звонил, а ему скрывать нечего. Умер Игорь, умер! Острая сердечная недостаточность.

Однако Натансона словно заклинило на своей догадке.

— Шутить, может, они действительно не умеют, однако насчет того, чтобы лапши на уши навесить да выдать черное за белое — на это дело мастаки. И то, что Игорь взял да ни с того ни с сего Богу душу отдал в затраханной Москве… не очень-то мне верится в это.

«Ишь ты, евреи хренов! — обиделся за Россию Воронцов. — Москва для него затраханной стала».

Он уж хотел было посадить на задницу зарвавшегося Натансона, которого еще мальчонкой сопливым вывезли из Одессы и которому всю жизнь впаривали, что все еврейские беды — от большевистской России, которую сами же сделали таковой, но вовремя подумал, что сейчас не время и не место для подобных дискуссий, и на всякий случай спросил:

— С чего это вдруг тебя на убийство понесло? Говорят же тебе, умер человек!

— А с чего бы ему умирать? — вопросом на вопрос ответил Натансон. — Жил не тужил мужик, да и шесть десятков — это не тот возраст, когда о душе начинают думать.

— Ну, это, положим, кому как повезет, — хмуро отозвался Воронцов, вспомнив свою «графинюшку».

— К тому же ты сам знаешь, что он не хотел ехать в Россию, — крикливым бормотанием, при котором он как бы глотал окончания слов, оборвал Воронцова Натансон. — Не хотел! И поверь мне, я его хорошо понимал. И когда он попросил меня помочь ему составить завещание…

— Чего-чего? — не понял Воронцов. — Какое еще завещание? Он что, был у тебя перед отлетом?

— А ты что, не знал? — в свою очередь удивился Натансон.

— Знал бы, не спрашивал.

— Конечно был! — как о чем-то само собой разумеющемся подтвердил Натансон и вновь не смог сдержать своих чувств по отношению к бывшей родине: — Все-таки в Россию летел, а не в джунгли Новой Гвинеи. И как видишь, будто в воду смотрел, когда завещание составлял.

Последние слова он произнес с интонацией всемирного укора для тех дурачков волны первой эмиграции, кто по чисто русской наивности еще верит в то, что что-то могло измениться в якобы новой России.

— И поверь мне, граф, если тебя начали гноить, тебя будут гноить при всех режимах, будь там президентом хоть Сталин, хоть Брежнев, хоть нынешний Медведев.

— Ладно, старый хрен, об этом мы с тобой потом потолкуем, — отозвался Воронцов, которому не очень-то нравились нападки на ту Россию, в которой мечтала быть похороненной его «графинюшка». — Ты лучше мне скажи, что это за завещание такое?

— Не по телефону. Единственное, что могу сказать, так это то, что всё свое состояние он завещал двум женщинам в России. Его дочь и вроде бы как его несостоявшаяся жена.

— Злата и Ольга Мансуровы?

— Ну вот, ты и сам все знаешь. И еще вот что, — пробубнил Натансон, — я бы на твоем месте нанял приличного детектива и отправил его в Москву. Уверяю тебя: нечисто все это. В общем, приезжай, жду!

Не очень-то верил в естественную смерть известного на весь мир эксперта по искусству и следователь Следственного управления при Московской городской прокуратуре Семен Головко. Правда, тому были свои причины: столь же внезапный, как и смерть Державина, сердечный приступ дежурной по этажу, которая, как удалось выяснить Семену, никогда до этого дня не жаловалась на сердце. И как только ему разрешили переговорить с ней…

Припарковавшись на парковочной площадке Кардиологического центра, куда была доставлена Зинаида Афонина, Головко поднялся на третий этаж больничного корпуса, и лечащий врач буквально в двух словах обрисовал ему общее состояние больной.

Оклемалась девушка. Да и то только потому, что портье гостиницы срочно вызвал «скорую» и ее доставили «куда надо, а не в коридор какой-нибудь больнички». На данный момент ее состоянию ЗДОРОВЬЯ уже ничто не угрожает, но покой, само собой, необходим. Короче говоря, больную нельзя волновать, тем более травмировать острыми вопросами, что и было Семеном клятвенно обещано.

Судя по растерянной улыбке дежурной по этажу, которая последней видела Державина живым, она уже была предупреждена о приходе следователя и теперь, видимо, гадала, с чего бы это ее скромной личностью заинтересовался этот высокий голубоглазый блондин.

Головко не стал тянуть время, как, впрочем, не очень-то спешил и раскрываться перед Афониной. Только учтиво представился да сказал еще, чтобы она не волновалась особо, так как к ней лично у него нет никаких претензий.

Кажется, сработало. По крайней мере в ее взгляде уже не было прежней тревоги и настороженности.

Присев на краешек стула, что стоял подле кровати, Головко спросил участливо:

— Как вы себя чувствуете? Может, я не вовремя?

— Да нет, что вы! — спохватилась Зинаида. — Сейчас уже все нормально, но ночью… когда мне стало плохо… Честно говоря, испугалась даже.

— Хорошо еще, что догадались «скорую» вызвать, — посочувствовал ей Головко, — а не занимались самолечением. Кстати, это у вас впервые так?

— Да в том-то и дело, что ничего подобного не случалось, — с искренним возмущением произнесла Афонина. — Даже сердечко никогда не пошаливало, а тут вдруг…

Она тяжело вздохнула, видимо припоминая тот приступ боли, который привел ее в Кардиологический центр, и с долей чисто женского участия в голосе произнесла:

— Теперь-то я понимаю, почему тот жилец из девятого люкса попросил меня лекарство ему принести. Что-нибудь от сердца. У человека даже сил не было, чтобы с кровати подняться.

— Вы имеете в виду господина Державина? — моментально среагировал Головко. — Из девятого люкса.

— Ну да, — насторожилась Афонина, — из девятого. А что… с ним что-нибудь случилось?

— Да нет, все в порядке, — поспешил успокоить ее Головко. — А что касается нашего гостя… В общем, прихватило мужика, довольно сильно. Вот и приходится разбираться с гостями столицы.

Явно успокоенная подобным ответом, Афонина возмущенно произнесла:

А чего тут разбираться особо? Я вон до нынешней ночи тоже не знала, с какой стороны сердце. И вдруг прихватило так, что хоть криком кричи.

— М-да, — посочувствовал ей Головко, покосившись на застекленную дверь, за которой уже маячила фигура врача. Видимо, пора было закругляться, и он также участливо спросил: — А вы не смогли бы уточнить время, когда вас вызвали в девятый люкс?

— В половине второго, — моментально отреагировала Афонина. — Я это хорошо помню. Он еще позвонил по телефону, пожаловался, что сердечко расшалилось и спросил, нет ли у меня валидола.

— И что вы?

— Как и положено. Поставила в известность старшую дежурную, взяла у нее облатку валидола и отнесла в номер.

— И что дальше?

— Вот и всё, — поджала губки Афонина. И тут же, с тревогой в голосе: — Может, «скорую» надо было вызвать?

— Может, и надо было, — вздохнул Головко, думая в то же время о том, с чего бы это у молодой и совершенно здоровой женщины, которая никогда до этого не жаловалась на сердце, и еще далеко не старого гостя столицы в одночасье прихватило сердце, да так прихватило, что один уже в морге лежит, а вторая жива осталась только потому, что вовремя доставили в Кардиологический центр.

Впрочем, если говорить точно, не одночасье, а с разницей в несколько часов. Однако это, в сущности, ничего не меняло.

— И что, после того, как вы отнесли в девятый люкс валидол, он больше не звонил вам?

Афонина отрицательно качнула головой:

— Нет. Видать, полегчало человеку, вот он и уснул.

«Уснул», — хмыкнул Семен и тут же задал следующий вопрос:

— Вы не помните, в этот день господин Державин уходил куда-нибудь из гостиницы?

— А чего ж тут помнить! — удивилась Афонина. — День-то был солнечный, по-настоящему весенний, и он сказал еще, что все тридцать лет мечтал в такой вот денек по Москве побродить. А когда вернулся, это уже было ближе к вечеру, коробочку конфет шоколадных подарил. Сказал, что это к чаю. Чтобы дежурство не казалось слишком долгим. А оно, дежурство мое… — И она, видимо совершенно бессознательно, провела ладонью по левой стороне груди.

Теперь предстояло задать один из «центровых» вопросов.

— Зина, припомните, пожалуйста, в этот день он не был, случаем, встревожен или взволнован чем-нибудь?

— Какое там! Очень даже веселым был. И особенно когда в гостиницу вернулся. Помню, он еще переоделся и спросил у меня, на каком этаже бар.

— Выходит, он даже в баре успел побывать?

— Естественно! — как о чем-то само собой разумеющемся, подтвердила Афонина, и в ее глазах тут же встрепенулось чисто женское любопытство: — А может, он того… переборщил малость?

— А что, покачивало клиента? — в свою очередь спросил Головко.

— Да нет, вроде бы, — вновь поджала губки Зинаида. — Хотя, само собой, выпивши был… Но скажу вам сразу, в меру. Да, в меру.

«Итак, — подытожил Головко, — почти трезвый, щедрый, здоровый и веселый. К тому же, видимо, не жаловавшийся до последнего момента на сердце, так как у него с собой не было никаких сердечных лекарств, не говоря уж об элементарном валидоле. Однако сердце при этом прихватило так, что…»

М-да, судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Пора было прощаться, и Головко, пожелав Афониной скорейшего выздоровления, прошел в кабинет заведующего отделением, чтобы задать те несколько вопросов, которые уже висели у него на языке. И один из них — мог ли не жаловавшийся на сердце мужчина, к тому же пребывающий в прекрасном расположении духа, поиметь скоротечный инфаркт, который закончился летальным исходом?

Уже спустившись к машине и не очень-то поспешая возвращаться в кабинет «о четырех стенах» родного Управления, Семен подставил лицо весеннему солнцу и, попытавшись сопоставить все то, что услышал от врача, с фактом трупа из «девятого люкса», достал из кармашка мобильник.

— Державина вскрывали? — спросил он, услышав голос дежурного патологоанатома. И пояснил: — Американца, которого в ваш морг доставили сегодня утром.

— Это того, который с инфарктом? — неизвестно зачем уточнил «трупный доктор».

— А что, есть еще один Державин?

— Вроде бы пока что нет, однако еще не вечер.

Как говорится, обменялись любезностями, и Головко не мог не отметить чувство профессионального юмора трупного доктора, на фоне которого привычный черный юморок мог бы и отдыхать.

— И все-таки?

— В очереди стоит.

— И долго ему стоять?

— Весна. Так что, клиент попер валом. Думаю, наш американец до утра не испортится.

— М-да, — только и промычал Семен, не очень-то любивший патологоанатомов и даже не допускавший мысли, что кто-нибудь из них будет ковыряться когда-нибудь и в его теле. — Не знаешь, кто с ним будет работать?

— Школьников.

Якова Ильича Школьникова, опытнейшего, еще советской школы, судмедэксперта, про которого на Москве ходили легенды и который не выезжал на место преступления, не приняв на грудь стакан водки, Семен знал давно, даже приходилось спирт и водочку попивать вместе, и поэтому он даже не сомневался, что этот зубр от судебно-медицинской экспертизы не упустит при вскрытии криминала, если таковой, конечно, имел место. Поблагодарив «трупного доктора», он порылся в распухшей от записей телефонной книжке и, когда услышал слегка надтреснутый, немного вальяжный голос «последнего из могикан», на всякий случай уточнил:

— Яков Ильич?

— Он самый. С кем имею честь?

— Московская прокуратура, Головко. Надеюсь, не забыли еще?

Послышался короткий смешок.

— На память пока что не жалуюсь. Жалуюсь на отсутствие денег да еще на то, что водка подорожала. Ну да ладно, чем порадуешь, Семен?

— Слышал, будто бы уже разработана технология водки эконом-класса, — подыграл Школьникову Головко, — так что…

— Не доживу, поди, — с искренней горечью вздохнул Яков Ильич и тут же перевел разговор на деловой тон: — Ладно, хрен с ней, с водкой. Все равно всю не перепьешь, как, впрочем, и всех баб не перетрахаешь. Это я тебе официально заявляю, как почетный импотент России. Что у тебя?

В двух словах пересказав свои догадки и предположения относительно скоропостижной смерти русского американца, Головко произнес скорбно:

— Просьба, Яков Ильич. Покопайся в клиенте.

Какое-то время мобильник оставался глухим и безголосым, будто в нем разрядились батарейки, наконец ожил все тем же надтреснутым голосом Школьникова:

— И оно тебе сильно надо?

— Не знаю, — признался Семен. — Но не хотелось бы, чтобы кто-то оказался умней меня.

— Похвально, — одобрил Школьников. — Однако сам понимаешь, расчет через гастроном.

— Яков Ильич… — обиженным тоном протянул Семен, — ты же знаешь, за мной не пропадет.

— Ладно, шутка, — хмыкнул явно довольный Школьников. — Сделаю всё, что могу. Жди звонка.

Положив мобильник на сиденье, Головко вдруг вспомнил уроки Школьникова при работе с трупом, когда он доказывал, что с «тепленькими» следует работать только голыми руками, дабы кожей собственных пальцев прочувствовать рану, которая много о чем может рассказать. А «гондоны», мол, только мешают в работе. Под «гондонами» он подразумевал медицинские резиновые перчатки, на которые смотрел с откровенным презрением. Припоминая сосредоточенное лицо Школьникова, когда тот возился с трупом, Головко невольно подумал о том, что настоящая школа старой закалки — это, конечно, хорошо, но чтобы стать общепризнанным судмедэкспертом, таковым надо все-таки родиться. А Яша Школьников, судя по его хватке, родился со скальпелем в одной руке и со стаканом водки в другой. И теперь все зависело от того, какое заключение он подпишет.

Хотя, казалось бы, самому Державину уже все равно, с чего бы вдруг у него остановилось сердце.

Глава 3

Если до начала утренней оперативки тебя вызывает к себе начальник отдела, жди очередную неприятность.

Эту нехитрую премудрость, столь же верную, как «закапало с неба — значит, быть дождю», Андрей Стогов постиг на собственной шкуре, и когда в телефонной трубке громыхнуло повелительно-короткое «Зайди!», он еще на пороге своего кабинета стал просчитывать возможные варианты столь раннего вызова. В общем-то по любой разработке можно было пройтись начальственно-асфальтовым катком, и он еще до того, как потянул на себя ручку тяжеленной двери, сориентировался на самых слабых местах. Однако первый же вопрос, которым встретил его полковник Бусурин, едва ли не поставил его в тупик:

— Что по Державину?

Поначалу даже не сообразив, какой такой «Державин» может с раннего утра завести его шефа, Стогов наморщил лоб, лихорадочно припоминая всех «Державиных», которые могли бы проходить по разработкам, но когда вспомнил, было уже поздно.

— Если не держишь в голове, значит, надо записывать, — громыхнул явно недовольный голос Бусурина. — Я спрашиваю про Игоря Мстиславовича Державина. Чего молчишь?

— Товарищ полковник! — озадаченно произнес Стогов. — А что по нему может быть нового? Эмигрант, выехавший из СССР в семьдесят девятом году. Принят в Америке, там же получил свое новое гражданство.

И Стогов, как бы ставя точку на биографии покойника, который лежал сейчас в московском морге, широко развел руками. Мол, такова жизнь, товарищ полковник. О подозрениях, высказанных следователем Московской прокуратуры Головко, Стогов пока что начальству не докладывал, дабы «не гнать волну». Да и вообще не очень-то хотелось лезть поперед батьки в пекло, как иной раз любили напомнить более опытные товарищи, плечи которых отягощались полковничьими погонами.

Стогов рассчитывал, что на этом, видимо, и закончится его аудиенция с шефом, однако Леонид Яковлевич Бусурин не очень-то поспешал отпускать капитана.

— Надеюсь, уже ознакомился с его делом?

— Так точно!

— Что-нибудь интересное есть?

— Рядовой случай семидесятых годов. Искусствовед. Работал в Третьяковской галерее. Опубликовал несколько статеек за бугром о том, что из музеев разворовывается культурное наследие страны, причем подлинники таких художников, как Репин и Левитан, вдруг оказываются на дачах областного руководства, не говоря уж о вышестоящих товарищах в Москве и Ленинграде, ну а о дальнейшем развитии сюжета можно только догадываться.

— То есть, кое-кому все это показалось гоном, а возможно, что и действительно хвост прищемили, и…

— Думаю, так и было, — подтвердил Стогов. — И уже сам от себя прокомментировал: — Мужик должен благодарить Лубянку за то, что ему позволили тихо-спокойно выехать из Союза, а не упекли в психушку или на тот же пятерик на лесоповал за «клевету на партийные и государственные органы».

— Это уж точно, — согласился с капитаном Бусурин. — В те годы Юрий Владимирович многих спас от психушек, тюрем да поселений.

— А толку-то? — с обидой в голосе за Андропова буркнул Стогов. — Все равно ему никто спасибо не сказал. Всех в один ряд с Лаврентием Павловичем поставили, да и клеймо на всех одно: «Душители».

— Ну это ты не скажи, — возразил слишком уж категоричному капитану Бусурин. — Андропову многие благодарны остались. И особенно те, кто действительно за страну болел.

Он побарабанил пальцами по столу и как-то исподлобья, будто прощупывал тридцатилетнего опера на вшивость, прошелся изучающим взглядом по лицу Стогова.

— Ну да ладно, вернемся к нашим баранам. За то время, что Державин прожил в Штатах, он гнал волну на Советский Союз?

— Ну-у я, конечно, всего знать не могу, но как злостный антисоветчик он не замечен. По крайней мере ни одной публикации подобного рода в архиве.

— Хорошо. Очень хорошо. А он делал попытки вернуться в Союз или в Россию?

Не понимая, к чему клонит полковник, Стогов неуверенно пожал плечами.

— Вряд ли, товарищ полковник. По крайней мере ничего подобного в его деле нет. К тому же, насколько я понял Артура Хиллмана, Державин добился в Америке высочайшего признания как эксперт по искусству, платили ему там, естественно, очень большие гонорары, и возвращаться на этом фоне в Россию…

— Не скажи, капитан, не скажи, — думая о чем-то своем, произнес Бусурин. — Если бы Державин вернулся в Россию общепризнанным экспертом по искусству, каковым он был в Америке, да с тем багажом по экспертизе, который он наработал за прошедшие тридцать лет, ему бы цены здесь не было как эксперту и оценщику. И уверяю тебя, не прошло бы и года, как он превратился бы в миллионера.

— Ну, в таком случае не знаю.

— А если предположить, что он опасался за свою жизнь, вернувшись в Москву?

Стогов мучительно соображал, к чему бы полковник завел эту тягомотину относительно трупа из «девятого люкса».

— Ну-у, можно, конечно, предположить и подобный вариант, да вот только зачем нам все это? Державин умер в гостиничном номере, своей смертью… по крайней мере тот предварительный диагноз, который был проведен по факту вызова на труп…

— Так почему же в таком случае тянут с окончательным заключением? — перебил Стогова Бусурин. — Или все-таки не такая уж она естественная, эта смерть?

— Головко обещал позвонить сразу же, как только будет подписано заключение.

Вроде бы все точки были расставлены над i, и Стогов уже надеялся услышать «Всё, свободен!», однако вместо этого Бусурин развернул аккуратно сложенную газету и бросил ее на край стола.

— Читай! Вторая страница, там отмечено.

«Новое русское слово» — русскоязычная газета эмиграции. Капитан уже начинал догадываться, что именно может быть опубликовано в последнем выпуске «Слова», однако когда вчитался в статью, его лицо пошло красными пятнами.

«ИЗНАНКА ПОСТСОВЕТСКОЙ ДЕМОКРАТИИ, ИЛИ КРАСНЫЙ ТЕРРОР ПРОДОЛЖАЕТСЯ»

Уже заголовок статьи не предвещал ничего хорошего, а дальше шло и того пуще.

«Век эмигранта короткий. Но когда к этому прикладывают руки те, которые в теперешней, якобы демократической России, продолжают ненавидеть нас, но чаще всего боятся, этот самый век становится еще короче.

Когда верстался номер этой газеты, уже более суток как не было в живых Игоря Державина, человека, который в далеком 1976 году не по своей воле ступил на землю благословенной Америки и уже будучи полноправным гражданином Соединенных Штатов, продолжал болеть душой за то место на земле, которое называется родиной. За Россию. За новую Россию, на которую с великой надеждой смотрит вся наша эмиграция, и, как это ни странно, за прежнюю Россию, которая выбросила его когда-то на другой конец земли.

Игорь Мстиславович Державин был и до последнего дня своей жизни оставался одним из тех профессионалов искусствоведов в области экспертизы, которых невозможно было купить, подкупить или даже запугать, чтобы он поставил свою подпись под нужным клиенту заключением, будь то картина, икона или любое иное произведение искусства.

Подобная несгибаемость и более чем честное отношение к своей работе, не могли нравиться многим жучкам от живописи, которые пытались протолкнуть на международных аукционах хорошо завуалированный фальшак, и, видимо, поэтому врагов у нашего товарища было больше, чем друзей.

Международные аукционы — это большие деньги. И, чтобы не упустить свою наживу, нечистоплотные на руку люди готовы идти на всё, вплоть до убийства. А эксперт Державин не просто мешал многим — его боялись, боялись в России, и когда из Москвы пришло известие, что в гостиничном номере скоропостижно скончался Игорь Державин — остановилось сердце, те, кто хорошо знал этого человека, этому просто не поверили. Мы не могли этому поверить! И поэтому скорбим вдвойне.

Добрая память о Державине останется в наших сердцах.»

И далее шел длиннющий список фамилий, который Стогову ровным счетом ничего не говорил.

— Внимательно прочитал? — без особого энтузиазма поинтересовался Бусурин, когда Стогов наконец-то оторвался глазами от газеты.

Впрочем, вопрос этот не требовал ответа, и он тут же задал еще один, уже более конкретный:

— Ну и что скажешь по этому поводу?

Стогов откашлялся. Можно было бы конечно сказать, что собака лает, ветер носит, однако шеф ждал совершенно иного ответа, более конкретного, и Стогов вынужден был прибегнуть к спасительной дипломатии.

— Товарищ полковник, это же «Новое русское слово»! И я бы удивился, если бы «группа товарищей не обошлась без очередной шпильки в наш адрес. И совершенно не удивился, если бы они обвинили нашу службу в смерти Державина. А заголовок дали бы еще более злобный и броский. Скажем, «Преемники КГБ устраняют неугодных».

Он замолчал было, однако тут же добавил, видимо прочувствовав неудовлетворенность полковника:

— А тут все-таки общий кивок на Россию. Мол, как была мачехой злобной кое для кого, так и осталась таковой, хотя и попыталась имидж свой подправить.

— Однако не скажи, — не согласился с ним Бусурин. — Те, кто поработал над этой статьей, обвиняют не нас с тобой, а указывают на тех, кто мог бы держать зуб на Державина. Причем как за прошлые его деяния в области искусствоведческой экспертизы, так и за те заключения, которые он давал по картинам тех же, скажем, передвижников, которые непонятным образом попадают на международные аукционы. А это, капитан, уже совершенно иной разворот в деле.

— Возможно, что и так, — позволил себе небольшой реверанс Стогов. — Но дело в том, что на данный момент нет никакого «дела», хотя в то же время имеется предварительное заключение судмедэксперта о естественной смерти американца. И все эти эмиграционные пересуды относительно «красного террора»…

И замолчал на мхатовской паузе, как бы говоря тем самым: «О чем здесь толковать, товарищ полковник, когда и ежу все понятно? И эта «группа товарищей», подписавшаяся под этим пасквилем, была бы группой идиотов, если бы не воспользовалась подобным моментом. А так вроде бы и о Державине не забыли упомянуть, да и себе позволили еще разок пройтись по бывшей родине».

Однако Бусурин будто не слышал Стогова.

— Удалось прояснить цель приезда Державина в Москву?

— Весьма относительно.

— То есть только то, что соизволил сообщить Хиллман?

— Так точно.

— Хреновато, капитан, весьма хреновато. И, насколько я догадываюсь, тот круг лиц, с которыми Державин встречался за время пребывания в Москве, также не установлен?

Вопрос, на который, по мнению Стогова, мог быть только один ответ: «Никак нет, товарищ полковник. Да и к чему пену гнать, если в смерти американца нет никакого криминала? Как говорится на Руси, помер Максим, да и хер бы с ним. И без него проблем более чем по горло».

Однако полковник был почему-то совершенно иного мнения, нежели Стогов.

— Значит так, капитан. Пока суд да дело, то есть пока не будет официального заключения относительно смерти Державина, подготовь коротенькую справочку по его профессиональной деятельности. Я имею в виду работу Державина как эксперта по иконописи и русской живописи. А для этого, судя по всему, придется порыться в специализированных журналах и каталогах. Все понятно?

— Так точно.

— Свободен.

Покидая кабинет своего шефа, Стогов думал о том, что не зря, видимо, поговаривают в «конторе», что полковнику «Бусурину пора идти на заслуженный отдых, уступив место молодым коллегам, у которых еще не до конца заржавели шарики». Заставлять оперативников отдела копытить землю, основываясь на злобной писульке в эмигрантской газетенке… это уже ни в какие ворота не лезет.

Глава 4

Чтобы прижимистый Школьников, экономивший даже на закуске к халявному спирту, позвонил по мобильному телефону — должно было случиться нечто такое, что взволновало его самого, и когда Головко услышал знакомый, слегка дребезжащий голос, первое, что пришло ему на ум — накаркал.

И не ошибся.

— Слушай, Семен, — с места в галоп понес Яков Ильич, — будь моя воля, я бы никогда не позволил произвести тебя в старшие следоки.

— Чего так? — искренне удивился Головко.

— А то, что ты относишься к той самой категории людей, которые непременно найдут приключение на свою жопу.

— Не понял.

— А чего тут понимать? И сам жить не хочешь спокойно, и другим не даешь.

— Яков Ильич, не томи! — взмолился Головко. — Неужто зацепил что-то?

— Так я ж тебе и твержу, — хмыкнул явно опохмелённый и оттого не в меру разговорчивый Школьников, — сам не спишь и другим не даешь.

— Криминал?

— Как в воду глядел. Так что, с тебя бутылка.

— Ставлю две, только не томи.

Явно довольный произведенным эффектом, Яков Ильич икнул утробно.

— Ловлю на слове. Но учти, пью только «кристалловскую». — И уже более серьезно: — Так вот я относительно господина Державина пекусь и свои собственные денежки на этот разговор гроблю. Прав ты оказался, когда предположил, что ему помогли отойти в мир иной. Причем должен тебе заметить, что убийство это было тщательно продумано, и если бы господин Державин не оказался большим любителем зеленого чая, мы бы никогда не смогли установить истинную причину смерти, и ни один уважающий себя эксперт никогда бы не поставил свою подпись под заключением, которое можешь забрать в любое удобное для тебя время.

Убийство… Это слово по отношению к смерти Державина было произнесено впервые, и Головко уже не знал, хвалить себя или материть, что он заострил внимание Школьникова на «скоропостижной смерти» американца.

— Конкретней можешь?

— Можно и конкретней, — согласился с ним Школьников. — А если более четко и конкретно, то остановке сердца способствовало довольно сложное химическое соединение, попавшее через дыхательные пути.

— Проще говоря, отравление.

— Не совсем, но можно сказать и так. К тому же должен тебе сообщить, что хренотень эта, формула которой с трудом умещается в одну строчку, у нас в России практически не применяется. Кстати, очень быстро рассасывается в крови, и только тот факт, что господин Державин нахлебался на ночь глядя очень крепкого зеленого чая, который при взаимодействии с этим соединением тормозит его разложение, позволило установить истинную причину смерти.

— Выходит, убийство?

— Ну-у, это уже не мне решать, — хмыкнул Яков Ильич. — Может, господин эмигрант привез этот порошок из Америки, чтобы посчитаться здесь со своими прежними врагами, добрая половина из которых уже почивают на московских кладбищах, и совершенно случайно…

— Нанюхался его, просыпав коробочку, — подытожил Головко. — К великому сожалению, дорогой мой Ильич, такого не бывает. И вам ли это не знать.

Дело по факту смерти русского эмигранта Державина начинало приобретать совершенно иной окрас, и Головко набрал телефон Кардиологического центра. Трубку снял заведующий отделением, и Головко, уже начиная волноваться за «сердечко» Афониной, справился о ее состоянии здоровья.

И вздохнул облегченно, когда услышал в ответ: «Вполне удовлетворительное».

— Я мог бы переговорить с ней?

— Ну-у, если только не будете особо волновать… и если ваши вопросы не будут слишком утомительны для больной…

— Спасибо, доктор. Еду.

* * *

Врач не преувеличивал, когда сказал, что состояние Афониной «вполне удовлетворительное». На ее щеках появился легкий румянец, и теперь даже Семен Головко, который разбирался в медицине ровно настолько, сколько требовала его работа, мог бы с уверенностью сказать, что она теперь будет не только жить, но и любить, рожать и работать.

Отпустив парочку довольно избитых комплиментов относительно ее вида, отчего щечки Зинаиды покрылись еще большим румянцем, галантный, как беккеровский рояль, Головко поставил на тумбочку литровый пакет персикового сока, сказал, что, оказывается, есть женщины, которым идут на пользу небольшие встряски, и только после того, как Афонина размякла окончательно, приступил к завуалированному допросу.

— Зина, еще парочка-другая вопросов по нашему американскому гостю, если вы конечно, не возражаете, и я оставлю вас в покое.

— А что, он… — заволновалась было Афонина, и Головко вынужден был тут же успокоить ее.

— Нет, нет, ничего страшного. Просто у господина Державина появились кое-какие проблемы, вот и приходится теперь чуть ли не поминутно восстанавливать картину того вечера.

Но у него, надеюсь, ничего из номера не пропало? — по-своему поняла «державинские проблемы» Афонина. — А то знаете, как порой добывает? Кто-то что-то где-то забудет или потеряет, а все шишки с подозрениями на горничную или на дежурную по этажу.

Успокойтесь, Зина, здесь совершенно иной расклад. И никаких претензий со стороны господина Державина к вам нет. Кстати, вы могли бы припомнить детали и возможно даже нюансы того момента, когда он вас вызвал в номер?

— Господи, конечно! Только я не знаю, что именно вас интересует. Спрашивайте.

— Он позвонил вам по телефону?

— Да, я как раз на посту была.

— И попросил зайти в номер.

— Не совсем. Сказал, что сердечко пошаливает, и нет ли у меня валидолу.

— И что вы?

— Ну-у, лекарства у меня никакого не было, я ведь до той ночи действительно не знала, с какой стороны сердце находится, и прошла в девятый люкс, чтобы уже на месте понять, что человеку надо. Мы ведь, случается, даже врачей вызываем нашим гостям. Правда, это в тех случаях, когда перепьют сильно.

— И что?

— Я зашла в номер, прошла в спальню, а он действительно лежит на кровати и за сердце рукой держится. Я еще спросила, может «скорую» вызвать, но он только поморщился, сказал «пройдет», и единственное, что попросил, так это валидол принести.

— И что вы? Сразу же принесли или?..

— Не-ет, не сразу. Я же уже говорила вам, что позвонила старшей дежурной, она сказала мне, чтобы я спустилась к ней за валидолом, и буквально минут через пять я вернулась в девятый люкс.

Рассказ Афониной пока что полностью накладывался на ту версию, которая прорисовывалась в голове Семена, однако до полной картины не доставало одной-единственной детали, которая должна была завершить или же разрушить выстраиваемое им мозаичное полотно.

— Скажите, Зина, вы звонили старшей дежурной с того же аппарата, которым пользовался и Державин?

Афонина недоуменным взглядом уставилась на вроде бы умного и даже весьма симпатичного следователя.

— А с какого же еще? — удивилась она. — У нас в номерах по одному телефону стоит, как положено.

Глядя на молодую женщину, которую не постигла участь Державина только потому, видимо, что она до последнего времени не знала «с какой стороны у нее сердце», Головко мысленно поздравил ее еще с одним днем рождения.

* * *

Возмущению Маканина, казалось, не будет предела. Мало того, что из-за смерти Державина был опечатан люкс, из-за чего гостиница несла убытки, так вдобавок ко всему прокурорским служакой было произведено изъятие телефонного аппарата, которым, якобы, мог пользоваться покойник.

Впрочем, и господина Маканина можно было понять. Сторожевого пса хорошо кормят, если он столь же хорошо выполняет свои обязанности, а тут сплошные накладки, которые не могли не сказаться на имидже гостиницы.

Стараясь даже не смотреть на фээсбэшного капитана, в котором он видел сейчас едва ли не своего личного врага, Маканин проводил тяжелым взглядом упакованный в целлофановый пакет телефонный аппарат, скрывшийся в сумке следователя, на его скулах дрогнули вздувшиеся желваки, и он почти выдавил из себя:

— Вы хоть догадываетесь, чем именно может грозить вам этот произвол?

— Что, соизволишь оставить меня без погон? — опережая реакцию Головко, ощерился на Маканина Стогов. — Так я, может, только спа-с-сибочки тебе скажу. Глядишь, и я в службу безопасности подамся, благо, протеже будет.

— Ты… ты мне не тыкай: — взорвался Маканин. Ты еще сопли кулаком подтирал, когда я в капитанском звании пребывал.

— Откуда и поперли, — довольно желчно прокомментировал Стогов, также не питавший к начальнику гостиничной службы безопасности особо нежных чувств. — А еще…

Он попытался было добавить еще что-то, видимо более едкое, но вовремя замолчал, поймав на себе осуждающий взгляд Головко.

— А вы, Павел Петрович, — повернулся Головко к Маканину, — постарайтесь впредь выбирать выражения, все-таки не на базаре торгуетесь.

— Да я… Как вы смеете так разговаривать со мной? — побагровел Маканин, однако Головко так и не позволил ему развить свой праведный гнев.

— Простите, а чем же это я обидел вас, Павел Петрович? — искренне удивился Головко. — К тому же я пришел к вам не чаи распивать, а в связи с возбуждением уголовного дела по факту смерти человека, остановившегося в вашей гостинице. Предъявил вам постановление на изъятие телефонного аппарата, с которого мог разговаривать умерший, а вы, вместо того чтобы оказать органам следствия всяческое содействие…

Пора было закругляться, и Головко, застегивая «молнию» на сумке, негромко, но многообещающе завершил явно затянувшийся монолог:

— Думаю, этот ваш стиль работы вряд ли может понравиться владельцу гостиницы. Тем более что вашему руководству нет никакого резона ссориться как с городской прокуратурой, так и с госбезопасностью.

Держа сумку в руке, Головко шагнул было к выходу из номера, но его остановил напряженный голос Маканина:

— Угрожаете?

— Упаси Бог! Просто советую вести себя как положено. Тем более что нам еще предстоит встречаться, и не раз.

Вернувшись в прокуратуру, Головко еще раз просмотрел записную книжку Державина, почти девственно чистую, и, отложив ее в сторону, выписал в свой кондуит телефон некоего Ефрема Ушакова. Судя по всему, этот телефон был вписан в записную книжку совсем недавно, возможно, в субботу или в воскресенье, и это наталкивало на мысль, что этот самый Ефрем Ушаков был причастен к тому делу, ради которого Державин прибыл в Москву. На журнальном столике гостиничного номера, в котором жил Державин, был обнаружен небольшой лист бумаги с телефоном Ушакова. Судя по всему, Державин не знал его номера и уже в Москве, видимо перезвонившись с кем-то, смог выяснить интересующие его подробности. В частности, домашний номер телефона Ушакова, который он и записал поначалу на листе бумаги.

Не исключалась также возможность и того, что Ушаков был одним из последних, с кем общался в тот злополучный день Державин, и он мог бы пролить свет на весьма загадочные обстоятельства смерти эксперта. Впрочем, все это было гаданием на кофейной гуще, и надо было звонить Ушакову.

Трубку подняли со второго звонка, и Головко, не вдаваясь в подробности, спросил, знаком ли Ефрем Лукич с Державиным.

— Следователь прокуратуры?! — то ли уточнил сам для себя, то ли удивился Ушаков и тут же заспешил поспешной скороговоркой: — А как же не знать! Конечно знаю. Мы же с ним…

И он замолчал, подавив горестный вздох. Чувствовалось, что он уже знает о смерти Державина, и эта смерть потрясла его. Да и обрывок незаконченной фразы говорил о многом. Моментально перестроившись, Головко спросил:

— Он что, звонил вам накануне?

В трубке послышался горестный вздох уже немолодого человека.

— Накануне… Простите, я не знаю, когда Игорь умер, но он звонил мне в воскресенье, во второй половине дня, точнее говоря, уже под вечер, и…

Ушаков замолчал и, не надо было заканчивать юридический факультет МГУ со всеми его профессионально-психологическими прибамбасами, чтобы догадаться, насколько трудно человеку говорить и насколько потрясла его эта неожиданная смерть.

— Вы что, были хорошими друзьями?

— Да как вам сказать, — замялся Ушаков. — Не то чтобы шибко близкими друзьями, но, работая в Третьяковке, не один пуд соли съели на реставрации. А это, согласитесь, многого стоит. К тому же Игорь считал себя учеником моего отца, тоже реставратора, и поэтому странно было бы, если бы он не позвонил мне.

Теперь становилось понятным, с чего бы вдруг прилетевший в Москву Державин в первую очередь разыскал телефон Ушакова. И в то же время…

— Простите, а откуда вы узнали о смерти Державина?

— Так мне же об этом в «Стрельне» сказали, в гостинице, где он остановился. Когда он мне позвонил в воскресенье, так мы договорились, что он приедет ко мне в понедельник и мы сходим на могилу отца. Прождал весь день, а его все нету и нету. И уже вечером, когда стемнело, я позвонил в гостиницу, а там мне… В общем, будто обухом по голове. Умер! Сердечный приступ.

Ушаков замолчал было, но, скорбно вздохнув, добавил:

— У меня самого после этого чуть приступ не случился. Столько лет не виделись, а тут на тебе — в кои-то веки прилетел в Москву, и вдруг сердечный приступ. А он ведь помоложе меня будет.

В общем-то, все было ясно и понятно и можно было бы заканчивать разговор, однако Хиллман обронил вскользь, что эксперт по искусству Державин прилетел в Москву с каким-то конкретным заданием, то есть это была деловая поездка, и Головко не удержался, чтобы не спросить:

— А вы что, тоже эксперт по искусству?

— Какой там на хрен эксперт! — хмыкнул в трубку Ушаков. — Чтобы быть экспертом, образование серьезное нужно, а у меня на все про все десятилетка.

— Но вы же…

— Что, насчет Третьяковки? Так это же реставрационные работы. Там практика больше нужна и чувство иконы. А это мне от отца перешло, как бы по наследству. Но сейчас и от этого отошел, иконы пишу. Благо, спрос есть. На одну пенсию не очень-то в наше время разгуляешься. Да и кисти с красками в копеечку влетают.

— Что ж, рад за вас, — сворачивая разговор, произнес Семен. — Возможно, мне придется позвонить вам еще, так что, если вдруг надумаете куда-нибудь отъехать, не сочтите за труд позвонить мне на мой мобильный телефон, — и он продиктовал свой номер.

Глава 5

Опустив трубку на рычажки, Ушаков какое-то время тупо смотрел на телефонный аппарат, потом перевел взгляд на выходящее во двор окно, в котором уже дважды ему являлся Рублевский «Спас» с кровяными потеками под глазницами, и невольно перекрестился на образа.

Происходящее не умещалось в его сознании, и он вдруг явственно понял, что этак действительно можно сойти с ума. Сначала явление «Спаса Вседержителя», на лике которого словно взбугрились багровыми рубцами кровяные потеки, потом телефонный звонок из небытия — это был Игорь Державин, известие о его скоропостижной смерти, отчего у Ефрема до сих пор нервным тиком дергается правая щека, и опять явление Рублевского «Спаса».

Во второй раз это случилось в понедельник вечером, уже после телефонного звонка Державина, и Ушаков до сих пор голову ломал, не зная как к этому отнестись. Это сейчас он вроде бы как немного успокоился, по крайней мере хоть сердце малость отошло да вроде бы как прошла боль в левом предплечье, а вот что было в тот момент, когда в темном проеме не занавешенного шторками окна вновь явился словно сотканный из воздуха Рублевский «Спас»?..

Не в силах даже с места сдвинуться, не то чтобы осмыслить происходящее, он точно так же, как в первое явление «Спаса», пожирал наполненными страхом глазами лик Спасителя и так же, едва ворочая языком, повторял едва слышимое: «Господи! Владыка небесный…», осеняя себя крестным знамением. И от этого действительно можно было тронуться умишком.

Исчез лик точно также, как и в первый раз — словно растворился в воздухе. И теперь вспоминая все это…

Скороговоркой прочитав «Отче наш», Ушаков какое-то время сидел, зажав голову руками, однако понимая, что подобное состояние к добру не приведет, потом заставил себя подняться, включил чайник, примостившийся рядом с мраморной плитой, на которой он растирал краски, и, сыпанув в объемистую, почерневшую от заварки кружку чуть ли не пригоршню крупнолистового чая, залил его кипятком.

Время от времени оборачиваясь с подспудным страхом на окно, за которым догорал закатный багрянец, и понемногу успокаиваясь, он отхлебнул глоток вяжущей и темной как нефть жидкости и попытался уже более реально оценить происходящее, чисто интуитивно понимая, что ему не дает покоя телефонный звонок следователя московской прокуратуры.

Впрочем, сам себя осадил Ефрем, о какой реальности и о каком объяснении происходящего может идти речь, если подобное явление окровавленного лика может свести с ума и не поддается земному объяснению?

Единственное, что еще можно было предположить, так это соотнести явление «Спаса» с какими-нибудь сверхъестественными особенностями или событиями последних дней. Телефонный звонок Державина можно было бы отнести к подобному чуду.

Ушаков отхлебнул еще один глоток терпкого чая, который окончательно вернул его в реальную действительность, и он, чтобы хоть как-то отвлечься от состояния подспудного страха, который помимо его воли заставлял бросать тревожные взгляды на окно, мысленно переключился на телефонный звонок из небытия. Да, именно из небытия, так как иначе тот телефонный звонок Державина и назвать невозможно.

Более тридцати лет прошло с тех пор, как Игоря выбросили из страны, порой казалось, что он уже давным-давно сгинул в своей Америке, и только редкие публикации в специализированных журналах, где он камня на камне не оставлял от очередной подделки в области русской живописи или древнерусской иконописи, говорили о том, что жив еще курилка и, кажется, добился весьма признанных высот. Но это был уже совершенно другой Игорь Державин, американизированный, совершенно недоступный. И в то же время лично для Ефрема он оставался в глубинах памяти тем молодым искусствоведом Державиным, с которым он, да еще живой на ту пору его отец — Лука Ушаков и раскрасавица Оленька, ставшая потом Мансуровой, работали в реставрационной мастерской знаменитой Третьяковки.

И вдруг — телефонный звонок и до боли знакомый бархатный баритон Державина:

— Ефрем?

Он узнал его по первым же ноткам, и в то же время сознание обожгла мысль, не двинулся ли он умишком.

— Ефрем… дорогой, — видимо поняв его состояние, уже более ровным голосом, без напряга произнес Державин и рассмеялся столь же знакомым бархатно-раскатистым смешком. — Узнал ведь, старый черт! Это я, Игорь.

— Господи! — только и смог выдавить из себя Ефрем. И тут же: — Уж не снится ли мне это? Откуда ты?

— Можешь не щипать себя, не снится, — успокоил его Державин. — А вот насчет того, откуда я…

Замолчал на полуслове и с этакой хитринкой в голосе спросил:

— Нет, ты скажи поначалу: рад слышать меня?

— Господи, да о чем ты буровишь? Рад ли слышать тебя?.. Это не то слово — «рад». Страшно рад! А еще больше был бы рад увидеть да обнять тебя.

— Тогда считай, что я уже тискаю тебя в объятиях.

— Так ты что… в Москве?

— Прилетел в субботу вечером. Сегодня ходил-бродил по городу, все-таки считай полжизни как не был здесь, а сейчас вот вернулся в «Стрельню» и звоню тебе.

— А телефон-то мой откуда узнал? Я ведь уже хрен знает сколько лет как в своем Удино заперся.

— Ефремушка, дорогой, — засмеялся Державин, — это только тебе кажется, что ты там заперся, а ведь пол-Москвы знает, где тебя найти. Кстати, а где оно твое Удино?

— Считай, что в двух шагах от Сергиева Посада. Сейчас экспресс от метро «ВДНХ» ходит, сел — и через полтора часа дома.

— Город, поселок?

— Да ты чего, откуда здесь второму городу взяться? Бывшая деревня, а теперь вроде бы как рабочий поселок.

— А с чего бы тебя вдруг в село с таким названием занесло? — рассмеялся Игорь, которому, чувствовалось, было радостно только от того, что он вновь общается с ним, с Ефремом.

— С каким еще названием? — не понял он. — Удино, оно и есть — Удино. Старое русское название, считай, моя родовая деревня.

— В том-то и дело, что «старое русское», — хмыкнул в трубку Державин. — Удом, дорогой мой Ефремушка, наши с тобой предки славяне мужской член величали. А отсюда и производные: удилище, то есть длинная палка, или мудило, что означало мужика с таким прибором, что он мог даже на игрищах выступать. А ты говоришь — Удино!

И он снова рассмеялся, открыто и задиристо-весело, как только мог смеяться тот, прежний Игорь Державин.

— Ну да ладно, — словно оправдываясь за свою радость от того, что он может разговаривать с живым Ефремом Ушаковым, произнес Державин, — чего это мы с тобой все про это да про это, будто нам не о чем поговорить. Удино так Удино. Главное, чтобы таксист знал, где оно находится.

— Когда думаешь приехать?

— Если не выгонишь, то завтра же. Тем более что срок моей поездки ограничен, а мне нужно будет кое о чем с тобой переговорить.

— Годится. Когда ждать: утром, вечером?

— Думаю, в первой половине дня. Чтобы было время и о деле поговорить, да и посидеть за столом не мешало бы. Ведь тыщу лет тебя не видел. А вспомни, как портвешок на троих тянули… Знаешь, Ефрем, порой мне кажется, что это были самые счастливые годы моей жизни.

«Третий», о ком упомянул Державин, был отец Ефрема — Лука Ушаков, и Ефрем произнес, вздохнув:

— Отец частенько тебя вспоминал. Говаривал, что живопись да наука украли Богом данного реставратора. Любил он тебя, Игорь, очень любил. И ценил, как никого другого. Не поверишь, но порой я даже завидовал тебе.

— Знаю, что любил, — с грустинкой в голосе отозвался Державин. И тысячу раз прости, что не смог на его похороны приехать.

Ефрем вспомнил, как Державин вздохнул при этом:

— Это сейчас в России благодать да свобода передвижения. Хоть в Америку лети, хоть оттуда в Россию, были бы только деньги. А тогда… Кстати, где он у тебя похоронен?

— Здесь же, в Удино.

— Вот и хорошо. Завтра и на могилку сходим, помянем.

Он замолчал было и вдруг задал вопрос, который, видимо, все это время крутился у него на языке:

— Ты Ольгу-то давно не видел? Как там она?..

Моментально догадавшись, о какой Ольге спрашивает Державин, Ефрем негромко откашлялся и уже в свою очередь спросил:

— А ты что, ничего не знаешь?

— Да вроде бы нет, а что?

— Что?.. Хреновые, брат, дела. Она же с Мансуровым в аварию попала, на них какой-то самосвал наехал, и…

— И что?.. С Ольгой что?

— Она-то жива осталась, правда, уже полгода как к постели прикована, а вот Мансуров… В общем, еще прошлой осенью похоронили. В октябре.

И снова он не мог не обратить внимания на реакцию Державина, когда тот спросил о дочери Мансуровых:

— А Злата?..

— Что Злата? Ничего. Она в тот раз не поехала с ними на дачу, так что…

Эта новость, видимо, выбила Державина из колеи, и он попрощался вскоре, пообещав перезвонить завтра же, то есть, выходит, уже сегодня, в понедельник, и где-нибудь ближе к обеду прикатить в Удино.

Правда, Ефрем еще успел спросить, что за дело такое привело столь маститого эксперта в Москву и чем лично сможет ему помочь скромный иконописец Ефрем Ушаков, однако Державин только пробормотал что-то маловразумительное да еще сказал, что все это не телефонный разговор, да и посторонних ушей он не должен касаться.

И всё! Более о цели своего приезда в Москву ни слова.

А утром… Утром начались столь радостные хлопоты, будто он готовился встретить Пасху или Рождество Христово.

По второму разу прошелся влажной тряпкой по выскобленным деревянным половицам, вытряхнул во дворе тканые дорожки и небольшой коврик, что лежал перед иконостасом, сходил в коммерческий магазин, чтобы было чем встретить дорогого гостя. А он всё не появлялся и даже не звонил, заставляя волноваться и думать черт знает о чем. И если после вчерашнего звонка Державина как-то отодвинулось в сторону видение Рублевского Спаса с кровяными потеками на темном челе, то теперь это видение почти неотрывно преследовало его, и чем ближе к вечеру, тем все ярче высвечивалось в памяти это видение. И он уже терзался мыслью, что оно как-то завязано на появлении Игоря в Москве, столь же мистическом, как и видение Спаса в темном оконном проеме.

Впрочем, успокаивал он сам себя, всё это чушь собачья — где та Америка, в которой жил Игорь Державин, и где та деревня Удино, где писал свои иконы он, Ефрем Ушаков, однако все его увещевания успокаивали не более чем на полчаса, и уже ближе к вечеру он окончательно потерял покой. Можно было бы, конечно, перезвонить Игорю, спросить, с чего бы вдруг он не подает никаких признаков жизни, но он совершенно забыл спросить номер его мобильника и теперь корил себя за это, теряясь в догадках.

Окончательно понял, что в этот день Державин уже не позвонит, когда за окном сгустились сумерки и он включил в комнате свет. И вот тут-то…

Это было второе явление Рублевского «Спаса Вседержителя» и от этого впору было сойти с ума.

Когда Рублевский «Спас», как и в первое свое явление, словно растворился в воздухе, он прошел на кухню, достал из морозилки бутылку «Парламента», наполнил водкой стограммовый лафетник. Даже не почувствовав обжигающего вкуса водки, вернулся в комнату, которая со смертью жены превратилась для него и в горницу, и в мастерскую, где он писал свои иконы. Поставил бутылку с лафетником на стол и потянулся рукой к телефону, ругая себя за то, что еще днем не позвонил в гостиницу, где остановился Державин. Он же назвал ее в разговоре: «Стрельня».

Не прошло и минуты, как справочная служба выдала телефон дежурного администратора гостиницы, и Ушаков, неизвестно для чего перекрестившись, набрал записанный на бумажку номер.

Ответил мужской голос. Довольно вежливый и приятный.

— Простите, ради Бога, — несколько замешкался Ефрем, — у вас остановился мой товарищ, Державин, вы не могли бы подсказать, как мне его найти. Я имею в виду, номер телефона.

Довольно длительное молчание, чей-то приглушенный шепот и наконец:

— Простите, кем вы ему будете?

— Товарищ… мы когда-то работали вместе… еще до того, как он покинул Россию.

— Простите, а фамилия ваша?

Не понимая, зачем дежурному администратору гостиницы понадобилась его фамилия, Ушаков все-таки счел нужным назвать себя:

— Ушаков. Ефрем Лукич Ушаков.

Замолчал, вслушиваясь в приглушенный говорок на другом конце провода и уже предчувствуя недоброе, но то, что он услышал…

— Извините, Ефрем Лукич, но… В общем, умер ваш товарищ. Сегодня ночью умер… у себя в номере.

Ушаков верил и не верил услышанному.

— К-как умер? — выдавил он из себя. — Я же всего лишь вчера с ним по телефону… и он говорил, что…

— Сердце! — коротко и звонко, словно гвоздь вбил в крышку гроба, пояснил администратор. — Так что, как сами понимаете, помочь вам ничем не можем.

Телефонная трубка наполнилась короткими гудками, и Ушаков, с трудом осмысливая услышанное, опустил ее на рычажки.

Умер…сердце.

В подобное невозможно было поверить.

В голове творилось что-то невообразимое, где-то глубоко в груди перехватило дыхание, и он почти беззвучно шевельнул губами, пытаясь прочитать молитву. Вновь, уже помимо своей воли, покосился на окно. Будто именно там, в темном проеме, таилось нечто такое, что связывало почти неправдоподобное появление в Москве Игоря Державина, столь же непонятную и оттого несуразную смерть в столичной гостинице и, наконец, явление Рублевского «Спаса Вседержителя».

«Спаса» с потеками крови на челе.

Чувствуя, что его мозги уже не в силах переварить происходящее, и еще самая малость — и у него окончательно поедет крыша, Ефрем потянулся рукой за бутылкой и осторожно, чтобы только не расплескать дрожащими руками водку, до краев наполнил лафетник.

Когда немного полегчало и стало вроде бы легче дышать, он, еще раз покосившись на окно, заставил себя подняться из-за стола и, шаркая по выскобленным половицам, словно одряхлевший старик дотащился до кровати и почти ничком упал на подушку.

Перед глазами, будто это было наяву, стоял все тот же Рублевский «Спас Вседержитель», и ощущение было такое, будто этот лик уже появлялся когда-то в оконном проеме, да вот только вспомнить бы, где и когда это было.

Уставясь в потолок и напрягая память, Ефрем возвращался в действительность. И наконец вспомнил…

Отец!

Да, конечно, отец! Господи, да как же он мог забыть это?! Ведь именно его отцу, Луке Ушакову в такой же поздний весенний вечер явился в оконном проеме «Спас» Андрея Рублева. Правда, без потеков крови под глазницами. И было… Господи милостивый! Еще в самом начале тридцатых годов, в первые годы коллективизации, когда его отцу едва исполнилось двадцать лет, но он уже слыл знатным иконописцем… Как рассказывали удинские старожилы, хорошо знавшие его отца, иконописцем от Бога.

В потревоженной памяти всплывали какие-то картинки из того, что рассказывал когда-то отец, и теперь уже Ефрем знал точно, вернее чувствовал это на каком-то подсознательном уровне — явление окровавленного Спаса как-то связано с прошлым его отца и приездом в Москву Игоря Державина. Более тридцати лет не был мужик в России. Как поговаривали в Третьяковке, заправским американцем стал, а тут вдруг… Телефонный звонок из небытия и эти его слова: «Хотелось бы с тобой, Ефремушка, кое о чем переговорить…». Знать бы сейчас, о чем он хотел с ним переговорить?

Думая обо всем этом, Ефрем вернулся мысленно к телефонному звонку следователя московской прокуратуры. Похоже, что и здесь скрывалась своя нестыковка. Нахрена бы, спрашивается, обзванивать людей, с которыми Державин не виделся с тех самых пор, как его вытолкали из России, если он умер в московской гостинице своей смертью?

Вопрос был тупиковый, и Ефрем, понимая, что не получит на него ответа, поднялся с кровати и прошлепал босыми ногами к столу, на котором его дожидалась початая бутылка водки…

Глава 6

Это уже был полный перебор. Опять американец и опять российского происхождения. К тому же шесть часов утра не самое лучшее время для выезда «на труп», который, ко всему прочему, дожидается своей участи не в комфортном номере пятизвездочной гостиницы, а на выезде из Москвы, на мокром шоссе, в искореженной машине.

Что и говорить, миссия не из приятных, однако капитана ФСБ Стогова не спрашивали о его личном отношении к подобного рода выездам, и пока он мчался на оперативном «Мерседесе», разбрасывая снопы дождевой воды, к месту происшествия, в его голове назойливым рефреном крутились строчки, казалось бы, давно забытого стихотворения, которые более всего отвечали его внутреннему состоянию:

«Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца!»

Оно бы и хрен с ним, с тем мертвецом, о котором столь радостно оповестили своего папашку обрадованные детки, если бы этот труп не был вторым за неделю. Вторым! И это уже полный облом.

Некий Даугель Рудольф Иосифович, сорок два года. И не удивительно, если в том же «Новом русском слове» появится броская публикация на газетный разворот, извещающая мировое сообщество о том, как в якобы новой, якобы демократической России убивают несчастных эмигрантов, решивших навестить свою бывшую родину.

И после этого очередной виток газетной вони по поводу «сталинских методов решения эмигрантского вопроса преемником КГБ — ФСБ», очередной виток раскрутки вопроса о правах человека в нынешней России, и попробуй-ка докажи мировому сообществу, что дважды два — это все-таки четыре, а не пять, и в автомобильную катастрофу, закончившуюся смертельным исходом, может угодить не только принцесса Диана, но и простой российский эмигрант.

Черно-антрацитовый от воды, накатанный асфальт был осклизло коварным, мысли Стогова не очень-то веселыми, и когда он добрался-таки до места, где скрывшийся КРАЗ снес с дороги такси, в котором поспешал в аэропорт Рудольф Даугель, у него окончательно испортилось настроение.

Остановившись в трех метрах от стайки машин, по которым можно было догадаться о всей серьезности случившегося на этом месте дорожно-транспортного происшествия, Стогов поднял воротник куртки и направился к ограждению, за которым в свете фар мокла под дождем гора исковерканного черного железа, которое еще совсем недавно называлось «Волгой».

Чуть поодаль стояли две машины «скорой помощи», экипаж которых, видимо, ждал команду «на загрузку».

Непосредственно с «Волгой» работали четверо молодых мужиков в эмчээсовской форме, за которыми тоскливо наблюдали явно невыспавшиеся и оттого не очень-то приветливые гаишники.

К Стогову дернулся было с решительным видом совсем еще молоденький сержант, однако распознав в нем «начальство в штатском», уже более приветливо кивнул на гаишного капитана, что стоял неподалеку от оперативного «мерседеса», и Стогов направился к нему.

— Капитан Стогов, ФСБ, — представился он, на что гаишный капитан сначала утвердительно кивнул головой, как бы одобряя тем самым оперативную заинтересованность «комитетчиков» привычным, казалось бы, для Москвы дорожно-транспортным происшествием, и уставшим от бессонной ночи голосом произнес:

— Смертельный случай. Таксист и его пассажир. Чтобы вытащить из салона, ребятам пришлось стойки распиливать. А водила…

И он безнадежно махнул рукой.

Стогов невольно покосился на темный брезент, из-под которого торчали две пары ног. Одна в серых носках, без туфель, которые соскочили, видимо, когда труп вытаскивали из железных, искореженных тисков, вторая пара ног — в давно не чищеных темно-коричневых ботинках на шнуровке, владельцем которых, видимо, был хозяин «Волги». Он отвел глаза, а в памяти вдруг ожил давно забытый анекдот о непревзойденном качестве советской обуви: мужик вывалился с балкона девятого этажа, сам вдребезги, а на его туфлях даже кожа не треснула.

— Документы смотрели? — спросил Стогов, кивнув на трупы.

— А как же! — удивился гаишник. — Оттого и контору вашу сразу же поставили в известность. — Таксист, конечно, наш клиент, а вот что касается его пассажира… Судя по всему, мужик на свои рейс торопился, в аэропорт. В его портмоне вместе с документами лежал билет на нью-йоркский рейс.

— Даугель Рудольф Иосифович? — уточнил Стогов.

— Да, — кивком головы подтвердил гаишник и невольно передернул плечами от попавшей за шиворот дождевой воды. — Американец. Хотя отчество, казалось бы, советского происхождения. Я бы даже сказал, сталинского. Его дедушка, видать, довольно сильно Сталина любил, что решился своего сынка его именем назвать.

Стогов хотел уж было не согласиться с гаишником — Иосиф имя еврейское, и далеко не каждый, кто говорит на идиш или иврите, склонен произносить имя «отца народов», однако капитан уже достал из глубин своего плаща впечатляющий портмоне из светлой кожи и протянул его Стогову. Мол, далее разбирайся сам, коллега. Мое дело — поставить тебя в известность.

Раскрыв портмоне, из которого едва не выпал авиабилет, Стогов сунул его в тот же кармашек, из которого высовывалась квитанция на гостиницу, в которой, видимо, проживал Рудольф Даугель, и уж открыл было паспорт американца, как вдруг что-то заставило его вернуться к кармашку, и уже через секунду он понял, что именно заставило его сделать охотничью стойку.

Квитанция! Та самая квитанция, корешок которой выглядывал из кармашка. Точнее сказать, коротенькое слово, которое он выхватил глазами, когда засовывал в этот кармашек авиабилет.

«Стрельня».

Еще не осмыслив до конца всей важности своего открытия, беззвучно шевельнул губами, перечитывая по верхнему обрезу название гостиницы, в которой, видимо, проживал Рудоль Лаугель, и вдруг почувствовал, как екнуло где-то глубоко под ложечкой.

«Стрельня»! Пятизвездочный отель, в котором был убит Игорь Державин!

Адское совпадение? Наворот случайностей?

Однако Стогов не был бы капитаном ФСБ, если бы верил в подобного рода навороты, совпадения и прочую хренотень. Кивком головы поблагодарив гаишного капитана и пробормотав напоследок что-то маловразумительное, он прошел к «мерседесу» и, уже забравшись в салон, еще раз, но уже более тщательно, просмотрел гостиничную квитанцию и документы Даугеля.

В Москву прилетел из Нью-Йорка за сутки до того дня, как в этой же гостинице поселился Державин. Причем жил на том же этаже, на котором находился «девятый люкс» Державина.

«Что, тоже совпадение?» — размышлял Стогов, заставляя себя «не гнать лошадей».

Хрен с ним, можно допустить и подобную возможность — в жизни случается и не такое, но когда оба гостя столицы оказываются в московском морге, то это уже информация для размышления.

Бросив последний взгляд на поливаемый дождем брезент, из-под которого торчали две пары безжизненных ног, Стогов достал мобильный телефон и, когда послышался осевший после ночного бдения голос дежурного, устало произнес:

— Стогов, ФСБ. Записывай данные. Даугель Рудольф Иосифович, шестьдесят шестого года рождения. Соединенные Штаты, Нью-Йорк. Необходима вся информация, которую удастся нарыть, а также все то, что заложено в визовом отделе. Срочно!

* * *

Сообщение о ночном ДТП, при котором погиб сосед Державина по этажу, но главное — ту эмоциональную подтекстовку, с которой все это было доложено Стоговым, полковник Бусурин воспринял нарочито удивленным взбросом седеющих бровей:

— И ты что же, всерьез уверен, что этот случай на скользком шоссе как-то связан с убийством Державина?

— Я еще не знаю доподлинной роли Даугеля во всем этом деле, но то, что он как-то причастен к убийству Державина, в этом я не сомневаюсь.

— В таком случае обоснуй!

— Получен ответ на мой запрос по Даугелю и… Короче говоря, нестыковка получается, товарищ полковник, с нашим эмигрантом. Кстати, из России он эмигрировал в девяносто седьмом году. Получил в Америке гражданство, и за эти годы уже четыре раза наведывался в Россию.

— Причина?

— Как сообщили из визового отдела, больные, весьма почтенного возраста родители, проживающие в Псково-Печерске, без которых он, якобы, жить не может.

— Серьезная заява.

— Вполне серьезная. Кстати, и на этот раз он обосновал свой приезд в Россию все той же причиной: «больные родители». Однако по прибытии в Москву довольно круто изменил свой маршрутный лист и вместо того, чтобы сесть на поезд и ехать к своим престарелым, тяжелобольным родителям, он надежно окопался в «Стрельне», где ему, оказывается, за сутки до его прибытия в Москву был заказан одноместный номер на том же этаже, что и Державину.

Это уже было кое-что, по крайней мере Бусурин не буравил Стогова язвительно-снисходительным взглядом. К тому же эти детали, судя по всему, ложились в версию полковника Бусурина относительно смерти Державина.

— Не выяснял, чем вызвана его задержка в Москве?

— Постараюсь прояснить сегодня же, товарищ полковник, но это еще далеко не все. Виза Даугеля заканчивалась в мае месяце, у него еще было время и в Псково-Печерск съездить, и утрясти все свои дела в Москве, оттого и непонятно, с чего бы это вдруг он сорвался с места и в одночасье взял билет на нью-йоркский рейс.

— Изменились обстоятельства?

— Возможно, хотя и маловероятно. Уж слишком мало времени прошло с того дня, как Даугель покинул Штаты. И что могло произойти за эти дни настолько архичрезвычайного, чтобы столь любящий сын бросил всё и вернулся обратно, не доехав до родителей всего лишь несколько сот километров. Впрочем, меня насторожило другое… Рейс, на который был взят билет, вылетает из Шереметьева в одиннадцать утра, и лично мне непонятно, с чего бы это господину Даугелю тащиться ночью в аэропорт, под дождем, если до отлета еще оставалось почти шесть часов.

Стогов скромно замолчал, ожидая положительной реакции со стороны своего шефа, однако Леонид Яковлевич Бусурин не был бы полковником Бусуриным, если бы даже при таких картах не продолжал оппонировать капитану:

— Нервы? Предполетная бессонница?

— Товарищ полковник! Я, конечно, могу допустить любой вариант развития событий: и нервы, и предполетную бессонницу, но когда все это начинает напоминать многослойный пирог, накладываясь одно на другое…

— Ладно, капитан, забыли о нервах, предполетной бессоннице и прочей хренотени, — перебил его Бусурин, — и вернемся к существу вопроса. Считаешь, что все-таки существует какая-то взаимосвязь между смертью Державина и приездом в Москву нашего Даугеля?

— Уверен!

— В таком случае лично мне непонятно, с чего бы господину Даугелю срываться после смерти Державина с места и в срочном порядке заказывать билет на Нью-Йорк, вместо того чтобы ехать к родителям в Псково-Печерск, где его, судя по всему, уже должны ждать. Ведь он же не полный дебил и должен понимать, что этот его финт не может не вызвать ряд вполне естественных вопросов. Причем вопросов недоуменных.

Именно эта «нестыковка» в действиях Даугеля не давала покоя и Стогову, и все-таки он вынужден был подчеркнуть уязвимость логических построений своего шефа:

— Я не совсем уверен в том, что Даугеля мог волновать этот факт, я имею в виду преждевременный отлет в Штаты. Да и обосновать его он мог чем угодно. Вплоть до того, что произошло что-то непредвиденное с его женой в Нью-Йорке и он вынужден был срочно вернуться домой.

— Может, ты в чем-то и прав, — пожал плечами Бусурин. — И все-таки я не уверен, что при успешном развитии сценария, если, конечно, Даугелю действительно отводилась в нем какая-то серьезная роль, он не мог не задуматься о том, что его внезапный отлет из Москвы может вызвать серию нежелательных для его персоны вопросов, вплоть до того, что ему будет отказано впредь во въездной визе.

С этим не мог не согласиться и Стогов.

— Может, что-то пошло наперекосяк и заставило Даугеля нервничать?

— Возможно. Знать бы только, что именно заставило его всполошиться.

— Утечка информации? Даугелю стало известно о том, что всплыла правда о смерти Державина?

— Возможно и это, — согласился с капитаном Бусурин. — По крайней мере ничего иного и более умного на данный момент предположить не можем. Кстати, кто конкретно мог знать о настоящей причине смерти Державина?

— Ну-у, если не считать нас и Головко… — И Стогов чисто по-детски стал загибать пальцы.

— Всё, дальше можешь не вспоминать, — громыхнул полковничьим баском Бусурин. — И без того более чем предостаточно. Видать, как только пошла утечка информации, зашевелились клопы; подогревать стало.

Он замолчал надолго, видимо пытаясь просчитать возможный канал утечки информации, наконец произнес негромко:

— Ладно, капитан, с этим делом нам еще придется разбираться и разбираться, а сейчас… Что намечаешь делать?

— Надо бы тот номер досмотреть, в котором Даугель жил. И если горничная не вылизала его подчистую…

Заметив скептический взгляд шефа, он осекся на полуслове, однако тут же продолжил свою мысль:

— Я, товарищ полковник, конечно, понимаю, что надежды на проработку номера мало, как понимаю и то, что этим самым мы еще больше насторожим заказчика убийства, однако я спать не смогу, если не проведу досмотра. И еще одно, пожалуй, главное. При Даугеле находился мобильник, сейчас идет его распечатка.

— Хорошо, — согласился Бусурин. — Головко поставлен в известность?

— Так точно, еще утром созвонились. Доставлен акт экспертизы по телефонной трубке.

— Так чего ж ты молчишь?

— Так оно ж, вроде бы, и так все ясно, товарищ полковник, а тут Даугель…

— Оправдываться будешь потом. Что по трубке?

— Если в двух словах, то это фосфорсодержащее соединение, вызывающее остановку сердца.

На лице Бусурина отразилось нечто, напоминающее усмешку обиженного на жизнь бульдога.

— Выходит, правы господа эмигранты, обнародовав версию, что Державин был неугоден кому-то в России? Правы, капитан, правы! А от себя лично добавлю: тот, кто охотился за Державиным, сделал все от него зависящее, чтобы скрыть факт заказного убийства. Как говорится, помер Максим, да и хрен бы с ним, а оно вон как обернулось.

Он покосился на Стогова, будто он был виноват в двойном убийстве бывших соотечественников, и чтобы уже окончательно добить капитана, столь же хмуро произнес:

— Справка по Державину готова?

— Запрос направлен в архив, и думаю, не позже, чем завтра…

— Завтра… — пробурчал Бусурин. — Разболтались, мать бы вашу в Караганду! Но теперь уже мне нужна не кастрированная объективка, а развернутая информация не только о профессиональной деятельности Державина в свою бытность в СССР, но и об истинных причинах его отъезда в Штаты. Всё! Свободен!

Глава 7

Досмотр номера, из которого выехал Рудольф Даугель, не принес ничего такого, что могло бы уже напрямую заявить о его причастности к убийству Державина, и этого, естественно, не мог упустить Маканин, с обидой в голосе заявивший Головко, что трудно найти черную кошку в черной комнате, тем более если ее там нет и никогда не было.

Головко на это только руками развел, мол, мы тоже не боги, всякое в работе бывает. Но порой и такое бывает, что даже палка стреляет.

Подобная постановка вопроса, видимо, не очень-то устраивала начальника гостиничной службы безопасности, и он, продолжая держать себя в нужных рамках, хмуро спросил:

— Вопросы ко мне eщё будут?

— Да вроде бы нет, — пожал плечами Головко, покосившись при этом на Стогова.

Тот также отрицательно качнул головой. За те часы, что они просидели с Маканиным, просматривая видеозаписи наружного и внутреннего наблюдения, которые охватывали не только парадный вход «Стрельни», но и огромный холл на первом этаже гостиницы, Маканин вынужден был давать свои собственные комментарии и пояснения относительно отдельных эпизодов, в чем он видел прямой выпад против него как человека, отвечающего за безопасность клиентов гостиницы, они успели настолько устать друг от друга, что уже не чаяли, когда же всё это закончится и они наконец-то расстанутся навсегда.

Свободен, как сопля в полете, — вертелось на языке у Стогова, однако он заставил себя сдержаться, чтобы не выказывать особых «симпатий» гостиничному служаке. Он мог еще пригодиться при дальнейшей разработке обслуживающего персонала и гостей «Стрельни», хотя просмотр видеозаписей не дал ровным счетом ничего. На всех тех кадрах, где появлялся Державин, он был один.

Заявив Головко, что его ждут «производственные дела», Маканин проводил следователя с капитаном до бара, из дверей которого сочились дурманящие запахи свежемолотого жареного кофе, демонстративно откланялся и спорым шагом уверенного в себе человека направился к лифтовому стояку.

— Ну что, по рюмахе? — предложил Стогов, направляясь к стойке бара, за которой красовался явно скучающий без работы дюжий, плечистый молодец.

— Да вроде бы рановато еще, — попытался возразить Головко.

— Рановато для того, кто начинает работать в девять, — хмыкнул Стогов. — А мы с тобой вкалываем, как негры на плантациях, круглосуточно.

— Так-то оно так, — согласился с ним Головко, — но мне нынче еще на начальство выходить придется, а оно, сам знаешь…

Капитан ФСБ Андрей Стогов прекрасно знал, что такое «выход на начальство с докладом», и потому только участливо кивнул головой, искренне сочувствуя следователю.

— Тогда как знаешь, а я уж, прости за прямоту, как могу.

И уже остановившись напротив вскинувшегося навстречу бармена:

— Моему товарищу двойной кофе, парочку симпатичных бутербродов и салатик, да и мне, пожалуй, то же самое и сто пятьдесят вприпляс.

— Водочки? — осведомился понятливый бармен.

— Естественно, не коньяку.

Невольно усмехнувшись явно не капитанскому размаху Стогова, Головко полез было в карман за деньгами, но Андрей так прошелся по нему взглядом, что Семену даже стыдно стало.

— Не понял! — хмыкнул он, пряча деньги обратно в кармашек.

— А чего тут понимать? — отозвался Стогов. — Имею право угостить. Жмурик-то мой.

Поджидая за столиком Стогова, который, по его собственному признанию «с раннего утра руки не умывал», Головко чисто машинально прошелся взглядом по потолочному бордюру, чуть ниже которого обычно крепились камеры видеонаблюдения, подивился тому, что их не было в зале гостиничного бара, и вдруг словно споткнулся о внезапно мелькнувшую догадку.

Господи, да как же они сразу об этом не подумали?

В гости к Державину никто в гостиницу не приезжал. Это факт. Однако порошок в телефонную трубку ему все-таки вложили. Это тоже неоспоримый факт. И получается, что сделать это мог кто-то из обслуживающего персонала или людей, проживавших в «Стрельне». Обслуживающий персонал Головко отмел сразу же — слишком мало времени было у заказчика убийства, чтобы провести массированный подкуп кого-то из обслуги, да и решиться на подобное далеко не у всякого хватило бы смелости. Значит, кто-то из «гостей» российской столицы, остановившихся в этой гостинице.

Логично? Вполне.

В таком случае кто именно?

Допустим, Даугель. Однако, чтобы совершить запланированное, ему необходимо было легальным путем попасть в номер Державина, а для этого…

Знакомство? Естественно.

Где и при каких обстоятельствах?

Лучше всего здесь, в баре, который просто не мог обойти стороной Игорь Мстиславович Державин. Если верить словам Школьникова, «человек был наш, российский, насквозь проспиртованный». А это значит…

Не дожидаясь появления Стогова, он прозвонился по мобильнику Маканину, вкратце изложил ему свою версию и попросил спуститься в бар. К тому моменту, когда в дверном проеме высветилась крепко сложенная фигура Маканина, он уже ввел в курс дела Стогова, и они втроем направились к стойке бара.

При виде «начальства» вышколенный бармен едва ли не перекинулся через стойку, готовый ответить на любой заданный вопрос, и когда Маканин спросил, работал ли он в то воскресенье, когда умер «гость из девятого люкса», бармен утвердительно кивнул головой.

— А как же, Павел Петрович; — воскликнул он. — Сменщик-то мой на больничном, то ли грипп птичий, то ли ОРЗ подхватил, вот мне и приходится за всех отдуваться.

— Выходит, ты и в субботу вахту держал, — подсказал Стогов.

— Само собой.

— И выходит, ты должен был запомнить этого жмурика, — продолжал вести уже свою игру Стогов. — Я имею в виду гостя из девятого номера. Он в этот бар несколько раз заваливался.

Покосившись на своего шефа, который позволил ему отвечать на все вопросы, утвердительно кивнув головой, бармен почесал в затылке и, видимо припоминая «гостя из девятого люкса», произнес с нотками невольного уважения в голосе:

— Должен доложить вам, что он не только в бар заваливался, но также потребовал принести ему пару бутылок «Столичной» в номер.

— И что, заказ выполнили?

— А как же без этого! — искренне изумился бармен. — Желание клиента — закон.

— Когда это было?

— Кажется, в воскресенье. Да, точно, в воскресенье. Причем довольно поздно. Ресторан уже закрывался.

— И что же, он один, в одинаре?.. — «удивился» Головко.

— Зачем же «в одинаре»? — обиделся за полюбившегося клиента бармен. — Он вдвоем с каким-то мужчиной за столиком сидел. Судя по всему, тоже американцем из русских. И когда у них уже перебор с напитками пошел, вот тогда-то он и заказал пару «Столичных» в номер. Причем попросил еще, чтобы «со слезой» была.

— А того, второго мужчину помнишь? — осторожно, чтобы только не спугнуть глухаря с ветки, спросил Головко.

— Само собой.

— И описать можешь?

…По мере того как хваткий бармен вымучивал словесный портрет Даугеля, Головко прорисовывал мысленно схему убийства Державина. Всё вроде бы было ясно и понятно, кроме, пожалуй, главного.

Кто передал Даугелю фосфорсодержащий препарат, заложенный им в телефонную трубку? И зачем надо было закручивать столь сложные круги, задействовав для этой цели американца, когда всё это можно было проделать гораздо проще? Не из Америки же он его привез, хотя не исключался и подобный вариант.

Глава 8

Вот и не верь после этого толкователям снов, которые утверждают будто сны бывают вещие.

Еще не в состоянии до конца осмыслить телефонный разговор, который заставил учащенно биться сердце, Ольга Викентьевна опустила на одеяло телефонную трубку, откинулась головой на подушку и закрыла глаза.

Господи, так оно и есть! Три или четыре дня назад ей приснился сон, заставивший ее проснуться в холодном поту, и она даже кричала во сне или пыталась докричаться. Докричаться до человека, лицо которого она уже с трудом вспоминала, но который оставался для нее самой прекрасной любовью и от которого…

А вот об этом лучше не вспоминать, потому что с отлетом самолета, который уносил Игоря в далекую и оттого ненавистную Америку, ей казалось тогда, что ее жизнь уже закончилась, и она готова была наложить на себя руки, если бы… На тот момент она уже была беременна Златой, и именно это остановило ее от самоубийства. Да, она готова была убить себя, но только не ребенка, которого послал ей Бог.

Тридцать два года… казалось бы, всё забыто и быльем поросло, а вот поди же ты… Снова в памяти серебристый лайнер, взмывший над Москвой, и она, в страшном крике раздирающая рот.

Как в той далекой жизни, когда ее буквально спас, подставив свое плечо, Игорь Мансуров, ставший для Златы настоящим отцом.

Когда она проснулась, то подумала было, что это предательство с ее стороны, предательство по отношению к Мансурову, который погиб в автомобильной катастрофе полгода назад, но оказалось, что сон этот вещий, и телефонный звонок, после которого последовал длинный, поначалу непонятный разговор с сотрудником американского посольства, заставил ее поверить в это.

Скрипнув дверью, в комнату вошла Вера Викентьевна, которая сразу же после автомобильной катастрофы, в которой погиб Мансуров, переехала в довольно просторную квартиру на Проспекте Мира, чтобы хоть как-то облегчить жизнь своей искалеченной сестры, чудом оставшейся в живых. Составив с подноса на тумбочку тарелку с бутербродами и чашечку из тонкого китайского фарфора, она наполнила ее чаем и села напротив, видимо, почувствовав что-то неладное.

— Что, звонил кто-то?

Всё еще не в силах освободиться от воспоминаний, Ольга Викентьевна невольно вздрогнула и утвердительно кивнула головой.

— Неприятности?

Ольга Викентьевна покосилась на сестру, которая все эти полгода была ей за сестру-сиделку и няньку одновременно, освободив тем самым от неподъемных хлопот Злату, которая то по командировкам моталась, то с раннего утра до поздней ночи засиживалась в своей Третьяковке, и ее глаза вдруг наполнились слезами.

— Что, случилось что-нибудь? Оля! — забеспокоилась Вера Викентьевна.

— Звонили из американского посольства.

— И что? Хотят, чтобы ты провела очередную экспертизу? И ты как всегда…

Искусствовед Ольга Мансурова входила в десятку экспертов международного класса, и ее не оставляли в покое даже сейчас, когда она была прикована к постели, привозя особо спорные полотна известнейших художников прямо на дом.

— Что? Экспертиза? Какая экспертиза? — продолжая думать о чем-то своем, переспросила Ольга Викентьевна. Качнула головой и тут же задала вопрос, который заставил ее сестру широко раскрыть глаза. Уж не тронулась ли ее Оленька разумом, безвылазно находясь в четырех стенах? — Ты… ты помнишь Державина?

— Кого? — на всякий случай переспросила сестра.

— Державина. Игоря…

Не зная, как относиться к этому вопросу и к тому состоянию, в котором пребывала Ольга, Вера Викентьевна невразумительно пожала оплывшими плечами.

— И что с того?

— Так вот, только что звонили из американского посольства, некий Артур Хиллман.

На лице Ольги Викентьевны дернулся какой-то нерв, и она замолчала, словно что-то мешало ей говорить.

— Из американского? И что с того? — напомнила о себе сестра, в которой будто что-то замкнулось в далеком девяносто первом году, и она продолжала оставаться в душе «ответственным работником» Министерства культуры СССР и не очень-то жаловала Державина. — Неужто в его разлюбезной Америке стало настолько хреново и он надумал вернуться в Россию?

В ее словах сквозила нескрываемая издевка, и это заставило Ольгу Викентьевну невольно поморщиться. Она бы, конечно, могла одернуть сейчас свою старшую сестру, парой фраз поставить ее на место, напомнив о том, кто именно был виноват в том, что Игоря Державина выбросили из страны, как собаку безродную, и не ее ли разлюбезный горком партии приложил к этому руку, однако ее горло заполняла тяжелая, замешанная на обиде горечь, и она едва слышно шевельнула губами:

— Не смей так говорить!

— С чего бы вдруг? — окрысилась Вера Викентьевна.

— Умер Игорь.

Судя по той маске, которую натянула на себя сестра, эти слова практически не произвели на нее особого впечатления. И единственное, что она соизволила выдавить из себя, чтобы не казаться окончательно бесчувственной, так это:

— Все там будем. Кто раньше, кто позже. Твой Мансуров еще раньше ушел. А какой человек был! И муж, и отец! Ему бы жить да жить, а судьба распорядилась иначе.

Видимо считая эту тему закрытой, она высвободила телефонную трубку из ослабевшей руки сестры, положила ее на тумбочку, однако Ольга Викентьевна продолжала оставаться в состоянии прострации, и она, уже не скрывая свою неприязнь к Державину, со злостью в голосе произнесла:

— Этот самый Хиллман… Он из-за чего звонил? На похороны пригласить? В Америку?

— Что? На похороны?.. — Ольга Викентьевна скользнула по лицу сестры отрешенным взглядом, качнула головой. — Нет, не на похороны. Хотя на похороны тоже, видимо…

Ее щека дернулась нервным тиком, и она едва слышно прошептала:

— Он в Москве умер… в гостинице.

Это сообщение заставило сестру насторожиться.

— Так он что… сейчас в Москве?

— В субботу прилетел… поздно вечером.

— Зачем? — вырвалось у Веры Викентьевны. — В Москву прилетел зачем?

— Не знаю. Хиллман сказал, что это была деловая поездка и он… Игорь…

— Поездка… деловая… — пожирая свою сестру уничтожающим взглядом, повторила Вера Викентьевна. — А от тебя-то чего ему надо было? Лишний раз душу потравить или, может…

— Прекрати! — одернула сестру Ольга Викентьевна, и ее запавшие щеки покрылись красными пятнами. — Не смей так говорить! Не смей! Хиллман сказал, что, улетая из Нью-Йорка, Игорь оставил завещание на меня и на Злату как на свою дочь. И в Москву скоро должен прилететь официальный представитель нотариальной конторы Натансона, услугами которой пользовался Игорь.

— Зачем?

— Видимо для того, чтобы озвучить это завещание.

В комнате зависла напряженная, почти могильная тишина, которую нарушил надтреснуто-исказившийся голос Веры Викентьевны:

— Завещание… озвучить… Ты… ты хоть понимаешь, о чем говоришь?

Ее лицо также пошло красными пятнами, дрожали руки.

— Я-то, дура, надеялась, что этот кошмар тридцатилетней давности забылся навсегда. И для тебя, и для меня, и для… Да ты хоть о дочери своей подумай!

— Но Вера!.. Ведь Игорь ее отец!

— Ее отец Игорь Мансуров! — сказала, будто отрезала, сестра. — Он! Он ее растил, да и тебя из родильного дома он забирал, Мансуров, а не твой диссидент, который в это время уже прижился в своей Америке!

— Замолчи! — оборвала ее Ольга Викентьевна. — Замолчи! Ты прекрасно знаешь, как он оказался в Америке. И не его вина, что не он встречал меня из родильного дома. Ему тогда тоже впору было в петлю лезть, а ты…

Она уже почти задыхалась словами.

— Я… я всю жизнь буду благодарна Мансурову, что он не бросил меня в трудную минуту, но ведь и…

— Господи, да ты хоть понимаешь, о чем ты говоришь? — неожиданно упавшим голосом произнесла Вера Викентьевна. — Или ты своего Державина забыть не можешь? Так забудь! Ради спокойствия дочери своей забудь! Ведь именно Мансуров для Златы был родным отцом, а о твоем Державине она слыхом не слыхивала. И если ей рассказать сейчас всю правду…

Она смотрела на свою сестру как на сумасшедшую, и вдруг обреченно махнула рукой.

— Впрочем, поступай как знаешь. Ты же никогда не желала слушать добрых советов.

* * *

Вконец разозлившись на «уперто-неразумную», гремела на кухне кастрюлями старшая сестра, а Ольга Викентьевна лежала на сбившейся простынке и думала о том, правильно ли она поступит, открыв дочери правду. Пыталась думать о Злате, о том, как она воспримет ее признание, а в памяти всплывал закатный летний день, казалось бы, такого далекого и в то же время почти вчерашнего семьдесят шестого года, когда…

Господи, опять эта явь, с годами превратившаяся в навязчивый сон!

В тот вечер, багряно-закатный, она приехала к Державину, который годом раньше вселился в однокомнатную кооперативную квартиру на Ленинском проспекте, и сообщила ему, что беременна, причем, как сказал врач, уже на третьем месяце. Господи, как же он обрадовался тому, что у них будет ребенок!

А потом… потом Игорь сказал, что завтра же они поедут в ЗАГС и он постарается упросить заведующую, чтобы их зарегистрировали безо всякой волокиты, мол, вот паспорта, вот заявление и просьба — поставить печать в паспортах.

Потом они пошли в небольшое кафе, чтобы отметить это событие, около одиннадцати вечера вернулись домой — и вот тут-то…

Более тридцати лет прошло с тех пор, а ей все так же страшно вспоминать тот июльский вечер. Мутится сознание и кажется, что ее вот-вот вырвет.

Она уже стелила постель, как вдруг в прихожей раздался звонок, и она хорошо помнит, как изменилось лицо Игоря. На тот момент он еще не знал, что за ним пришли, но, видимо, уже предчувствовал подобный вариант развития событий. И не ошибся в своих предчувствиях.

Игорь пошел открывать, и она невольно прислушалась к тому, что происходило на тот момент в прихожей.

Громкие мужские голоса, возмущенный голос Игоря — и в комнату вошли трое в штатском. В том далеком семьдесят шестом году она работала в Третьяковской галерее, ей приходилось консультировать по вопросам живописи сотрудников КГБ, и когда она увидела тех троих, что прошли из прихожей в комнату, она уже знала, что за гости завалились в столь поздний час к Державину. Точнее, это был какой-то импульс, электрический разряд, пронзивший ее сознание — «КГБ!».

Судя по всему, и эти трое неплохо знали, кто она и что она, однако надо было соблюдать правила игры, и, видимо, старший этой троицы негромко спросил, кивнув в ее сторону:

— Что за женщина?

— Жена, — ответил Игорь.

— Паспорт! — потребовал младший по чину и даже руку протянул, будто ее паспорт должен был лежать наготове в карманчике розового, очень модного в те годы стеганого халатика, который на Восьмое марта ей подарил Игорь.

Паспорта, естественно, с собой не было, и она, возмущенно пожав плечиком, достала из сумочки пропуск в Третьяковку. Тоже документ. Однако все тот же младший чин только зыркнул по нему презрительно-уничтожающим взглядом и с тем же металлом в голосе повторил:

— Паспорт!

Она явно растерялась, и в этот момент на защиту пришел Игорь:

— Да как вы смеете! — повысил он голос. — Мало того что вы ворвались в мою квартиру, так вы еще и…

Он почти захлебывался в своем праведном гневе, а она… Она вдруг вспомнила, где работает, и это помогло ей обрести себя. По крайней мере на тот момент.

Все еще продолжая держать в руке свой пропуск в Третьяковку, она негромко, но достаточно уверенно произнесла:

— Думаю, вы еще пожалеете, что ворвались в этот дом. Я и мой муж сотрудники Третьяковской галереи, если, конечно, это название вам о чем-то говорит. Нашими консультациями, консультациями искусствоведа и эксперта, пользуется ваше ведомство, и могу вас заверить, что не позже, чем завтра, вы пожалеете о своем беспардонном хамстве.

Господи милостивый, какой же дурой она тогда была! «Не позже, чем завтра…».

До этого «завтра» надо было еще дожить, а в тот момент…

Впечатление было такое, что у этой троицы в штатском уши забиты тампонами из звуконепроницаемого материала, и все тот же манекен на шарнирах уже в третий раз потребовал «Паспорт!» — будто кроме этого гортанно-крикливого слова он ничего более не знал и знать не желал.

Она вынуждена была признать, что не имеет привычки таскать свой паспорт в сумочке, на что тут же отреагировал «старшой»:

— Так вы, выходит, здесь не прописаны? И утверждения, будто вы являетесь законной женой этому человеку…

Он довольно игриво повел глазами на постель, и она едва удержалась, чтобы не врезать пощечину этому гаденышу, как потом оказалось, в капитанском звании Комитета государственной безопасности. В духоте однокомнатной квартиры плавало невысказанное слово «Проститутка!», и единственное, что ей позволили, так это накинуть на себя одежонку и выскочить из дома на улицу, пока ее не отвезли в милицию.

А потом… Что же было потом?

Вся в слезах, она приехала на такси домой и тут же позвонила сестре, муж которой работал в горкоме партии, и слезно умоляла ее замолвить словечко за Игоря. Ожидала помощи, однако Вера словно серпом отбрила все ее потуги:

— Трое, говоришь, в штатском? Значит, так ему и надо! Правдолюбец хренов.

Расшифровка последней фразы не требовалась. За неделю до этого в «Литературной газете» была опубликована статья Державина, в которой он пытался обнажить проблему безнравственного отношения к историческому и культурному наследию страны, и Вера, будучи «ответственным работником» Министерства культуры, даже в мыслях не могла допустить, чтобы какой-то искусствоведишко возводил «подобный поклеп» на Советскую власть и партию.

Вспоминая свое состояние, в котором она тогда пребывала, Ольга Викентьевна вдруг почувствовала, как ее начинает бить точно такая же лихорадка, что случилась с ней страшным летом семьдесят шестого года, и закрыла глаза.

Что же было потом?

Когда ее выписали из больницы, а случилось это через месяц после того, как Игоря этапировали в аэропорт и как последнюю собаку выбросили из страны, он все-таки смог дозвониться ей домой и сказал, чтобы она ни о чем не волновалась и обязательно сохранила ребенка. Мол, все образуется, и они опять будут вместе, а пока что…

Однако шло время, и она в конце концов поняла, что уже ничто не «образуется» и они уже никогда не смогут быть вместе. Родилась Злата, из роддома ее встречал Игорь Мансуров, самый близкий друг Державина, безнадежно любивший ее многие годы, и, когда привез их домой, сказал, что хотел бы стать отцом ее дочери…

И вот теперь, когда еще не затихла боль по Мансурову, этот звонок из посольства. Она не знала, что ей делать.

Глава 9

Въедливый, как все старые контрразведчики, Бусурин пролистывал наполовину выцветшую папочку с «надзорным делом» по Державину, тридцать два года пылившуюся на архивных полках, но так и не мог взять в толк, из-за чего на самом деле был выслан из СССР кандидат искусствоведения Игорь Мстиславович Державин, сотрудник Третьяковской галереи, специализировавшийся на русской живописи девятнадцатого и первой половины двадцатого веков. Ни в каких акциях, митингах и демонстрациях, направленных против Советской власти, он замечен не был, в запрещенных выставках художников-авангардистов участия не принимал, однако даже несмотря на то, что он «нигде не был» и «участия не принимал», на него было заведено «дело» и почти тут же он был выслан из СССР.

Как говорится, ускоренными темпами.

Правда, кое-что проясняли две страницы убористого текста, написанные рукой научного сотрудника Третьяковской галереи, которые извещали соответствующие органы о том, что искусствовед Игорь Державин, вместо того чтобы более активно заниматься научной и просветительской деятельностью, распускает слухи о том, что кое-кто из крупных чиновников в ЦК партии и крупных функционеров в правительстве способствуют расхищению культурного достояния страны, что выражается в оттоке известных и малоизвестных полотен русских художников из музейных запасников России.

Судя по тому, что к «делу» была подшита весьма впечатляющая статья искусствоведа Игоря Державина, опубликованная в «сверхлиберальной» в семидесятые годы «Литературной газете», в которой автор практически в лобовую, невзирая на лица, ставил вопрос о сохранении тех полотен великих мастеров кисти, которым не хватает места в демонстрационных залах, и ими уже не стесняются украшать свои квартиры, дачи и охотничьи домики не только сильные мира сего, но и те из партийных и советских чиновников, кто по долгу службы обязан был «охранять, беречь и приумножать» культурное наследие страны.

— Ишь чего захотел! — хмыкнул Бусурин, откладывая в сторону газетную вырезку. — Беречь и приумножать… Если бы берегли, то, глядишь, и страна не треснула бы по швам.

Впрочем, это уже была привычная полковничья брюзготня, к которой он и сам относился презрительно скептически, и Бусурин вскрыл вместительный конверт, в котором хранился оригинал опубликованной в «Литературке» статьи, вдоль и поперек исполосованный ручкой редактора. Вчитался в зачеркнуто-перечеркнутые строчки и вздохнул невольно.

То ли искусствовед Державин действительно оставался в свои тридцать лет максималистом-правдоискателем, который пытался бить во все колокола, надеясь достучаться до гражданской совести партийных и советских чинуш, то ли просто был вечным оппозиционером и склочником, однако как бы там ни было, но в авторском варианте статьи было несколько фамилий ответственных сотрудников союзного министерства культуры и влиятельных аппаратчиков ЦК партии, которые напрямую обвинялись в незаконных оттоках полотен великих мастеров из музейного фонда страны и которые были старательно вымараны черным, жирным фломастером.

Все бы, казалось, ничего — поковеркал редактор статью, вымарал в ней то, чего не положено знать рядовому читателю, да и бог бы с ней, и не такое проглатывалось, однако со статьей Державина случилось нечто из ряда вон выходящее.

То ли подставил кто-то правдолюбца, то ли он сам решился пойти на этот шаг, взывая уже не к советской, а к мировой интеллигенции, но эта статья Державина была растиражирована западной прессой, и вскоре после этого…

Как говорится, судьба играет человеком, а человек играет на трубе.

В советские времена не очень-то любили тех, кто пытался вынести сор из избы. Их мордовали, выгоняли с работы с волчьим билетом, загоняли в психушки, но, чтобы выслать из страны… Для этого надо было или очень уж круто насолить своей стране, или же настолько сильно затронуть чьи-то глубинные интересы, что после этого уже переставали считаться с правилами игры.

Итак, что же на самом деле могло произойти с Державиным в далекие семидесятые годы? Во времена, когда в аппарате ЦК КПСС и в правительстве довольно прочно окопались те, кто подорвал в дальнейшем веру людей в Советскую власть, и они уже начинали чувствовать себя полновластными хозяевами страны. Примерно такими же, как те, кто живет сейчас на Рублевке.

Его попытки обратить внимание общественности на расхищение культурного наследия страны?

Так кто об этом в ту пору не говорил! К тому же в печати стали подниматься и более значимые вопросы.

Тогда что еще?

Публикация в западноевропейской и американской прессе?

Тоже чушь собачья. Не тот «проступок» со стороны малоизвестного на тот момент искусствоведа, который не представлял, да и не мог представлять для имиджа государства серьезной опасности, чтобы высылать его из страны, подставляясь тем самым под очередной удар либеральной мировой общественности. Как говорится, себе дороже обошлось бы.

Кому-то слишком сильно наступил на хвост, и от него решили избавиться столь радикальным методом?

Возможно, что и так, по крайней мере допустимо, хотя за подобным предположением тянулся целый ряд встречных вопросов. И один из них: «Почему вдруг высылка из страны, а не столь привычная в те времена психушка, где коротали свой век неугодные властям люди?»

«М-да, — сам с собой спорил Бусурин, мысленно перекатывая все за и против. — Психушка — это, конечно, вариант, но при таком раскладе Державин все-таки оставался в стране, мог оттуда и весточку на волю подать, а при той демократизации советского общества, которому уже невозможно было что-то противопоставить, и той заинтересованности со стороны мировой демократической общественности, которая рвалась с проверками в советские психушки, заточение Державина в психбольницу могло закончиться для кого-то громким международным скандалом. В европейской прессе была бы обнародована правда о заточении неугодного советским властям искусствоведа в психбольницу, а именно гласности кто-то более всего и опасался, и как единственно приемлемый способ раз и навсегда избавиться от очередного радетеля за сохранение культурного наследия страны — тихая высылка за пределы государства. В данном случае в Америку, которая на тот момент с распростертыми объятиями принимала у себя неугодных советским властям граждан. И если это действительно так…».

У Державина оставались довольно сильные и влиятельные враги в среде «любителей русской живописи», и, естественно, он не мог не поделиться своими опасениями с близкими ему людьми в Штатах. И теперь уже посмертная статья в «Новом русском слове» приобретала совершенно иное звучание.

На эту же мысль наводила и нелепая, казалось бы, гибель Рудольфа Даугеля.

Бусурин потянулся рукой к телефонной трубке, и когда послышалось стоговское «Слушаю, товарищ полковник», спросил:

— Что по Даугелю?

— Только что распечатали его мобильник. Последний, с кем он разговаривал, некий Венгеров Герман Родионович.

— От кого шел звонок?

— С мобильника Венгерова.

— Время?

— Вечером, накануне гибели Даугеля. В двадцать два восемнадцать.

— Это уже интересно. И кто он? Что он?

— Владелец и он же генеральный директор Центра искусств «Галатея». Более полную информацию надеюсь получить в ближайшее время.

Глава 10

Все еще не в силах осознать и принять как должное смерть Державина, который будто специально приехал в Россию для того, чтобы объявиться Ефрему Ушакову именно в тот день, когда ему явился «Спас» Рублева, Ушаков так и не смог заставить себя взяться за кисть и краски, хотя работы было невпроворот. Он не мог ни спать, ни есть, непроизвольно вглядываясь в окно, и единственное, что его спасало, так это водка, закупленная им к приезду Державина. Хотя, казалось бы, радоваться иконописцу подобному чуду, а он каждый день со страхом ждал того часа, когда на затихший поселок навалятся густые вечерние сумерки и надо будет включать свет.

И дождался.

… Он уже включил свет в доме, как вдруг почерневшее небо прорезала длиннющая молния, со стороны Ярославского шоссе громыхнул раскат грома и на прибитую пылью землю обрушился шквал яростного весеннего ливня. Ушаков бросился во двор, чтобы закрыть дверь сарая, однако щеколда долго не поддавалась, и когда он, промокший до последней нитки, вбежал в дом…

Не в силах даже слова произнести, чтобы прочитать «Отче наш», вконец растоптанный третьим явлением окровавленного «Спаса», он смотрел остановившимся взглядом на лик Христа, и когда, казалось, у него уже что-то сместилось в голове, Ушаков вдруг почувствовал, как что-то изменилось. Как и в прошлый раз, ощущение было такое, будто дрогнули сотканные в прозрачное полотно нити воздуха, и «Спас» растворился в темном проеме окна.

Еще не до конца уверовав, что явление исчезло, Ушаков еще какое-то время стоял, прислонившись мокрым плащом к стене, затем осенил себя крестным знамением и шагнул из комнаты в сени.

Прибитую ливнем пыль добивали последние капли уходящего на восток скоротечного ливня, и он, набросив на голову капюшон, заспешил в коммерческий магазин, где после вечернего сеанса в Доме культуры отоваривалась поселковая молодежь.

Кино еще не закончилось, однако около прилавка нес свою нелегкую службу участковый инспектор Овечкин, с которым Ефрем Лукич «дружил дружбу». Увидев остановившегося на пороге Ушакова, которого можно было признать по окладистой бороде «лапотком», которую не мог скрыть даже приспущенный на лицо капюшон, Овечкин едва не открыл от удивления рот.

— Лукич?!

Ни для кого не было секретом, что удиновский иконописец водочкой баловался довольно редко, тем более никогда в запой не влетал, и чтобы он поперся в такой дождь в коммерческую лавку…

— Что, не признал? — буркнул Ушаков, сбрасывая капюшон.

— Признать-то признал, но…

— Ладно, потом потолкуем. Сам-то чего тут караулишь?

— А то не знаешь, — покосившись на продавщицу, пробурчал Овечкин. — Щас киношка закончится, молодняк за пивом попрет, так вот чтобы они по пьяни друг дружке морды не квасили.

— То бишь профилактика? — уточнил Ушаков, уже думая, что Овечкина, видать, ему сам Бог послал. Возвращаться одному в дом, где только что было такое видение…

— Как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Слушай, Степаныч, — вмешалась в разговор явно обидевшаяся продавщица, — ты прямо-таки думаешь, что ты один в поселке умный, а все остальные — дураки дебильные. Даже сообразить не могут, кому можно водку отпустить, а кого и послать куда-нибудь подальше.

— А чего ж ты, ежели такая умная, в прошлое воскресенье…

— Ну, во-первых, за прилавком не я стояла, а моя сменщица, а во-вторых, не будешь же у каждого-разного паспорт спрашивать, вот и опростоволосилась девчонка. Так что лишнего не надо наговаривать.

И уже обращаясь к Ушакову:

— Что брать будешь, Ефрем Лукич?

Немного успокоившийся Ушаков подтолкнул локтем Овечкина, который время от времени заворачивал на огонек в иконописную мастерскую, как бы справиться о здоровье семидесятилетнего бобыля Ушакова, а на самом деле распить в хорошей компании да под умные разговоры бутылочку-другую.

— Степаныч, ты действительно того… если всех под одну гребенку грести, то как в Писании сказано… — Замолчал было, вспоминая, что же именно сказано в Писании относительно этого, откашлялся, почесал пятерней бороденку и уже более откровенно спросил: — Чего пить-то будем?

Несчастный Овечкин обреченно махнул рукой, покосившись краем глаза на продавщицу, которая все еще «держала обидку» на участкового, вздохнул обреченно и словно двоечник на экзамене произнес:

— Оно бы, конечно. Неплохо было бы при такой грозе бутылец усидеть, но…

И более чем красноречиво показал, что это в Америке шерифу за его службу платят сумасшедшие деньги-баксы, а в России, даже несмотря на то, что вроде бы и повышение было, далеко не каждый капитан милиции может отовариваться в коммерческом магазине «кристалловской» бутылочкой водки. А пить паленую — себе же в убыток.

— Да ты о чем, Степаныч! — искренне возмутился Ушаков. — Угощаю. Считай, именины у меня.

— Ну-у, ежели только именины…

Когда шли по темной улице, отоварившись двумя бутылками водки и какой-то запивкой в литровой таре, Овечкин все-таки не выдержал, чтобы не уточнить:

— Слушай, Лукич, а разве сегодня Ефрема отмечают?

— Да какая разница? — философски заметил Ушаков, бочком обходя антрацитового цвета лужу. — Сегодня именины или завтра? Главное — человека вовремя встретить.

— Что… случилось чего? — насторожился Овечкин, поддерживая Ушакова на осклизлом взгорке.

— Да вроде бы ничего особенного, — замялся Ушаков, все еще не решаясь открыться Овечкину и размышляя о том, не воспримет ли он его рассказ как бред сумасшедшего.

— И все же? — не отставал въедливый, как августовский репей, участковый.

— Дома расскажу.

Не только прилипчивый как осенний репей, но и знавший своих земляков не хуже приходского священника в приходской церкви, Овечкин что-то не мог упомнить случая, чтобы Ушаков с такой скоростью поглощал выставленную на стол водку. Словно за мужиком гнались на паре гнедых и это была последняя в его жизни бутылка. Однако мудро решив, что, видимо, еще не пришло время «колоться», спросил как бы о чем-то постороннем:

— Слушай, Лукич, я вот о чем думаю. Не надоело еще в бобылях мотаться? Уже лет десять прошло, как свою Галину схоронил, думаю, в обиде на тебя она не будет.

— Это в мои-то годы? — хмыкнул Ушаков, разливая по рюмкам остатки первой бутылки. — Господь с тобой, Тихон!

— А с чего бы это вдруг ты о своих летах вспомнил? — удивился Овечкин, подцепив на вилку кусок жирной селедочки, посыпанной кольцами репчатого лука. — Ты в свои семьдесят многим пятидесятилетним фору дашь. Что здоровьем своим, что работоспособностью.

— Ну, за доброе слово, конечно, спасибо, — отозвался Ушаков, — а вот насчет всего остального…

— Чего так?

— Ну, во-первых, даже представить себе не могу, чтобы вместо моей Галины здесь какая-то бабка подолом трясла, а во-вторых… В общем, было бы мне годков шестьдесят, может, и подумал бы в хату кого-нибудь привести, но сейчас…

Оттопырив мизинец правой руки, он в два глотка осушил свою рюмку, и только когда поставил ее на стол промеж тарелок, пояснил:

— Всему свое время, Тихон. Как сказано в Писании, время разбрасывать камни и время их собирать. Теперь уже хочется и о вечном думать, о чем-то хорошем, но, когда тебе на ухо будет верещать, капая при этом на мозги, увядшая пионерка пятидесятых годов… Нет уж, Степаныч, уволь. Да и не по-товарищески предлагать подобное, — засмеялся Ушаков, потянувшись рукой за второй, еще не початой бутылкой.

— Ты бы еще первую комсомолку вспомнил, — обиделся Овечкин, которого хозяин заподозрил в том, что он ему сватает семидесятилетнюю бабку. — За тебя любая пойдет.

— Ну а молодуха мне тем более не нужна — сказал, словно точку поставил, Ушаков. — Шуму от них много да трескотни. Каждая норовит выше головы прыгнуть да хозяйкой себя поставить. Так что уволь от такого счастья.

— Увольняю, — хмыкнул Овечкин, вспомнив норов своей законной супруги. Тоже в каждой дыре затычка. Ну а что касается дома… Сколько раз хотел развестись, да все не решался. Поначалу дети маленькими были, а потом привык помаленьку. Как говорят в народе, притерпелось, притерлось.

— Оно, конечно, и в одиночку хреновато, — вроде бы как согласился с участковым Ушаков, думая в то же время, самому ли начать рассказ о явлении Рублевского Спаса или все-таки не гнать лошадей и дождаться, когда Тихон сам спросит об этом.

«Впрочем, видение ли это было? — сам с собой рассуждал Ушаков, краем уха слушая житейские стенания участкового. — Видение — это когда привиделось что-то маловразумительное, промелькнуло перед глазами — и все. А тут…».

И он, невольно, покосившись на темное окно, в котором предстал перед ним Рублевский Спас, перекрестился на образа.

Видимо почувствовав, что хозяину дома сейчас действительно не до баб, и ночью, тем более в грозу, он поперся в магазин не от хорошей жизни, Овечкин произнес участливо:

— Слушай, Лукич, чего это я все о бабах да о бабах, будто поговорить больше не о чем. Сам-то как? Поди, уже с ног от работы валишься?

«А действительно, может, и впрямь переработал малость? Заказов невпроворот, оттого, может, и в халтуру вдарился», — вынужден был признаться самому себе Ушаков. — И Рублевский «Спас», как напоминание о настоящей иконописи?»

Эта мысль могла показаться спасительной, если бы Ушаков не понимал, что лукавит перед самим собой. Да и кровь… потеки крови на образе Спасителя — это тоже, видимо, было каким-то определенным знаком, посланным именно ему, Ефрему Ушакову.

«Господи, неужто…»

Пытаясь не думать о худшем, Ушаков рассказал участковому о явлении Рублевского «Спаса» с потеками крови под глазницами и замолчал, виновато шевельнув плечами. Мол, ты уж прости, мил человек, что заставил тебя тащиться к себе домой по такой дороге. Но сам понять должен, не каждый день подобное привидеться может. Хотя почему — привидеться?..

Овечкин молчал, переводя глаза с хозяина дома на окно, в котором, если верить Ушакову, а он не мог не верить иконописцу, к нему является образ Христа, причем таким, каким его написал сам Рублев. Зачастую подолгу засиживаясь в доме Ушакова и слушая его рассказы под водочку о великих иконописцах, ему уже не надо было объяснять, кто таков Андрей Рублев или тот же Феофан Грек, и поэтому он спросил то, о чем бы спросил в первую очередь каждый нормальный милиционер:

— А ты, Лукич, случаем не того?..

— Так ты что, хочешь сказать, пьян был? — обиделся Ушаков.

— Да нет, почему пьян! — замахал руками Овечкин. — Я имел в виду, может, нанюхался чего-нибудь такого, отчего…

— В своем ли ты уме, Тихон? — повысил голос Ушаков. — Чтобы я на старости лет…

— И опять ты, Лукич, не о том. Я о красках твоих говорю, а не о дури. Ты же целыми днями напролет с красками. Так ведь и их так можно нанюхаться, что та же дурь баловством детским покажется. Особенно, говорят, китайские краски…

— Ты же знаешь, я на своих красках работаю и растирать их никому не доверяю.

— Знать-то я знаю, но ведь сам говоришь, видение было. А оно, видение…

И замолчал надолго, видимо пытаясь понять, как это может совершенно трезвому, здоровому мужику, который в один присест в состоянии осилить бутылку водки, а потом долго вести умные разговоры, привидеться подобное. Единственно понятным было то, что на трезвую голову подобную загадку не разгадать, и теперь уже он потянулся рукой за бутылкой.

На этот раз выпили молча, не чокаясь, и только после того, как зажевали все той же селедочкой с лучком, Овечкин спросил, кивнув на окно:

— Может, это из-за грозы? Сполохи-то вон какие были. Молния резанула на полнеба, окно высветилось, а ты в это время о Спасе думал или еще о чем-нибудь божественном. Вот оно и закоротило в мозгах.

Ушаков отрицательно качнул головой.

— Нет, не то.

— А чего ж тогда?

— Знал бы, не спрашивал.

Гробовое молчание и наконец:

— А если это кто-нибудь над тобой подшутить захотел? Или поиздеваться?

И снова Ушаков отрицательно качнул головой.

— Нет! Я уже думал об этом. Да и не иконка это была, а именно «Спас». Рублевский «Спас»! Окровавленный и словно застывший промеж створок. Такое, Тихон, привидеться не может.

— Так что же тогда это было, если не глюки?

Ушаков подавленно молчал, страшась даже самому себе признаться в правомерности брошенных сельским участковым слов. Да еще оттого молчал, что подобное явление было однажды и его отцу, Луке Ушакову. Но то явление случилось только единожды почти восемьдесят лет назад, к тому же у того «Спаса» не было кровяных потеков по лику. И чтобы подобное явление повторилось десятилетия спустя… В подобное невозможно было поверить, и все-таки ЭТО было!

То явление «Спаса» отец описал в своих воспоминаниях, которые никому никогда не давал читать, опасаясь того, что время подобных откровений еще не наступило. И только однажды рассказал о том своем видении Ефрему. Будто боялся нарушить какой-то негласный договор между ним и духом преподобного Андрея Рублева, который словно поселился после этого в его иконописной мастерской на Арбате, помогая отцу писать иконы.

Когда грохочущий ливень перестал барабанить по крыше и о прошедшей грозе только напоминали всплески зарниц, Ушаков проводил Овечкина до калитки и вернулся в дом, с опаской покосившись на окно.

На столе между тем надрывался телефон, и Ушаков нехотя поднял трубку.

— Ефрем? Заснул, что ли? Вроде бы как рановато.

Этот насыщенный баритон, вальяжно-снисходительный и в то же время по-хозяйски повелительный, Ушаков мог бы признать из сотни других голосов, оттого и произнес с хрипотцой в голосе, будто в глотке засел ледяной комок:

— Заспал малость. Работы невпроворот. Встаю ни свет, ни заря.

— Это хорошо, что работы невпроворот, — снисходительным смешком отозвалась телефонная трубка, — сейчас все на обратное жалуются. — И тут же: — А с голосом-то что случилось? Не узнать.

— Да ничего особенного, видать, горло прихватило. Молочком холодным побаловался.

— Молочком… — все также снисходительно буркнул баритон. И тут же настороженно: — Может случилось что? А тут я со своим звонком.

— Да нет, все нормально, — пробурчал Ефрем.

— Тогда рад за тебя. И вот что еще… навестить тебя хочу, в ближайшие дни. Не против, надеюсь?

Мысленно выругавшись и невольно покосившись на темный провал окна, Ефрем хотел было сказать, что незваный гость хуже татарина, однако сдержался и только пробурчал, откашлявшись:

— Что-нибудь срочное?

— Весьма.

— Еще один заказ?

— И это тоже. Но главное…

— Ты все о том же? — повысил голос Ушаков.

— Да ты особо-то не кипятись, Ефремушка, не кипятись. Себе же в убыток будет.

— Что, надумал пугать?

— Окстись, Ефрем! Когда это я тебя запугивал? Просто поговорить хотел. Можно сказать, по-родственному…

Часть ІІ

Глава 11

Жесткая лагерная шконка — это всегда дискомфорт. Однако плохо вдвойне, если родители нарекли тебя именем Зиновий — Зиновий Давыдович Пенкин (Зяма), когда тебе уже под шестьдесят и ты не держал в руках ничего тяжелее шариковой ручки, коньячного бокала, да еще, пожалуй, прекрасных женских ног, в сладостной неге которых можно было забыть все на свете.

При воспоминании о женском теле Пенкин даже слегка застонал, скрежетнув зубами, и уставился неподвижным взглядом в серый потолок, посреди которого тускло высвечивала сорокаваттная лампочка. Даже ремонт, недавно проведенный в отрядном помещении, не мог скрыть той копоти и грязи, которая десятилетиями осаживалась на засранном мухами потолке, и от этой, казалось бы, никчемной мелочи, на душе становилось еще тоскливей и безрадостней.

«Увидеть бы Париж — и умереть!»

Пенкин поймал себя на мысли о том, что в его голове, словно заезжая пластинка, все чаще и чаще прокручивается этот бред сумасшедшего, эта словесная ахинея, неизвестно, когда услышанная им, и даже выругался шепотком, стараясь освободиться от посторонних мыслей.

Это же надо придумать такое! Увидеть Париж — и умереть…

Более всего на свете он хотел сейчас жить, жить полнокровной, насыщенной жизнью, и не очень-то стремился попасть в Париж с его Елисейскими полями, такой же серо-белесый и засранный приезжим людом, как этот потолок. Он хотел в Москву, в свою квартиру на Кутузовском проспекте, в конце концов к своей жене, от которой уже стал отвыкать за четыре года отсидки, но, кажется, именно этому желанию исполниться было уже не суждено.

Если еще месяц назад он надеялся на «милость» лагерного начальства, думая, что он, как законопослушный зэк, имеет все основания пойти на условно-досрочное освобождение, то теперь, после разговора «по душам» с лагерным кумом, эта мечта улетучивалась, как давным-давно забытое чувство утреннего похмелья после горячего душа, оставляя во рту паскудную горечь то ли собственной вины, то ли обиды на всех и во всем. Таких законопослушных, как он, в отряде набиралось более чем предостаточно, и выбор Хозяина, который в подборе счастливчиков на УДО руководствовался характеристиками от лагерного кума, пал на двух пердунов из отрядного актива. Кто-то из зэков, также надеявшийся на условно-досрочное освобождение, воспринял этот облом как нечто обыденное, кто-то зарылся головой в комковатую ватную подушку, не в силах сдержать слез горечи, и только он один, пожалуй, завыл от обиды и «несправедливости», бросившись на «выяснение отношений» с начальством оперчасти.

— А почему, собственно, я должен был рекомендовать тебя, — искренне удивился кум, — а не того же гражданина Пупкина, который раскаялся в содеянном, который был лоялен к руководству колонии и который — в этом я лично убежден на сто процентов, в колонию больше не попадет?

И когда он попробовал было возразить ему что-то, оперируя тем, что ни разу за весь срок пребывания на зоне не нарушил правил внутреннего распорядка, подполковник Кошельков сказал, словно точку в разговоре поставил:

— Запомни, Пенкин! Нарушение правил внутреннего распорядка — это штрафной изолятор. А лояльное отношение к руководству колонии и участие в работе отрядного актива — это те самые плюсы, которые рассматриваются при выходе на УДО. Надеюсь, все понятно? В таком случае надеюсь на твое благоразумие.

Он хорошо помнил, как от этих слов лагерного кума у него потемнело в глазах, как он хотел съёрничать, бросив в лицо Кошелькова, что даже за год пребывания в СИЗО, когда его мытарил следователь ФСБ, он так и не назвал своих компаньонов по бизнесу, и теперь, когда он отмантулил половину срока и ему осталось всего лишь четыре года отсидки, он… Однако вовремя захлопнул свою пасть, едва не подавившись словами, которые уже вертелись на языке, и вышел из кабинета Кошелькова.

О том, что творилось в его душе весь этот месяц, лучше не вспоминать — врагу не пожелаешь. Порой доходило даже до того, что еще ночь-другая и он накинет на шею удавку намыленную, отлучившись в уборную, такова была тоска по воле, и он едва сдерживал себя, чтобы только не натворить непоправимого. Даже на толчок боялся сходить иной раз, страшась того, что не выдержит больше этих мук и его найдут висящим над толчком с затянутым ремнем на горле.

А утром надо было идти на работу, и он, с воспаленными, красными от бессонных ночей глазами, плелся, едва передвигая ногами, в промзону, где его ждали лопата-стахановка, тяжеленный песок и цементная пыль, от которой, казалось, уже невозможно было отхаркаться.

Но если днем его все-таки спасала непосильная, как ему поначалу казалось, работа, то ночью, вернее ночами…

В какой-то момент, когда помещение уже наполнилось тяжелым мужским храпом, когда на своей шконке угомонился последний «вздыхатель», забрызгав одеяло спермой, и уже не продохнуть было от спертой вони, замешанной на уксусно-едком зэковском поте, вечно влажных портянок и того кашеобразного варева на ужин, от которого распирало животы, Пенкин вдруг поймал себя на мысли, которая заставила его содрогнуться.

Надвигающееся мужское бессилие и… и в конце концов полная импотенция.

Об этом страшно было даже подумать, но он уже не мог думать ни о чем другом, лихорадочно анализируя свое состояние.

Если раньше он не мог заснуть, не засунув руку под резинку трусов, то теперь… Господи милостивый! Он уже давно не ворошил свою память воспоминаниями о прекрасном женском теле, о женских грудях, от запаха которых можно было сойти с ума, зарывшись в них лицом, от раздвигающихся женских ножек и податливых округлых бедрах, и если бы он не вспомнил об этом сейчас…

Господи, да неужто все это в далеком прошлом?

Это было страшное, подобное приговору суда откровение, и он вдруг почувствовал, как пересохло во рту и учащенно забилось сердце.

Сунул руку в трусы, однако то, что некогда было грозой Москвы и Одессы, даже не подавало признаков жизни, хотя раньше, от одного лишь прикосновения играющих пальчиков…

Вот тогда он впервые осознал, что Зиновий Давыдович Пенкин уже далеко не мальчик, и если его, Зяму, невозможно оживить сладостными воспоминаниями в пятьдесят восемь лет, то что же с ним будет в шестьдесят два, когда он выйдет на волю?

Полная импотенция… И, если у него будет даже очень много денег, он уже никогда не сможет жить той полнокровной, насыщенной женщинами и страстями жизнью, которой жил до ареста и в которую мечтал окунуться после освобождения.

Четыре года…

Четыре года, в течение которых он, здоровый и сильный мужик, под которым когда-то очень и очень давно исходили страстью женщины, превратился в немощного старика, и еще четыре года, которые добьют его окончательно.

Эта мысль ужасала, он уже не мог ни о чем более думать и вдруг заскулил по-щенячьи, размазывая по щекам слезы.

Он плакал, проклиная свою дурость, жадность и упрямство, когда его допрашивал полковник Бусурин, требующий, чтобы он назвал оставшихся на воле подельников по бизнесу, а он, хитрожопый еврей, понадеявшийся на всесилие столичных адвокатов, только посмеивался в жилетку, упрямо повторяя, что никаких сообщников у него никогда не было, а тот груз, что шел из Москвы в Одессу, минуя таможенный досмотр, даже контрабандой нельзя назвать. Так, маленький гешефт для поддержания собственных штанов да чтобы семья не умерла с голоду. Надеялся, что за тот бешеный гонорар, который он уплатил адвокатам, они все-таки смогут вытащить его из того дерьма, в которое он окунулся благодаря все тому же Бусурину, и он отделается легким шлепком по заднице, оставшись в то же время при деньгах и сохранив наработанный канал таможенного перехода, однако что-то не срослось, и он, вместо того минимума, к которому можно было свести статью Сто восемьдесят восьмую УК Российской Федерации — «Контрабанда», получил сполна по всем пунктам предъявленного обвинения — восемь лет лишения свободы. Когда судья огласил приговор, он не поверил услышанному, все также продолжая надеяться на всесильную пробиваемость проплаченных адвокатов, не верил и тогда, когда его этапировали на зону, все еще надеясь на пересмотр уголовного дела, и только, пожалуй, сейчас, когда ему было отказано даже в УДО…

Господи милостивый, пятьдесят восемь лет — и уже импотент! Но и это еще не точка. А что же с ним будет через четыре года? Немощный, вконец одряхлевший старик или… или труп, который и похоронить по-человечески будет некому.

От этой мысли захолонуло в груди, тяжелым комком к горлу подкатило сердце, и Пенкин вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха, он задыхается, и еще немного…

Куда-то на задний план отошли мысли об импотенции, стало страшно. Однако он смог все-таки совладать с неожиданно нахлынувшим страхом, и когда почувствовал, что уже может свободно дышать и вроде бы даже думать, закрыл глаза и ворохнул в памяти то, что держал про черный день…

Теперь он знал, что ему надо делать, чтобы выйти на волю по УДО.

Подполковник Кошельков даже не удивился телефонному звонку начальника четвертого отряда, когда тот попросил его «найти несколько минут» для Пенкина.

— Что, созрел для серьезного разговора? — хмыкнул в трубку лагерный кум, который незадолго до этого вдоль и поперек проштудировал не только обвинительное заключение по Пенкину, но и все уголовное дело, в котором, как показалось Кошелькову, ведомство полковника Бусурина так и не смогло поставить заключительную точку.

— Судя по его состоянию, да. По крайней мере, такого Зяму я еще не видел.

— Мандраж, пограничное состояние?

— Точно сказать не могу, но, как мне кажется, что-то иное, хотя возможно и второе. Короче, будто сломалось в мужике что-то. Может, веру потерял во что-то такое, ради чего он готов был и дальше тянуть лямку. И если мне не изменяет интуиция, он готов пойти на контакт.

— Лагерный актив? Осведомитель?

— Нет. Да и не годится он для этой роли.

— Грешки давно минувших лет? Явка с повинной?

— Возможно, но думаю не это главное. По крайней мере, единственное, что я смог от него добиться, так это то, что дело, о котором он хотел бы говорить с начальником оперчасти, является делом государственной важности, и если не предпринять весьма срочных мер, то государство понесет невосполнимые потери.

— Даже так? — насторожился Кошельков.

— Я всего лишь передаю его слова.

— А он, случаем, не блефует?

— Не похоже.

Глава 12

С того момента, как ей прозвонился Артур Хиллман, представившийся сотрудником американского посольства, Ольга Викентьевна пребывала в состоянии тревожно-напряженного возбуждения и ничего с собой не могла поделать. И таблетки пила успокаивающие, и крепко настоянный чай на мяте — не помогало. Впрочем, непонятным ее состояние оставалось только для дочери, что же касается ее самой и сестры Веры, им всё было ясно и понятно.

Она так и не решилась объясниться с дочерью, чтобы рассказать ей всю правду, а Хиллман сказал, что в Москву, причем в ближайшее время, должен прилететь из Нью-Йорка официальный представитель нотариальной конторы Марка Натансона, который объявит Ольге Викентьевне и Злате Игоревне текст завещания, оставленного Державиным. Тянула время, сама не зная почему, как вдруг…

Хотя почему, собственно говоря, вдруг? Все эти дни она вздрагивала непроизвольно при каждом телефонном звонке, с подспудным страхом ожидая повторного звонка Хиллмана, казалось бы, у нее еще было время, чтобы подготовиться к нему, хотя бы внутренне, и все-таки не смогла.

Ее словно током прошило от телефонного звонка, раздавшегося в тот самый момент, когда в комнату вошла Злата, и она уже точно знала, что это звонит Хиллман.

Прочувствовала на каком-то подсознательном уровне, почти интуитивно, и только в этот момент поняла, почему до сих пор не могла открыться дочери.

Осознавала она это или нет, но она боялась потревожить память Мансурова, человека, который вырастил дочь Державина, дав ей всё, что только мог дать, воспоминаниями тридцатилетней давности. К тому же Злата любила своего отца, то есть Мансурова, носила его отчество — Игоревна, с трудом перенесла его гибель в автокатастрофе, и она не знала, как Злата отнесется к подобной новости.

Трубку сняла Злата и, удивленно вскинув бровями, протянула ее матери.

— Тебя, мам. Артур Хиллман.

— Дождались! — хрипло-прокуренным рокотком, с язвинкой в голосе прокомментировала звонок застывшая в дверном проеме Вера Викентьевна и обреченно махнула рукой.

Мол, вот они — любовные грешки туманной юности, теперича и расхлебывай сама.

Взяв трубку, Ольга Викентьевна постаралась собраться, но это мало что дало, и она едва выдавила из себя:

— Слушаю вас.

— Что, неважно себя чувствуете? — осведомился галантный американец, видимо уловив в голосе Мансуровой едва сдерживаемое напряжение. — Так должен вас обрадовать. Сегодня в Москву прилетает представитель нотариальной конторы Натансона, чтобы объявить вам и вашей дочери о завещании господина Державина.

— Да, но я… я не совсем готова к этому, — пролепетала Ольга Викентьевна. — К тому же я…

Она хотела сказать, что почти прикована к постели и не сможет приехать для оглашения завещания в посольство, однако Хиллман перебил ее на полуслове:

— К этому почти никто никогда не бывает готов заранее, уважаемая Ольга Викентьевна, и если вам трудно передвигаться по городу, то это завещание можно будет огласить и у вас дома. Надеюсь, вы не против гостей?

Ольга Викентьевна покосилась на прислушивающуюся к разговору

дочь, которой передалось, видимо, внутреннее напряжение матери, и на ее лице застыла вымученная улыбка.

— Конечно, приезжайте.

— В таком случае ждите нашего звонка.

— Что… уже сегодня?

Она была явно испугана, и многоопытный Хиллман не мог не уловить этого.

— Зачем же непременно сегодня! — успокаивающим баском отозвался он. — Завтра. Чтобы и вы, и Злата Игоревна были готовы к оглашению завещания.

Из телефонной трубки доносились короткие гудки «отбоя», а Ольга Викентьевна все еще продолжала держать ее в руке.

— Кто это, мама? — настороженно спросила Злата, вынимая из материнской руки трубку.

— Дед Пихто! — отозвалась от порога ее тетка и, с силой хлопнув дверью прошествовала на кухню, не забыв, однако крикнуть из коридора: — Рассказывай! Теперь-то чего скрывать?

— Мама! Я не понимаю… В чем дело? — уже с откровенной тревогой в голосе произнесла Злата.

Ольга Викентьевна подняла на нее глаза, и видно было, как по ее лицу, все еще красивому, пробежала легкая тень.

— Да, доченька, сейчас. — Она поудобнее приподнялась на подушке, провела языком по спекшимся губам. — Бери стул. Разговор длинный будет…

…В дверном проеме немым укором, скрестив руки на груди, застыла Вера Викентьевна, и даже не шевельнулась, когда сестра закончила свой страшный, прерываемый слезами рассказ. Молчала и Злата, которая и верила, и не верила в услышанное, уставившись на мать широко раскрытыми глазами. И только в тот момент, когда мать подняла на нее скорбный взгляд, в котором плескалась мольба о прощении, она едва слышно произнесла:

— Но почему… почему ты раньше мне об этом не рассказала, мама?

Ольга Викентьевна сглотнула подступивший к горлу комок.

— Я… я боялась. Да и отец твой…

Теперь уже ей мешали говорить подступившие к горлу слезы, но она все-таки смогла пересилить себя:

— Он… он любил тебя очень.

— Так он что… знал о том, что я… что мой отец…

От двери послышалось яростное бормотание Веры Викентьевны, но ее сестра даже не обратила на нее внимания.

— Знал. Мы же все трое в Третьяковке тогда работали. Но он… он тоже любил меня, очень любил, и когда твоего отца выслали из страны, а мне впору было в петлю лезть, вот тогда-то он и сказал мне, что прошлого уже не воротить, а ребенку будет нужен отец.

— О Господи! — возмутилась Вера Викентьевна. — Из двух мужиков, которые увивались за твоей матерью, ей, дурехе, именно Державина надо было выбрать, диссидента хренова!

— Замолчи — оборвала ее Ольга Викентьевна. — Если бы не твой грёбаный ЦК КПСС да те подонки, что присосались к отделу культуры…

Ее плечи дрогнули, и она закрыла лицо рукой.

* * *

Распечатка последних разговоров, которые шли на мобильный телефон Рудольфа Даугеля, уже не оставляла сомнений в том, что в убийстве Державина замешан владелец Центра искусств «Галатея» Герман Венгеров, причем не исключалась возможность того, что именно он является заказчиком убийства. И в то же время собранные о нем сведения, а также та «объективка», которая пришла по линии ФСБ, не позволяли Головко делать окончательные выводы.

«Не судим», «не привлекался» и прочее. Но даже, пожалуй, не это главное. На международном симпозиуме по поводу стремительно увеличивающегося фальшака и откровенных подделок русских художников, из-за чего даже общепризнанные, зарекомендовавшие себя аукционы стали превращаться в некое подобие рулетки, выступление Венгерова было самым жестким и самым конкретизированным по отношению к тем владельцам картин, которые выставляют на аукционы заведомый фальшак. А подобная позиция говорит о многом, да и Державин, будучи признанным светилом в области экспертизы, придерживался столь же непримиримых и жестких правил.

Да, все это было так, и все же…

«Рудольф? Москва беспокоит. Узнал, надеюсь?»

«Конечно узнал. Здравствуйте».

Это была распечатка телефонного звонка, который пошел с мобильника Венгерова на мобильный телефон Даугеля в тот самый день, когда американцам было официально объявлено о насильственной смерти Державина.

«Говорить можешь?»

«Да, конечно».

«Тогда слушай меня внимательно. Надеюсь, тебе уже известно, что уголовка и комитет стали копать относительно нашего друга?»

«Да, здесь уже были какие-то люди в штатском. Но насколько мне известно…»

Венгеров не дал ему договорить.

«А мне стало известно совершенно иное. Они зацепились за телефонную трубку, и я не исключаю вероятности того, что все это может закончиться довольно плачевно».

«Но ведь все было чисто!»

«Значит, где-то случился прокол. К тому же ты не довел до конца все то, что нужно было сделать».

Судя по всему, Венгеров напомнил Даугелю о «заряженной» телефонной трубке, которую надо было сразу же заменить на чистую, однако он, видимо в силу каких-то причин, не смог подчистить свои следы.

«И… что же теперь?»

В этих словах, сказанных Даугелем, было все: и страх перед возможным разоблачением, и мольба сделать все возможное, чтобы вывести его из-под удара.

«Поэтому и звоню. Но главное, не суетись и слушай меня. В срочном порядке прерывай свой вояж и бери билет на первый же рейс до Нью-Йорка».

«Да, но ведь я еще хотел…»

«Поездка в Псков отменяется. Считай, что это приказ».

Можно было только догадываться, что творилось в душе Даугеля в этот момент.

Отложив в сторону распечатку телефонного разговора, с которого уже можно было закручивать уголовное дело относительно господина Венгерова, Головко еще раз пробежался глазами по фрагменту распечатки самого последнего разговора, где Венгеров обговаривал время и место встречи с Даугелем накануне его вылета из Шереметьево, и уж в который раз поймал себя на мысли о том, что и в ночном ДТП не все столь просто и понятно, как казалось ему вначале. Впрочем, сам себя осаживал он, все эти навороты о подставном ДТП могли явиться следствием его воображения. Уж слишком сложной и противоречивой казалась ему фигура генерального директора Центра искусств «Галатея», чтобы так вот запросто взяться за его раскрутку. С одной стороны — довольно известный в своих кругах искусствовед и коллекционер, а с другой стороны… Заказ Державина и возможность предумышленного убийства исполнителя этого заказа. К тому же непонятным было, зачем бы господину Державину огород городить с наемным киллером из Штатов, если все это можно было сделать гораздо проще и дешевле.

Впрочем, об этом Головко старался не думать. За годы следственной практики ему приходилось раскручивать такие убийства, которые порой не укладывались в рамки здравого смысла и логического построения.

Сдвинув на край стола листы с распечатками, он пододвинул поближе телефонный аппарат и, как бы наступая на собственное «я», набрал номер офисного телефона Венгерова.

— Простите, а кто его спрашивает? — отозвался мелодичный женский голос.

— Следователь Головко. Прокуратура Москвы.

Зависшее молчание, судя по реакции секретарши, она впервые столкнулась с тем, чтобы ее шефа потревожил следователь, и наконец довольно приятный баритон:

— Слушаю вас.

— Герман Родионович? — уточнил Головко.

— Ну-у, если вы звоните в «Галатею», то, пожалуй, я и есть тот самый Венгеров.

В голосе человека, который представился Венгеровым, не было даже намека на то, что столь неожиданный звонок следователя заставил его насторожиться, и Головко, поддавшись бархатистости этого баритона, тут же изменил уже заготовленную линию разговора.

— Следователь Головко, Семен Павлович. Вы смогли бы подъехать в прокуратуру в любое удобное для вас время?

Он ждал, что Венгеров начнет предлагать своего адвоката, ссылаясь на то, что у него совершенно нет времени для подобных поездок, однако Венгеров словно забыл о том, что от его Центра кормятся довольно известные на Москве юристы.

— Что, неужто моя «Галатея» заинтересовала столь серьезное ведомство? — с легким смешком в голосе спросил он.

— Ну-у, я бы не сказал, что именно «Галатея», однако поговорить нам будет о чем.

— Даже так? — удивился Венгеров. — В таком случае, может, прихватить с собой кого-нибудь из адвокатов?

Вроде бы ничего не значащий, вполне естественный вопрос, однако в нем уже прослеживались нотки настороженности.

— Дело ваше, — выдерживая прежний безмятежный тон, произнес Головко, — но думаю, это лишнее.

— Что ж, в таком случае буду после двух. Вас это устроит?

— Вполне.

В трубке послышались резкие короткие гудки, и Головко с силой потер подбородок. «Телефонный» Венгеров — изысканная галантность и доброжелательность, а если вчитаться в рубленые строчки его разговора с Даугелем… М-да, судя по всему, в этом человеке пропадал незаурядный артист, умевший к тому же держать удары.

Удобно устроившись на стуле, Венгеров полностью соответствовал психологическому образу Венгерова-аристократа, и Головко даже засомневался в объективности той характеристики, где хозяин «Галатеи» представал россиянином «державного мышления, который способен жестко и бескомпромиссно отстаивать интересы России». В его взгляде, в посадке головы и манерах преобладали не только мягкость и откровенная расположенность к собеседнику, но и та внутренняя интеллигентность, которую невозможно приобрести за деньги. Впрочем, Головко повидал в своем кабинете и не таких асов перевоплощения, и можно было бы сразу же посадить этого сноба на жопу, задав ему несколько «наводящих» вопросов и заставив раскрыть свое настоящее лицо, однако Семен решил принять навязываемую ему игру, не поспешая раскрывать карты перед Венгеровым, и все-таки начинать надо было с вопроса о Державине.

— Знаю ли я Державина? — Удивлению Венгерова, казалось, не было конца. — Да как же я мог не знать Игоря Мстиславовича?! Эксперт мировой величины. К тому же мы в одном котле варились — русская иконопись и живопись девятнадцатого века. И когда мне сказали, что он умер в московской гостинице…

Венгеров развел руками.

— В подобное не сразу поверишь. Москва… гостиница… внезапная смерть… Чушь какая-то! Насколько я помню, это совершенно здоровый человек, причем далеко не старый. Если я не ошибаюсь, он всего лишь лет на десять старше меня был. Да, лет этак…

Он вдруг замолчал, обрубив себя на полуслове, и вопросительным взглядом уставился на хозяина кабинета.

— Вас что… действительно интересует Державин или все-таки переведем разговор на «Галатею»?

— Да, Державин, — подтвердил Головко, исподволь наблюдая за Венгеровым. Несмотря на свой опыт, он не мог пока что разобраться в этом человеке, и поэтому вместо допроса «под протокол» складывалась ни к чему не обязывающая говорильня. — А почему, собственно, вас это удивило?

— Ну-у, как бы сказать… — замялся Венгеров. — Насколько мне известно, ваше ведомство занимается более серьезными вопросами, нежели смерть человека в гостинице.

— Насильственная смерть, — поправил его Головко.

Было видно, как у Венгерова дрогнули уголки губ, и он пристально посмотрел на следователя.

— Вы что же, хотите сказать, что Державина…

Головко, подобно кошке, которая охотилась за мышью, наблюдал за реакцией владельца Центра искусств, однако ее можно было назвать состоянием человека, который поражен услышанным и не до конца верит этому.

— Да, — кивком головы подтвердил Головко. — Державин умер насильственной смертью, и поэтому, как вы сами догадываетесь, мы опрашиваем тех людей, которые могли бы общаться с ним.

— Господи, какой ужас! — едва шевельнув губами, прошептал Венгеров. — Но кто… кто мог решиться на подобное? Да и…

Он видимо хотел сказать «Да и зачем?», однако вовремя спохватился, поняв всю глупость вопроса. Пожалуй, ни у кого нет столько скрытых и явных врагов, как у тех экспертов по искусству, которые еще дорожат своим именем и не берут дань за написанные под диктовку заключения.

— Выходит, кто-то решился, — негромко произнес Головко, стрельнув глазами по лицу Венгерова. И снова подивился выдержке и актерским задаткам владельца «Галатеи». Ни один мускул на лице не выдал его истинных чувств, и один только этот факт говорил о том, что повозиться с ним придется немало. — Скажите, вы лично знали Державина или?..

— Лично, — подтвердил Венгеров. — И должен сказать, что горжусь этим. Хотя…

На его лице промелькнуло нечто подобное улыбке, и он отрешенно махнул рукой.

— Впрочем, все это в прошлом. И когда не стало такого человека…

— Что «в прошлом»? — мгновенно отреагировал Головко.

На лице Венгерова пролегли две глубокие морщинки, и он ухмыльнулся уголками губ.

— Что, думаете, не я ли сподобился на подобное кощунство? Заявляю официально, не я. А насчет «прошлого»…

На какое-то время в кабинете Головко зависла почти осязаемая, напряженно-колкая тишина, пока, наконец, ее не нарушил все тот же бархатный баритон. Правда, теперь в нем преобладали грустные нотки.

— Признаться, с Державиным я встречался только на симпозиумах да на аукционах, куда приходилось выезжать как представителю «Галатеи». И вот на последнем аукционе в Нью-Йорке, который проводила художественная галерея «Джорджия» и где «Галатея» была представлена пейзажем Левитана, незадолго до этого приобретенного мною у довольно известного московского коллекционера, возник вопрос о подлинности моего Левитана, хотя даже сомнений не было в том, что это ранний Левитан. Пригласили Державина, и вот он-то…

— Что, дал авторитетное заключение, что это фальшак? — догадался Головко.

— Да, фальшак, — с грустной миной на лице подтвердил Венгеров. — И наказал меня тем самым не только на круглую сумму, но и подверг сомнению мою репутацию коллекционера.

Рассказывая эту историю, он топил себя самым нещадным образом, и Головко терялся в догадках, зачем он это делает. Ведь не полный же он дебил и не может не догадываться, во что ему может вылиться затаенная ненависть на эксперта Державина? А то, что после подобных проколов на международном аукционе можно возненавидеть человека, в этом Головко не сомневался.

— И что?.. — стараясь быть предельно осторожным, спросил он.

— Да ничего, — хмыкнул Венгеров. — Поначалу, конечно, зол был на Державина, ведь мог же он разок в жизни покривить душой, тем более хорошо зная меня как коллекционера, а также и то, что я тоже купился на этого «Левитана», но потом, когда рассосалось немного и с меня было снято обвинение в преднамеренном обмане, я позвонил ему в офис и даже поблагодарил за случившееся.

Головко на это оставалось только головой кивать, мысленно похвалив Венгерова за сметку. Если следствие начнет отрабатывать москвичей, у которых были мотивы мести, господин Венгеров вроде бы, как и ни при чем. Сам рассказал следователю о том инциденте, который случился в Нью-Йорке.

— И что он? — спросил Головко. — Я имею в виду Державина, когда вы позвонили ему в офис.

Венгеров пожал плечами.

— А что — он? Да ничего. Державин — это в первую очередь высочайший профессионализм, преданность своему делу, за что, кстати, он и был выслан из СССР, и что не менее важно — врожденная интеллигентность. Единственное, что он мне сказал, так это то, что очень рад тому, что я понял его и не держу зла.

— Вы встречались с ним после этого?

— К великому сожалению, нет.

Далее расспрашивать Державина не имело смысла. Владелец «Галатеи», словно предвидя этот допрос без протокола, на каждый вопрос имел заведомо положительный ответ, и единственно, что оставалось спросить Семену, так это то, из каких источников господин Венгеров узнал о смерти Державина.

— Господи, да о каких «источниках» вы говорите! — всплеснул руками Венгеров. — Москва слухом полнится. А мне из Третьяковки позвонили, сказали, что сейчас решается вопрос, в какой церкви его будут отпевать, на каком кладбище хоронить и все остальное прочее.

Он вздохнул, и на его лице застыла маска скорби. Мол, жил человек, страдал и радовался жизни, что-то творил, и вот на тебе — церковь и свежий холмик на кладбище. Хорошо еще, что в Москве есть кому проводить его в последний путь.

— Значит, вы будете на похоронах?

— А как же иначе!

— То есть до этого времени никаких поездок за границу у вас не предвидится, и я смогу встретиться с вами в любое время?

Застывшая на лице Венгерова скорбь сменилась неким подобием всепрощающей улыбки.

— Семен Павлович, мы же с вами не дети, так что давайте без лишних экивоков. Если вам надо, чтобы я какое-то время не уезжал из Москвы, то так об этом и скажите. И обещаю вам, что дальше дачи никуда не уеду.

— И я могу вам позвонить в любое время?

— Естественно!

Наступал момент истины…

— В таком случае я записываю ваш мобильный.

Головко невольно напрягся, держа в руке ручку и думая о том, как буквально следующим вопросом он посадит этого сноба на жопу, однако с каждой цифрой, которую называл Венгеров, из него выходило чувство реальности происходящего.

Это был не тот номер, с которого звонили Даугелю!

Однако надо было как-то выкручиваться, и он не нашел ничего лучшего как спросить:

— Это персоналка?

— Не понял.

— Я имею в виду номер, который вы не блокируете? Я вроде бы записывал совершенно другой номер мобильника.

— «Билайновский»? — уточнил Венгеров. — Так я тот мобильник буквально днями как потерял. Пришлось заново восстанавливать всю «память».

Головко в упор смотрел на владельца «Галатеи». Теперь уже он видел перед собой не интеллигентного ценителя искусств, а умного, жесткого преступника, который загодя просчитал все варианты возможного отхода.

— «Буквально днями» это когда?

Было видно, как у Венгерова дрогнули уголки губ.

— Чувствую, вас не сам Державин интересует, а нечто иное, возможно даже… — Он замолчал было, однако тут же вскинул на следователя глаза и с нотками грусти в голосе произнес: — Впрочем, это ваша работа. А что касается потерянного мобильника…

И он назвал день, когда в гостиничном номере был обнаружен труп Державина.

Глава 13

Все что угодно мог ожидать Леонид Яковлевич Бусурин, любой пакости или любого «подарка», которые мог преподнести наступивший рабочий день, но только не телефонного звонка начальника оперчасти саратовской «двойки», в которой давил лагерную шконку Зиновий Пенкин, еще на воле поимевший кличку Зяма. Это было возвращение в прошлое четырехлетней давности, когда он возглавлял группу по оперативной разработке сети контрабандистов, которую свил на своем предприятии все тот же Зяма. Дальнобойщики Пенкина работали на южном направлении, в основном — Украина, и когда надо было доставить из Москвы в Одессу особо ценный контрабандный груз, причем с прямой доставкой на судно, которое уходило из Одесского порта, деловые люди обращались к Зяме, зная, что в его конторе проколов не бывает. По-настоящему серьезный прокол случился, когда капитан греческого сухогруза и генеральный директор московского автокомбината не поделили гонорар в миллион долларов, из-за чего обиженному греку пришлось лететь в российскую столицу для выяснения отношений, и именно с этого момента госпожа Удача повернулась к Пенкину спиной.

Женщины, тем более непостоянные, терпеть не могут мелочных и жадных, а Зяму всякий раз душила жаба, когда приходилось делиться гонораром. Своим дальнобойщикам он платил раз и навсегда установленную ставку, а здесь… Как говорится, жадность фраера сгубила.

Четыре года…

На тот момент оперативникам Бусурина удалось раскрутить только верхнюю часть той пирамиды, которую выстроил генеральный директор весьма уважаемого столичного автокомбината, и Бусурин считал это своей собственной неудачей, с годами теряя надежду на то, что когда-нибудь доведет-таки до логического конца это дело, и когда лагерный кум сказал ему, что «осужденный Пенкин требует незамедлительной встречи с полковником ФСБ Бусуриным», он вдруг почувствовал, как екнуло сердце. Видать, хреновато пришлось некогда всесильному господину Пенкину на зоне, коли просит аудиенции с человеком, которого он должен ненавидеть всей душой. Причем даже не просит, а «требует незамедлительной встречи». Видимо, решившись идти в признанку по своим старым делам. И если это не блеф, и он действительно в силу каких-то причин готов сдать своих подельников по бизнесу, которые продолжали пользоваться наработанными каналами…

Это был тот самый случай прямого контакта, который нельзя перекладывать на плечи подчиненных, и единственное, что уточнил Бусурин, так это встретят ли его на вокзале в Саратове.

— О чем разговор, товарищ полковник! Машина будет подана к поезду.

— В таком случае выезжаю.

— Когда ждать?

— Завтра. И вот что еще… Прихватите с собой «Личное дело» Пенкина.

— То есть, его психологический портрет? — хмыкнул в трубку явно довольный Кошельков.

— Да. Как говорится, в анфас и в профиль.

* * *

Бусурин смотрел на сидевшего перед ним Пенкина и думал о том, что только на зоне, пожалуй, можно понять смысл фразы «Время — понятие относительное». Казалось бы, всего четыре года прошло с тех пор, как был арестован пышущий здоровьем, преуспевающий бизнесмен Зиновий Давыдович Пенкин, а поди-ка посмотри, что сотворило время из этого человека. Ему еще не было и шестидесяти, то самое, наполненное полнокровной жизнью время, когда седина в бороду, а бес в ребро, однако вместо прежнего Зямы, каким его помнил Бусурин, перед ним мостился на краешке стула совершенно сломленный зоной и временем, рано поседевший и рано постаревший зэк, который, тем не менее, все еще надеялся, что он сможет вернуть хотя бы частичку прежней полнокровной жизни.

— Курите? — спросил Бусурин, выложив на стол пачку сигарет.

— Что? Курить?.. — Видимо, еще не до конца поверивший в то, что из Москвы действительно приехал сам Бусурин, Пенкин бросил на него стремительно-вопросительный взгляд, и его лицо скривилось в скорбной, виноватой улыбке. — О чем вы говорите?..

— Однако, насколько я помню…

— Господи боже мой, гражданин полковник! — В голосе Пенкина слышалась мировая скорбь угнетенной половины человечества. — Что было, то быльем поросло. А курить, пить и женщин водить…

Начавший осваиваться в компании полковника ФСБ, он прекрасно понимал, что Бусурин так бы просто не мотанулся из Москвы в Саратов, на нем, видимо, все еще висит многотомное уголовное дело четырехлетней давности, и поэтому позволил себе эту скорбную недоговоренность, которую можно было бы принять за грустную шутку раскаявшегося в своих грехах человека. Курить, пить и женщин водить…

Сопоставляя свое первое впечатление о Пенкине с той характеристикой, которую составил на него начальник отряда, Бусурин понимал, что Зяме, судя по всему, есть что вспомнить и есть что рассказать, однако он не намерен просто так, за понюшку табака делиться с полковником ФСБ своей информацией и постарается выжать из него все возможное, чтобы облегчить свою дальнейшую жизнь на зоне.

«Умен, предельно осторожен, в силу обстоятельств может пойти на ущемление собственной личности, и в то же время психологическая несовместимость со спецконтингентом, что ведет к психическому угнетению осужденного Пенкина З.Д. как личности, и как вывод — патологический страх перед дальнейшим сроком отбывания в колонии».

Патологический страх…

Это был еще один приговор, вынесенный за эти годы Пенкину, причем на этот раз уже самой действительностью, в которой он оказался. И это было для него еще страшнее, чем изначальный приговор Мосгорсуда.

— Я тоже пытаюсь бросить курить, да все никак не получается, — признался Бусурин, и понимая, что жать и нажимать в данный момент на Пенкина — себе же в убыток будет, произнес доверительно: — Ну, если не курить да не пить… чем бы я мог помочь вам сейчас?

В глазах Пенкина мелькнуло нечто похожее на удивление. Видимо ожидал, совершенно иного разговора, а тут вдруг «чем помочь вам сейчас?». Он смотрел на Бусурина, и его лицо постепенно принимало маску человека, который с минуты на минуту ждет удара, но не может себя защитить. Наконец-то дрогнули его губы, и он почти выдавил из себя:

— Вы… вы это серьезно?

— Зиновий Давыдович! Давайте не будем играть в поддавки, вы прекрасно меня знаете, а я прекрасно знаю вас. И если вы действительно желали меня видеть…

— Да! Да, да! Конечно!

— Так в чем же дело?

По лицу Пенкина, словно прибойная барашковая волна, пробежала гамма чувств, и он, стрельнув глазами по лицу Бусурина, произнес явно заготовленную фразу:

— Я… я хотел бы быть уверенным, что вы уже не видите во мне того Пенкина, которого арестовали четыре года назад.

— Зиновий Давыдович… — удивленно и в то же время с нотками сожаления в голосе протянул Бусурин. — Искренне говорю, я бы тоже хотел этого, но… Но вы пока что ровным счетом ни-че-го не сделали такого, чтобы я мог поверить в вашу лояльность. И даже те старые дела по контрабанде…

— Господи ты боже мой! — не смог скрыть своего возмущенного удивления Пенкин. — Да о чем вы говорите! Прошлого уже не воротить, да и зачем возвращаться в те годы, если все это уже недоказуемо?

— Ну, с этим, положим, я вынужден не согласиться, приглядываясь к Пенкину, произнес Бусурин, — а вот насчет…

Однако Пенкин будто не слышал его.

— То контрабандное старье, о котором вы только что изволили вспомнить, всего лишь маленький еврейский гешефт по сравнению с тем грузом, который готовится к вывозу из России. И если бы вы поверили мне и согласились на мое участие в этой операции…

— Стоп! — движением поднятой руки остановил его Бусурин. — Во-первых, что за груз и откуда у вас эта информация?

Пенкин сморгнул и уставился взглядом вконец затравленного человека на полковника ФСБ.

— Скажите, вы действительно верите, что я уже не тот Зяма Пенкин, которого вы знали раньше, и я уже не могу больше… — теперь он уже почти плакал, — ни дня, ни ночи…

Он видимо хотел сказать «топтать зону», однако не смог произнести больше ни слова, и замолчал, смахнув со щеки накатившуюся слезу.

Бусурин потянулся рукой к пачке с сигаретами.

— Верю! Однако это не меняет моего вопроса. Что за груз7

Пенкин поднял на полковника уже совершенно сухие, лихорадочно блестевшие глаза.

— Точно сказать не могу, вернее, пока что сказать не могу, — поправился он, — однако по моим прикидкам это большая коллекция по-настоящему старинных икон музейной ценности, владелец которой прощупывает возможные каналы вывоза этих икон в Америку.

И добавил, покосившись на Бусурина изучающим взглядом:

— Насколько я разбираюсь в подобных вещах, это тот самый случай, когда эту коллекцию можно было бы приравнять к валютным запасам страны.

— С чего бы вдруг такая уверенность?

— Гонорар, предложенный мне за содействие, вполне приличная цифра с пятью нулями в американских долларах.

Бусурин удивленно смотрел на Пенкина: не врет ли? Да и крыша могла поехать у зэка — подобные вещи не так уж и редки на зоне. Гонорар в несколько сотен тысяч долларов — это более чем серьезная заявка. И если оценивать готовящийся переброс по этому гонорару… Господи, сколько же могут стоить сами иконы?

Видимо уловив сомнения полковника, Пенкин развел руками и улыбнулся жалкой улыбкой замордованного человека.

— Что, не верите? Я бы тоже не сразу поверил, но это действительно так.

— Хорошо, — успокоил его Бусурин, — допустим, я поверил в то, что готовится переброс крупной партии особо ценных икон, хотя я даже представить себе не могу, что это за иконы такие в подобную стоимость, но почему именно Америка, а не Франция или та же Англия?

— Я не знаю, почему именно Америка, — пожал плечами Пенкин, — но главное условие владельца этих икон — доставка груза из России в Одессу с дальнейшей погрузкой на судно, которое уходит в любой из американских портов.

Голос Пенкина набирал силу уверенного в своих возможностях человека.

— Естественно, что предложенный гонорар включает в себя и гарантию безопасности этого груза.

— И эта акция была предложена вам?

— Да.

— Кем?

Судя по реакции Пенкина, он ждал этого вопроса, и Бусурину не пришлось повторяться.

— Да как вам сказать… — вроде бы как замялся Пенкин. — Пока что я и сам не знаю заказчика, но как только вы согласитесь на мое вступление в эту игру…

— В игру? — не смог сдержать своего удивления Бусурин. — Но о каком согласии и о какой игре может идти речь, если вместо ясности вы продолжаете темнить!

— Я… вы меня не поняли, — мгновенно среагировал Пенкин, и в его глазах отразилась накатывающаяся паника. — Я только сказал вам…

— Кто конкретно сделал вам это предложение? — В голосе Бусурина теперь звучали металлические нотки.

— Мой диспетчер.

— Диспетчер?..

— Да, — кивком головы подтвердил Пенкин. — Но только не тот, что на автобазе, а тот, через которого я получал заказы.

— До того момента, пока вас не арестовали? — уточнил Бусурин.

— Да.

— И которого вы так и не назвали.

Пенкин облизал языком ссохшиеся губы, и было видно, как на его шее запульсировала синюшная жилка. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что мужик пошел в признанку и все то, что он рассказал до этого, правда.

— И с которым вы продолжали поддерживать деловые отношения? — усмехнувшись, произнес Бусурин.

Стрельнув по нему настороженным взглядом, Пенкин пожал плечами.

— Ну-у, не то чтобы сказать «деловые отношения», но…

— Но связь не прерывалась, — подсказал Бусурин. — Тем более что вы не сдали его на допросах. И все-таки мне непонятно, почему именно вам было сделано это предложение, тогда как контрабанда требует определенных гарантий, которые может дать только человек, полностью отвечающий за эту операцию. А вам, насколько мне известно, еще четыре года осталось. И давать какие-то гарантии в вашем положении…

Бусурин замолчал, заметив, как дрогнули губы Пенкина.

— Может, я ошибаюсь и что-то не то сказал?

— Да нет, вы правы, — заторопился Пенкин, оттирая ладонью неожиданно взмокший лоб, — правы. Но дело в том, что я должен был уйти по УДО, и об этом знала не только моя жена, но и…

Запнувшись на слове, он внезапно замолчал, видимо подыскивая наиболее приемлемое определение для своих бывших подельников, и Бусурин не удержался, чтобы не подсказать ему:

— Коллеги по бизнесу.

— Да! Именно коллеги, — скривился в усмешке Пенкин.

— В том числе и ваш диспетчер.

— Да, естественно!

— И?..

— Буквально несколько дней назад мне была передана малява, в которой меня поздравили не только с УДО, но и с тем гонораром, который позволит мне забыть те четыре года, которые я провел на зоне.

— Если вы дадите свое принципиальное согласие? — уточнил Бусурин.

— Да, именно согласие.

— И что вы?

— Должен дать ответ в ближайшие дни.

— То есть, когда будет принято окончательное решение по УДО?

Пенкин молча кивнул головой.

— И вы?..

На лице Пенкина дернулся какой-то нерв, и он пожал плечами.

Внимательно изучивший «Личное дело» Зямы, Бусурин уже знал о том, что кандидатура Пенкина была отклонена в пользу другого претендента, и не надо было заканчивать академию КГБ, чтобы понять, что именно творится в душе сломленного зоной зэка. Он уже не сомневался в том, что Пенкин готов на любое сотрудничество с ФСБ, лишь бы его вытащили с зоны. И если он не блефует относительно своего диспетчера, который, видимо, полностью уверовался в том, что заматеревший на зоне ушлый Зяма не только прикупил на корню Хозяина саратовской «двойки», но и продолжит свой бизнес по выходу на свободу…

— Кто передал маляву?

Пенкин поднял на Бусурина совершенно больные, воспаленно-красные глаза. Судя по всему, что-то подсказывало ему, что он сделал единственно правильный выбор, поставив на полковника ФСБ, и, уже освобождаясь от давившего его страха неизвестности, негромко произнес:

— Мальчонка один, из контрактников. Я давно уже пользуюсь его услугами.

— Ладно, об этом ты расскажешь Кошелькову, а сейчас вернемся к нашим баранам. Диспетчер… Кто он и что он?

Глава 14

Если бы кто-нибудь сказал Злате, что у нее могут возникнуть проблемы с сердцем и, видимо, как следствие — проблемы со сном, она бы просто рассмеялась в лицо этому человеку. Тридцатилетняя красивая женщина, уяснившая для себя после неудачного замужества, что все мужики козлы и сволочи, она все свободное время отдавала горным лыжам, бассейну и теннису, и когда вдруг поймала себя на том, что не может заснуть уже вторую ночь подряд, к горлу подкатывает готовое выскочить сердце, а все нутро наполняется отвратительно-панической дрожью, она испугалась по-настоящему. Ничего подобного с ней не было даже в тот страшный день, когда в ДТП на подмосковной дороге погиб ее отец и только каким-то чудом осталась жива мама, а тут вдруг…

Стараясь не разбудить мать и тетку, которая после ухода «господ американцев» словно воды в рот набрала и только изредка бросала на сестру уничтожающе-презрительные взгляды, Злата прошла на кухню, включила свет. Четверть пятого, а сна как не было, так и нет, и только голова гудит набатным колоколом, готовая, казалось, развалиться надвое. Хотела было поставить чайник, однако вместо этого достала из шкафчика тонометр и, стараясь не обращать внимания на внутреннюю дрожь, от которой уже начинали стучать зубы, натянула на руку манжет и сжалась в ожидании непонятного предчувствия.

Сто семьдесят на сто пять — предчувствие не обмануло ее.

В голову хлынул липкий, как патока, навязчивый страх, что так, наверное, надвигается смерть, однако она все-таки смогла взять себя в руки и даже ополоснула заварной чайник, чтобы сотворить свежую заварку. В какой-то момент ей удалось немного успокоиться, и она попыталась осмыслить свое состояние.

Пожалуй, более всего это был страх за мать, которая и без того уже стояла одной ногой в могиле. И теперь, когда она вынуждена была открыть ей тайну, которую они несли с отцом с момента ее рождения…

Поминутно восстанавливая в памяти тот вечер, когда мать вынуждена была открыться ей, она хорошо помнила тот беспомощный свой крик, который вырвался из ее горла:

— Но почему ты раньше не рассказала мне об этом?

И ответ матери:

— Я… я боялась, доченька. Да и отец твой… я имею в виду, который тебя вырастил, просил не говорить об этом.

— Она так и сказала: «я имею в виду, который тебя вырастил», и это более всего поразило ее.

Боже милостивый! Отец… отец, которого она так любила, которым так гордилась с самого детства и по стопам которого пошла, став в конце концов признанным искусствоведом, и вдруг… «я имею ввиду…».

Что-то страшное и чужеродное крылось за этими словами, и она не могла не спросить у матери:

— Ты любила его?

— Кого?

— Отца!

— Державина?

— Господь с тобой, мама! Я говорю…

— А-а, — словно вспомнив нечто совершенно постороннее, протянула мать, и на ее лице застыла скорбная улыбка. — Наверное, любила. Но дело даже не в этом…

— А в чем? В том, что он не бросил тебя с чужим ребенком на произвол судьбы и даже признал меня своей дочерью?

— Не надо так со мной, прошу тебя, — едва слышно прошептала мать и словно замкнулась в своей скорлупе, думая о чем-то своем.

— Дура! — нарочито громко произнесла молчавшая до этого тетка, и непонятно было, к кому больше относится это определение: к матери или же к ней.

В ту ночь она не сомкнула глаз, а утром подошла к лежавшей на подушках матери и вдруг разревелась по-детски, уткнувшись лицом в ее ладони. Мама, словно маленькую девочку, погладила ее по голове, и она едва слышно, будто стеснялась своих собственных слов, спросила:

— У тебя сохранилась его фотография?

— Твоего отца?

— Да.

Скорбный вздох и…

— К сожалению, нет. Я… я не хотела нанести боль человеку, который стал твоим отцом, и…

— И ты уничтожила его фотографии?

Утвердительный кивок головой и виноватый взгляд, брошенный из-под припухших век.

Потом они всплакнули, как бы прося друг у друга прощения, однако надо было готовиться к приходу американских гостей, и она на какое-то время забыла о нервно-лихорадочной боли в груди, прибираясь в квартире. А потом… наступил тот самый момент, когда она по-настоящему уразумела, что у нее действительно было два отца, два любящих сердца, один из которых помогал ее матери стирать и гладить ночами грязные пеленки, а второй страдал от гложущей тоски и своего бессилия в далекой Америке.

Довольно элегантный и предупредительный Моисей Рохлин, официальный представитель нотариальной конторы Натансона, зачитал ей и матери завещание, составленное ее отцом перед отлетом в Россию, а она… она так и не смогла до конца осознать, насколько круто может измениться теперь их жизнь. И только после ухода гостей, когда она мыла на кухне чашечки и тарелки китайского сервиза, а затылочная часть наполнялась тупой, нарастающей болью, она вдруг словно очнулась от того состояния, в котором пребывала все это время, и до нее дошел весь смысл происшедшего.

Отец оставил им колоссальное даже по американским меркам состояние, и теперь они с матерью миллионеры.

Миллионеры!

В это трудно было поверить, но это было так.

Недвижимость на Манхэттене, довольно приличный счет в банке, коллекция старинных икон и картин русских передвижников, страховая стоимость которых определялась цифрой со многими нолями. И все это…

Теперь, по крайней мере, можно будет отправить мать с теткой в Германию или в ту же Америку на лечение, и, дай-то Бог, она опять встанет на ноги.

От этой мысли хоть немного прояснилось в голове, и Злата, составив на кухонный столик чашечки из тонкого фарфора, взяла в руки запечатанный конверт с письмом отца, который ей передал после оглашения завещания Моисей Рохлин.

Точно такой же конверт был передан и матери, который она, кажется, вскрыла сразу же, как только осталась в комнате одна. А она вот никак не могла решиться на то, чтобы вскрыть конверт, на котором было всего лишь два слова: «Для Златы!». Мешала внутренняя дрожь и еще непонятно что.

Наконец она все-таки смогла пересилить свое состояние и, чувствуя, как чуть дрожат руки, вскрыла конверт. Выхватила глазами первую строчку, которая заставила ее задохнуться от слез, и с силой растерла виски.

«Здравствуй, моя дорогая девочка! — вчитывалась она в пляшущие перед глазами буквы. — Не знаю, имею ли я право называть тебя дочерью и простишь ли ты меня, что не я, а мой друг встречал тебя и твою маму из родильного дома, но поверь мне, я проклял тех людей, которые выкинули меня из России, мне жаль, что не смог поцеловать твое прелестное личико. И поверь, не моя вина, что так сложилось в жизни и тебя нянчил другой человек.

Господи, Злата! Если бы ты знала, как больно писать мне эти строки и сколько слез я пролил, вспоминая твою маму и представляя, как ты растешь. Сознаюсь, в моем доме хранятся несколько альбомов твоих фотографий, которые делали специально для меня в разные годы твоей жизни, и я, всматриваясь в твои глаза, которые удивительно похожи на мои, мечтал о том, что Господь внемлет моим молитвам и я смогу обнять тебя и расцеловать как отец. Но чувствую, что мне уже не испытать этого счастья, и я прошу тебя об одном: постарайся правильно понять все то, что случилось тридцать лет назад. Возможно, мне надо было поступиться на тот момент своей совестью, и, возможно, это было бы правильно, но я еще не знал, что мама уже носит тебя в своем чреве, и…

Прости!

Порой я ловил себя на том, что надо бы принять более активные меры и вывезти тебя с мамой в Америку, но к тому времени, когда я мог бы это сделать, ты уже считала своим родным отцом совершенно другого человека, мне рассказывали, что вы счастливы, и я не мог, не имел права ломать вашу жизнь.

Дорогая моя дочка! Это письмо может попасть к тебе только в случае, если со мной что-то случится, а предчувствия меня не обманывают, но если бы вдруг я остался жив, то обязательно нашел бы возможность открыться тебе во всем. Я любил и продолжаю любить твою маму, и поэтому прошу принять мое завещание как попытку загладить свою вину перед вами. Всегда любящий тебя отец.»

Подпись и число, когда было написано письмо.

Не в силах справиться более со слезами, которые словно перевернули что-то в ее душе, расчистив дорогу для нахлынувших чувств, Злата ткнулась лицом в ладони и зарыдала, содрогаясь при каждом всхлипе.

— Господи милостивый, да за что же нас так?.. — причитала она, не в силах остановиться.

Затихла, когда немножко полегчало, и вытерев слезы, прислушалась к звукам, которые доносились из-за двери.

В соседней комнате рыдала мать.

— Мама, тебе плохо? — застыв в дверях, спросила она. — Может, воды или чая?

Ольга Викентьевна отрицательно качнула головой. И непонятно было, то ли она отказывается от помощи дочери, то ли старается скрыть истинную причину своих рыданий.

— Спасибо, не надо, — в вымученной улыбке скривилась Ольга Викентьевна, и Злата вдруг совершенно по-новому увидела лицо своей матери.

Даже несмотря на свое состояние, она была неотразимо красива какой-то своеобразной красотой, и можно было понять отца, который не мог, да, видимо, и не хотел искать женщину, которая могла бы заменить ему «его Ольгу».

Злата поймала себя на том, что, думая об отце, даже мысленно называет его отцом, и ей вдруг стало неловко за кажущееся предательство.

— Мама, — произнесла она, заметив, что мать пытается спрятать свое письмо под одеяло, — ты… ты уже прочла его?

— Да.

На лице Ольги Викентьевны застыла виноватая улыбка, и она выложила поверх одеяла руки.

— И ты… ты когда-нибудь покажешь его мне?

— Обязательно покажу.

— А сейчас?

Ольга Викентьевна отрицательно качнула головой.

— Прости, но…

И она замолчала, видимо не в силах подыскать нужные слова.

— Ты… ты хотела бы побыть с ним наедине?

— Да, наверное, так, — сквозь слезы улыбнулась мать.

В этот момент, видимо, надо было выйти из комнаты и оставить мать одну, однако что-то мешало Злате прикрыть за собой дверь, и она продолжала стоять на пороге.

— Мама, я хотела бы видеть отца, — едва слышно произнесла она.

— Да, конечно, доченька. Ведь он любил тебя…

* * *

Прокрутив со Стоговым модель игры, предложенной Пенкиным, Леонид Яковлевич Бусурин даже предположить не мог, что встретит откровенное непонимание со стороны генерала Завьялова, который должен был выйти с ходатайством по Пенкину на руководство Главного управления по исполнению наказаний. Видимо проколовшийся на каком-то зэке, который также должен был сыграть ведущую роль в какой-то оперативной разработке, он просто вздыбился, когда Бусурин, заканчивая свой доклад, сказал, что эта игра на перехват может быть успешно завершена только в том случае, если будет освобожден по УДО Зиновий Пенкин.

— И как скоро он должен быть освобожден? — с язвинкой в голосе поинтересовался Завьялов.

— Как можно быстрее.

— То есть прямо сегодня, а еще лучше было бы, если вчера?

Теперь уже голос Завьялова был пропитан откровенным ехидством.

Проработав бок о бок с Завьяловым едва ли не три президентских срока и довольно неплохо изучивший его взрывной характер, с всплесками и отходами, Бусурин утвердительно кивнул головой. Мол, совершенно верно мыслите, товарищ генерал. Однако поставленный вопрос требовал ответа, и он произнес, пожав плечами:

— Ну-у, положим, что не вчера, а вот если бы в ближайшие дни, не затягивая этот вопрос, то мы бы успели взять под контроль готовящийся переброс.

Бусурин замолчал и устало посмотрел на Завьялова — слово за вами, господин-товарищ-барин. Однако Завьялов не очень-то торопился с окончательным решением и теперь в его голосе звучала легкая издевка:

— Надеюсь, полковник, эта игра придумана не вами?

Бусурин на это только руками развел.

— Я так и думал, — скептически ухмыльнулся Завьялов, как бы тем самым утверждаясь в своем изначальном предположении. — А кем, простите узнать? Капитаном Стоговым?

— Нет, не Стоговым, — уже начиная злиться, произнес Бусурин. — Предложение о сотрудничестве выдвинул сам Пенкин, уже после моей встречи с ним…

Однако генерал, казалось, не слышал полковника.

— То есть, ваш Зяма, который с нашей помощью надеется скостить себе половину срока?

— Так точно, — подтвердил Бусурин, — Зиновий Пенкин. Но его досрочное освобождение…

И вновь Завьялов не позволил Бусурину закончить фразу.

— Тебе сколько осталось до пенсии, Леонид Яковлевич?

Вопрос, казалось бы, не имеющий никакого отношения к разработке игры, предложенной Пенкиным, и в то же время имевший самое прямое отношение к тому, к чему вел генерал Завьялов. И не понять его Бусурин не мог.

— К чему этот разговор, товарищ генерал? Ведь вы же сами все прекрасно знаете и…

— Слушай, полковник, давай без чинов и регалий! — оборвал Бусурина Завьялов. — И я у тебя просто спрашиваю: «Сколько тебе осталось до пенсии?» Молчишь? И правильно делаешь. Потому что я сам за тебя отвечу. Где гарантия того, что ушлый Зяма не затевает с нами довольно интересную игру, надеясь обуть полковника Бусурина, а вместе с ним и ненавистное ему ФСБ по полной программе?

Произнес это, сверля Бусурина пронзительным взглядом, и сам же развел руками.

— Нету такой гарантии, полковник, нету! Тем более что лично для меня твой Пенкин как был Зямой, через руки которого за бугор ушло ценностей на миллионы и миллионы долларов, таковым и остался. И я лично убежден в том, что твой Зяма ржет в душе над плакатом, призывающим выйти на свободу с чистой совестью. Кстати, я тоже смеюсь над этим идиотизмом. Это же надо придумать такое: «На свободу с чистой совестью!».

— Но ведь он… — попытался было вставить слово Бусурин.

— Не надо, полковник, не надо! — остановил его Завьялов. — А если уж он действительно стал таким хорошим да гладким, как пушистый кролик, то где, я тебя спрашиваю, его тайничок с золотом, драгоценностями и валютой, который он надежно сховал за день до ареста? Молчишь? То-то и оно!

Бусурин, также не очень-то поверивший в версию «полного исправления» Зямы, пожелавшего выйти на свободу «с чистой совестью», и в то же время сумевший проникнуться тем состоянием страшенной безысходности, которая охватила Пенкина и при которой люди способны и в петлю головой залезть, не мог не согласиться с генералом.

— Так что, вы хотите сказать, что горбатого только могила исправит?

— И не только это! — повысил голос Завьялов. — Где, спрашиваю, гарантия того, что этот самый Зяма, сумевший, видимо, перевести свой капитал за границу, уже не подготовил вариант ухода за бугор сразу же, как только он выйдет за ворота зоны?

Он замолчал было, истратив свой первоначальный запал, однако не смог удержаться, чтобы не добавить:

— А я, Леонид Яковлевич, не хочу ходить в дураках-генералах, над которым будет посмеиваться из-за бугра твой Зяма. Как не хочу и того, чтобы и тебе напомнили о возрасте, а также о том, что пора бы уже и более молодым место уступить. Тем, у кого мозги на месте, и они семь раз оглянутся, прежде чем один раз пукнут.

В словах генерала была доля истины, с которой невозможно было не согласиться, однако Бусурин только ухмыльнулся на это, как бы говоря тем самым: «Волков бояться — в лесу не сношаться».

— Что-то не пойму я тебя, — насупился Завьялов. — С чего бы это тебе весело стало.

— Да вот, анекдот один вспомнил.

— Про дураков-генералов? Или все-таки про полкашей недоумков?

— Про зэков.

— А при чем здесь зэки?

— Да при том, что наскучило как-то одному зэчаре в одиночке сидеть, вот и решил вертухая разыграть. Перед самым обедом вскарабкался в простенок над дверью и затаился там. Вертухай глядь в волчок — а камера пустая. Он, само собой, к коридорному. Тот примчался и тоже глядь в волчок — а камера пустая. Паника. Открывают дверь, врываются в камеру, а зычара этот сверху им: «Ку-ку, ку-ку, — и ржет: — Что, думали сбежал?» А они охерачили его пару раз дубинкой, мордой в пол бросили и говорят: «Да куда ты нахер денешься?».

Бусурин замолчал, однако Завьялов почему-то не смеялся.

— Выходит, ты самый умный и всю ответственность берешь на себя? — хмуро произнес он.

— Ну-у, я бы не сказал, что я самый умный, — скромно произнес Бусурин, — однако то, что вся ответственность по операции ложится на меня — это факт.

Он замолчал было, устав доказывать, что белое — это все-таки белое, а черное — это черное, и уже понимая, что протест Завьялова — это всего лишь генеральская отрыжка какой-то ошибки или провалившейся операции и он с минуты на минуту сдастся, привел еще один довод:

— К тому же мы ничем не рискуем, выводя Пенкина на условно-досрочное освобождение. Он бы и сам вышел, без нашего содействия, тем более что на него уже подготовлены документы на УДО, но…

И Бусурин широко развел руками.

— Что, не обломилось Зяме? — съехидничал Завьялов.

— Выходит, что так, — кивком головы подтвердил Бусурин. — А наш Зяма — это в первую очередь господин Пенкин, который уже видит себя на свободе в белых штанах и шелковых кальсонах. Оттого и сломался, голуба. А когда сломался и до конца осознал, что бутерброд с икрой и баба под боком отменяются, причем неведомо на какой срок, тут же предложил нам свои услуги, отказываться от которых было бы великой глупостью.

— А если все-таки взять под колпак Диспетчера и уже через него выйти на заказчика? — не сдавался Завьялов.

Бусурин отрицательно качнул головой.

— Не получится. Наш Зяма не такой уж дурак, чтобы не предусмотреть подобное «свинство» со стороны ФСБ, и может сорвать всю операцию. И уже в этом случае…

Он замолчал и безнадежно махнул рукой.

Глава 15

Телефонный звонок Бусурина настиг Стогова в поезде, на полпути к Саратову, и только после разговора с шефом Стогов позволил себе расслабиться, завалившись на полку. Бусурину удалось-таки уладить все вопросы относительно Пенкина, руководство ФСБ в самый последний момент утвердило план «игры», и теперь не надо было ломать мозги, прокручивая запасной вариант включения Пенкина в игру с его заказчиком. Теперь можно было и соснуть немного, как говорится, с чистой душой и со столь же чистой совестью.

На вокзале его встречал все тот же лагерный кум, и пока они добирались на «Жигулях» до КПП, Кошельков сделал полную раскладку по психологическому состоянию Пенкина, за которым всю прошедшую неделю велось неусыпное наблюдение как со стороны начальника отряда, так и со стороны кумовских чертей, которым была отдана команда на негласный «догляд» уходящего на УДО Зяму.

Представив капитана ФСБ начальнику колонии, Стогова пригласили отобедать в довольно уютный закуток, примыкающий к столовой, где их уже ждал накрытый стол с бутылкой охлажденной водки посредине, и когда разлили по первой, Кошельков не удержался, чтобы не спросить:

— Надеюсь, хоть чем-то смогли помочь вам?

Стогову оставалось только улыбнуться благодарно…

* * *

Уже весь отряд знал, что документы Зямы пошли на рассмотрение по УДО, и когда дежурный сообщил Пенкину, что его ждет не дождется в своем кабинете лагерный кум, кто-то из отрядников вздохнул завистливо:

— Ну вот, и здесь еврею сыр с маслом, а простому мужику…

— Хрен с творогом, — засмеялся сосед по шконке. Но это был не всплеск обостренной и оттого, видимо, привычной на зоне ненависти, когда порой из-за пустяшного слова можно и в морду получить, а вполне доброжелательный прикол, которые до самого последнего момента будут сопровождать очередного счастливчика, уходящего на условно-досрочное освобождение.

— Давай, Зяма, шевелись, — подстегивал Пенкина дежурный по отряду. — Сказано было, чтобы в два притопа в три прихлопа был у подполковника.

Пенкина не надо было подгонять и тем более подстегивать. Однако он не мог попасть ногой в расхлябанный и непомерно тяжелый, именуемый говнодавом черный ботинок, и вместо того, чтобы уже стоять перед дверью на выход, тыкал дрожащей рукой в завернувшийся рукав черной робы.

Несколько пар глаз с завистью смотрели на Пенкина, а ему казалось, что его оставляют последние силы и он, бедолага, если и не обделается по дороге к административному корпусу, то уж обоссытся — это точно.

— Слушай, ты еще долго будешь му-му давить? — окрикнул его дежурный, и Пенкин, наконец-то натянув на себя куртку, бросился к выходу.

— Давай, Зяма! Ни пуха тебе! — послышался чей-то голос, и он, растерянно улыбнувшись, засеменил за дежурным по отряду.

За несколько метров до заасфальтированного квадрата построечного плаца вдруг почувствовал, что его окончательно оставляют силы, и негромко попросил:

— Погодь маленько, не спеши.

— Что, жим-жим берет? — ухмыльнулся дежурный, сравнительно молодой деревенский мужик, спаливший по пьяни свинарник с приплодом и поимевший за это «показательное» наказание, дабы другим свинарям неповадно было пить на рабочем месте — примерно такой же срок, что и Зиновий Давыдович Пенкин, подчистивший родное государство на миллионы и миллионы долларов.

— Вроде того, — держа руку на сердце, признался Пенкин, но это было всего лишь малой толикой правды. Все эти дни, с того самого момента, когда в его голове окончательно созрел план досрочного выхода за ворота колонии, все это время он находился то ли в полупаническом, то ли в полустрессовом состоянии, когда порой казалось, что останавливается сердце, а затылок разорвется от головной боли, и сейчас, когда его вызвал телефонным звонком подполковник Кошельков, он окончательно осознал, что если вдруг сорвется его выход на УДО, то он…

О дальнейшем он старался не думать.

— Ладно, хрен старый, отдохни малек, — посочувствовал ему дежурный, замедляя шаг, и добавил напутственно: — Не забудь отходную закатить, а то знаем мы вашего брата… Объявили на УДО — и поминай как звали.

Понемногу унималась дрожь, вроде бы успокаивалось сердце, и, уже чувствуя, что он начинает оживать понемногу, Пенкин снисходительно улыбнулся на бубнеж дежурного. Мол, за мной не постоит, отпразднуем как положено.

Когда немного отпустило сердце, они тронулись дальше, и, уже стоя перед дверью кабинета начальника оперчасти, он почувствовал, что его вновь пробивает дрожь, и до боли закусил губу.

Осторожный стук в дверь, и Пенкин с трудом переступил порог.

В кабинете Кошелькова, кроме него самого, привалившись спиной к простенку между окнами, которые выходили на лагерный плац, стоял какой-то хмырь в штатском, сравнительно молодой, и Пенкин, неожиданно осознав, что так и не сбылись его надежды на условно-досрочное освобождение, вдруг почувствовал, как осаживается сердце, и он с трудом проглотил подступивший к горлу комок.

— Осужденный Пенкин, статья…

Однако хозяин кабинета, свинтив Пенкина пронзительным взглядом, кивнул головой на стул, что, видимо, означало приглашение для какого-то разговора, но тот продолжал стоять у порога, на шаг от двери, не в силах сдвинуться с места.

— Зиновий Давыдович!.. — протянул Кошельков, с удивлением разглядывая вроде бы и того Зяму, который бухнулся ему в ноги неделю назад, прося и требуя одновременно аудиенции с полковником ФСБ Бусуриным, и в то же время совершенно другого человека. Перед ним стоял не просто исхудавший старик, которому и жить-то осталось не более месяца, а человек, которого все эти дни сжирала почти несбыточная мечта на освобождение, и которая оборвалась сразу же, как только он переступил этот порог.

— Да, конечно… спасибо, — каким-то механическим голосом отозвался Пенкин и, с трудом сдвинувшись с места, присел на краешек стула.

Начиная догадываться, что могло произойти с этим мужиком за прошедшую неделю и что сдвинулось в его психике, Кошельков метнул в сторону Стогова только тому понятный взгляд и удовлетворенно мотнул головой. Выходит, он не ошибся в Зяме. Смог-таки прочувствовать внутренне состояние зэка, когда тот уже не может более топтать зону и готов подписаться на все что угодно, лишь бы выйти через контрольно-пропускной пункт со справкой об освобождении.

Это был момент истины.

Прочувствовал это и Стогов, исподволь присматривающийся к Зяме, который всего лишь четыре года назад был едва ли не королем московских контрабандистов. Оторвавшись спиной от простенка, он обошел стол и сел напротив Пенкина.

Наблюдая за ним из окна второго этажа, он уже смог составить о нем свое личное мнение, и теперь, чтобы хоть как-то расслабить мужика и навязать доверительный тон предстоящего разговора, произнес негромко:

— Зиновий Давыдович?

— Да! Так точно! — дернулся в его сторону Пенкин, в глазах которого, казалось бы, навсегда застыла собачья тоска по несбывшейся надежде. — Осужденный Пенкин, статья…

— Да знаю, знаю, — движением руки остановил его Стогов. — «Контрабанда», часть вторая. Но я хотел бы поговорить с вами не о ваших старых грехах, хотя и о них тоже.

На лице Пенкина дернулся лицевой нерв, что-то более человеческое отразилось в его глазах, и он почти выдавил из себя:

— Так вы…

— Слушай, Зиновий, — хохотнул Кошельков, — я все-таки думал, что ты более сообразительный мужик. И известие о своем УДО встретишь с более веселой мордой.

«УДО… веселая морда…»

До Пенкина наконец-то стал доходить весь смысл этих слов, и он вдруг почувствовал, как сначала остановилось, а потом бабахнуло сердце. Тяжелым звоном ударило по ушам, в глазах поплыли очертания комнаты, и до него, словно в вязком тумане, долетели последние слова Кошелькова:

— Капитан ФСБ Стогов. Прошу любить и жаловать. — И уже поднимаясь из-за стола: — Ну что, Зиновий Давыдович, врубился наконец? Вот и хорошо. Оставляю вас одних.

Вздрогнув от звука хлопнувшей двери и все еще не до конца веря в услышанное, Пенкин по-собачьи преданно всматривался в лицо сидевшего перед ним блондина.

— Так вы… что?..

— Капитан Стогов. Андрей Михайлович. Ваш куратор. А теперь давайте поговорим о предстоящей работе и кое-каких деталях после вашего выхода на свободу…

* * *

Прожив чуть менее семидесяти лет и повидав разное и всякое на этом свете, Ефрем Ушаков даже подумать не мог, что может превратиться в шизофреника, параноика или, не дай-то бог, в клиента психиатрической больницы, однако после грозовой ночи, которая намертво впаялась в его голову, он время от времени ловил себя на том, что его взгляд застывает порой на том самом окне, в котором ему три раза являлся окровавленный Рублевский Спас, и ничего не мог с собой поделать. Словно вновь страшился увидеть явление, и это предчувствие не обмануло его.

Видение явилось в тот же сумеречный час, что и в прошлый раз, и совершенно лишенный каких-либо сил от одного лишь осознания того, что грызущее предчувствие не обмануло его и видение — это будет являться ему до конца жизни, Ефрем Лукич тяжело опустился на стоявший у дальней стены стул и молча, распахнув глаза, смотрел на витавший в проеме окна и в то же время почти осязаемый лик Вседержителя, на котором засохли кровяные потеки.

Уже окончательно оглушенный увиденным, почти уничтоженный и в то же время окончательно поверивший в свое сумасшествие, он попытался было прочитать «Отче наш», однако из его нутра только вырывался горловой хрип, да и рука повисла тяжелой плетью, не в силах согнуться в локтевом суставе, чтобы перекреститься. Единственное, что он смог, так это попросить Господа, чтобы тот не лишал его разума.

Как и в прошлый раз, «Спас» заслонил собой почти все окно, и Ушаков пожирал глазами божественное творение Андрея Рублева, которое невозможно было бы отличить от истинного Рублевского Спаса, если бы не засохшая на его лике кровь.

«А почему — истинного?» — неожиданно полоснуло в его мозгах.

— Может, это и есть тот самый «Спас», сотворенный Рублевым и некогда являвшийся его отцу.

От этой мысли Ефрема бросило в жар, он шевельнул кистью безвольно повисшей руки и с великим трудом, но все-таки смог перекреститься.

Почувствовал, как оживают одеревеневшие губы и, поспешая, страшась, что его может что-то остановить, свистящей скороговоркой прочитал «Отче наш», после чего, уже немного успокоенный, он впервые смог более осознанно смотреть на лик Спасителя, пытаясь найти в нем хотя бы ничтожное отличие от творения Рублева. Однако это был все-таки АНДРЕЙ РУБЛЕВ, и он вновь почувствовал, как все его нутро начинает забивать почти животный страх.

Господи, неужто возможно подобное?

Всматриваясь в окровавленный лик Спасителя, он нашарил в кармане мобильный телефон, с которым не расставался теперь даже ночью, трясущейся рукой вытащил из «памяти» номер Овечкина.

— Степаныч, ты не мог бы сейчас подойти ко мне?

— Что, опять «Спас»? — догадался Овечкин. — Рублев?

— Рублев…

Глава 16

Отпевали Державина в церкви Ризоположения на Шаболовке. Злата стояла в изголовье гроба и, отрешенно вслушиваясь в слова молитвы, которую читал священник, словно завороженная смотрела на лицо человека, который был ее отцом и которого, несмотря ни на что, продолжала любить мама и столь же яростно ненавидела тетка. Во всем этом была какая-то загадка, уходящая корнями в далекие семидесятые годы, какая-то изначальная первопричина, скрытая за семью печатями, однако Злата менее всего думала сейчас об этом. Всматриваясь в заострившееся лицо покойного, которое даже после смерти продолжало нести на себе печать внутренней интеллигентности и благородства, она искала и свои собственные черты.

Поседевшая, но все еще густая грива слегка волнистых волос, высокий лоб, красивый овал лица… Все еще густые, как говорили когда-то, соболиные брови… Губы «бантиком», которые не смогла съесть даже смерть, и аристократический тонкий нос, который не смогли изуродовать даже комочки белой ваты, воткнутые в ноздри.

Всматриваясь в это лицо, Злата вдруг поймала себя на том, что, пожалуй, впервые за все это время стала проникаться какой-то внутренней гордостью за свою причастность к человеку, который как бы сдвигал на второй план другого, очень любимого ею человека, который растил ее с пеленок и которого она называла и продолжает называть своим отцом. И испугалась этого чувства, посчитав его предательством.

Глубоко вдохнув насыщенный запахом ладана воздух церкви, она прислушалась к словам священника, который, закончив читать молитву, уже произносил какие-то очень доступные и в то же время очень важные слова о том, что каждому будет отмерено не только по мере веры его, но и по тому, что он оставил после себя на земле, как прожил отпущенную ему земную жизнь.

— Господи! — шептала Злата. — Прости отцу моему все его грехи и прегрешения, прими его в Царство небесное, а мы с мамой будем молиться за него на земле.

И снова поймала себя на том, что уже вслух называет ушедшего от них человека отцом, однако на этот раз ее обостренное восприятие, вызванное раздвоенностью чувств, уже не откликнулось прежним протестом.

Отец! Господи милостивый!

Перевела взгляд на собравшихся в церкви людей и уже не удивилась тому, сколько друзей, правда, сильно постаревших, а также его коллег, известных в Москве коллекционеров и просто добрых знакомых, в памяти которых он остался тем Державиным, который одним из первых заявил в полный голос о расхищении национального достояния страны высокопоставленными чиновниками с партбилетами в карманах, пришло проститься с ее отцом. И поэтому сразу же бросалось в глаза отсутствие матери и тетки. Правда, почти все знали о той трагедии, которая постигла семью Мансуровых осенью прошлого года, а вот отсутствие тети Веры…

Впрочем, Бог ей судья.

Священник между тем закончил свою последнюю молитву и призвал собравшихся проститься с покойным. Не в силах перебороть своих чувств и едва сдерживая слезы, Злата приблизилась к изголовью и почти застыла неподвижным взглядом на умиротворенно-спокойном лице отца.

«Господи, если бы он был живой!»

Невольно вздрогнув от осознания этой мысли, она поправила на нем нательный серебряный крестик, который попросила надеть на него мать, и прижалась губами к холодному лбу.

Когда отошла от гроба, уже не могла ни говорить, ни плакать, и только мяла в руках платок, не в силах смотреть, как опускают на гроб крышку, завершая тем самым земной путь отца.

* * *

Кладбище не самое лучшее место для знакомства с близкими убитого, но после того, как Венгеров заявил о том, что он потерял свой мобильник еще до того, как с его старой симкарты пошли звонки на мобильный телефон Даугеля, и следствие зависло на мертвой точке, Головко ничего не оставалось, как обратиться за помощью к Мансуровым — матери и дочери, чтобы хоть как-то прояснить те возможные позиции приезда Державина в Москву, которые могли бы грозить для него определенными неприятностями. Можно было бы, конечно, вызвать Злату Мансурову и в прокуратуру, чтобы уже на своей территории провести с ней обстоятельный разговор, или же без предварительного знакомства подъехать к ним домой, но он сразу же отклонил оба варианта, решив приехать на похороны Державина. Тем более что это давало возможность присмотреться к людям, которые знали Державина как эксперта по искусству и могли бы сказать о нем пару слов.

Когда приехал на кладбище, двое землекопов уже заканчивали рыть могилу, а чуть поодаль, на боковой аллейке, негромко переговаривались между собой с десяток мужчин и женщин, явно дожидавшихся «своего» покойника. Заметив среди них Венгерова, который издали кивнул ему головой, Головко невольно хмыкнул. Он уже знал, что в церкви Ризоположения также собралось не менее двух дюжин людей, приехавших проститься с эмигрантом Державиным, и даже представить себе не мог, что этот человек, тридцать лет назад покинувший страну, до сих пор пользуется таким уважением.

Причем он не был одним из тех помпезных диссидентов, вокруг которых едва ли не свивается ореол борцов за свободу и великомучеников, и это тоже было информацией для размышления.

Головко уже не помнил, когда в последний раз был на похоронах, и, невольно засмотревшись на то, как землекопы украшают могилу, укладывая на утоптанное ложе свежесрезанные еловые ветки, пропустил тот момент, когда к нему подошел Венгеров и, остановившись в двух шагах, негромко произнес:

— Вы позволите постоять рядом?

— Да, конечно! — вскинулся Головко, пытаясь сообразить, зачем бы это владельцу Центра искусств, аристократу и снобу, самому нарываться на разговор со следователем прокуратуры, и оттого удивленно произнес: — И вы здесь?

— Что, не ожидали встретить?

— Признаться, не ожидал.

— Отчего же? — удивился Венгеров.

На этот, в общем-то риторический вопрос можно было и не отвечать, однако он цеплял незавершенный, как считал Головко, разговор в прокуратуре, и, покосившись в сторону ворот, в которые с минуты на минуту должен был въехать похоронный кортеж, пожал плечами.

— Вы же сами рассказали про инцидент с фальшаком на аукционе, а подобное, как мне кажется…

— Ну, во-первых, я тогда и сам не знал, что это фальшак, — как о чем-то давно забытом сказал Венгеров, — а во-вторых… а во-вторых, дорогой мой товарищ следователь, Игорь Мстиславович — это не тот человек, на которого можно было бы затаить зло или тем более ненависть только из-за того, что он не дал хода еще одной подделке, пусть даже весьма первоклассной, но подделке.

— Не понял! — нахмурился Головко, которому совершенно не понравилось едва ли не запанибратское обращение «дорогой мой товарищ следователь». Эдак, глядишь, и на брудершафт пригласит выпить.

— А чего здесь непонятного? Державин — это один из последних могикан еще советской школы искусствоведческой экспертизы, и теперь, уверяю вас, оголится целый пласт в российской иконописи и живописи, который пока что некому прикрыть. И это при том, что весьма признанных коллег Державина пруд пруди. Впрочем, все это вы и без меня наверняка знаете, и подошел я к вам вовсе не потому, чтобы лишний раз подтвердить общеизвестное.

Венгеров замолчал и как-то неловко пожал плечами. Будто в тело впилась колючка и он не знал, как от нее освободиться.

Головко молчал, и Венгеров, видимо не зная, как сформулировать свой вопрос, потер переносицу кончиками пальцев.

— Признайтесь, Семен Павлович, вы же не просто так завели тот разговор о мобильнике?

«Вот оно как! — удивился Головко. — Не ждали, не гадали, а они раз — и сами приехали».

Однако и раскрываться перед Венгеровым раньше времени не очень-то хотелось.

— А с чего бы это вдруг вы заострили на этом свое внимание?

Венгеров невнятно пожал плечами.

— Видите ли, меня в тот день просто удивил ваш вопрос относительно моего мобильного телефона, а тут еще не совсем понятные и, я бы сказал, несколько странные обстоятельства, при которых он был потерян…

Это уже становилось более чем интересно и Головко, моля Бога, чтобы похоронный кортеж хоть на немного задержался в дороге, предложил:

— Если вы не против, прогуляемся немного?

Со стороны, видимо, они были похожи на добрых знакомых, которые не виделись бог знает сколько времени и теперь решили поболтать немного, остановившись у могилы с красивым, из черного гранита памятником в изголовье.

ЛЮБИМОЙ ДОЧЕРИ ОТ РОДИТЕЛЕЙ

Большие, выбитые по граниту буквы и цветная фотография двадцатилетней красавицы, на лице которой застыла скорбная улыбка Монны Лизы.

— Господи, до чего же коротка жизнь! — вздохнул Венгеров, всматриваясь в лицо девушки. — Казалось бы, жить ей да жить, а она вот…

Зябко, будто его пробил озноб, передернул плечами и так же грустно добавил:

— Вот и Державин… Жить бы мужику да жить, а он возьми и…

— Ну, случай с Державиным, положим, особый, — напомнил Головко. — Как говорится, от этого никто не застрахован, да и вы хотели припомнить что-то.

— Да, да, — с несвойственной ему суетливостью заторопился Венгеров. — Но я, право, не знаю, с чего и начать. Так, сплошные ощущения непонятной невысказанности. Не поверите, но осадок на сердце такой, будто виноват перед вами в чем-то.

Уже не скрывая своих собственных «ощущений», Головко в упор рассматривал Венгерова. Работает на дурака, пытаясь увести следствие в сторону, или действительно ни в чем не виновен и потрясен убийством Державина?

— Насколько я догадываюсь, вы и меня тоже подозреваете в причастности к его смерти, — кисло улыбнувшись, произнес Венгеров. — Только не говорите «нет». Умоляю! Я же не последний идиот в этом мире и пока еще в состоянии отличить белое от черного. А когда вернулся домой после нашей с вами беседы и уже в более спокойной обстановке пораскинул мозгами…

— И что?

— Вот тогда-то, проанализировав все ваши вопросы, на меня и навеяло относительно утерянного мобильника. Хотя, признаться, поначалу я действительно думал, что забыл его где-нибудь, когда достал из кармана, или же просто выронил его в том же туалете и даже не заметил этого.

— И вы?..

— Стал ломать голову над тем, где и в какой момент мог бы потерять его.

Головко хотел уж было сказать: «А вот с этого момента давайте поподробнее», — но на аллею уже выплыл похоронный кортеж, и ничего не оставалось делать, как развести руками.

— Надо же как некстати!

— Это уж точно, — скорбной улыбкой подтвердил Венгеров. — И смерть Державина некстати, и то, что не удалось договорить.

И вновь Головко с откровенно изучающим взглядом покосился на владельца Центра искусств «Галатея».

— Но вы не против, надеюсь, если мы вернемся к нашей беседе?

— Господи, да о чем вы! Я же сам напросился.

— Может, после похорон? К тому же и погода располагает немного прогуляться.

Венгеров отрицательно качнул головой.

— После похорон не получится. Вчера вечером звонила Злата, приглашен на поминки.

— Злата?.. А вы что, настолько близко с ней знакомы?

— Ну-у, я бы не сказал, чтобы очень уж близко, — пожал плечами Венгеров, — пожалуй, более близко я был дружен с ее матерью и отцом. Я имею в виду Игоря Мансурова, — дипломатично откашлявшись, уточнил он. — И когда их протаранил тот самосвал на дороге… В общем-то, я и Ольгу Викентьевну из больницы в больницу перетаскивал, чтобы надлежащих врачей найти, да и самого Мансурова, считайте, я хоронил. Место на кладбище и всё, что с этим связано.

Венгеров замолчал и с виноватой улыбкой на лице развел руками. Мол, такова жизнь, дорогой мой господин-товарищ следователь. Сначала мой друг и постоянный консультант Игорь Мансуров, а теперь вот Игорь Мстиславович Державин, наместник Бога на этом свете по экспертизе икон и русской живописи, и, как оказалось, отец Златы. Что, в общем-то, не удивительно.

Головко слушал Венгерова, и в его голове роилось не менее дюжины вопросов. Но главное — мог ли этот человек, друживший с семьей Мансуровых и настолько уважительно, едва ли не благоговейно относившийся к эксперту Державину, в силу каких-то обстоятельств решиться на его устранение? Впрочем, всё это требовало более тщательной проработки, возможно, оперативной разработки известного мецената и владельца Центра искусств «Галатея» Венгерова, что уже было чревато своими последствиями, и единственное, о чем попросил его Головко, так это о том, чтобы Венгеров представил его Злате.

* * *

Ввинчиваясь в уголовное дело по Факту убийства Державина и начиная осознавать истинное значение этого человека как эксперта мировой величины по искусству, Головко в то же время даже представить себе не мог, что на кладбище соберется столько людей, которые не могли не проститься с ним. И когда после похорон, высказав Злате свои соболезнования и попросив разрешения навестить их с матерью дома, возвращался в прокуратуру, он вдруг поймал себя на, казалось бы, совершенно посторонней мысли. Даже несмотря на распечатку телефонных разговоров, которые велись с мобильника Венгерова, он не только начинал верить ему, но и не видел в нем человека, который мог бы из-за чувства мести устроить охоту за Державиным. И это было хорошо. По крайней мере можно было воздержаться или хотя бы повременить с оперативной разработкой владельца «Галатеи».

К великому удивлению Семена, обычно перенасыщенный Мичуринский проспект шел по «зеленой волне», и он, время от времени переключая скорости, мог восстанавливать в памяти то, что рассказал ему Венгеров.

В тот злополучный день, когда был утерян мобильник, он был приглашен в картинную галерею «Рампа», где были выставлены два малоизвестных полотна Левитана. В выставочном зале он пробыл не более часа, и когда уже после фуршета прощался с хозяином «Рампы», поздравив его с достойным приобретением, обратил внимание на то, что уже не менее получаса как молчит его мобильник. Что было весьма странно. И тут, сунув руку в кармашек куртки-ветровки, к своему великому удивлению обнаружил, что он пуст. Поискал в небольшой кожаной сумочке, в которую также иной раз убирал мобильник, но его не было и там.

Подумал было, не мог ли он оставить его в туалетной комнате, припомнив, что последний звонок застал его именно там, когда он мыл руки, однако никакого мобильника в туалетной комнате никто не находил. И он даже вернулся в бар, предположив, что мог выложить его на стойку или на столик, когда гостей обносили шампанским, но…

Мобильник словно растаял в воздухе, и Венгеров вынужден был попросить своего приятеля набрать его номер, чтобы уже по сигналу выйти на пропавший мобильник, однако результат был тот же — гробовое молчание.

Можно было бы, конечно, продолжить поиск, но у него была оговорена весьма важная встреча в Министерстве культуры, так что ничего не оставалось делать, как распрощаться с хозяином галереи, надеясь, что его мобильник все-таки когда-никогда найдется.

Уже в машине вспомнил, что еще до фуршета хозяин «Рампы» пригласил гостей оценить скульптурную пару, которая была выставлена в небольшом дворике, и не исключалась возможность того, что мобильник он мог выронить и там.

Эта информация, к тому же легко проверяемая, работала в пользу Венгерова, но в таком случае кто мог воспользоваться мобильным телефоном Венгерова, если, конечно, это не дичайшее нагромождение случайностей.

Впрочем, вариант случайного совпадения Головко исключил тут же. Уж слишком кричащими были те «детали», на которые не мог не обратить внимания следователь, случись вдруг, если мобильный телефон Даугеля попадет ему в руки. А в руки следствия он мог попасть только в одном случае…

В голове Семена словно проснулись сотни звонких молоточков, которые оживали в тот момент, когда он выходил на единственно верный вариант решения.

«Господи! — отозвалось в сознании. — Неужто и судьба Даугеля была решена еще до того, как он подсыпал порошок в телефонную трубку аппарата «девятого люкса»? И в этом случае похищенный у Венгерова мобильник…»

Как говорится, одним выстрелом, точнее одним ДТП, сразу двух зайцев. Первый «заяц» — Рудольф Даугель, непосредственный исполнитель ликвидации Державина, и второй «заяц» — Герман Венгеров, владелец Центра искусств «Галатея».

В это предположение трудно было поверить, и в то же время всё это было похоже на правду. Но в таком случае кто этот умелец, сферы интересов которого распространяются не только на Россию, но и на Америку, которому по силам было разложить столь сложный пасьянс?

В голове — слоеный пирог из всевозможных предположений и вариантов, столько же вопросов, но на один из них у Семена уже был ответ.

Этим мастером мог быть человек, также приглашенный на «Левитана». Однако в этом предположении было одно крошечное «но».

Венгеров утверждал, что за все то время, что он пребывал в галерее «Рампа», он всего лишь два или три раза отвечал на сигнал вызова, после чего мобильник возвращался на положенное место: в кармашек куртки-ветровки или же в специально приспособленное ложе в сумке. И чтобы вытащить его оттуда, требовался определенный навык. То есть, сработал щипач. А подобным навыком, как догадывался Головко, никто из гостей не обладал, да и обладать не мог.

Размышляя над этой «заковыкой» и одновременно утверждаясь в том, что он зацепил что-то очень важное, возможно, даже ключ к разгадке убийства Державина, Семен взял с сиденья мобильник и, когда услышал запоминающийся бархатно-вальяжный баритон Венгерова, негромко произнес:

— Вас не затруднит, если я задам парочку вопросов? Естественно, не для посторонних ушей.

— Господи! О чем речь!!

— Тогда первое. Среди приглашенных в «Рампу» были только люди вашего круга или ещё кто-нибудь?

— Да как вам сказать… — Чувствовалось, что Венгеров уже принял на грудь не менее полбутылки коньяка, и голос его наполнился бархатно-доброжелательными оттенками. — В общем-то, на подобные выставки и презентации приглашается довольно узкий круг людей, но эта выставка носила довольно либеральный характер, и Левитана могли посмотреть не только приглашенные, но и водители, и охрана.

Это уже было кое-что. По крайней мере можно было предположить, что среди этих самых «секьюрити» или водителей мог быть знаток «карманной тяги», способный умыкнуть мобильник Венгерова.

— Что и требовалось доказать, — маловразумительным шепотком пробормотал Семен, и тут же в ответ:

— Я не разобрал, простите…

— Говорю, могли бы вы составить список тех приглашенных, с которыми встретились в «Рампе»?

— Ну-у… я не знаю, право. Попробовать, конечно, можно, — замялся Венгеров. И тут же: — А может, проще будет попросить самого хозяина? У него остался, надеюсь, список приглашенных?

— А вот это исключено! Кроме меня и вас об этом никто не должен знать. Кстати, забыл спросить, кто владелец «Рампы»?

— Как кто? — то ли изумился «бездуховности» следователя Московской прокуратуры Венгеров, то ли возмутился этому факту. — Неручев!

— Кто? — уже в свою очередь удивился Головко. — Неручев? Но ведь вы же сами рассказывали, что тот человек, у которого вы приобрели фальшак, и конфликт на аукционе в Америке…

— Видите ли, — замялся Венгеров, — в наше время никто из коллекционеров не застрахован от фальшака, к тому же Неручев вернул мне всю сумму и нашел в себе силы извиниться прилюдно, а это, должен признаться, многого стоит.

— То есть, приглашение на Левитана можно считать как бы актом примирения?

— Думаю, что так и было.

— В таком случае еще один вопрос. А не мог ли господин Неручев затаить зло на Державина? Ведь все-таки именно он, Державин, обнаружил тот фальшак.

— Исключено!

— Что, настолько категоричное утверждение? — удивился Семен.

— Да.

— В таком случае извольте поинтересоваться почему?

— Во-первых, потому что Неручев — коллекционер еще старой закалки, тех времен, когда собиратели икон и картин делились на «чистых» и «нечистых». То есть, истинных коллекционеров, которые вкладывали и душу, а порой и последнюю копейку в свою коллекцию, а «нечистые»…

— Те, кто скупал произведения искусства для перепродажи, то бишь для наживы.

— Совершенно верно. Причем не гнушались также скупкой краденых икон или картин. Вы только вдумайтесь! — распалялся явно подвыпивший Венгеров. — Более восьмидесяти процентов по-настоящему ценных икон русских иконописцев вывезено из России за рубеж. Восемьдесят процентов! И это, должен вам сказать, еще не предел.

— И что Неручев? — осадил Головко Венгерова, для которого эта тема, судя по его реакции, была самым больным местом.

— Да, Неручев… Так вот, мало того что он коллекционер с двадцатилетним стажем, а это, согласитесь, говорит о многом, так вдобавок к этому он просто приятный интеллигентный москвич, которых, поверьте, осталось не так уж много.

— Это «во-первых», — хмыкнул Семен, повидавший за годы следственной практики столько «просто приятных, интеллигентных» преступников, что можно было бы и со счета сбиться. И оттого, видимо, не очень-то доверявший этой характеристике. — Ну, а во-вторых?

— Во-вторых… — как бы сам про себя произнес Венгеров, видимо уже уставший от этого разговора. — Я ведь догадываюсь, с чего бы вдруг вы заинтересовались Неручевым. И отвечу однозначно. Если бы все коллекционеры, а также люди, причастные к этому бизнесу, держали нож за пазухой на тех экспертов, которые выводят фальшаки на чистую воду, поверьте, зла не хватило бы на этом свете.

Это был довод, с которым можно было и соглашаться, и не соглашаться, однако, как бы там ни было, но Державина заказали, и заказчика этого убийства надо было искать как в Москве, так и в Штатах. Тем более что причастность Даугеля к этому убийству уже не вызывала сомнений.

Глава 17

От одной только мысли, что именно он виноват в смерти Державина, Воронцов уж которое утро подряд начинал с лафетника «Столичной», однако теперь не помогала даже водка, и он бродил по цветущему яблоневому саду, размышляя о том, до чего же паскудно устроена жизнь эмигранта в Америке. Даже будучи миллионером, он не может похоронить свою Анастасиюшку в России, как того бы ей хотелось, да и с Державиным — хуже не придумать. Хиллман сказал, будто бы именно сегодня должны состояться похороны Державина, точнее говоря, уже состоялись, и от этого тоже хотелось плакать. В церкви и на кладбище были совершенно чужие Игорю люди, а он, его единственный друг… И когда в саду появился Степан с телефоном в руке, Воронцов только покосился на него. Мол, тебе же сказано было — не до разговоров мне.

— Москва. Россия, — шевельнул губами Степан, и Воронцов почти вырвал у него трубку.

— Иларион Владимирович?

— Ну, если вы звоните по этому номеру… — Воронцов практически мгновенно сориентировался на русский язык звонившего. — Простите, с кем имею честь…

— Семен Головко, следователь Московской городской прокуратуры. Относительно меня вас должен был предупредить Артур Хиллман, и, насколько я понял, вы не стали возражать относительно моего звонка.

Ответная фраза Воронцова зависла в воздухе. Потомка эмигрантов первой волны графа Воронцова впервые потревожили представители российской прокуратуры, и даже несмотря на то, что он действительно был предупрежден Хиллманом о возможном звонке следователя, он даже растерялся немного. Впрочем, его можно было понять. В понятии графа московская прокуратура ассоциировалась с теми самыми властями большевистской России, из которой вынуждены были бежать его дед с бабкой, и он имел все основания сомневаться в искренности и чистоплотности все той же прокуратуры, которая занималась раскруткой убийства советского иммигранта и диссидента. И все-таки он заставил себя подчиниться голосу разума:

— Да, конечно, Хиллман говорил мне о вас. Чем могу служить?

— Дело в том, что я расследую уголовное дело по факту убийства Игоря Мстиславовича и счел нужным прибегнуть к вашей помощи как человека, который….

Совершенно непроизвольно для себя Головко выстроил фразу так, как бы ее произнес семидесятилетний граф, для которого русский язык оставался его родным языком даже в далекой Америке. Однако Воронцов, даже не оценив стараний московского следователя, стремительно перебил его:

— Так все-таки убийство?

— По крайней мере появились предпосылки для возбуждения уголовного дела, — уклончиво ответил Семен. — Наметилось несколько версий, однако также не исключен вариант того, что Державин стал случайной жертвой преступления.

— Да о чем вы говорите! — возмутился Воронцов. — Случайная жертва… Это на Игоря… на Державина шла охота. И они не промахнулись.

— Кто «они»?

— Не знаю, — скис было Воронцов, однако секунду спустя в нем проявился прежний граф: — Пока что не знаю. Но уверяю вас, узнаю обязательно. Теперь это для меня — дело чести. Мне рассказывали, что в России теперь не только КГБ балом правит, но есть и честные детективные компании, которые работают не хуже. И я…

Он хотел, видимо, сказать, что никаких денег не пожалеет ради того, чтобы найти убийц его друга Державина, но Головко тут же осадил его пыл:

— Иларион Владимирович, дорогой мой человек! Мне бы очень хотелось встретиться с вами лично, чтобы за накрытым столом, а не по телефону обсудить наши проблемы. Однако на данный момент давайте оставим в покое бывшее КГБ, тем более что убийство Державина расследуют настоящие профессионалы, но это в Москве, а вот что касается Нью-Йорка…

Неизвестно, что больше озадачило графа: доброжелательность следователя или та внутренняя убежденность, с которой он произнес свой монолог, но голос Воронцова неожиданно обмяк, и он негромко произнес:

— Что именно вы хотели бы знать?

— Во-первых, истинную цель приезда Державина в Москву, и второе. Мне нужна полная информация по Рудольфу Даугелю. Возраст сорок шесть лет, родился в Псково-Печерске, эмигрировал из России в девяносто первом году. Имеет американское гражданство. Погиб в Москве, в автомобильной катастрофе. И вот тут без толкового детектива не обойтись.

— Так вы думаете, что он… Даугель…

— Пока что ничего определенного сказать не могу и поэтому взываю к вашей помощи. Мне нужно знать об этом человеке буквально всё, но в первую очередь — на кого он работал и с чьей подачи был направлен в Москву. Хотя официальная версия — больные родители в Псково-Печерске.

— Так вы все-таки думаете… — начиная трезветь, произнес Воронцов и осекся на полуслове, сообразив, что это действительно не телефонный разговор.

— Иларион Владимирович… — Головко вздохнул так, будто тащил в гору тяжелогруженый воз. — Ну так что, я могу надеяться на вашу помощь?

— Боже мой! — подхватился Воронцов. — Естественно!

— Но хотелось бы, чтобы об этом никто не знал.

— Молодой человек! — обиделся граф. — Я хоть и прожил всю жизнь в Америке, но еще не отупел окончательно. И вы, надеюсь, убедитесь в этом, когда мы будем выпивать рюмку водки.

— Ловлю на слове, — засмеялся Головко. — Буду рад принять вас в Москве.

— Да и я был бы весьма рад попотчевать вас в Америке, — неизвестно с чего бы вдруг расчувствовался Воронцов. — Вы… вы мне весьма приятны. Ну, а что касается истинной цели приезда Игоря в Москву…

Он вкратце рассказал о сомнениях Державина относительно «Спаса Вседержителя», выставленного на аукцион художественной галереей «Джорджия», и когда закончил, негромко произнес:

— Сегодня должны были хоронить Игоря… на каком-то Востряковском кладбище. Так оно, кладбище это, хоть приличное? Я ведь кроме Даниловского монастыря, где похоронены мои предки, ничего более не знаю.

— Весьма приличное, — успокоил его Головко. — По крайней мере лично я не возражал бы успокоиться там под березкой.

— Спасибо, — неизвестно за что поблагодарил Воронцов и тут же: — Надеюсь, его отпевали?

— Естественно! Кстати, отпевали в церкви Ризоположения, это в двух шагах от Даниловского монастыря.

В телефонной трубке звучали резкие гудки «отбоя», а Воронцов продолжал держать ее в руке, уставившись застывшим взглядом на Степана, в глазах которого светился живой интерес.

— Что… в Москву зовут… в Россию? — неожиданно дрогнувшим голосом спросил Степан.

— Приглашают, — кивком головы подтвердил Воронцов и словно очнулся от звука собственного голоса. — Ну, чего стоишь, как не родной? Наливай!

— Может, хватит? — попытался воззвать к голосу разума Степан.

— Поговори еще! — негромко, но весьма убедительно рявкнул Воронцов и, заметив с удивлением, что все еще продолжает держать в руке телефонную трубку, сунул ее в карман.

Отпустив явно недовольного Степана, который наполнял лафетник с таким видом, будто его, бедолагу подневольного, заставили делать что-то весьма непотребное, Воронцов пригубил глоток водки и, поставив лафетник на высокий пенек, срезанный «под столик», откинулся на задник садовой скамейки. Теперь ему было о чем подумать.

Не вдаваясь в подробности, следователь дал понять, что след убийцы Игоря ведет в Штаты, возможно, даже в Нью-Йорк, и это почему-то не вызывало у него не то чтобы откровенного отторжения, но даже возмущения. И сейчас, пытаясь проанализировать свое довольно странное душевное состояние, он все больше и больше проникался версией «американского следа», хотя до последнего момента был убежден в том, что с Державиным расправилось «советское КГБ», не простившее ему тридцатилетней давности грехов.

Судя по всему, Семен Головко вышел на того самого Рудольфа Даугеля, российского эмигранта волны девяностых годов, которых, откровенно говоря, граф Воронцов просто презирал, и который вдруг погиб в автомобильной катастрофе спустя три дня после того, как умер Игорь Державин. Точнее говоря, был убит. Что это — случайное совпадение, нагромождение трупов или все-таки?..

Немало повидавший на своем веку, Воронцов уже давно не верил в случайные совпадения, и особенно в те «совпадения», где всплывали трупы эмигрантов. Да и Державин летел в Москву не на прогулку, а по довольно рискованному заданию, отрабатывая которое, можно было нарваться на что угодно, вплоть до пули в затылок, если, конечно, исходить из того, что выставленный на ознакомительный просмотр «Спас» всего лишь умело сработанная подделка и хозяин иконы знает о том, что в Москву с миссией установления подлинности Рублевского «Спаса» вылетел Державин. А о том, что Игорь отбыл в Россию, знали многие.

В подобное, конечно, трудно было поверить, и гораздо проще было бы списать убийство ценителя и знатока русской живописи Державина на месть партийных функционеров еще не до конца сломленной советской машины, но те миллионы и миллионы долларов, которые были поставлены на Рублевский «Спас», также могли подвигнуть на преступление любого из смертных. А то, что человек способен на подлость, в этом граф Воронцов мог убедиться на собственной шкуре.

Допив водку, которая оставалась в лафетнике, Иларион Владимирович набрал номер нотариальной конторы Натансона и, когда в трубке послышался его дребезжащий голос с характерным акцентом, с язвинкой в голосе произнес:

— Жив еще, старый курилка? Как стул, как внуки? Ладно, не бубни, старый хрен, и без тебя знаю, что и стул нормальный, да и дети не сволочи. Гадаешь, с чего бы это мне звонить тебе? Да вот, хотел бы помянуть с тобой нашего Игоря, но чувствую, что у тебя опять всё горит под ногами и ты не можешь оторвать свою рыжую жопу от кресла.

— Всё сказал? — буркнул Натансон, привыкший к подобным монологам Воронцова. — Тогда переходи к делу, если, конечно, оно у тебя есть. А насчет Державина… Я и без тебя знаю. Рохлин звонил.

— Ну что ж, к делу так к делу. У тебя есть толковый человек, который мог бы высветить всё прошлое и настоящее другого человечка, тоже эмигранта?

— Господи, Ларик, да о чем ты спрашиваешь? Говори, что за человек такой.

— Рудольф Даугель.

— Это, случаем, не тот, который то ли сам под машину в Москве попал, то ли она на него наехала? — проявил свою осведомленность Натансон. — Мне уже говорили, что за него богатую панихиду на Брайтоне справили.

— Что, действительно богатую? — удивился Воронцов.

— Софкой своей клянусь.

— Тогда, хотел бы я знать, с чего бы это у такого босяка деньги на панихиду появились?

Часть III

Глава 18

Кто-то когда-то сказал, что все познается в сравнении, однако настоящую цену этих слов Зиновий Давыдович Пенкин понял только в свои пятьдесят восемь лет, когда за его спиной щелкнул автоматический замок усиленной двери контрольно-пропускного пункта, и он, еще не веря в свое счастье, ступил на вытоптанную площадку перед КПП, с которой начиналась свобода.

Свобода! Господи, слово-то какое!

Невольно оглянувшись на высоченный забор с мотками колючей проволоки, из-за которого, казалось, ему уже никогда не выбраться живым, Пенкин вдруг почувствовал, как его спина содрогнулась от внутренней дрожи, и он, уже не оглядываясь, заспешил по проулку к автобусной остановке, с которой для него должна была начаться совершенно новая жизнь. В этот момент он не думал ни о полковнике ФСБ Бусурине, на которого подписался работать, ни о своем кураторе Стогове — он желал одного, чтобы как можно быстрее подошел рейсовый автобус, на котором можно было доехать до вокзала, и он этим же днем уехал в Москву.

В нагрудном кармане грела душу справка об условно-досрочном освобождении, немного денег — и эту кажущуюся «мелочь» даже сравнить невозможно было со всеми прелестями той, доэтапной жизни, при которой у него было ВСЁ. И сладкая жратва, и восемнадцатилетние телки, которые могли поднять даже то, что невозможно было поднять краном, и спецномера на иномарках с «мигалками», и уважение в обществе сильных мира сего, которые тоже пользовались надежными каналами контрабанды.

Сладкое слово СВОБОДА. Кто не испытал этого, тому не понять.

Чувствуя, как на глазах навертываются слезы счастья, Зиновий Давыдович смахнул их ладошкой, и в этот момент из-за поворота, со стороны города, вылетела серебристая иномарка и вдруг замерла, завизжав тормозами в десяти метрах от Пенкина.

«Ауди», — чисто автоматически отметил Зиновий Давыдович и… остановился, растерянно моргая глазами.

Навстречу ему, улыбаясь на все тридцать два зуба и растопырив руки для объятий, шел Юлик Самсонов, такой же цветущий, полный сил и жизнерадостный, каким его когда-то знал Пенкин.

— Зиновий!

— Юлик!

Теперь уже Пенкин не скрывал своих слез и глотал их вместе с какими-то словами, которым не давал отчета. Что-то сумбурное, радостное и в то же время жалкое.

Когда немного успокоился, но еще не в силах был собраться с мыслями, спросил, глупо улыбаясь и кивнув головой на «Ауди»:

— За мной?

— А за кем же еще? — задрожал от смеха явно растолстевший за четыре года Самсонов. — За вами, Ваше превосходительство, за вами.

— А как… а как узнал, что меня сегодня выпустят? Что, моим звонил?

— Зачем? — удивился Самсонов. — Как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Так вот теперь эта поговорка по-иному звучит: имея сто рублей, будешь иметь сто друзей. Пятихатка в зубы вашему контрактнику — и вся информация на руках. Так что, я в курсе всех твоих событий.

«В курсе всех твоих событий…».

Слова эти, произнесенные смеющимся Самсоновым, заставили Пенкина насторожиться, и он бочком, подобно старому раку, у которого обломали все клешни, взобрался на мягкую подушку «Ауди». Неизвестно, с чего на него вдруг нахлынула волна ненависти к пышущему здоровьем Самсонову, который только благодаря ему, Зиновию Пенкину, не познал жесткость тюремной шконки, и чтобы не выдать себя, спросил:

— Ты моим-то, надеюсь, прозвонился?

— А как же! Уже заказан банкетный зал на завтра.

— А сейчас что?

— А сейчас домой! Кстати, — спохватился Самсонов, — ты хоть обедал сегодня?

— Хотелось бы, — вздохнул Пенкин. — И чтобы в ресторане… в приличном.

— О чем речь! — громыхнул Самсонов. — Одно твое слово, и все саратовские кабаки в твоем распоряжении. В каком пожелаете отобедать?

— Чего? — поначалу даже не понял Пенкин. Хотел было что-то добавить еще, но Самсонов и без него понял, что сморозил глупость. По пути на зону этап в рестораны не заворачивает.

— Прости, Зиновий, прости, дорогой! На радостях совсем уж крыша поехала. Ты сейчас чем бы хотел побаловаться? Европейская кухня, кавказская или, может наша, российская, если, конечно, она тебе за эти годы не обрыдла?

— Не знаю, — признался Пенкин. — Но хотелось бы чего-нибудь такого, что даже во сне не снилось.

— Может, омаров с жареными бананами?

— Не-е, — мотнул головой Пенкин. — Твои омары и бананы — хренотень собачья. А вот чтобы солянки рыбной, да непременно с осетринкой, икорочки красной да семужки с лимончиком на закуску…

Сглотнул и замолчал, чувствуя, как сводит скулы.

Отказавшись от французского коньяка — не пойдет, мол, горло с непривычки драть будет, Пенкин заказал графинчик водки, и когда расслабился немного, опрокинул в себя два бочкообразных стопарика, вскинул глаза на явно заскучавшего Самсонова, который должен был до самой Москвы держать «сухой закон», и негромко произнес:

— Ну что, друг мой Юлик, колись, как говаривал наш кум на зоне.

— Чего? — поначалу даже не понял Самсонов, нехотя жующий бутерброд с красной икрой.

— Колись, говорю, — ухмыльнулся Пенкин, по-своему оценивший Самсоновское «чего?». Он, Зяма, четыре года отбарабанил на зоне, прикрыв своей задницей того же Диспетчера, и может теперь держать базар на фене не хуже любого фраера, а этот говнюк только в кино по телевизору слышал такие слова, как «колись» да «лагерный кум». — Рассказывай, говорю, с чего бы вдруг встречать меня надумал да в этакую даль поперся?

Удивленный, видимо, не столько самим вопросом, сколько тем тоном, каким это было сказано, Самсонов как жевал бутерброд, так и застыл с набитым ртом, однако Зяма ждал ответа, и он, проглотив застрявший в горле кусок, потянулся рукой за фужером с «Нарзаном».

— Зачем же ты так? Я ведь не последний мудила в этом мире и все прекрасно понимаю, как понимаю и то, что ты один за всех нас ответ держал, но ведь и я в долгу не останусь. Во-первых, все эти годы твоя семья никаких забот не знала, и все те посылки и передачи, что шли на зону…

— За это, конечно, большое зэковское мерси, — усмехнулся Пенкин, сообразивший, что не стоит, пожалуй, слишком сильно давить сразу на Самсонова, от которого во многом зависел конечный итог оперативной игры, предложенной им полковнику Бусурину. — И я, конечно, в долгу перед тобой не останусь. Ты меня знаешь.

— О чем ты! — сморщился Самсонов. — Это мы твои должники. В общем, в накладе не останешься, и как только подвернется случай…

Чувствуя, что Самсонов действительно благодарен ему за то, что не пошел следом за ним по этапу, Пенкин уже более уверенно произнес:

— Насколько я понимаю, случай этот уже подвернулся?

— О чем и разговор.

— Так вот я и говорю: колись, братэлла. Что за клиент? Что из себя представляет? Не будет ли подставы и что за гонорар?

— С этого бы и начинал, — буркнул Самсонов, наполняя фужеры минералкой. — А то… «С чего бы вдруг в такую даль поперся?..»

— Ладно, не бубни, — осадил не в меру обидчивого подельника Пенкин. — Пока я трезвый, давай-ка по клиенту пройдемся.

— Что, кровь заиграла? Невтерпеж за дело взяться?

— Считай, что угадал, — опрокинув в себя водку, подтвердил Пенкин. — Аж зуд до самой жопы разбирает.

* * *

Это был первый вечер в течение последней недели, когда капитан милиции Овечкин остался дома, а не мчался по телефонному звонку Ушакова, которому вновь и вновь являлся окровавленный Рублевский «Спас».

«Может, ты к нему просто жить переедешь? — в конце концов не выдержала жена. — Один хрен заполночь домой являешься».

Однако Овечкин только прицыкнул на нее, в то же время понимая, что не гоже участковому инспектору чуть ли не каждый вечер мотаться к иконописцу и возвращаться «заполночь» к супружескому ложу, причем далеко не в трезвом виде. Хотя впрочем, рассуждал Овечкин, и Лукича понять можно. Не каждому дано окровавленный Лик Христа в окне видеть. Того и гляди мозги у мужика набекрень поедут. Удивительно еще, как он до сих пор держится. А когда он пытался допытаться у Ефрема, с чего бы это напасть такая, кара небесная на него снизошла, тот или отмалчивался, заливая свой страх водкой, или же бормотал маловразумительное, что это, мол, ему воздается за фамильную тайну. А что за тайна такая — молчал, как партизан на допросе.

Промыкавшись в доме до одиннадцати вечера и уже окончательно осознав, что Бог, видимо, миловал Ефрема на этот день, Овечкин сказал жене, чтобы стелила постель, и уже разделся было, как вдруг звонким брёхом закатился на дворе несостоявшийся розыскной пес Черныш, выбракованный в собачьем питомнике в шестимесячном возрасте, и тут же в дверь забарабанили тяжелые кулаки.

— Господи, да что же за жизнь такая! — вскинулась жена, не очень-то любившая ночных гостей. — Не одно, так другое. Не понос, так золотуха.

Однако Овечкин уже прошлепал босыми ногами к двери, включил свет.

На крыльце стоял его сосед, Иван Никонов. Взлохмаченный и, видимо, тоже еще не ложившийся спать.

— Ну? — не очень-то приветливо процедил Овечкин, которого уже до кишок достали ночные разборки беспокойного семейства Никоновых, когда то пьяный Иван пер с кулаками на сына, то пьяный отпрыск прыгал с ножом на отца.

— Беда, Степаныч! Пожар!

— Где пожар? — не очень-то поверил Овечкин, покосившись глазом на обветшалый дом Никоновых.

— Вроде бы как за почтой. Колька мой видел, как полыхнуло на том конце села.

— Точно, дядя Тихон. Полыхнуло! — подтвердил от калитки Никонов младший. — Я домой шел уже за угол заворачивал, как увидел сноп огня. Ну и сразу же отцу сказал.

— А не привиделось, случаем? — все еще не веря словам вечно поддатого Кольки, буркнул Овечкин, однако в этот момент на пожаре, видимо, рванул баллон с газом, над селом взлохматился сноп искр, и теперь уже не оставалось сомнений, что действительно горит чей-то дом.

— Ох же, мать твою! — засуетился Овечкин, бросившись бегом в комнату, где уже хлопотала жена.

— Чего там? — вскинулась она.

— Пожар!

Схватил телефонную трубку, набрал номер дежурного пожарной части, что располагалась неподалеку от Удино.

— Капитан Овечкин! У нас тут…

— Все ясно, Степаныч, угомонись, — осадил его вальяжный, с легкой ленцой голос дежурного. — Нам уже звонили. С минуты на минуту ждите машины.

— С минуты на минуту… — пробурчал Овечкин, бросив на рычажки допотопную эбонитовую трубку. — Знаем мы ваши «минуты». Пока не сгорит до конца.

— Ты можешь толком сказать, кто горит-то? — послышался испуганный голос жены.

— Не знаю!

Сунув ноги в старые керзачи, что стояли в сенях, он схватил с вешалки столь же поношенную брезентовую куртку и бросился бегом из дома.

По улице уже бежали испуганные удинцы — кто с ведрами, кто с лопатой или вилами, однако из-за разросшихся яблоневых садов огня не было видно, и только когда Овечкин свернул на улицу, которая вела к почте, он увидел огненные всполохи, которые уже освещали большую часть проулка.

— Господи, кого же это?.. — послышался испуганный женский голос, и тут же ответ, заставивший Овечкина броситься вперед:

— Кажись, иконописца дом… Ушакова.

Ошарашенный увиденным, он стоял в десяти метрах от схваченного огнем дома, всматривался в проемы окон, в которых бесновались снопы огня, и отчего-то вспоминая видение Ушакова, уже верил и не верил своим глазам.

Вздрогнул от женского вскрика, раздавшегося за спиной:

— А сам-то что… Ефрем?

— Сгорел. Заживо сгорел… Говорят, будто разом всё полыхнуло, не успел выскочить.

Глава 19

Выждав два дня после похорон Державина, Головко позвонил Злате и, попросив разрешения приехать к ним домой, чтобы побеседовать с Ольгой Викентьевной, в десять утра нажимал потертую кнопку звонка над металлической дверью, обшитой коричневым дерматином. Открыла Злата и, приняв от него букетик из первых весенних цветов и любимый Семеном бисквитный торт, пригласила в небольшую светлую комнату, насквозь пропитанную запахом лекарств и каких-то особо вонючих мазей.

Семен заметил в дверях, что вели на кухню, высокую поджаристую женщину, на которую Злата, казалось, даже не обратила внимания, и этот небольшой нюанс показался ему в подобной обстановке довольно странным. Судя по всему, эта женщина доводилась родной сестрой ее матери, и столь откровенно проигнорировать ее появление…

— Знакомьтесь, это моя мама, — негромко произнесла Злата, погладив по голове приподнявшуюся на подушках женщину. Еще очень красивую и совершенно седую. — А это, мама, тот самый следователь, о котором я тебе говорила.

— Надеюсь, не самое плохое? — улыбнулся Головко.

— Моя девочка на подобное не способна, — отвечая улыбкой на улыбку, произнесла Ольга Викентьевна. — Кстати, можно я буду называть вас просто Семеном?

— Буду весьма признателен.

— Ну вот и познакомились, — резюмировала Злата. — Так что, разговаривайте, а я пошла на кухню. Кстати, Семен, вы зеленый пьете в это время или все-таки черный?

— Вообще-то, по утрам предпочитаю крепко заваренный черный, но если с кусочком торта… да еще с розочкой из крема… тогда можно и зеленый.

— Гурман, однако, — рассмеялась Злата и, наградив Семена поощрительным взглядом, прошествовала на кухню.

— Присаживайтесь, — кивнув на мягкий, с гнутыми спинками стул, предложила Ольга Викентьевна, и ее глаза наполнились неподдельной тоской. — Насколько я догадываюсь, вы пришли поговорить относительно Игоря Мстиславовича?

— Совершенно точно, — кивком головы подтвердил Головко, исподволь рассматривая хозяйку дома. Да, именно такой он и представлял ее, когда задумывался над тем, какую женщину мог любить все эти тридцать лет вынужденный эмигрант Державин, так и не ставший полноценным американцем. Видимо, очень красивая в юности, она не растеряла свою красоту и по сей день, которая трансформировалась в какое-то особое благородство, которым отличалась дворянская элита дореволюционного российского общества.

— Что, сравниваете меня с Игорем Мстиславовичем? — уголками губ улыбнулась Ольга Викентьевна, видимо, уловив мысли следователя. — Что ж, могу вас заверить, что мы были достойной парой.

Она замолчала и, видимо, чтобы не расплакаться от воспоминаний о несбыточно-прошлом, изобразила на лице некое подобие улыбки. Жалкой и всепрощающей одновременно.

— Просто вы очень красивая, — немного растерявшись, признался Головко.

— Была, — с грустью в голосе произнесла Ольга Викентьевна и, глубоко вздохнув, словно тем самым сбрасывала с себя накопившийся осадок последних лет, блеснула совершенно ровными зубами, которым могла бы позавидовать любая голливудская прима. — Впрочем, что это мы все обо мне да обо мне, спрашивайте. Злата сказала, что вы хотели бы уточнить кое-что относительно Игоря Мстиславовича. Если, конечно, я правильно поняла.

Он не был готов к столь резкому переходу и даже вынужден был откашляться в кулачок.

— Видите ли, я хотел бы побольше узнать об Игоре Мстиславовиче тех лет, когда он еще жил в Москве… — И замолчал, не сумев подыскать нужных слов.

— Чтобы узнать, чем дышал и чем жил он в советские годы? — пришла на помощь Ольга Викентьевна.

— Не совсем так, хотя, пожалуй, в чем-то вы правы. Насколько я могу предполагать, в Москве он должен был выяснить нечто такое, что касалось его жизни до эмиграции. Точнее говоря, той жизни, когда он еще работал в Третьяковке под началом Луки Михеича Ушакова…

И он вкратце пересказал ей то, что ему рассказал граф Воронцов, а также о телефонном звонке Державина Ефрему Ушакову, к которому, как теперь начал догадываться Головко, был какой-то серьезный разговор.

— «Спас» Андрея Рублева?! На аукционе в Нью-Йорке?.. — удивлению Мансуровой, казалось, не будет предела. И наконец резкое, словно приговор: — Это исключено!

— Почему? — удивленный ее категоричностью, воскликнул Семен

— Да потому, молодой человек, что все то, что могло появиться по Рублеву, уже давным-давно проявлено и озвучено.

Какое-то время Семен молчал, переваривая столь жесткое утверждение, наконец произнес негромко:

— А вы… вы не ошибаетесь? Вы на этом настаиваете?

На лице Ольги Викентьевны застыла маска высокомерно-снисходительного удивления, однако она все-таки нашла в себе силы снизойти к невежеству нахального гостя:

— Настаиваю, молодой человек, настаиваю! И должна вам заметить, не ошибаюсь.

— В таком случае что же?.. Даже в частных коллекциях не может быть икон Рублева, не известных коллекционерам и специалистам?

— К великому сожалению, это действительно так.

— Но в таком случае «Спас», выставленный на аукцион в Нью-Йорке?..

— Удивлена!

— Удивлены, — схватился за соломинку Головко, — но при этом исключаете возможность…

— Исключаю, молодой человек! Полностью исключаю.

Восстанавливая в памяти телефонный разговор с Воронцовым, который несмотря ни на что, продолжал верить в подлинность Рублевского «Спаса», Семен начал заводиться от «эстетического» высокомерия Мансуровой, и ему ничего не оставалось более, как привести последний довод в пользу «настоящего» Рублева:

— Простите за возможно глупый вопрос, но… Скажите, Игорь Мстиславович действительно был серьезным знатоком русской иконописи?

Она посмотрела на него, как на ракового больного.

— Господи, и вы еще спрашиваете!

— Так почему же в таком случае он не отверг фальшивого, как вы утверждаете, Рублева и не размазал по стене выставленный на аукцион «Спас»?

В голосе Семена звучали нотки торжества, и он не скрывал их.

Ольга Викентьевна скорбно поджала губы.

— Видите ли, я не видела этой иконы и совершенно ничего о ней не знаю, но если даже Игорь Мстиславович задумался над ней… Могу только предположить, что это высочайшей квалификации подделка, которая смогла пройти все экспертизы.

Головко с удивлением и в то же время уже с какой-то предвзятостью смотрел на хозяйку дома, пытаясь уловить в ее словах «эстетический снобизм».

— Простите, и вы на этом действительно настаиваете?

— Да, — как о чем-то совершенно обыденном, словно речь шла о килограмме козьего мяса, которое подсунули на рынке вместо парной баранины, подтвердила Ольга Викентьевна. — И подтверждением моей уверенности является телефонный разговор Игоря Мстиславовича с Ефремом Ушаковым.

— Не понял!

— Ну как же так! — всплеснула руками Ольга Викентьевна. — Ефрем Ушаков, достойный сын Луки Михеевича Ушакова. Иконописец, реставратор и специалист, который на сегодняшний день, пожалуй, лучше всех разбирается в древнерусской иконописи. И если Игорь Мстиславович по прилете в Москву сразу же нашел Ефрема, значит, тому были весьма веские основания.

— То есть подтверждение его сомнений относительно подлинности «Спаса»?

— Совершенно точно! И если вы встретитесь с ним… Думаю, Ефрем и только Ефрем откроет вам глаза на ту икону, что выставлена в Нью-Йорке.

В этот момент с подносом в руках вошла Злата. Надо было бы помочь ей составить чашечки на блюдцах и уже нарезанный торт на журнальный столик, однако Головко уже не мог освободиться от засевшей в голове фразы.

— Ольга Викентьевна, дорогая! Вы сказали «откроет вам глаза»… это что… в этом кроется какая-то тайна?

Она скорбно вздохнула и как бы поставила в разговоре точку:

— Думаю, будет лучше, если вы поговорите об этом с самим Ефремом.

Любивший чай и умевший его заваривать, Семен не удержался, чтобы не похвалить Злату, однако она, казалось, даже не обратила на это внимания. Поблагодарила Семена кивком головы и не удержалась, чтобы не задать, видимо, давно вертевшийся на языке вопрос:

— Скажите, а возможно такое, чтобы практически лоб в лоб столкнулись две машины, погиб человек, но при этом выскочивший на встречную полосу КРАЗ словно испарился с места происшествия?

— Не понял! — отламывая серебряной ложечкой кусочек торта, произнес Семен.

— Злата! — попыталась одернуть дочь Ольга Викентьевна, однако ее уже невозможно было остановить.

— А при чем здесь «Злата»? — взорвалась она. — Груженый самосвал, за рулем которого сидел в дымину пьяный водитель, совершил откровенный наезд и спокойно скрылся в родной Москве. И я спрашиваю следователя Московской городской прокуратуры, возможно ли подобное? Или все-таки это откровенно-наплевательское отношение милиции к поиску преступника?

— Стоп! — движением руки остановил ее Семен. — Насколько я понял, вы говорите о ДТП, в котором пострадали ваш отец и мама?

— Хорошо сказано, «пострадали», — скривилась в язвительной усмешке Злата. — Отца сплющило так, что его вместе с железом вырезали из машины, а мама осталась калекой на всю жизнь.

Она брякнула ложечкой о край фарфоровой чашки, и в ее зрачках блеснули злые искорки.

— А может, и нашли этого гада, да только он сумел откупиться.

— Злата, прекрати!

— Помолчи, мама, помолчи! Я, конечно, все могу понять — и сложность следствия, и нехватку профессионалов, и якобы мизерную оплату оперативного состава милиции, но объясните мне, дуре, одно: кем надо быть, чтобы не найти в городе КРАЗа, который умудрился скрыться, рассыпав при этом гравий, и две цифры которого запомнил случайный свидетель?

Гравий… На месте ДТП с Даугелем тоже был рассыпан гравий…

— А вот с этого места попрошу как можно подробнее, — попросил Семен.

* * *

Едва за Головко закрылась дверь и с лестничной площадки донеслось металлическое бряцанье остановившегося лифта, как в комнату ворвалась Вера Викентьевна. Искаженное злостью лицо и глаза, готовые испепелить откинувшуюся на подушки сестру. В подобном состоянии Ольга Викентьевна ее еще не видела и оттого, видимо, вопросительно вскинула брови.

— Что с тобой, Вера?

— И ты еще спрашиваешь, что со мной? — задыхаясь словами, выдавила из себя Вера Викентьевна. — Ты… ты что? Полная дура или притворяешься такой?

Лицо Ольги Викентьевны дернулось в искаженной гримасе, однако в этот момент в дверном проеме появилась Злата, прибежавшая на крик.

— Тетя!

— Что тетя? Что тетя? — срываясь на базарный крик, кричала она. — Семейка, мать бы вашу! Что одна дура полная, что вторая! Но одна хоть молодая, ей простительно, но ты-то!.. — взывала она к сестре. Мало того что притащили в дом эту ищейку, которая будет теперь копаться в нашем белье, так вдобавок ко всему…

Она задыхалась от праведного гнева.

— Тетя, прекрати! — взывала к здравому смыслу Злата, но это еще больше подливало масла в огонь.

— А ты мне рот не затыкай! — накинулась она на племянницу. — Не затыкай! И то, что вы, две дуры, раскинулись перед этой ищейкой…

— Прекрати сейчас же! — свистящим шепотом произнесла Ольга Викентьевна, и это почти осязаемое напряжение заставило ее сестру замолчать.

В комнате зависла гробовая тишина, которую нарушил напряженный голос Златы:

— Ты… Какая муха тебя укусила? Ты можешь объяснить, в чем дело?

Теперь уже в глазах Веры Викентьевны плескалась откровенная ненависть, и казалось, что еще минута-другая, и ее хватит Кондратий.

— Спрашиваешь, какая муха меня укусила? А та муха, что вы, дуры, даже не понимаете, что именно наплели этому пустозвону из прокуратуры!

— Может, я действительно чего-то недопонимаю, — все тем же тихим от напряжения голосом отозвалась Ольга Викентьевна, — но мне казалось, что разговор шел по существу, тем более что он спрашивал, а мы отвечали.

— «По существу…», — иезуитским голоском передразнила сестру Вера Викентьевна. — А зачем, спрашивается, ворошить то, что уже давным-давно быльем поросло, и рассказывать ему об этой аварии полугодичной давности?

— Ну, во-первых, все это еще не поросло быльем, как ты хотела бы все это представить, — вмешалась Злата, — а во-вторых, я действительно намерена возобновить это дело. И если удастся…

— Да ты хоть понимаешь, сколько все это может стоить?

— Ничего, управимся.

— Что, слишком богатенькая стала?

— Вера! — осадила сестру Ольга Викентьевна.

— Что Вера? — взъярилась Вера Викентьевна. — Если по горячим следам никого задержать не смогли, то теперь-то и подавно. А вот то, что этот грамотей вам соплей на кулак намотает, таская на допросы и перетряхивая белье, это факт!

Заявив в сердцах, что она больше не намерена видеть «этих двух дур», Вера Викентьевна уехала к себе домой, на прощание хлопнув дверью, а мать и дочь Мансуровы остались в опустевшей квартире, не в силах понять, что за муха укусила сестру и тетку.

Глава 20

Столичный ресторан, в котором родные Пенкина, друзья и соратники по бизнесу отмечали его возвращение «с того света», был взят под негласное наблюдение, и когда была обработана фото— и видеосъемка, наложенная на записи внешней и внутренней прослушки, Стогов попытался проанализировать психологическое состояние своего подопечного, начиная с того момента, когда он вышел за ворота саратовской «двойки» и кончая широченным застольем в банкетном зале ресторана. Если говорить честно, он с самого начала не доверял этому дельцу, на котором пробы негде было ставить, однако его отношение к Пенкину стало меняться с того момента, когда он повел разговор в Саратове о предстоящем деле, показав тем самым, что именно он, Зяма, несмотря на свою вынужденную отлучку из столицы нашей родины Москвы, был и остается полноправным хозяином законсервированного канала Москва — Одесса — Соединенные Штаты Америки и именно ему и только ему решать, стоит ли рисковать только что полученной свободой, дав «добро» на расконсервацию канала, который оказался не по зубам даже полковнику ФСБ Бусурину.

Видимо полностью осмыслив свое дальнейшее пребывание на свободе и догадываясь, что Бусурин не позволит более водить себя за нос, Пенкин словно перевоплотился, включившись в игру, где ставкой была не только его свобода, но, возможно, и жизнь.

И когда Стогов изложил свое мнение о Пенкине как о партнере в оперативной игре с неизвестным пока что противником, явно довольный Бусурин утвердительно кивнул головой, проворчав при этом:

— Вот и я о том же говорю, куда он нахер денется?

Но если относительно Пенкина уже вырисовывалась определенная ясность, то этого нельзя было сказать о Заказчике. То ли он все еще не доверял до конца Зяме и Диспетчеру и перепроверял их на вшивость, то ли слишком большой была истинная цена контрабанды и он подыскивал более проверенные каналы переброски груза в Штаты, то ли что-то еще не позволяло раскрыться ему перед Зямой, однако, как бы там ни было, с Диспетчером он связывался только через своего посредника, причем с телефона, который невозможно было засечь, и поэтому наипервейшей задачей, поставленной Стоговым перед Пенкиным, было выявить лицо Заказчика. Кто он, что он и что за груз готовит к переброске.

Догадываясь, что слишком ушлый Заказчик, чтобы окончательно обезопасить свою задницу, может установить за Пенкиным круглосуточное наблюдение, на совещании у Бусурина было решено предоставить право раскрутки Заказчика самому Пенкину, оставив группе Стогова только телефонную прослушку. И вроде бы сработало.

На четвертый день пребывания Пенкина в Москве «прослушка» доложила, что перехвачен телефонный разговор, который может представлять определенный интерес. Причем сигнал шел на мобильный телефон Диспетчера.

«Самсонов? Игорь беспокоит, Костырко. Узнал, надеюсь? — Стогов отметил, человек Заказчика впервые обозначил свои анкетные данные, и это говорило о многом. — Надо бы встретиться с нашим другом, чтобы обговорить кое-какие детали».

«Ты имеешь в виду Зяму?»

«Естественно. Кстати, как его настроение?»

«Хочешь спросить, не раздумал ли он работать?»

«Ну!»

«Насчет этого будь спокоен. Человеку деньги нужны, много».

«В таком случае, я думаю, его устроит, если мы сойдемся на часок-другой в каком-нибудь кабаке?»

«Вполне. Говори где и когда».

«А чего тянуть кота за хвост? Давай прямо сегодня, в семь вечера, ресторан «Кривич». Если «да», то я заказываю столик».

«Годится».

«Вот и ладушки. В таком случае ресторан «Кривич», семь вечера. Машину за вами прислать?»

«Было бы неплохо».

* * *

Не забывший за годы вынужденного простоя методику работы контрагентов, Пенкин даже не сомневался в том, что его пожелает «посмотреть» сам Заказчик, причем не выдавая себя при этом, и только Бога молил, чтобы в «Кривиче» не засветился его куратор. Чувствовалось, что капитан волнуется, и это особо беспокоило Пенкина. Поимевший десятилетний опыт работы с клиентами и не забывший основ «техники безопасности» при работе с заказчиками, что не раз спасало его от контрольного выстрела в голову, он также хорошо знал методику работы крупных клиентов, как знал и то, что на них работают профессионалы из того же ФСБ или МВД, которым расшифровать своего коллегу в зале ресторана — что на асфальт высморкаться. Хотел было сказать об этом Стогову, да воздержался, сообразив, что полковник Бусурин тоже не лыком шит в этом мире и не позволит абы просто так завалить операцию.

Короче говоря, когда он и Самсонов в сопровождении шкафообразного водилы вошли в роскошный зал «Кривича», он не мог похвастаться своим спокойствием. Тот факт, что его настороженность и беспокойство может неправильно истолковать «пристяжной» Заказчика, как он окрестил Костырко, Пенкина практически не волновал. Зона — не мать родная, она и от кабаков столичных отучает и от разговоров с потенциальными клиентами. Тем более что УДО — это не расписка подчистую, когда от звонка до звонка отбарабанил отпущенный тебе срок, здесь от каждой тени шарахаться будешь, как бы на мента подставного не напороться.

В середине зала их встретил высокий, сравнительно молодой шатен в броско-кремовом костюме и, учтиво поздоровавшись сначала с Пенкиным, а потом уж и с Самсоновым, пригласил их к угловому столику, сервированному на три персоны. Тут же к ним подскочил явно предоплаченный официант и, профессионально изогнувшись, поинтересовался, что именно будут пить гости.

Покосившись на Пенкина, который как присосался еще в Саратове к водочке, так и не изменял ей все эти дни, Самсонов спросил, есть ли в запасниках приличная водочка, и, усмехнувшись на скорбную мину официанта, которого словно обидели в самых лучших чувствах, заказал графинчик водки со льдом и «побольше «нарзану».

— Может, все-таки по коньячку? — вмешался Костырко. — Могу заверить, что коньяк здесь настоящий армянский, как, впрочем, и настоящий французский.

— Даже не сомневаюсь в этом, — усмехнулся Пенкин. — Однако я все-таки предпочитаю водку, да и кривичи, думаю, не обиделись бы на меня за это.

Успокоив тем самым официанта, который по достоинству оценил юмор гостя, одарив его поощрительной улыбкой, Пенкин перевел взгляд на Костырко, который уже начал терять лидирующее положение в предстоящем разговоре, и уже с нотками высокомерной снисходительности в голосе произнес:

— Кстати, я не буду против, если вы для себя закажете армянский коньяк. — Это было откровенным хамством по отношению к приглашающей стороне, но, чтобы правильно повести дальнейшую игру, ему надо было набирать и набирать очки. — Кстати, рекомендую его как истинный ценитель сего напитка в недалеком прошлом.

Было видно, что и пристяжной Заказчика, и друг Самсонов не знают, как реагировать на пассажи Зямы, а он, проводив глазами величавую спину удаляющегося официанта, не удержался, чтобы не завершить свой экспромт:

— Да, чуть не забыл. Никогда не заказывайте в наших ресторанах французский коньяк. До меня дошли разговоры, что его даже для близких друзей ихнего Саркази не хватает, чтобы еще в Россию везти.

— Ну-у, прямо, так уж и не пить… — с идиотской улыбочкой на лице хихикнул Костырко.

— Можете, конечно, и пить, с барственной величавостью в голосе «разрешил» Пенкин, как бы опускаясь до плебейских потребностей вполне симпатичного, но столь глупого шатена. — Однако ни один уважающий себя врач не поручится в дальнейшем за ваше здоровье. Кстати, Игорь, можно я буду обращаться к вам на «ты». Все-таки возраст, да и…

Зяма не договорил, но и без того было ясно, что именно он хотел сказать своим «И». Мол, ты, сопляк, хоть и нацепил на себя прикид от Версаче, но ты еще не нюхал запаха лагерного пойла и как был щенком обоссанным, так и остался им.

— Да, конечно, — поспешил согласиться Костырко. — О чем разговор!

Что-то хотел было провякать и Самсонов, явно не узнававший Зяму в совершенно новом для него человеке, однако Пенкин не позволил ему и рта раскрыть.

— Вот и ладушки, как говаривал когда-то незабвенный лагерный кум. Позволим себе пропустить по рюмахе — и к делу.

— А может, все-таки подзаправимся сначала?

Уже понявший, что инициатива предстоящего разговора в его руках, Пенкин властно произнес:

— Все, базар закончен. Сначала дело.

— Ну что ж, — вынужден был согласиться Костырко, — дело так дело. Если не ошибаюсь, вам уже известны условия, на которых мы…

— Давайте договоримся сразу, — перебил его Пенкин, — условия буду ставить я, а ваше дело соглашаться с ними или нет. Это во-первых. Ну а во-вторых… Кто это «мы»?

Подобная заявка явно не понравилась шатену, однако он вынужден был только плечами пожать, что также подтверждало догадку Пенкина. У этого пижона в кремовом костюме и его хозяина что-то не срослось с другими каналами переброса, и теперь уже можно более активно и настойчиво гнуть свою линию.

— Итак, кто это «мы», и давайте еще разок пройдемся по грузу.

— Но ведь Самсонов…

— То, что рассказал мне Самсонов, это одно, — движением руки остановил шатена Пенкин, — а теперь все это мне хотелось бы услышать своими собственными ушами. А возможно, кое-что и пощупать собственными глазами.

— То есть, как подтверждение? — по-своему поняв слишком занудливого и слишком въедливого любителя хорошей русской водки, произнес Костырко.

— Совершенно верно! И начнем с груза. Надеюсь, это не порошок?

— Да о чем вы?! — искренне возмутился Костырко. — Это доски.

— Иконы?

— Да.

— Какой век?

— Ну-у… довольно старые.

— И, значит, очень ценные?

— Да.

— То есть, музейная ценность, на которую невозможно получить официальное разрешение на вывоз?

— Можно считать, что так.

— Хорошо, очень хорошо. И сколько штук?

— Много штук, — начиная злиться, процедил Костырко. — И если вас это не устраивает…

— Не ерепеньтесь, молодой человек, — осадил слишком уж самолюбивого шатена Пенкин. — И если я спрашиваю, какова партия досок, то вовсе не из-за того, что слишком любопытен, а потому, что я должен точно знать, каков по объему тайник готовить для переброса досок на Украину и уже загодя сообщить об этом своему человечку в Одессе, какую по объему пустоту оставить на судне при загрузке.

Костырко молчал, и Пенкин вынужден был уже более мягко спросить:

— Надеюсь, вас лично я ничем не обидел?

— Нет.

— Вот и ладненько, как говаривал наш кум. В нашем деле личные обиды только мешают. Это я вам по-дружески говорю. Итак?..

— Но я не готов прямо сейчас ответить на ваш вопрос.

— А как же мне в таком случае готовить транспорт? — удивился Пенкин. — К тому же я должен знать хотя бы примерную стоимость этих досок, потому что одно дело за пару тысяч баксов перебросить иконы, собранные вашими людьми в Псковской области, и совершенно иной риск, если эти доски относятся к шестнадцатому веку и их умыкнули, простите меня за откровенность, из какого-нибудь музея или частной коллекции, замочив при этом ее хозяина.

— Самсонов! Я что-то не понимаю! — сунулся к Диспетчеру Костырко. — Ты говорил, что все будто бы на мази, а на самом деле…

— А кто тебе сказал, что я отказываюсь от своих слов? — осадил слишком впечатлительного шатена Пенкин. — Как ты догадываешься, мне сейчас действительно нужны деньги, причем много денег, и я готов идти на любой риск. То есть, в крови эти доски или чистые, мне на это наплевать. Главное, чтобы была ясность, при которой уже можно было бы договариваться с Одессой, и, естественно, имея на руках нечто более весомое, чем просто обещание расплатиться на месте, то есть по факту.

Не нужно было быть психологом, чтобы видеть, как эти слова успокаивающе подействовали на Костырко, и он, уже явно повеселев, произнес:

— Насколько я понимаю, на вас можно надеяться.

— А кто сказал, что нет?

— И как скоро будет окончательная договоренность с Одессой?

— Как только я получу ответы на поставленные вопросы. И еще одно. Я слишком тертый волк, чтобы браться за подобные дела, не обсосав их с человеком, который более всех заинтересован в переброске товара. В данном случае с хозяином досок. И если он действительно заинтересован в скорейшем завершении этой акции…

В этот момент в кармане Костырко ожил мобильный телефон, и он, покосившись на Пенкина, прижал его к уху.

Ушлый, как старый колымский волк, Зяма невольно усмехнулся, мысленно похвалив себя за догадку. Хозяин этого красавчика действительно сидел сейчас за каким-то из соседних столиков и не только изучал его визуально, думая о том, стоит ли доверять этому еврею свое богатство, но и слышал весь разговор.

Костырко между тем еще плотнее прижав мобильник к уху, согласно кивал головой, и когда получил соответствующую команду, сунул мобильник в кармашек и с явным облегчением произнес:

— Значит, вы настаиваете на встрече… Что ж, пожалуй, мы согласны.

— Вот это другой разговор. За это, как говаривал наш кум, и выпить не грешно. Кстати, когда и где?

— Я позвоню вам завтра.

* * *

Просматривая проведенную в «Кривичах» видеосъемку, Бусурин сделал стойку на небольшой компании уже немолодых людей, сидевших за три столика от Пенкина, и попросил дать увеличение. На экране застыл изысканно сервированный стол, который мог бы многое рассказать о вкусовых пристрастиях этой компании, и три пары, органично вписывающиеся в атмосферу элитного ресторана. Мужчины при галстуках и в костюмах, женщины блистали бриллиантами.

— А теперь вот этого седого франта, — попросил Бусурин, показав на холеного мужика, позволившего себе ослабить красиво завязанный узел шикарного галстука.

Кинооператор дал максимальное приближение, и Бусурин даже прищурился, всматриваясь в породистое лицо холеного франта, который, судя по его поведению, был хозяином этого столика.

— Что, неужто узнали кого-то? — встрепенулся Стогов, уловив застывшую в глазах шефа напряженность.

Бусурин молчал, заставляя проворачиваться уже заржавевшие колесики памяти, но, так ничего и не вспомнив, снисходительно улыбнулся и негромко произнес:

— Вроде бы знакомое лицо, а вот где видел, не упомню.

— Может, встречались на каком-нибудь мероприятии или презентации? — подсказал Стогов. — Судя по всему, этот седой не из работяг будет. Как, впрочем, и бабы эти не ткачихи.

— Не-ет, — качнул головой Бусурин, — не на презентации. Что-то более серьезное и очень, очень давнее. Впрочем, — с грустью на лице вздохнул он, — и ошибиться мог. Память уже не та. Теперь, считай, все кажется когда-то виденным.

Попросил дать объемную картинку зала и крякнул удовлетворенно.

Стоп-кадр давал полное представление о «расстановке сил» в тот момент, когда велись переговоры с Костырко. Седой франт сидел лицом к столику, который загодя заказал Костырко, причем Пенкин был посажен так, что был виден от четвертого столика как на ладони. Причем не только виден, но и слышен благодаря «клопу», который также загодя был спрятан под столиком.

— Думаете, это и есть Заказчик? — спросил Стогов, уловивший ход мыслей своего шефа.

— Трудно сказать, — пожал плечами Бусурин. — Но то, что этот седой или кто-то из его компании лично «знакомился» с нашим Зямой — в этом я не сомневаюсь.

Попросил ещё раз остановиться на кадре, где наиболее четко просматривалась компания четвертого от Пенкина столика, долго, очень долго рассматривал каждое лицо в отдельности, наконец спросил, обращаясь к Стогову:

— Наружка с тобой работала?

Моментально сообразив, о чём именно спрашивает шеф, Стогов разыграл коротенькую сценку по системе Станиславского и с обидой в голосе произнес:

— Вы же сами, товарищ полковник, приказали не светиться.

Бусурин угрюмо смотрел на Стогова. Мол, капитан, ты и есть капитан, и если не будешь думать собственным котелком, то никогда не бывать тебе полковником.

— Выходит, гости из «Кривича» разъезжались по домам сами по себе, а твоя команда сама по себе?

На этот приговор, похожий на вопрос и произнесенный явно недовольным тоном, можно было и не отвечать.

Глава 21

Злата была не совсем точна, обвинив московскую прокуратуру, ГАИ и столичный уголовный розыск в непрофессионализме; впрочем, и ее запальчивость можно было понять. Погиб отец, прикованной к постели калекой осталась ее мать, а следствие словно замерло на мертвой точке, а на все телефонные звонки и запросы следователь только отбрехивался коротким и столь же ничего не значащим: «Возбуждено уголовное дело, ищем». ДТП произошло недалеко от Троицка, в километре от съезда на Калужское шоссе, на предутренней, совершенно свободной от машин проселочной дороге, которая вела к дачному кооперативу, где еще при советской власти Мансуровы приобрели участок с домом.

Страшной силы боковой удар торпедировал «опель» Мансуровых, отбросив его далеко за обочину, и единственное, что могла вспомнить Ольга Викентьевна, когда пришла в сознание, так это наваливающийся на них передний бампер «КРАЗа», который на страшной скорости вылетел из подлеска. В том, что это был именно КРАЗ, а не ЗИЛ или еще какая-нибудь хренотень, она могла поклясться на чем угодно. Дело в том, что в октябре они с мужем «поднимали» просевшие восемь соток участка и именно на КРАЗе им возили песок, торф и землю.

К месту происшествия Головко смог выбраться только на следующий день, предварительно выяснив в областной прокуратуре все обстоятельства ДТП, и пока стоял в пробках на Профсоюзной улице, пытаясь выбраться из Москвы за Кольцевую дорогу, у него было время хотя бы попытаться проанализировать происшедшее.

Он думал о машине, которая торпедировала на совершенно пустой проселочной дороге «опель» Мансуровых, а голову осаждали навязчивые мысли относительно КРАЗа, умудрившегося лоб в лоб столкнуться с такси, на котором ехал в аэропорт «Шереметьево» Рудольф Даугель. «Картинка» рисовалась почти такая же, как и в случае с Мансуровыми.

В первом случае ближайшее Подмосковье, а здесь — ночная, еще не проснувшаяся Москва, совершенно свободные от машин улицы московской окраины, спешащее в аэропорт такси и прущий навстречу, груженный гравием КРАЗ, неизвестно почему вильнувший перед самым носом такси на встречную полосу…

Страшной силы удар, два трупа и испарившийся в темных московских проулках КРАЗ.

— КРАЗ… — бормотал Семен, время от времени переключая скорости, чтобы самому не въехать впереди идущему «мерседесу» в задницу и не зазеваться, когда трогалось с места и вновь замирало смердящее выхлопными газами и прогретым грязным железом стадо «крутых» иномарок, отечественных «Жигулей», которые на фоне дальнобойных фур казались ничтожными мурашами. — КРАЗ… Не самосвал, а какой-то летучий голландец.

Оба эти случая не могли не навести на определенные ассоциации, тем более что оба ДТП, как казалось Семену, лежали в одной плоскости. И Мансуровы, и Державин относились к той наивысшей категории экспертов по искусству, которых невозможно было заставить подписать заведомо ложное заключение, по которому фальшак или тот же новодел шел как подлинник, или же наоборот. И если все это действительно так …

Догадка, которая все эти два дня не давала Головко покоя, окончательно сформировалась уже за Кольцевой дорогой, когда он выбрался наконец-то на Калужское шоссе, и когда за боковым окном промелькнули Мамыри и Сосенки, он взял с сиденья мобильник и уже по памяти набрал номер мобильного телефона Златы. Она, казалось, ждала его звонка и даже узнала по голосу.

— Что, — миловидным голоском прошелестела Злата, — удалось что-нибудь накопать? Кстати, извини ради бога, что не смогла составить тебе компанию, но работы просто невпроворот.

Они совершенно незаметно перешли на «ты», и этот, казалось бы, ничего не значащий факт почему-то приятно грел душу Семену.

— «Накопать…», — хмыкнул он, — это за мной не задержится. Но пока что еще в дороге. Слушай, здесь у меня вопросик один, на который хотелось бы получить ответ.

— И что за вопрос такой?

— Скажи, пожалуйста, осенью прошлого года, когда случилось это несчастье, у твоего отца или, может, у мамы не намечалось, случаем, чего-нибудь такого, что могло бы нанести кому-то моральный или материальный, но весьма существенный вред?

— Ты имеешь в виду в области экспертизы?

— Естественно.

— Ну-у, я не упомню даже, что было в ту пору, — замялась Злата. — Сам понимаешь, столько всего навалилось сразу… и похороны, и мама в больнице…

— А ты не могла бы выяснить это у матери?

— Можно, конечно, попробовать, но… — И тут же настороженно: — А что?.. Ты думаешь, что тот наезд и те экспертные заключения, которые должны были дать отец с мамой…

Семен обратил внимание, что она впервые сказала «наезд», а не ДТП или «столкновение», но как бы пропустил это мимо ушей.

— Пока что ничего конкретного сказать не могу, — отпарировал он, — но мысли кое-какие появились. И если бы ты попыталась потревожить маму, точнее говоря, всколыхнуть ее память… В общем, это помогло бы в поиске.

— Хорошо, — согласилась Злата. — Но обещать, как сам понимаешь, ничего не могу.

Мобильник отключился, но уже через пару минут Головко разговаривал с полковником Бобылевым, заместителем начальника розыскного отдела московского ГАИ, с которым уже давно поддерживал профессионально-дружеские отношения.

— Слушай, Владимир Петрович, вопрос на засыпку. У вас есть за последние пару лет хоть один нераскрытый случай с трупами на дороге, в котором был бы задействован КРАЗ? Причем меня интересует не только Москва, но и область.

— Что, и тебя КРАЗом зацепило? — хмыкнул Бобылев. — Так могу тебе даже без напряга сказать, что совсем недавно…

— Этот случай я знаю, также как и ДТП полугодичной давности, когда под Троицком КРАЗ торпедировал «Опель». Труп мужчины и покалеченная женщина. А еще что-нибудь было?

— Тебе что, этого мало?

— Оно, конечно, выше крыши, но хотелось бы…

— Догадываюсь, анализ происшествий. Так вот могу тебе доложить: летом прошлого года был еще один наезд, в результате которого погиб некий Челышев Максим Иванович.

— И тоже не нашли?

Бобылев только вздохнул на это. Мол, догадайся сам с двух раз.

— Понятно, — подвел итог Семен. — В таком случае, последний вопрос. Ты не знаешь, этот самый Челышев имел какое-нибудь отношение к искусству?

— Еще бы не помнить! — пробурчал Бобылев. — То ли какой-то художник знатный, то ли реставратор. Короче, нашему министру звонил чуть ли не министр культуры и требовал, чтобы нашли и как следует наказали того лихача. Но, — вздохнул Бобылев, — как ты сам догадываешься…

— Его и след простыл.

— Совершенно точно!

— И это тоже был КРАЗ?

— По крайней мере именно так утверждал свидетель ДТП.

— А номер?… Может, хоть циферку какую-нибудь запомнил?

— Если бы запомнил… — обреченно вздохнул Бобылев. — Я его сам опрашивал, но он божился и клялся, что номер был настолько забрызган грязью, что там вообще невозможно было что-то разобрать.

— Что, была дождливая погода?

— Если бы… — хмыкнул Бобылев. — В том-то и дело, что в те дни ни капли дождя на Москву не выпало, и так забрызгать номер…

Бобылев замолчал, однако тут же негромко спросил:

— Еще вопросы будут?

— Всё, Петрович, спасибо. С меня бутылец.

— Так ты почаще звони, — засмеялся Бобылев. — Я тебе и не такого наговорю.

Итак, еще один КРАЗ, неизвестно куда скрывшийся с места преступления, и еще один труп, причем не пекарь-токарь или бизнесмен, а человек, имевший прямое отношение к реставрации, и это уже не могло быть простой случайностью.

Вскоре за поворотом на Десну шоссе расчистилось и уже можно было держать на спидометре все 100, не думая о том, что тебе в задницу впишется какой-нибудь чайник. Однако, приучив себя перепроверяться, Семен посмотрел в зеркальце заднего обзора — и что-то, поначалу он даже не понял, что именно, заставило его насторожиться. Хотя, казалось бы, позади него идущие машины не представляли какой-либо опасности. И только подъезжая к Ватутинкам, он понял, ЧТО именно.

К его заднему бамперу, словно осенний репей к собачьему хвосту, приклеился серо-грязного цвета «жигуленок» пятой модели, держа дистанцию то на три, а то и на две машины.

— Вот тебе, сынку, и Юрьев день, — пробормотал Семен, теперь уже неотрывно всматриваясь в зеркало заднего обзора.

Серо-грязная «пятерка» шла за ним, словно привязанная, и в то же время продолжая держать оптимальную дистанцию, дабы не засветиться и не упустить идущую впереди иномарку.

Еще не до конца поверив в то, что его может кто-то отслеживать, Семен в то же время понимал, что идущая в хвосте «пятерка» не может быть простой случайностью, и уже за Ватутинками прибавил газу.

Спидометр показывал 130, однако серо-грязные «Жигули» продолжали все так же упрямо висеть на его бампере.

Гадая, кого же он мог заинтересовать своей собственной персоной, и перебирая в памяти еще не законченные уголовные дела, которые находились в производстве, Семен вдруг испытал довольно мерзкое ощущение человека, за которым идет охота, но он даже не знает, кто именно охотится за ним, и уже чисто автоматически сбросил скорость до положенной сотни.

Покосился в зеркальце и увидел, что столь же законопослушным стал и хозяин «пятерки», от которой его отделяло теперь три иномарки. И в этом чувствовался определенный профессионализм.

— Ну что ж, поглядим, кто кого, — пробормотал Семен и, решив не показывать, что он заметил слежку, так-то оно лучше будет, уже не косился на зеркальце заднего обзора, продолжая держать на спидометре уверенную сотню.

Проселочная дорога, на которой КРАЗ протаранил «Опель» Мансуровых, уходила от Калужского шоссе влево, так что впереди его ждал поворот, который и должен был расставить все точки над i.

И снова преследователь удивил Семена. Незадолго до того поворота, где можно было с чистой совестью перестроиться на встречную полосу, серо-грязная «пятерка» вдруг взяла резкий старт и обогнала Семена, оставив его далеко позади.

— Однако, — пробурчал он, обматерив себя за то, что в каждой тени ему видится преступник.

Теперь можно было спокойно выруливать к той березовой рощице, что скрывала за собой проселочную дорогу, выскакивающую на Калужское шоссе, как вдруг он почувствовал невольную оторопь и легкий холодок в груди.

Сразу же за рощицей, почти недосягаемый, но оставшийся в поле видимости, пристроился уже знакомый «Жигуль», и это не могло быть случайностью. И если это не случайность… Вывод напрашивался один: человек, пустивший по его следу серо-грязную «пятерку, догадывался, что выехав на Калужское шоссе, он поедет к месту ДТП полугодичной давности, и, видимо, желал лишний раз убедиться в этом.

И это не могло не настораживать.

Но откуда… откуда кто-то мог знать, что он, Семен Головко, пожелает самолично осмотреть то место, где был совершен запланированный наезд на Мансуровых? Теперь он уже не сомневался в том, что тот наезд был тщательно продуманным и столь же хорошо подготовленным убийством экспертов по русской живописи Мансуровых. А то, что Ольга Викентьевна осталась жива — совершенная случайность.

И еще один факт не мог не волновать Головко.

Насколько близко находится к нему тот человек, который заказал Мансуровых, и каковы будут его дальнейшие действия?

Однако выдавать себя было по меньшей мере глупо, надо было дать понять «хвосту», что он ни о чем не догадывается, и Семен мягко съехал на прибитую подмосковной пылью дорогу, которая вела к дачному кооперативу.

Он уже подъезжал к тому месту, где был совершен боковой таран, и, все еще размышляя о том, «кому не спится в ночь глухую», невольно вздрогнул от ожившего мобильника.

— Семен? — послышался явно взволнованный голос Златы. — У тебя есть две минуты?

— Да, конечно. Удалось поговорить с мамой?

— Поэтому и звоню. Я, конечно, не знаю, что ты имел в виду, когда говорил о «нанесении весьма, существенного вреда», но… В общем, так. В ноябре прошлого года должна была состояться международная конференция по проблемам экспертизы того новодела и фальшака, от которого уже начинают стонать не только владельцы частных коллекций, но и мировые музеи, и содокладчиком на этой конференции должна была выступить моя мама. Все это требовало тщательной проработки нескольких картин русских художников девятнадцатого — начала двадцатого веков, и они, мама и отец, буквально каждое утро выезжали еще затемно с дачи, чтобы вечером вернуться обратно. Ну, а обо всем остальном ты знаешь.

Злата замолчала было, однако не выдержала, спросила:

— Это… насчет конференции и выступления мамы… что, настолько все серьезно и взаимосвязано?

— Да как тебе сказать… пока еще рано делать выводы, но если мне не изменяет интуиция… Короче говоря, будем копать. Да, вот что еще! — спохватился Семен. — 0 нашем с тобой разговоре насчет этого наезда ты никому, случаем, не рассказывала?

— Да вроде бы нет, — не очень-то уверенно произнесла Злата. — Конечно, на работе уже давно расспрашивают, как идет следствие, но чтобы рассказывать кому-то…

Она вновь замолчала, видимо стараясь припомнить, кому и что говорила, как вдруг ее осенило:

— Слушай, а у тебя что… какие-то проблемы?

— Боже упаси! — успокоил ее Семен. — Это я так, для очистки совести.

— Поверю, — вздохнула Злата. И тут же: — Ты позвонишь мне?

— Да, конечно. Как только что-то прояснится.

Молчание, и вдруг совершенно неожиданное для Семена:

— А если просто так? Без «прояснится»?

«Без прояснится…»

Семен почувствовал, как что-то екнуло под ложечкой, и совершенно по-дурацки спросил:

— А ты… ты хотела бы?

— Господи! — вздохнула Злата. — И они ещё называют себя следователем.

Возвращаясь в Москву, Головко несколько раз перепроверялся сначала на Калужском шоссе, затем на Профсоюзной улице, однако хозяин серо-грязной «пятерки», видимо сделав свое дело, решил более не рисковать, дабы не засветиться, и это ещё раз подтвердило догадку, что кому-то надо было удостовериться в том, что следователь Головко решил копнуть уголовное дело по факту ДТП с Мансуровыми. И отслеживали его, судя по всему, от парковочной стоянки Следственного управления.

* * *

Телефонный звонок застал Воронцова за чашечкой вечернего чая, и когда он поднял трубку, то сразу же окунулся в одесскую ностальгию и практически непередаваемый сленг, который неподвластен коренному жителю Нью-Йорка.

— Надеюсь, я тебе все так же нужен, как и в тот день, когда ты задал мне задачку насчет твоего Рудольфа Даугеля?

— Ну, во-первых, он такой же мой, как и твой, — хмыкнул Воронцов, — а во-вторых…

Однако Натансон не дал ему закончить свою мысль.

— Бог мой, Ларик! И что ты будешь делать без Марка Натансона, когда я вдруг простужу ноги и меня схоронят на старом еврейском кладбище?

— Это что, в Нью-Йорке? — уточнил Воронцов.

— Нет, в моей старой затраханной Одессе, по которой тоскует каждая еврейская душа. И что ты будешь делать…

— Ты бы еще сказал, старый хрен, что я должен гордиться тем, что живу на одном отрезке времени с тобой.

— А что?! — воскликнул Натансон. — Я этого еще не слышал, но должен тебе признаться, что это весьма правильная мысль. — И повторил негромко, будто заучивая слова: — Гордиться тем, что живешь на одном отрезке времени со мной… Хорошо! Очень хорошо!

— Ладно, кончай треп, — не выдержал Воронцов. — Удалось что-нибудь узнать?

— Потому и звоню.

— И?..

Однако Натансон не очень-то поспешал с информацией по Даугелю, маринуя графа.

— Надеюсь, твоя тощая задница сидит на стуле?

— Нет, она сидит в своем любимом кресле.

— Тогда слушай сюда и держись за ручки своего кресла. Ты во внимании?

— Слушай, ты перейдешь когда-нибудь к делу?

— Так вот, твой Рудольф Даугель работал на художественную галерею «Джорджия» и был…

— То есть на Лазарева?!

— Да! На твоего Лазарева! И был у него самым высокопоставленным сотрудником службы безопасности. Так мало того, этого Даугеля использовали только по особым поручениям самого Лазарева! Врубаешься?

Воронцов верил и не верил услышанному.

«Самый высокооплачиваемый сотрудник службы безопасности галереи Лазарева…». Той самой галереи, что выставила на аукцион «Спас» Андрея Рублева. Крути, не крути, а получалась хренотень с гармошкой, как скажет Степан.

— Слушай, Марк, а твой человек не мог случаем ошибиться или сработать так, чтобы навести тень на плетень.

— Ты имеешь в виду, что его кто-то перекупил и он выдал заведомо ложную информацию, чтобы подставить «Джорджию»?

— Ну-у, можно сказать, что и так.

— Слушай, граф! — возмутился Натансон. — Я тебе что, советский агент с одесского Привоза, которому все равно, что кладут в его уши, лишь бы прошла информация?

— Ну ты поостынь малость, — успокоил его Воронцов. — Я знаю, что тебя на мякине не проведешь, но такой посыл относительно «Джорджии»…

— Я тоже поначалу охренел немного и даже закричал «О, мама, моя мама!», но потом подумал, как следует и решил, что все сходится.

— Сходится-то оно, может, и сходится, — не стал возражать Воронцов, — но сам понимаешь, такой разворот, что круче не придумаешь. Кстати, — спохватился он, — источник-то надежный? Я имею в виду информатора.

— Надежней бывает только в моем офисе. Жена Даугеля, тоже из прибалтов. Волосы на себе рвет оттого, что не знает, чем ей теперь расплачиваться за новую квартиру, в которую они перебрались с Брайтона.

— А твой человек?

— Более чем надежный, — сказал, будто точку поставил, Натансон. — Сотрудник «Русского слова». А там… В общем, сам знаешь, как там платят. И если бы не мои гонорары, он бы давно уже запел по-соловьиному.

Замолчал было, явно обидевшись на высказанное ему недоверие, однако тут же сменил гнев на милость:

— Вижу, тебя это сильно задело, хотя лично я отнесся к этому совершенно спокойно. Помнишь, я тебе говорил как-то, что не желаю иметь дел с этим говнюком Лазаревым? Так вот оно… срослось. И я тебе скажу больше: Натансон не ошибается. Ни-ко-гда! Иначе он не был бы Марком Натансоном.

— Спасибо, Маркуша. Но в таком случае у меня к тебе еще одна просьба.

— Излагай!

— Мне нужно знать о галерее Лазарева и о нем самом буквально все. Но главное — его связи и его контрагенты в России.

— Даже так? — удивился Натансон.

— Да, даже так.

— Но ты, надеюсь, представляешь, насколько это трудно?

— Трудности, Маркуша, для тебя были в СССР, — философски заметил Воронцов, — а здесь так, хорошо проплачиваемая работа. К тому же, думаю, ребятки из «Русского слова» уже давно нарыли на Лазарева целое досье.

— Это, конечно, так! — то ли возмутился, то ли согласился с графом Натансон, — Но если я не последний дурак в этом мире, а я все-таки не дурак, то главное для тебя — контрагенты Лазарева в Москве. То есть, ты хочешь знать, кто конкретно поставляет из России иконы и картины русских мастеров?

— Да!

— Он, видите ли, сказал «Да!». А ты хоть знаешь, сколько это может стоить?

— Несомненно! И поэтому прошу тебя взяться за это дело.

Положив трубку, Воронцов посмотрел на часы. Следователь Головко просил перезвонить ему тут же, как только прояснится личность Рудольфа Даугеля.

Глава 22

Улица Пушкина дом три, дом пять, дом семь… Ефрем Лукич Ушаков жил в доме пятнадцать, но чем ближе Головко подъезжал к нему, тем все муторней становилось на душе. Однако он еще не верил в дурное предчувствие, навеваемое черным от копоти пустырем в середине улицы. И все-таки пришлось поверить.

На месте дома, в котором должен был жить сын иконописца Луки Ушакова, торчал остов некогда побеленной печи, вокруг которой дыбились черные от сажи и грязи еще не разобранные стены из мощных бревен.

Остановившись в десяти метрах от пожарища, он ступил на вытоптанный клочок земли, потянул носом осевший на пепелище запах пожара. Судя по всему, огонь схватился совершенно недавно, и только чудо да полное отсутствие ветра спасло деревню от страшной беды.

— Господи, да что же это такое? — бормотал Семен, рассматривая пожарище.

Невольно внюхиваясь в осевшие на пожарище запахи, он даже не заметил, как к нему подошла соседка Ушакова из дома напротив, и обернулся, только когда услышал за спиной:

— Что, по нашему Лукичу скорбите?

«Скорбите…»

Это слово, произнесенное мягким грудным голосом, заставило его вздрогнуть, и он вдруг почувствовал, как нервным тиком дернулась щека.

— Простите, а он… Ефрем Лукич… что?..

Скорбно поджав губы, женщина поправила на голове платок.

— Сгорел наш Лукич. Заживо сгорел, царствие ему небесное. А вы что, не знали?

— Не знал, — отозвался Семен, кляня себя за то, что не удосужился чуток пораньше навестить Удинского иконописца. — Даже познакомиться с ним не успел, к великому моему сожалению.

— Да, хороший был человек, — как бы завершая его мысль, подтвердила соседка, — хоть и нелюдимый малость. Но когда к нему люди приходили — деньжат перехватить или еще за чем, никогда никому не отказывал. А на Пасху, бывало, да по другим церковным праздникам всю уличную детвору конфетами да пряниками одаривал. Думаю, на том свете ему сторицей воздастся, да и иконы писал такие, что к нему из самой Москвы приезжали.

— А как это могло случиться, что он и его дом…

Женщина развела руками.

Право слово не знаю. Знаю только то, что схватился как-то сразу, полыхнул огнем и… В общем, когда пожарные прикатили, крышу, считай, уже пламенем охватило, и она рухнула, как только ее поливать из шлангов стали.

— А что сам Ушаков? Он-то где в это время был?

— Лукич-то? — вздохнула соседка. — Лукич в избе остался. В общем, когда огонь сбили и пожарники в дом прорвались, Лукич у стены лежал, под окном, видимо, не успел выскочить и задохнулся от дыма.

— И он что… сгорел в том огне?

— Да как вам сказать… — пожала плечами соседка, — конечно, прихватило малость… волосы, голову и одежонку, но так чтобы до черных костей, этого не было. Впрочем, — тут же добавила она, — вы лучше с нашим участковым поговорите, он тоже на пожар примчался, да только поздновато слишком. Убивался, когда Лукича уже бездыханного вытащил, сил нет. Они ведь дружили промеж собой и даже водочку порой попивали.

* * *

Головко слушал рассказ Удинского участкового и верил, и не верил услышанному.

Видение Рублевского «Спаса» с кровавыми потеками по Лику, о чем признался Овечкину Ефрем Ушаков, и предчувствие надвигающейся беды, которое не отпускало его все эти дни. А потом вдруг полыхнувший пламенем дом и труп его хозяина, который, судя по всему, задохнулся от угарного дыма.

И все это на фоне убийства Державина в номере столичной гостиницы и Рублевского «Спаса», выставленного на аукцион в Нью-Йорке.

Старший следователь Следственного управления Семен Головко верил совпадениям, но не настолько, чтобы полностью уповать на них.

Они сидели в доме Овечкина, пили чай с клубничным вареньем, и Овечкин рассказывал о последних днях Ефрема Ушакова, начиная с того грозового вечера, когда он увидел взволнованного чем-то иконописца в коммерческом магазине. Как признался ему сам Ефрем Ушаков, он чуть мозгами не двинулся, когда увидел в окне окровавленный «Спас» Андрея Рублева.

— Так, может, он действительно малость того?.. — осторожно произнес Головко. — Сам же говорил, что работал как упоенный. Вот и явился Спас.

— Я тоже об этом поначалу подумал, — обхватив расписную чашечку мощными узловатыми пальцами, признался Овечкин. — Да только тут же отбросил эту мысль.

— Почему? Глюки-то налицо.

Овечкин отрицательно мотнул головой.

— Нет, это были не глюки. Что такое глюки, я хорошо знаю — их у нас добрая часть мужиков ловит. А здесь… Нет, что-то здесь не то.

Ковырнув ложечкой в блюдце с вареньем, он исподволь покосился на столичного следока и негромко, словно вслушиваясь в свои собственные слова, произнес:

— Да и видение это, не единожды повторенное, совершенно не менялось и точь-в-точь повторяло друг дружку. К тому же на одном и том же месте. А такого, как утверждают знающие люди, просто быть не может.

— Так что же тогда это было?

— Ума не приложу, — развел руками Овечкин. — К тому же это его состояние, в котором он находился все последнее время…

— Что, тревожило что-то мужика?

— Пожалуй, что так. И в то же время… Понимаешь, во всем его поведении, даже когда по сто грамм принимали, какая-то недосказанность была. Такое ощущение, будто давило его что-то, а он не мог признаться в своей тайне.

Тайна… Игорь Державин, видимо, тоже знал о какой-то тайне Ушаковых, причем связанной именно с Рублевским «Спасом». И то, что именно «Спас» Андрея Рублева несколько раз кряду являлся сыну Луки Ушакова — в этом тоже был какой-то тайный смысл. Да и этот пожар, схватившийся чуть ли не в полночь и унесший жизнь Ефрема Ушакова…

Все это было более чем странно, требовало тщательного разбирательства, и то, явно поверхностное следствие, проведенное районной прокуратурой по факту гибели человека на пожаре, явно не устраивало Головко. Молодой следователь, о котором рассказал Овечкин, действовал по принципу «погиб Максим, да и хрен бы с ним», а эта смерть, как и сам пожар, «случившийся по вине неисправной электропроводки», требовали совершенно иного подхода.

— Может, прокатимся до пожарища? — предложил Семен. — На месте, как говорится, виднее.

Когда подъехали к пожарищу, Овечкин подошел к полусгоревшему остову дома и словно застыл у черного провала окна. Дождался, когда к нему подойдет Головко, и с нескрываемой болью в голосе произнес:

— Вот отсюда, из этого окна я его и вытащил, когда ребята сбили огонь.

— И он уже не дышал?

— Какое там «дышал»! Он даже не колыхнулся, когда ему стали делать искусственное дыхание.

— Это случилось после того, как обрушилась крыша? То есть, его могло прибить и упавшей балкой?

Овечкин отрицательно качнул головой.

— Вот тут-то, товарищ мой дорогой, и вся заковыка. Не могло его садануть балкой. Крыша была двускатная, неправильной формы, и когда она схватилась огнем, то как бы сползла ближе к заднику. А Ефрем лежал почти у самого окна. И я не могу понять, почему он не сиганул в окно, когда увидел, что крыша огнем схватилась.

— А если он еще до этого наглотался дыма? Скажем, спал. А когда понял, что дом горит, то единственное, на что хватило сил, так это доползти до окна.

И вновь отрицательный кивок головой.

— Но почему… почему нет? Тысячи людей погибают, надышавшись дыма!

— Не верю я в это, не верю! Во-первых, надо было знать Ефрема, а во-вторых…

И замолчал, настороженно покосившись на следователя, словно наболтал лишнего.

— Что во-вторых? Ну же, Тихон Степаныч! Он что, я имею в виду Ушакова…

Догадавшись, о чем спрашивает Головко, Овечкин утвердительно кивнул головой.

— Да. По крайней мере мне так показалось. — И заторопился, словно боялся, что столичный следователь, точно так же, как и районный, поднимет его на смех: — Я ведь не первый раз угоревших да погибших на руках нес, и показалось мне, что Ефрем еще до пожара Богу душу отдал.

— А что вскрытие показало?

— Чего? — удивился Овечкин. — Вскрытие? Да какое там нахер вскрытие! И без того нашему следоку все ясно было: погиб при пожаре, надышавшись угарного дыма. С тем и похоронили.

«М-да, — хмыкнул про себя Семен, — именно так и не иначе поступил бы на месте районного следователя каждый второй коллега из районной, городской или областной прокуратуры. Смерть человека, задохнувшегося в дыму на пожаре — обыденное дело в России, и копаться в каждом отдельном случае… на это никаких следователей не хватит. Ну да ладно, об этом чуток попозжей», — решил Семен и тут же спросил:

— Кстати, Степаныч, ты опрашивал соседей Ушакова насчет его гостей? Может, его и в тот день навещал кто-нибудь?

— Само собой.

— И что?

— Соседка, что напротив, рассказала, будто уже ближе к вечеру к нему приезжал какой-то туз на черной огромной иномарке. В доме Ефрема они пробыли часа три, не менее, после чего уехали.

— А самого Ушакова она после этого видела?

— Спрашивал, но ничего точного она сказать не могла.

— И после этого, уже поздним вечером — пожар?

— Да.

— А этой соседке не случалось раньше этого «туза» видеть?

— Спрашивал и это. Говорит, будто раза четыре приезжал к Ушакову только в этом году. Запомнила из-за машины.

Уточнив кое-какие детали, Семен предложил довезти Овечкина до дома, и когда капитан уже выбирался из машины, то не удержался, чтобы не спросить:

— Насколько я понимаю, вы намерены начать расследование.

— Да. И поэтому прошу помочь мне. Надо будет присмотреть за пожарищем, чтобы не растащили по бревнышку, и второе… Буду выносить постановление об эксгумации трупа, и поэтому придется организовать мужиков для раскопа.

Глава 23

Обговорив с Овечкиным день и время эксгумации трупа Ефрема Ушакова, Головко решил еще раз навестить семью Мансуровых, тем более что тому было две причины. Во-первых, ему вновь захотелось повидать Злату, а во-вторых, предыдущий разговор так и остался незаконченным, зависнув на фразе, которую произнесла Ольга Викентьевна: «Поговорите с Ефремом. Думаю, он откроет вам глаза на ту икону, что выставлена, как «Спас» Андрея Рублева.» Семен уже не сомневался в том, что мать Златы, проработав много лет с Лукой Ушаковым, знала или по крайней мере догадывалась о чем-то таком, что знал только сын Ушакова — Ефрем, но в силу каких-то причин не могла до конца раскрыться следователю прокуратуры. Но сейчас, когда его уже не было в живых…

Эксгумация трупа Ушакова была назначена на вторую половину дня, и Головко, предварительно выяснив у Златы, в какое время в семье Мансуровых заканчивается утренний чай, в десять утра стоял на пороге широко распахнутой двери. Судя по улыбке Златы и приглашающему движению руки, в этом доме он был не самым незваным гостем.

Протянув Злате букетик ландышей, Семен поинтересовался, снимают ли в этом доме туфли, на что получил осуждающе укоризненный ответ глазами: «Вы не на Востоке, где не принято входить в дом обутым. Слава Богу, в Москве пока что живем, в России, где испокон веков считалось западло заставлять желанного гостя менять туфли у порога на лапти». «Спасибо», — кивком головы поблагодарил ее Семен и, повесив на вешалку «ветровку», с букетиком нарцисс в руке прошел в комнату, где его уже ждала Ольга Викентьевна.

Ее волосы были красиво уложены, а губы слегка подкрашены, что скрывало бледность лица.

— Простите, ради Бога, за вторжение, но я не слишком рано?

— Отчего же рано? — удивилась Ольга Викентьевна, принимая цветы. — Тем более что мы ждали вас к чаю. Надеюсь, вы не очень плотно завтракали?

Головко только хмыкнул на это. Уже два года — после развода с женой, которой надоело жить на нищенскую зарплату следователя по особо важным делам Следственного управления при Московской городской прокуратуре — он жил в холостяцкой квартире, и привычный бутерброд с колбасой или с сыром по утрам при всем желании нельзя было назвать «плотным завтраком».

Ольга Викентьевна поняла его без слов.

— Злата, дочка, — крикнула она в сторону открытой двери, — мы голодны. Будь любезна, завари чай. Ну а мы пока что посекретничаем немного. Кстати, — спохватилась она, — большое вам спасибо за то, что сдвинули это дело с мертвой точки.

— Какое дело? — поначалу даже не понял Головко.

— Ну как же! О наезде. Намедни приезжал полковник Бобылев из ГАИ, расспросил меня о деталях того наезда, спросил, точно ли это был КРАЗ, а не МАЗ или какой-нибудь еще самосвал, и даже пообещал, что теперь самолично займется этим делом. Так что, спасибо вам и поверьте: я не мстительный человек, но когда вот так бессовестно и нагло уходят с места преступления, оставив людей умирать в искореженной машине…

И замолчала, давая понять, что и так все ясно без слов. Потом вдруг улыбнулась мягкой улыбкой и негромко произнесла:

— Ну, рассказывайте. Насколько я догадываюсь, вы уже были в Удино.

— Был, конечно был, но… Не хотелось бы огорчать вас этой вестью, но… Короче говоря, погиб Ефрем Лукич, сгорел на пожаре.

— Как… как сгорел? — Лицо Мансуровой превратилось в белую маску, и казалось, что еще секунда-другая — и ее хватит удар. — Как это могло случиться?

Не знаю, — пожал плечами Семен, — пока что ничего толком не знаю. Только то, что сгорел в собственном доме.

— Что… прямо вот так… заживо?

В глазах Мансуровой застыл ужас.

— Есть предположение, что его сначала убили, а потом уже подожгли дом, видимо надеясь списать гибель Ефрема Лукича на пожар. Но думаю, вскоре все прояснится — в четыре часа эксгумация трупа.

— Господи, но кто… кто мог решиться на подобное?

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить.

Ужас, плескавшийся в глазах Мансуровой, сменился вопросительным удивлением.

— Но я-то откуда могу это знать?

— И все-таки вы могли бы мне помочь! — настаивал Семен. — Кстати, вам не кажется странным, что сначала скоропостижно умирает Игорь Мстиславович, который намеревался встретиться с Ушаковым, а следом за ним погибает и сам Ефрем Лукич, который, как я могу предполагать, знал нечто такое о Рублевском «Спасе», что могло повлиять на исход аукциона в Нью-Йорке?

Ольга Викентьевна молчала, видимо пытаясь свести что-то воедино, и в этот момент Головко вспомнил рассказ участкового инспектора Овечкина о явлении окровавленного «Спаса» Ефрему.

— Но этого… этого не может быть! — прошептала Ольга Викентьевна. — Что Ефрему… Лик Рублевского «Спаса»… окровавленный…

— И все-таки это было, — с ноткой металла в голосе произнес Семен. — А у вас что… есть серьезные основания не верить этому?

— Видите ли, — как-то сразу сникла Ольга Викентьевна, — я….

— Ольга Викентьевна! Дорогая! — взмолился Семен. — Все это слишком серьезно. Очень серьезно. И я должен знать все! Буквально все!

Мансурова подняла на Семена страдающие глаза.

— Да, конечно, я понимаю. Но это явление Ефрему… В общем, уже было подобное явление Спаса Вседержителя, но было это видение его отцу, Луке Михеичу, и было оно без потеков крови по лику.

Семен верил и не верил услышанному. В сознании не умещался тот факт, что одно и то же явление может явиться сначала отцу, а спустя годы и его сыну, но уже в эмоционально-усиленном варианте, с потеками крови под глазницами…

— Вы можете более подробно рассказать об этом?

— Да, конечно, — заторопилась Ольга Викентьевна. — Пожалуй, сейчас я имею полное право рассказать вам то, что еще в семидесятые годы рассказал мне Лука Михеич. Я тогда работала в Третьяковке, где на ту пору Ушаков-старший считался признанным авторитетом по древнерусским иконам, как вдруг нам принесли «Спас», который якобы принадлежал кисти Андрея Рублева. И вот тогда-то Лука Михеич, едва взглянув на эту икону, произнес, будто точку поставил: «Рублев, говорите? Ошибаетесь. Это моя работа, можете не сомневаться». Ну и далее он рассказал о той тайне, которую хранил в себе более сорока лет…

Оказывается, еще в первые годы коллективизации Сталин обратил внимание на то, что американские поставщики сельхозтехники в Россию зачастую подсовывают такую отбраковку с заводов, что та разваливается на части, едва попав на российские поля, и дал команду расплачиваться соответствующей валютой. А на ту пору за рубежом набирали цену древнерусские иконы, и вот тут-то все и началось.

По сохранившимся еще иконописным мастерским и монастырям были посланы гонцы в черных куртках с заданием сыскать таких иконописцев, которые могли бы сработать под знаменитых русских мастеров. Так и наткнулись на Луку Ушакова, который так намастырился писать под своего однофамильца — Симона Ушакова, что его списки ушаковских икон не могли отличить от оригинала даже поднаторевшие в этом деле богомазы.

Девятнадцатилетний Лука Ушаков считал себя достойным учеником Строгановской школы, и, видимо, это определило его дальнейшую судьбу. Сложившаяся в семнадцатом веке, Строгановская школа отличалась виртуозностью письма и обилием мелких деталей, и именно подобная узорчатость — плод соединения древнерусского иконного письма с новейшими европейскими течениями в изобразительном искусстве — более всего привлекали зарубежных ценителей русской иконописи.

Ну а дальше…

Судя по всему, был издан какой-то совершенно секретный приказ по ОГПУ, и доставленный в Москву Лука Ушаков, сын расстрелянного уже после революции иконописца Михея Ушакова, превратился в иконописца-затворника, работавшего на восстановление народного хозяйства молодого еще Советского государства.

— А об этом, я имею в виду «Спасы» Ушакова, еще кто-нибудь знал? — забыв про чай, спросил Семен.

Ольга Викентьевна невразумительно пожала плечами.

— Кроме меня, пожалуй, только Ефрем да Игорь знали. Я имею в виду Игоря Мстиславовича. Михеич ценил его как профессионала и любил как сына, к тому же полностью доверял ему. И то, что Игорь ни-ко-гда и ни-ко-му об этом не говорил, за это я могу поручиться.

— И все-таки об этом кто-то знает еще, — возразил Семен. — И тот факт, что за Державиным началась охота сразу же, как только он появился в Москве, говорит о многом. Кстати, а Ефрем Лукич не мог, случаем, кому-нибудь проговориться?

— Исключено!

— В таком случае позвольте спросить, с чего бы вдруг такая уверенность?

— Да как вам сказать… Ефрема надо было знать. Это… это истинный иконописец и реставратор с мощным стержнем внутри. И то, что он, бросив сытную жизнь в Москве, вернулся в свой родовой дом писать иконы, говорит о многом.

— Возможно, что и так, — позволил себе не согласиться Головко, — но это еще не говорит о том, что сын Луки Ушакова не рассказал кому-нибудь о тайне своего отца.

— Говорит, и еще как говорит! Лука Михеич работал в той мастерской на Арбате не по своей воле, а под дулом пистолета, так что это не та тема, чтобы о ней распространяться среди истинных иконописцев.

— И все-таки об этом кто-то знал еще, — как бы соглашаясь и в то же время не очень доверяя доводам хозяйки дома, вздохнул Семен.

Видимо проникшись сомнениями следователя, Ольга Викентьевна задумчиво пожевала губами.

— Возможно, конечно, вы и правы, но в таком случае позвольте спросить, почему с Ушаковым, я имею в виду Михеича, не расправились еще в те времена, когда он действительно нес в себе определенную опасность для посвященного круга людей, а он спокойно дожил до весьма преклонных лет?

— Вот и я себя о том же спрашиваю, — согласился с хозяйкой дома Семен, помогая Злате разливать чай. — Но, продолжая эту тему, должен обратить ваше внимание на то, что человек, для которого Державин представлял определенную опасность, также знал и о том, что в тайну Михеича посвящен и его сын, то есть Ефрем Ушаков. И в данном случае…

— А почему ты думаешь, что Ефрема Лукича убили именно из-за Рублевского «Спаса»? — спросила Злата. — И почему бы не предположить, что поджог дома — это всего лишь прикрытие кражи тех старинных икон, что могли храниться в его мастерской? Кстати, мама, ты сама как-то говорила, что видела у Луки Михеича настоящего Ушакова.

— Симона Ушакова?! — удивился Головко.

— Да, Симона Ушакова, которым он очень дорожил. Кстати, я не исключаю возможности и того, что у Луки Михеича был еще прижизненный список Рублевского «Спаса», который мог храниться в их доме как фамильная реликвия. И естественно, что эта икона перешла затем к Ефрему Лукичу.

— Чтобы у Михеича был прижизненный список Спаса?.. — удивленно протянула Ольга Викентьевна. — Глупости!

— Отчего же глупости, мама? — возмутилась явно уязвленная Злата. — Если у него был Симон Ушаков, о существовании которого он не очень-то распространялся даже в среде хороших знакомых, так почему бы не быть и «Спасу» Рублева?

— Ну, знаешь ли! — вспылила Ольга Викентьевна. — Этак до чего угодно договориться можно.

— Можно, мама, можно! Но не потому «можно», что это явная глупость, а потому, что сначала охотятся за моим отцом, а потом вдруг сгорает в своем доме Ефрем Лукич. И если все это свести воедино…

В версии, которую чисто интуитивно выдвинула Злата, была своя логика. К тому же Ефрема Лукича словно преследовало видение окровавленного Рублевского «Спаса», и это также нельзя было сбрасывать со счетов. Будто мучило иконописца что-то, не давало ему жить спокойно, оттого и кровавые потеки на Лике. Когда Головко позвонил в Институт психиатрии относительно видения Ефрема Ушакова, диагноз был поставлен однозначный: «Давило что-то мужика, сработало глубинное подсознание — и как итог… Короче, в народе говорят просто: крыша поехала».

Однако они отвлеклись от темы, о чем и напомнил Семен:

— Скажите, Ольга Викентьевна, а не мог тот охранник, который состоял при Луке Ушакове, проболтаться кому-нибудь о том, что за иконы пишет его подопечный в тайной иконописной мастерской в самом центре Москвы?

На лице Мансуровой застыла скорбно-саркастическая усмешка. Мол, я была о вас более высокого мнения, молодой человек, а вы… М-да, о времена, о нравы!

— Ну, во-первых, к Михеичу был приставлен не охранник, как вы изволили выразиться, а сотрудник ОГПУ, дослужившийся впоследствии до полковника КГБ. А во-вторых… Как рассказывал сам Ушаков, Генрих Ягода знал, кому можно доверить государственную тайну подобной важности. И тот чекист также хорошо знал, чем конкретно для него лично может закончиться утечка подобной информации.

— А ты-то откуда знаешь, мама?

— Михеич рассказывал. Они иной раз встречались, как бы невзначай, и Михеич имел все основания предполагать, что даже после того, как была ликвидирована та иконописная мастерская на Арбате, он продолжал оставаться под наблюдением.

Ольга Викентьевна вздохнула и негромко произнесла:

— Так что, голуби мои, здесь не так уж все и просто, как можно было бы предположить.

«Это уж точно, — мысленно согласился с ней Головко. — Как совершенно точно и то, что кто-то еще, кроме отца и сына Ушаковых, того чекиста, а также Игоря Державина и Мансуровой знал о тайне Рублевского «Спаса». Знать бы только кто!».

Господи милостивый, как же ему не хотелось уходить из этого дома! Однако в Удино его ждала эксгумация трупа на деревенском погосте, и он, раскланявшись и поблагодарив за чай, поднялся из-за стола.

— Если позволите, я навещу вас еще.

— Буду весьма рада.

Эту фразу произнесла Ольга Викентьевна, а Злата, проводив гостя до порога и прикрыв за собой дверь, негромко произнесла:

— Ты уж прости меня, Семен, может, это и не моего ума дело, но не дает мне покоя то видение, о котором твоему участковому рассказал Ефрем Лукич. Понимаешь, уж слишком сложная завязка получается: сначала видение «Спаса» двадцатилетнему Луке Михеичу и уже на исходе жизни точно такое же видение — Ефрему Лукичу. Правда, усиленное кровяными потеками по Лику. И не кажется ли тебе, что если видение «Спаса» Луке Михеичу еще как-то объяснимо, то периодичность этого же видения Ефрему Лукичу…

— А если более внятно?

— Пожалуйста. Психологическая давиловка через зрительный образ. И тот, кто затеял этот трюк с видением окровавленного «Спаса» в окне, знал о том видении, которое было Луке Михеичу, когда он просил Всевышнего ниспослать ему божественное откровение при создании Образа. И если бы не пожар…

— Но зачем? — возмутился Семен. — И кому это надо было?

— Насчет «кому» — не знаю, — призналась Злата. — А вот относительно «зачем»… Судя по тому, с каким иезуитским упорством давили на его психику, можно предположить, что от него чего-то добивались, возможно даже, что его пытались сломать, а он…

Но ведь это из области научной фантастики, — пожал плечами Головко, — по крайней мере архисложно. И чтобы принять это как версию…

— Отнюдь, — улыбнулась Злата. — Помню, делали мы как-то выставку со спецэффектами на развалинах Херсонеса, и надо было придумать нечто такое, что повергло бы всех в изумление. Вот тогда-то наши спецы и сделали несколько пространственных голограмм, которые даже хотелось потрогать. И если допустить, что некто привлек специалиста, который смог бы замаскировать небольшой проектор в доме Ушакова, а это, думаю, не составляло особой проблемы…

— Хорошо, — перебил ее Семен, — об этом я тоже наслышан. Но как объяснить тот факт, что Спас являлся Ушакову в одно и то же время?

— Господи, а это еще проще! Реле времени. И голограмма начинает оживать, когда вообще никого нет вокруг.

Включив замок зажигания и откинувшись на спинку кресла, Головко с силой потер виски, пытаясь свести воедино все то, что услышал в доме Мансуровых. Почти иезуитская задумка Сталина… иконописец от Бога Лука Ушаков… Видение ему Рублевского «Спаса», повторенного почти восемьдесят лет спустя его сыну, Ефрему Ушакову… и столь неожиданная версия Златы об установленной в доме Ефрема Ушакова аппаратуре, которая могла бы воспроизводить голограмму окровавленного «Спаса»…

От всего этого в голове сумятилась какая-то мешанина, и Семен, понимая, что без помощи Бусурина ему никогда не разгадать этого ребуса, достал из кармана мобильник.

— Яков Ильич, Головко беспокоит. У вас не найдется пары минут?

— Что-нибудь новенькое по Державину?

— И да, и нет. Короче говоря, нужна ваша помощь.

Вкратце изложив рассказ Мансуровой, Головко сделал паузу, пытаясь уловить реакцию полковника ФСБ, однако Бусурин не очень-то поспешал с ответом.

— Что-то не припомню такого, — наконец произнес он, видимо переворошив в памяти те архивные дела, которые хоть как-то были завязаны на иконописцах. И тут же: — А это, случаем, не деза, или, может, сам Ушаков приврал?

— Исключено!

— Почему?

— Да потому что наговорить на себя подобное он просто не мог.

— Хорошо, пусть будет так, — согласился с ним Бусурин, — но от меня-то ты чего хочешь?

Произнес это и замолчал, видимо догадавшись, что именно вынудило следователя просить его о помощи. Надо было поднять архив конца двадцатых — начала тридцатых годов с пометкой «Совершенно секретно! Разглашению не подлежит» и вычленить все то, что могло касаться дела Луки Михеевича Ушакова.

Перед поворотом на Удино Семен посмотрел на часы. До начала эксгумации трупа еще оставалось время, и он решил заскочить на пару минут к Овечкину, чтобы дать последние указания. Теперь он знал, что именно надо искать на пожарище, где со своими помощниками его уже дожидался Удинский участковый инспектор.

Глава 24

Владимир Петрович Бобылев не первый год работал в отделе розыска автотранспорта скрывшегося с места ДТП Московского управления ГАИ, дослужился до звания полковника, и когда Семен Головко затребовал «раскладку», по розыску виновника ночного ДТП полугодичной давности, в результате которого погиб искусствовед Мансуров, он только и смог откашляться да пробурчать привычное:

— Семен, ты же сам следак. Знаешь, что это стопроцентный глухарь.

— Короче говоря, по горячим следам преступника взять не смогли, — не удержался, чтобы не съязвить Головко. — Авось и вскроется когда-нибудь.

— Ну-у, — вынужден был промычать Бобылев, — можно сказать, что и так.

— Ну а что с ДТП, в котором погиб Рудольф Даугель?

— Это тот, который американский гражданин? — насторожился Бобылев, догадываясь, что так просто Головко звонить не будет. — Так ведь работаем. Мужики землю, можно сказать, копытят. Но ты же сам понимаешь…

Он, видимо, хотел также сослаться на «ночное ДТП», когда невозможно найти ни одного толкового свидетеля, и этого Семен уже не мог вынести:

— Слушай, Петрович, ты меня знаешь не первый год и должен знать, что мне глубоко наплевать на то, американец это, китаец или таджик-гасторбайтер! Уже год как по Москве работает киллер на колесах, а ты мне тут… «работаем», «землю копытят».

— Не понял! — вскинулся Бобылев, уловив в словах Головко намек на профессиональную беспомощность заместителя начальника отдела розыска.

— А хрен ли здесь понимать? — пошел в разгон Головко. — Считай, что уже год в Москве мочат искусствоведов и экспертов с мировым именем, а последнее мочилово…

— Ну, мне, положим, всё равно, кто погиб на дороге — простой работяга или твой искусствовед с мировым именем, — не выдержал Бобылев. — И если я их буду классифицировать…

Он замолчал было, но тут же с укоризной в голосе произнес:

— Сам-то понимаешь, что говоришь?

— Я-то понимаю, — буркнул Семен, — но и ты должен понять.

Бобылев всё уже давно понял, но он также понимал и то, ЧТО за всем этим стоит, и все-таки вынужден был спросить:

— Что, действительно заказные убийства?

— Похоже, что так. И если я не последний мудак, то это КРАЗ, груженный гравием.

— И выходит, тот самый Даугель…

— Да, звенья одной цепи. И еще вот что. Постарайся переговорить с вдовой погибшего Мансурова, думаю, она сможет рассказать что-нибудь ценное.

Распрощавшись с Мансуровыми и поблагодарив их за чай, Бобылев спустился к машине и негромко выругался, откинувшись на спинку сиденья. Ночное ДТП с американцем Даугелем и ночное ДТП полугодовой давности, в результате которого погиб искусствовед Мансуров, приобретали совершенно новое звучание, и теперь нельзя было терять ни минуты.

К моменту его возвращения в Управление уже была подготовлена оперативная сводка ДТП по Москве и области за 2008–2009 годы, в которой хоть каким-то боком упоминались КРАЗы.

По привычке начав читать сводку с последней страницы, Бобылев словно споткнулся на сообщении о том, что неподалеку от съезда с шоссе к Пироговскому водохранилищу обнаружен затопленный КРАЗ, и, отметив эту строчку «галочкой», стал читать дальше. Остановился на строчке о ДТП на северной окраине Москвы, в результате которого погибли два человека — таксист и американец российского происхождения, и почти тут же остановился глазами на информации об угоне КРАЗа из гаража частного подмосковного предприятия.

Он слишком много проработал в розыске, раскручивая самые замысловатые преступления на дорогах, и не мог не обратить внимания на эти три факта, которые следовали один за другим. Угон КРАЗа, ночное ДТП и затопленный КРАЗ, который неизвестно зачем оказался на берегу водохранилища. И если всё это сопоставить вместе, учитывая, естественно, слова Головко о «киллере на колесах»…

Еще не веря в удачу, но уже чувствуя, как его начинает пробивать знакомая нервная дрожь — первый признак того, что он выходит на правильный след, Бобылев потянулся рукой к телефону и, когда в трубке послышался знакомый басок его коллеги по области, поинтересовался, предварительно справившись о здоровье:

— Слушай, Максим, а что это за КРАЗ, который утопили в Пироговском водохранилище?

— Да хрен бы его знает, что за КРАЗ такой. На него буквально днями наткнулась туристическая группа, так что ничего толкового сказать не могу. — И тут же: — Что, интерес какой имеешь?

— Пока что точно не знаю, но похоже на то. Когда думаете вытаскивать?

— Даже не думал об этом. И без того дел по самое никуда. Но теперь, когда у тебя появился столь пристальный интерес…

Ушлый Бобылев, зубы проевший на «территориальных» разборках, не мог не догадываться, на какой ноте закончится этот монолог — «Тебе и карты в руки. Тащи.» — и поэтому постарался опередить события:

— Слушай, а этот утопленник не может оказаться тем КРАЗом, что был угнан в апреле месяце?

— Не исключено.

— Так, может, его хозяев и подключим? Фирма, насколько я догадываюсь, не бедная.

Телефонная трубка отозвалась коротким смешком, за которым последовало столь же короткое: «Добре! Считай, что уговорил. А с этими фирмачами я сам переговорю. Если это тот самый КРАЗ, к которому ты питаешь столь глубокий интерес, так это фирма «Речник». Занимаются доставкой песка и гравия, а также вывозом дробленого строительного материала».

Когда из воды, подцепленный двумя мощными тракторами, показался сначала кузов, а потом и кабина самосвала, у Бобылева уже не оставалось сомнений в том, что это и есть тот самый КРАЗ, умудрившийся лоб в лоб вписаться в московское такси на практически безлюдной ночной дороге. Вылетевшие от удара стекла, изуродованный бампер и прочая, прочая, прочая. Правда, номер был другой — московский.

Бобылев поднялся на осклизлую от мутной воды ступеньку, заглянул в кузов…

Сомнений не оставалось. В выемках и по углам отполированного песком металлического днища темнели закаменевшие скопления мелкого гравия.

Всё сходилось.

Можно было бы со спокойной совестью звонить Головко, однако надо было довести начатую игру до логического конца, и он кивком головы подозвал явно растерявшегося завгара «Речника», который все это время крутился около тракторов, подавая резкие, обрывистые команды, а теперь словно застыл у изуродованного передка, пожирая глазами изуродованный бампер.

— Ну что, узнаете машину?

Поеживаясь от занозистого холодного ветра, завгар сморщился, будто его заставляли признать что-то непотребное, и неуверенно пожал плечами.

— Вроде бы как наша… «Речника», но в то же время московский номер…

— О номере забудьте, его на любой можно поменять. Я спрашиваю о машине — ваша?

Понимая, что может «означать» изуродованный передок КРАЗа, завгар обреченно вздохнул и очень уж неохотно признал:

— Похоже, что наша, «речниковская», но я… я не совсем уверен в этом.

— Хорошо, пусть будет так, — понимая внутреннее состояние мужика, согласился с ним Бобылев. — Но свои машины, надеюсь, вы знаете? Тем более что КРАЗ — это не штампованный «жигуленок».

— Конечно, — вынужден был согласиться завгар. — Иной день по десять раз в кабину поднимешься.

— В таком случае прошу вас, — стараясь оставаться максимально доброжелательным, произнес Бобылев.

Завгар поднялся на ступеньку, распахнул дверцу, и не прошло десяти секунд, как он объявил:

— Наша техника, «Речника».

— С чего бы такая уверенность? — на всякий случай поинтересовался Бобылев.

— А иконка вон на панели… «Неупиваемая чаша». Я этих иконок самолично три десятка купил и в церковь возил, чтобы освятить.

— Не понял!

— А чего тут понимать? Когда я вижу, что человек на фирме прижился и к своей машине прирос, я ему эту иконку самолично в панель вживляю, чтобы постоянно перед глазами была.

— И что, помогает? — заинтересовался Бобылев, наслышанный о «Неупиваемой чаше» как об иконе, которая избавляет от алкоголизма и наркотической зависимости. Два пагубных пристрастия, из-за которых более всего случаются ДТП с летальными исходами.

— Ну-у, не знаю, у кого как, — уклончиво ответил завгар, — но у нас вроде бы Бог миловал. Если кто и начинает попивать, то только не за рулем.

— А этот? — кивнул на КРАЗ Бобылев.

— Дремов? Илья? Не! На работе не пьет. По крайней мере его ни разу не штрафовали, да и я не замечал.

Он покосился на полковника, словно сам усомнился в подобной характеристике, и тут же поправился:

— После работы, конечно, мужики остаются иной раз в гараже, чтобы усталость снять, но чтобы в обед… или, не дай-то бог, с утра… Нет, у нас с этим строго.

— И давно он у вас работает?

— Кто, Дремов? — уточнил завгар. — Да уже два года, поди. С тех самых пор, как освободился.

— Даже так? — удивился Бобылев. — И за что же это сидел непьющий товарищ Дремов?

— Точно, конечно, не помню, но вроде бы как драка.

— С последствиями, естественно?

— Да, вроде бы как сломанные ребра у того парня и сотрясение мозга.

— Что, сильно буйный? — заинтересовался Бобылев. — Или по жизни дурак?

Завгар невнятно пожал плечами.

— Я бы не сказал, что буйный сильно или того… с придурью, нет. Тем более что тюрьма — не мать родная, многому мужика научила. И он, когда рассказывает о чем-то, так аж плюется весь.

— То есть, на пользу пошло?

— Вот именно, что на пользу, — скривился в ухмылке завгар. — Вкалывает порой по две смены, старается бабок побольше сколотить, чтобы домишко купить да жениться.

— Что, молодой еще?

— Ну-у, нельзя сказать, чтобы шибко молодой… тридцать шесть лет, а всё в холостяках ходит.

Бобылев задал еще с пяток, казалось бы, ни к чему не обязывающих вопросов, чтобы до конца проявить личность Дремова, и наконец перешел к главному:

— И все-таки, как могло случиться, что этот КРАЗ оказался здесь, причем явно после серьезного ДТП?

Маленькие глазки завгара забегали, словно у затравленного зверька, и он развел руками.

— Ума не приложу.

— И все-таки?

— Не знаю, право слово, не знаю. В тот вечер Дремов загрузился мраморной крошкой и должен был везти ее по адресу на дачный участок, но было уже поздно, тем более что Илья сказался больным, прохватило, мол, сквознячком, и он поставил свой КРАЗ на площадку перед гаражом, чтобы утром сразу же выехать по адресу. Я еще помню, как он сказал, что зайдет в поликлинику, чтобы лекарства какого-нибудь от простуды выписали, но кто-то из ребят пошутил, что, мол, самое лучшее лекарство — это стакан водки с перцем, и он пошел в магазин.

— С ним, я имею в виду Дремова, еще кто-то был?

— Так я и был! — признался завгар.

— И?..

— А что «и»? Взяли бутылку водки, кажется «Кедровая» была, и пошли ко мне.

Видимо сообразив, что этим признанием он поставил и себя, и Дремова не в самое выгодное положение, завгар улыбнулся виноватой улыбкой и, как бы винясь перед гаишным начальством, покаянно развел руками.

— Здесь, понимаешь ли, такое дело… Илюха мужик-то неплохой, молодой и хозяйственный, к тому же копейке счет любит, так что с таким по жизни не пропадешь, а у моей Маруси подруга на работе есть, разведенная и еще далеко не старая, сбежала от мужа-алкоголика, вот она и просила меня познакомить Илью с Татьяной. М-да. А тут как раз подходящий случай, я и пригласил его к себе…

— А потом еще один бутылец «Кедровой» взяли, — подсказал Бобылев, — затем еще один…

— Ну а как же без этого? Тем более что я позвонил своей, и она Татьяну пригласила…

— И что, свели наконец-то парня? — не удержался, чтобы не съязвить Бобылев.

— Не без этого, конечно, — хмыкнул завгар. — Вроде бы как оба довольны остались.

— Несмотря на простуду и головную боль?

— Ну!

— И во сколько же от вас ушел Дремов?

— В какое время ушел?.. Да, пожалуй, уже второй час шел… Да, где-то около двух ночи.

— Один ушел?

— Зачем же один? С Татьяной и ушел. Проводить чтобы. Она неподалеку от нас живет.

— И что дальше?

— Что дальше? А дальше хренотень начинается. Этой же ночью какой-то гад его КРАЗ угнал.

— Груженный мраморной крошкой?

— Вот именно, крошкой мраморной. На нее, видать, и позарились. Полный кузов около пятнадцати тысяч стоит. А машину потом в водохранилище мордой сунули.

— Предварительно совершив ДТП, — подсказал Бобылев.

— Оттого, видать, и утопили, что КРАЗ этот уже меченым стал. А так бы и загнать каким-нибудь фирмачам могли, в ту же Владимирскую область или Ярославскую.

— Площадка, на которой Дремов оставил свой КРАЗ, охраняется?

— Зачем? — удивился завгар. — У нас территория гаража охраняется. А площадка эта, для груженых машин, почти к самому забору примыкает. Так что, охрана там ни к чему.

— Но КРАЗ-то все-таки угнали?

Завгар только руками развел на это.

* * *

Головко уже заканчивал протоколировать эксгумацию трупа, как вдруг позвонил Бобылев.

— С тебя бутылец, Семен. Я, кажется, вышел на водилу, который размазал по асфальту того американца, Рудольфа Даугеля.

— И кто же это?

— Некий Илья Дремов, водитель КРАЗа, место постоянной работы — ООО «Речник». — И он вкратце пересказал все то, что рассказали завгар и охранник, дежуривший в ночь «угона» КРАЗа в офисе «Речника». — Что делать прикажете, господин следователь? Брать и колоть до самой задницы?

Явно довольный Бобылев был настроен более чем решительно, однако Головко вынужден был остудить его пыл:

— Я бы не спешил с его задержанием.

— Отчего так?

Головко молчал, анализируя возможные варианты, в том числе и тот, если Дремов будет стоять на своем и его не удастся расколоть «до самой задницы». Судя по всему, он спроворил себе настолько веское алиби, что расколоть его практически не удастся. А вот насторожить его вызовом в следственное управление и тем самым заставить затаиться не только его самого, но и заказчика убийства… Уж слишком велика была ставка, чтобы идти на подобный риск.

— Спрашиваешь почему? Да потому что Дремов — всего лишь исполнитель, шестерка, а мне нужен заказчик убийства. Бутылец, конечно, за мной, но главное сейчас — выявить криминальные связи Дремова.

Распрощавшись с явно недовольным Бобылевым, из рук которого уплывал «горяченький пирожок», Семен тут же перезвонил Бусурину:

— Нужна ваша помощь!

— Чем могу?

— Срочная разработка водителя КРАЗа. Илья Дремов…

Глава 25

Уже под вечер, когда были раскатаны по бревнышку полуобгоревшие, обуглившиеся стены и обнажилась наконец-то подпольная часть массивной пятистенной избы, Овечкин заинтересовался кладкой из красного кирпича, напоминавшей крошечный погребец, попасть в который можно было только из сеней, подняв четыре половицы.

Отбросив в сторону остатки чудом не сгоревших досок, под которыми зияла черная дыра, Овечкин догадался, что это и есть, судя по всему, тот самый тайник, наличие которого предполагал Головко.

Совершенно сухой, выложенный изнутри северным мхом, с деревянной полкой на ножках-подставах, его совершенно не затронул пожар, и это чудо Удинский участковый мог объяснить только небольшой иконкой Божьей Матери, которая, как бы спрятавшись от людского глаза и пожара, лежала ликом вниз под полкой.

— Семен! — окликнул Овечкин следователя, который уже заканчивал опрос соседей, помогавших разбирать остатки дома. — Можно тебя на минутку?

И негромко добавил, показав Семену на аккуратно сработанный колодец, размером метр на метр, дно которого было выложено тщательно подогнанным друг к дружке кирпичом, изолировавшим тайник от внешней сырости:

— Лучшего места для тайника трудно придумать. И иконки в сухости, да и в голову никому не могло прийти, что он мог бы хранить их под домом.

— И все-таки кому-то пришло, — резюмировал Головко, рассматривая иконку Божьей Матери. За то время, что он вел уголовное дело по факту убийства Державина, он прочитал несколько книг по русской иконописи и мог теперь с большей или меньшей точностью ориентироваться в иконах. Спасшаяся от лихого глаза и от огня икона Божьей Матери была написана не иначе как в семнадцатом веке и являла собой несомненную ценность. Он даже склонен был предположить, что это иконка работы Симона Ушакова, о которой как бы ненароком упомянула Ольга Викентьевна.

— Что, думаешь, его из-за этой иконки?..

Овечкин не договорил, но и без того было ясно, что именно он хотел сказать.

— Думаю, не только из-за этой.

Головко провел ладонью по тщательно выструганной деревянной полочке, на которой, судя по всему, и покоились спрятанные от лихих людей иконы, и уже с особой осторожностью провел ладонью по ее периметру.

Совершенно чистая посередине, к тому же более светлая, она была покрыта по краям запрессованным слоем многолетней пыли, и уже одно это говорило о многом. И в первую очередь о том, что владелец этого клада хранил здесь не одну только иконку Божьей Матери. Судя по более светлому рисунку, которого не коснулась пыль, иконы были уложены по всей площади подставки, вплотную друг к другу, и, насколько можно было предположить, в несколько рядов проложены пергаментной бумагой, которая валялась на кирпичном поддоне тайника. И судя по количеству этой бумаги…

Можно было предположить, что сын Луки Ушакова, Ефрем, имел все основания опасаться охотников за старинными иконами, не желая в то же время продавать возможно фамильные иконы, передаваемые от отца к сыну и далее. Возможно, сам себя спрашивал Семен? Вполне. Но все это теперь оставалось в плоскости предположений, догадок и версий. Ясно было одно.

Последнего иконописца из рода Ушаковых убили именно из-за тех икон, что хранились в тайнике. После чего вскрыли половицы и, видимо второпях, достали иконы из тайника, уронив при этом иконку Божьей Матери и даже не заметив этого. Что тоже говорило о многом. И уже после этого подожгли дом, имитировав утечку газа на кухне. Обговорив эту версию с Овечкиным, Головко попросил:

— Слушай, Степаныч, думаю, тебе это сподручней будет сделать, нежели мне. Поговори с людьми, ты же всех на этой улице знаешь. Может, кто-нибудь и сможет воссоздать словесный портрет того человека, который приезжал к Ушакову в день его гибели. Сам понимаешь, насколько всё это важно.

Утвердительно кивнув головой, Овечкин в то же время посчитал нужным заметить:

— Всё, что смогу, сделаю. Сам ведь знаешь, каким народ стал… Это не при советской власти, когда каждый бежал в сельсовет или в милицию, щас селянин осторожным стал, скрытным, порой даже собственной тени боится.

— И все-таки!

— Говорю ж тебе, постараюсь, значит, из штанов выпрыгну, но постараюсь.

Он замолчал и уже скорбным голосом произнес:

— Тем более что здесь не абы кого пришили, а самого Ефрема. Он, почитай, у нас за удинскую достопримечательность проходил. И должен доложить тебе, великим иконописцем был. Как, кстати, и отец его, и дед… А возможно, что и дальше корни уходили.

Головко слушал и не слушал Овечкина. Покоя не давала версия, подкинутая Златой. И если действительно в доме Ушакова был установлен проектор, воспроизводящий голограмму окровавленного «Спаса», то он был изъят еще до пожара. И если это действительно так…

Вывод, в общем-то, напрашивался один, и теперь надо было копытить землю в поисках тех последних «гостей», что приезжали к Ушакову.

— Да, кстати, вот еще что… — неожиданно спохватился Овечкин, и на его лице застыла виновато-скорбная мина. — Ты уж извиняй меня, что забыл сразу передать тебе ту папочку. Сам понимаешь, такое на голову свалилось, хорошо, что хоть сейчас вспомнил.

— Что еще за «папочку»? — насторожился Головко.

— Так та самая папочка с какой-то рукописью, которую мне Ефрем при последнем нашем разговоре передал. Он еще сказал тогда, будто это наброски воспоминаний его отца, то есть Луки Михеича, но до этих воспоминаний у Ефрема руки не доходили, и он попросил переслать их в Москву, какой-то Ольге Мансуровой, и даже телефон ее записал с домашним адресом.

— А с чего бы вдруг он тебе ее передал?

— Так все с того же, — пояснил Овечкин. — Он ведь чуть умишком не тронулся, когда ему видение Спаса стало являться, боялся даже, что сердечко прихватит и помрет ненароком. Оттого и попросил передать эту рукопись в более надежные руки. Сказал, что эти воспоминания помогут разобраться кое с какими иконами. Так что, давай сейчас ко мне заскочим, я тебе ее и отдам. А заодно и поужинаем. Считай, с самого утра крошки хлебной во рту не было.

* * *

В мае темнеет поздно, да и ночи, не в пример осенним, серо-блеклые, и когда Головко съезжал на Ярославское шоссе, то ему вдруг показалось, что в дальнем ряду промелькнула уже знакомая «пятерка» мышиного цвета. Невольно насторожившись, он попытался сделать маневр, чтобы войти в тот же ряд, однако ему помешала длиннющая фура, а когда пространство очистилось до поля видимости, уже не было видно никакой «пятерки», и Семен, посчитав, что всё это уже игра его собственного воображения, точнее говоря, воображения уставшего до чертиков мозга, когда в один день и эксгумация трупа, и разбор пожарища, и опустошенный тайник, и опрос соседей Ушакова, которые помогали тушить полыхнувший огромным костром дом. А если еще учесть и то, что он время от времени возвращался мысленно к «Жигулям» пятой модели, что тащились за ним до того подлеска, где киллер на КРАЗе размазал по обочине проселочной дороги «опель» семьи Мансуровых…

При подобной нагрузке в каждом сереньком «фиате» будешь видеть «Жигули».

Проскочив на едином дыхании Ярославское шоссе, на котором в сторону Москвы не было ни единой пробки, и столь же удачно проскочив Проспект Мира, что тоже помогло расслабиться, без четверти двенадцать Семен сбросил скорость у арки дома, во двор которого выходили окна его холостяцкой квартиры, и, найдя свободное от машин местечко, ступил ногой на асфальт.

В некоторых окнах еще светился мерцающий свет — любители кино досматривали американские боевики, и Семен, сунув ключи в карман, зашагал к подъезду, мечтая о том, как он сейчас примет горячий душ, после чего опрокинет рюмку армянского коньяка и-и-и… и спать. Спать, спать и спать, пока не заголосит над ухом старенький будильник.

Дом был большой, шестнадцатиэтажный, на шесть подъездов, в котором в течение последних трех лет поселилось немало новых жильцов, выкупивших здесь квартиры, и он нисколько не удивился, когда увидел у закрытой двери подъезда какого-то незнакомого, видимо совершенно пьяного мужика, который никак не мог набрать правильный код своей квартиры и оттого бормотал под нос что-то бессвязное. В общем-то довольно привычная картина. Консьержки в подъездах дома дежурили до десяти вечера, так что, с трудом добравшиеся до порога дома, мужики частенько взывали криком о помощи, не в силах открыть входную дверь.

— Ну что, дорогой, никак? — усмехнулся Головко, подходя к двери.

Мужик только покосился на него, продолжая тыкать пальцем в панель с цифрами и одновременно дергая за ручку.

— Давай открою.

Пробормотав что-то маловразумительное и с трудом оторвавшись от дверной ручки, которая не позволяла ему завалиться на асфальт, мужик слегка отодвинулся в сторону, пропуская спасителя к домофону, и Семен нажал пальцем первую цифру своей квартиры, затем вторую…

Он и сам потом не мог припомнить, что же именно заставило его крутануться к мужику, который как бы стоял за его спиной, но именно этот непроизвольный нырок головой в сторону спас его от верной смерти.

Прицельный и, видимо, хорошо отработанный и так же хорошо поставленный удар кастетом в висок только содрал кожу головы, и единственное, что успел сделать Семен, прежде чем распластаться перед дверью, так это взмахнуть правой рукой, интуитивно целясь в лицо нападающего, и уже по инерции провести второй удар, левой, в область солнечного сплетения.

Что было потом, Семен не знал. И только по тому, как нестерпимо болели пальцы правой руки, он мог поздравить себя с тем, что удар правой достиг своей цели и гробовых дел мастер еще долго будет ходить по улице с расквашенной мордой.

Да еще, кажется, он слышал шум отъезжающей машины. Впрочем, это уже могло ему и показаться.

С трудом приходя в сознание и с таким же трудом разлепив глаза, Семен понял, что лежит на холодных мраморных плитах у своего подъезда, и, опершись руками в камень, заставил себя встать сначала на карачки, а потом уж, цепляясь руками за металлическую дверь, подняться на ноги.

Глубоко вздохнул, и тут же его голову прорезала дикая боль.

Невольно охнув, он с трудом поднял правую руку, провел ладонью по темечку.

Судя по всему, перед дверью он пролежал не пять минут, возможно, что и не десять, потому что вся голова — от темечка до воротника ветровки — затекла кровью, и он, уже приходя в себя, невольно выругался оттого, что теперь придется возиться не только с проломленной головой, но и с гардеробом. А кровь отстирать — это не в гости к соседке сходить.

Немного подташнивало.

Осмотревшись по сторонам, Семен нашел в себе силы открыть входную дверь, и все также осторожно, держась руками за стену, отчего на ней оставались кровяные отпечатки ладони, поднялся по лестнице к лифту, и уже когда стоял перед своей дверью, все также обкладывая себя матом за непростительную оплошность, достал ключи от квартиры…

Тошнота не проходила, но это было ничто по сравнению с тем, что его могло ожидать, не уклонись он от удара кастетом.

Проломленный висок — и скорбные лица коллег по Следственному управлению на поминках, где было бы выпито неподъемное количество водки.

Сбросив с себя ветровку и окровавленную рубашку, Семен прошел в ванную комнату, включил воду и долго, очень долго держал руки под краном, пока с них не смылась вся кровь. После чего умылся, превозмогая боль, и с максимальной осторожностью ополоснул теплой водой окровавленную голову.

Судя по всему, ссадина была довольно обширная, и он вновь порадовался за себя, что столь дешево обошлась его встреча с киллером. А то, что под пьяного сработал опытный киллер, неплохо владеющий кастетом, в этом он даже не сомневался.

Промокнув лицо и голову сухим полотенцем, которое сразу же окрасилось кровью, он прошел в комнату, достал из бара початую бутылку армянского коньяка и прямо из горлышка сглотнул несколько булек. По телу мгновенно разлилось тепло, и не прошло пяти минут, как стала рассасываться боль и одновременно с этим стала возвращаться ясность мысли.

Семен вновь приложился к бутылке и уже сделал пару глотков, как вдруг ожил мобильный телефон.

Посмотрел на часы — и удивился звонку. Без двадцати час. Время, когда все нормальные мужики уже поспешают от своих любовниц домой или же, на крайний случай, томятся со своими женами в постелях, однако мобильник продолжал повторять одну и ту же мелодию, словно оголодавший попугай на жердочке.

Звонил Стогов.

— Ты, конечно, того… извини, ежели ото сна оторвал, — расшаркался он в извинениях. — Но сам понимаешь, нужда вынуждает.

По расслабленному голосу капитана можно было догадаться, что ничего особенного не произошло, по крайней мере новых трупов по делу Державина не прибавилось, и это несколько успокоило моментально насторожившегося Семена.

— И что за нужда такая? — поинтересовался он, проходя в кухню, чтобы хоть присесть на что-нибудь.

Несмотря на то что уже не было прежней саднящей боли, голову словно стянули горячим жгутом и все также немного подташнивало. Он хотел было рассказать Стогову о том, что случилось с ним в подъезде, однако пока что решил воздержаться и выслушать сначала Стогова.

— Будто сам не догадываешься. Иконописец твой, Лука Ушаков! Или может, не ты эту задачку моему шефу подкинул? Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что.

— Ну уж простите великодушно, господин капитан, — начиная заводиться, процедил Семен. — Однако с меня-то чего желаете? Тем более в это время.

— Ладно уж тебе, не бубни, — буркнул Стогов. — На том свете угольками рассчитаемся. Но и меня пойми правильно. Завтра в девять начальник архива ждет расширенную информацию по твоему иконописцу, а я только и могу, что обозначить примерный год, когда он был задействован. А этого, как сам догадываешься, маловато для вводной. Так что уж еще раз извини, что потревожил в столь неурочный час, хотя для блага Отечества мог бы поработать и в это время, и колись относительно Луки Ушакова. Всё, буквально всё, что сумел о нем накопать.

Вслушиваясь в басовитый рокоток Стогова и одновременно думая об исчезновении икон из тайника Ушаковых, чему предшествовало убийство Ефрема, Головко вместо того, чтобы рассказать Стогову о своем втором рождении да пожаловаться на занозистую боль в голове, довольно бодро произнес:

— Насчет Луки Ушакова я тебе чуток попозже всю информацию выдам, а теперь слушай сюда. По вашему ведомству, случаем, не всплывала партия весьма ценных икон с криминальным душком?

— А с чего бы вдруг ты спросил об этом?

— Потом объясню, а сейчас — «да» или «нет».

— Естественно, всплывали. Но смотря на каком отрезке времени? Если взять за последний год или полугодие…

— Меня интересует совершенно свежий материал. Не исключаю даже оперативную информацию.

Довольно длительное молчание, и наконец весьма осторожное:

— Насколько я догадываюсь, у тебя появилась информация…

— Считай, что угадал.

— И что, довольно крупная? — моментально зацепился Стогов.

— Точно пока что сказать не могу, но, судя по всему, весьма крупная.

— Московская школа? Владимирская? Или кто-то из знаменитых? — продолжал допытываться Стогов, в голосе которого прорывались нотки откровенной заинтересованности.

— Насчет школ не знаю, хотя возможен даже «Спас» самого Рублева или же писанный его учениками.

— Даже так?!.

— Я же тебе говорю, что возможен. Но что наиболее вероятно, в этой партии могут быть работы Симона Ушакова.

Стогов молчал, видимо переваривая полученную информацию, и Головко вынужден был подтолкнуть его:

— Слушай, Андрюха, я тебя знаю не един день, так что давай-ка без темноты. У тебя что, действительно есть какая-то информация?

— Вот и я о том же, без темноты, — пробурчал Стогов. — Однако, как сам догадываешься, разговор далеко не телефонный, а сейчас час ночи.

— А кто тебе сказал, что у нас с тобой нормированный рабочий день? — изумился Семен. — Тем более, как ты любишь выражаться, для блага Отечества… Короче, бери бутылку коньяка и приезжай ко мне. Считай, что закуска уже на столе. Да, и вот что еще… Ты не мог бы заехать по пути в какую-нибудь дежурную аптеку…

— Что, будут телки? — заржал явно повеселевший Стогов. — Презервативами запастись?

— Если бы тёлки, — заставил себя улыбнуться Семен, осторожно дотрагиваясь рукой до ноющей ссадины на голове. — Меня тут в подъезде какой-то добрый человек дожидался с кастетом в руке. Так что, как жив остался, до сих пор не пойму.

— И… и что? — оборвал смех Стогов.

— Вроде бы, ничего страшного, но в крови и рубашка вся, и ветровка, да и шею едва отмыл.

— Так… так чего ж ты молчал?!

— Да вроде бы отпустило малость, к тому же в доме коньяк был, а сейчас вроде как опять подташнивает.

— Идиот! — выругался Стогов. — Вот же идиот! Короче так, я заруливаю в аптеку, в магазин и лечу к тебе. Посмотрим что к чему, и я вызываю врача. Так что жди. И если в состоянии, постарайся подготовить информацию по Луке Ушакову.

Глава 26

Размышляя о превратностях своей судьбы и в то же время не забывая поглощать пельмени тройной начинки, вкуснее которых не было, казалось, на свете и которыми он не мог насытиться, вкушая их то с маслом, то со сметаной, а то и просто с разведенным уксусом, Пенкин едва не поперхнулся, заслышав паскудный вой лагерной сирены, которой его мобильник напоминал ему обо все тех же превратностях жизни, не позволяя расслабляться.

— Зиновий Давыдович? Игорь беспокоит.

— Узнал. Мог бы и не представляться, — хмыкнул Пенкин, потянувшись свободной рукой за фужером с пивом. — Чего скажешь, друг мой Костырко?

— Да вот, хотелось бы встретиться.

— По делу или опять из пустого в порожнее будешь перекладывать?

— По делу.

— Тогда считай, что разговор состоялся, — отхлебнув глоток холодного пива и почувствовав, как радостным перестуком забилось сердце, произнес Пенкин. Этот стригунок перепончатый и его хозяин все-таки пошли на его условия, а это значило, что на саратовскую зону он не вернется. Теперь только бы не сорвалась рыбешка с крючка. — Когда и где?

— А чего тянуть? — самонадеянным смешком отшутился Костырко. — Прямо сейчас и повидаемся. Вы не против?

Немного растерявшись от подобной настырности, которая несколько меняла условия «игры», расписанной капитаном Стоговым, и в то же время понимая, что его отказ от навязываемой встречи может насторожить хозяина этого породистого жеребчика, Пенкин произнес с ленцой в голосе:

— Я-то, само собой, не против, но где?

— Так, прямо у вас и потолкуем. Тем более что ваша жена в магазин отлучилась

Это уже было верхом наглости, правда, оправданной со стороны Заказчика. Так что вставать из-за этого на дыбки не имело смысла — груз намечался серьезный, и его хозяин решил подстраховаться, проверяя Зяму на вшивость. То есть, все эти дни люди Заказчика отслеживали каждый шаг вышедшего по УДО Пенкина, и, судя по этому звонку, предполагаемый хозяин груза не заметил ничего подозрительного, что могло бы сорвать дальнейшую операцию. Однако надо было как-то отреагировать, но Пенкин только хмыкнул в трубку:

— Что, шныря приставили?

— Зачем же сразу «шныря»? — как бы обиделся Костырко. — Просто чуток пораньше подъехали, а тут как раз…

— Ладно, — сказки свои еще кому-нибудь расскажешь, — осадил его Пенкин. — Поднимайтесь.

Теперь ему надо было рассчитывать только на себя — подобного варианта его куратор не предусмотрел, и единственное, что успел сделать Пенкин, так это прозвониться Стогову по второму мобильнику и предупредить его относительно «гостей».

— Зиновий Давыдович! — воззвал к нему Стогов. — Только не переиграйте, ради Бога. Появилась информация, что груз весьма и весьма ценный.

«Так это хорошо!» — мысленно поздравил себя Пенкин, а вслух произнес, нарочито усмехнувшись:

— Ученого учить — только портить.

— Даже не сомневаюсь в этом. Перезвоните, когда всё устаканится. Да… — спохватился Стогов. — Номер машины, на которой они приедут. Всё! До связи.

Спрятав мобильник, по которому он связывался со своим куратором, Пенкин выглянул в окно, которое выходило во двор, однако единственное, что он успел разглядеть из окна девятого этажа, так это двух мужиков, которые уже подходили к подъезду, видимо оставив свою тачку на углу дома.

Звонок по домофону заставил Пенкина собраться, и «гостей» он встречал уже с соответствующим выражением лица. Вполне доброжелательно, но без суетливости и подобострастия. Да и гости вели себя без особого напряга, видимо окончательно уверовавшие в надежность «короля контрабанды».

— Прошу любить и жаловать, — представляя хозяину дома породистого седого франта, произнес Костырко. — Игнат Петрович.

— Зиновий Давыдович, — пожав мягкую, но все еще сильную руку гостя, представился Пенкин, исподволь, как тому и положено быть, рассматривая своего клиента.

Что и говорить, бобер, уважающий себя и свое достоинство. Судя по глазам, которые как бы жили совершенно обособленной жизнью, властный и привыкший командовать людьми. Однако не военный. Стать не та, да и слишком холеный даже по генеральским меркам. А на вид… на вид лет шестьдесят, а то и побольше.

— Да чего ж мы в прихожей стоим? — спохватился Пенкин. — Прошу в кабинет. А если желаете, то могу и пельменями под водочку угостить. Не знаю, кто их лепит для моей Софочки, но вкус, должен вам признаться, божественный.

И, уловив явно голодный взгляд Костырко, уже более напористо добавил:

— Прошу на кухню. Кстати, под пельмешки рекомендую водочку и только водочку. Что касается коньяка и виски… только продукт испортите.

— В таком случае угощай! — перешел на «ты» седой франт, давая тем самым понять, что ему по душе не только хозяин этого дома, но и его гастрономические пристрастия.

Когда усидели под водочку сотню пельменей, ностальгируя по «старой» Москве и московским пельменным, где всегда можно было распить бутылочку-другую портвейна или той же «Русской» водочки, которая пришла на смену «Московской», гости откинулись на мягкие спинки стульев и Игнат Петрович благодарственно пророкотал:

— Спасибо, хозяин. Тыщу лет пельменей не ел.

— Я тоже, — признался Пенкин. — Правда, не тыщу лет, а чуток поменьше, но должен сказать…

И рассмеялись оба.

— В таком случае, может, о деле потолкуем?

— Вот и я о том же. Хотелось бы прояснить кое-какие вопросы, — перехватил инициативу Пенкин, — но в первую очередь — количество груза, его настоящую цену и, естественно, предоплату.

— А это еще зачем? Я имею в виду цену.

Пенкин недоуменно уставился на седого.

— А как же иначе? Я работаю от процента и рисковать своей задницей в благотворительных целях не намерен. Возраст не тот, да и пельмешки под водочку люблю.

— Но Самсонов говорил… — попытался было вякнуть Костырко, однако Пенкин тут же посадил его на место:

— Повторяю, за груз отвечаю я и только я, и поэтому мне нужен полный расклад.

— Да, конечно, — совершенно неожиданно для Пенкина согласился с ним седой, — но, может, все-таки сойдемся на фиксированном гонораре?

— Почему так? — вроде бы как начиная склоняться к предложению седого и в то же время не понимая, чем вызвано его упорство, спросил Пенкин.

— Я сам не знаю настоящую цену этих досок.

— Что, раритет?

— В лучшем случае семнадцатый век.

— Кто, Ушаков?

Седой удивленно вскинулся на Пенкина.

— А ты что… разбираешься в иконах?

— Милый мой! — сочувственно протянул Пенкин. — Я их столько в свое время за бугор перекинул и меня столько раз хотели кинуть на элементарной мякине, выдавая порой работу архангельских иконописцев за новодел, что даже пришлось пройти курс молодого бойца.

— Это что, курсы повышения квалификации искусствоведов? — не понял Костырко.

— Способный молодой человек, — похвалил его Пенкин. — Однако я так и не услышал ответа на мой вопрос. Ушаков? Или все-таки московская школа?

— Возможно, что среди досок есть и Ушаков, — не очень-то охотно признался седой, — однако лично я сомневаюсь. И поэтому предлагаю фиксированный гонорар, приемлемый и для тебя, и для меня.

— Ладно, хрен с тобой, — после недолгого раздумья согласился Пенкин. — Фиксированная так фиксированная, мне сейчас даже рублишко лишним не покажется. Теперь дальше, кто из вас будет контролировать груз?

— А вот это уже отдельная тема, — произнес седой. — Я бы хотел, чтобы в кабине находился мой человек, и тогда, думаю, сами собой отпадут все вопросы.

— Это сопровождающий или водила?

— Лучше будет, если водитель.

— И у вас есть человек, которого я мог бы сразу оформить дальнобойщиком?

— Найдется.

— Что ж, хорошо, — как о чем-то само собой разумеющемся произнес Пенкин, — буду оформлять. Но чтобы уже завтра были его анкетные данные, фотография и хоть какое-то подобие «Трудовой книжки».

Судя по тем искоркам, что мелькнули в глазах седого, он был доволен подобным поворотом и теперь не желал каких-либо осложнений.

— Все что нужно завтра же подвезет Игорь. Теперь насчет загрузки и отправки.

— В ближайшие дни, как только проведем оформление вашего человечка. Сегодня же распоряжусь насчет тайника в рефрижераторе и думаю, что не позже четверга смогу выехать в Одессу. Дальнейшая связь через Самсонова.

В этот же день, вечером, Стогов встретился в условленном месте с Пенкиным и, когда тот рассказал ему о разговоре с гостями, разложил перед ним фотографии, сделанные в «Кривичах».

— Взгляните. Нашего Игната Петровича, случаем, нет среди них?

— А чего тут смотреть? — хмыкнул Пенкин. — Вот он, голубь сизокрылый!

И отложил в сторону несколько снимков, на которых был запечатлен тот самый седой породистый франт, на котором замкнулся полковник Бусурин, пытаясь вспомнить, где, в кои веки он мог видеть этого человека…

А еще через час Стогов прозвонился Семену Головко, который уже «мял бока» в Институте имени Склифасовского:

— Ну как ты там?

— Как на курортах. Лежи, ешь, читай и спи. Не жизнь, а сплошной санаторий. А если бы еще и за ворота пускали, то вообще можно было бы недельки на две здесь прописаться.

— Ни хрена себе, недельки на две! — хмыкнул Стогов. — Шеф считает, не сегодня-завтра все должно разрешиться. Так что ты особо-то губёнки не раскатывай.

— То есть, ты хочешь сказать, что не сегодня-завтра меня шлепнут как слишком занозистую мозоль, а ты, значит, берешь киллера, и тебе за удачно проведенную операцию лычку в петличку и повышение по службе?

— Оно, конечно, неплохо было бы лычку, — не стал возражать Стогов, — да только за тебя майора все равно не дадут.

— Ладно, хрен с тобой, — хмыкнул Семен, — чего звонишь-то? Думаю, не для того, чтобы о моем здоровье справиться.

— Считай, что угадал, а посему один-единственный вопрос: что-нибудь по словесному портрету из Удино есть?

— Маловато. Овечкину удалось только достаточно точно установить, что в день гибели Ушакова приезжали трое. Водитель, внешность которого никто не мог вспомнить, и двое высоких мужиков. Один из них — лет тридцати красивый шатен, под которого, как выразилась одна деваха, соседка Ушакова, и лечь не грешно, да еще какой-то седой «джентльмен» в годах, судя по всему, главный в этой троице.

Стогов аж глаза зажмурил — все сходилось…

Глава 27

Положив мобильник поверх одеяла, Семен закрыл глаза. Хоть он и сказал Стогову, что чувствует себя распрекрасно, однако это было далеко не так. Мозги распирало от болезненно-воспаленных видений, завязанных на рассказе Ольги Викентьевны Мансуровой, и тех страниц воспоминаний Луки Ушакова, которые удалось прочесть; подташнивало.

Видимо, он действительно был на волосок от смерти, когда уклонился от прицельного удара кастетом, но даже скользящего касания хватило на сотрясение мозга, и ему было рекомендовано несколько дней «отдохнуть» в Институте имени Склифосовского, с руководством которого у полковника ФСБ Бусурина сложились деловые отношения.

По той ссадине, что запеклась под повязкой на голове, можно было определить силу удара, и теперь уже не оставалось сомнений, что на следователя Головко началась далеко не шуточная охота, и человек, заказавший следователя, «просто пугать» его не собирается. Игра началась серьезная, и ставкой ее была жизнь. Правда, в силу каких-то причин заказчик спешил с решением своих проблем, и Бусурин, получив «добро» со стороны непосредственного руководства Головко, решил навязать заказчику свою собственную игру, тем более что и сам Семен настаивал на этом. По всем каналам теленовостей была дана информация о вооруженном нападении на следователя Следственного управления при Московской прокуратуре Головко, и как бы в довесок к этому — информация о том, что в настоящее время за жизнь следователя борются врачи знаменитого Склифа.

Стараясь лечь поудобнее, Семен оторвал было голову от подушки и, невольно охнув, вновь закрыл глаза.

Какое-то время лежал без движения, стараясь успокоить подступающую к горлу тошноту, а мозги уже закручивали почти явственные «картинки» событий, что начались в далеком тридцатом году и только сейчас раскрылись во всей своей полноте. Председатель Совета народных комиссаров Молотов и Сталин, заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода…

…Телефонный звонок, раздавшийся в кабинете Ягоды, заставил его насторожиться. Звонил Молотов, не очень-то баловавший Генриха Григорьевича личным общением.

— Привезли последнюю ленту кинохроники. У товарища Сталина появились вопросы.

Немного заикавшийся по жизни, Молотов иной раз заикался даже тогда, когда был краток и лаконичен, однако на этот раз заикаться стал Ягода:

— К к-кому… вопросы?

— К нам всем, но в первую очередь к тебе. Готовься к вызову в Кремль.

Ягоду прошиб холодный пот, горло сдавила застегнутая на верхнюю пуговицу гимнастерка.

— Но какие… какие вопросы? И о чем… о чем кино? — с истеричной надрывностью выкрикнул он.

— Не кино, а кинохроника, — ледяным голосом уточнил Молотов. — А что касается содержания… Если коротко, то коллективизация и колхозный строй, становление которого тормозит порой та техника, что поступает на колхозные поля. Лично мне уже был сделан упрек от товарища Сталина за то, что в кинохронике мы показываем, как колхозники радуются новым тракторам да сенокосилкам, а на самом деле есть мнение, что половина из закупленного в Америке ломается сразу же, как попадает на наши поля.

— Диверсии!

— Вот об этом ты и доложишь товарищу Сталину, — остудил чекистский пыл Ягоды председатель Совнаркома. — А пока что жди вызова.

…Обладавший природной сметкой, ушлый и хитрый, умевший вовремя уловить «направление ветра», Генрих Григорьевич Ягода никогда бы не стал комиссаром внутренних дел СССР, если бы не изучил досконально привычки и повадки Хозяина. И поэтому первое, на что он обратил внимание, когда уже в Кремле здоровался с Молотовым, так это едва скрываемое состояние тревоги на лицах членов ЦК, также приглашенных в просмотровый кинозал. Судя по всему, они также не знали, что именно кроется за «коллективным просмотром» очередной ленты кинохроники, и уже из этого можно было сделать вывод, что хозяин Кремля чем-то сильно недоволен, может быть, даже взбешен, но еще не сделал своих собственных выводов, чтобы принять окончательное решение. Это значило, что надо забыть на время свои чекистские замашки, ни в коем случае нельзя рубить сплеча и хорошенько подумать, прежде чем ответить на поставленный вопрос. А то, что Хозяин не обойдет вниманием и его, бедолагу, Ягода понял сразу же, как только почувствовал на себе пристальный взгляд Сталина, холодно-взвешенный и в то же время как бы прожигающий насквозь.

Стайку мужиков, каждый из которых в отдельности вроде бы стоил многого, но здесь, в «предбаннике», они были никто, пригласили в небольшой, по-домашнему уютный просмотровый кинозал, погас свет и на черно-белом экране застрекотали кадры кинохроники, посвященные укреплению колхозного строя на селе.

Последние проплешины задержавшегося снега на необъятных полях, американские колесные тракторы и первые борозды. Радостные лица колхозников, и уже следующие кадры — новенькая, броская на вид сельхозтехника, прибывающая из-за рубежа.

Ягода уже догадывался, о чем может пойти речь, и уже просчитывал варианты ответа, который мог бы удовлетворить Сталина.

На экране промелькнул последний кадр, зажегся свет, и наступила гробовая тишина, которую не очень-то спешил прерывать хозяин Кремля. Наконец он повернулся к сидевшему рядом с ним Молотову, и в этой могильной тишине прозвучал его негромкий голос:

— Вы уверены, что колхозники действительно радуются той технике, которую показали нам в кино?

Сидевший позади Молотова Ягода увидел, как покраснела и напряглась шея председателя Совета народных комиссаров, да и сам он стушевался немного. Пока шла кинохроника, он просчитывал мысленно причинную связь между тем, что было заложено промеж кадров кинохроники, и теми людьми, что были вызваны на этот просмотр, и в уме склонялся к мнению, что хозяйский гнев выльется на слабосильную механизацию сельского хозяйства, которая ломается чаще, чем ее успевают латать, да на отечественных механизаторов, которых только что оторвали от примитивной сохи.

«Вы уверены, что колхозники радуются той технике, которую показали нам в кино?»

А на экране только что высвечивались новенькие, поблескивающие смазкой тракторы, сенокосилки и прочая сельская дребедень, которую поставляет заграница. Теперь, чтобы не сесть жопой в лужу, надо было слушать в оба уха. Что-то скажет заика Молотов, которого Ягода откровенно недолюбливал и которому завидовал в душе? А вместе с завистью накапливалась и ненависть. Еще бы! Из бывших дворян, еще в юности примкнувший к революции, вполне приличное образование, что позволяло ему смотреть на остальных свысока, да и его настоящая фамилия чего стоит — Скрябин!

«Вы уверены, что колхозники…».

— Я в этом даже не сомневаюсь, товарищ Сталин.

Ягода внутренне напрягся, а в голосе Сталина уже сквозили повелительно жесткие нотки хозяина Кремля:

— В таком случае мне непонятны жалобы на участившиеся поломки закупаемой нами сельхозтехники.

«Вот оно! — сам себя похвалил Ягода, правильно определившийся в позиции Сталина. — Поломки!» К нему тоже доходили сведения, что кое-где колхозные умельцы все еще возятся в мастерских с тракторами и прочей пахотной техникой, тогда как ее ждут на полях. Но при чем здесь «радость» колхозников относительно «той техники, которую показали нам в кино»? А в кино показали новенькую сельхозтехнику, закупленную за рубежом.

Во всем этом скрывался какой-то подвох, и Ягода более сторожко прислушался к тому, что скажет Молотов.

— Я… мы, конечно, уточним, — замялся с ответом Молотов, и тут же не выдержал, спросил: — Эти жалобы… жалобы с мест, товарищ Сталин?

— Да, конечно, — неторопливым кивком головы подтвердил Сталин.

— Может быть, участившиеся случаи диверсии? — предположил Молотов, и это была его ошибка. Сталин отвергал даже допустимость мысли о том, что его детище, коллективизацию, может не принимать народ, и премудрый змей Молотов, видимо, здорово просчитался, решив сразу же перевести хозяйский гнев на своего опричника.

И Ягода почувствовал это в той желчной резкости, которой наполнились слова Хозяина:

— Мы не исключаем отдельных случаев диверсии, с чем, думаю, разберется товарищ Ягода, но нельзя списывать все ваши неудачи только на врагов колхозного строя, который уже победил в нашей стране и преимущества которого налицо.

Он с силой произнес «ваши неудачи», и этого не мог не заметить не только Ягода, но и сам Молотов.

— Товарищ Сталин… — попытался было оправдаться он, однако хозяин Кремля остановил его привычным для собравшихся плавным движением руки.

— Не торопись, тебе еще будет что сказать. — И уже продолжая прерванную Молотовым мысль: — Так вот, нельзя всё списывать только на кулаков, которых мы уже уничтожили как класс. Мне рассказывали о случаях, когда закупленная нами сельхозтехника ломалась еще до того, как выходила на наши поля. И есть мнение, что вместе с хорошими образцами к нам поступает бросовый, недоброкачественный товар. В частности, это касается последней партии, которую нам поставили из Америки.

Наступило гробовое молчание, от которого Генриху Григорьевичу стало немного не по себе. Все шишки вроде бы летели в сторону председателя СНК, однако Ягода слишком хорошо знал нрав и кошачьи повадки Сталина. Хозяин Кремля мог в любую секунду поменять направление своего гнева, а в эти минуты он едва сдерживал себя.

Молчал Молотов, молчали собравшиеся в кинозале, молчал и сам Сталин, неторопливо попыхивая своей трубкой. Наконец, видимо, немного успокоился и негромко спросил, всё также обращаясь к Молотову:

— Хотелось бы услышать ваше мнение. Я имею в виду поставки из-за рубежа.

— Да, конечно, — всколыхнулся Молотов. — Правда, я уже докладывал об этом на заседании Совнаркома, но готов повторить еще раз. Тем более что положение, сложившееся на внешнеторговых закупках, можно охарактеризовать довольно кратко. Из-за увеличившегося объема поставок в СССР к этому делу подключились, видимо, и недобросовестные фирмы, которые делают на этом свой грязный бизнес.

— То есть, — нахмурился Сталин, пыхнув трубкой, — мы расплачиваемся с ними весомой валютой, а они нам…

— Ну-у, я бы не взял на себя ответственность утверждать столь прямолинейно, — замялся Молотов, — тем более что основные поставщики вполне добросовестны при выполнении своих обязательств. И только примазавшиеся к ним…

— Вам удалось что-нибудь прояснить относительно той партии американской сельхозтехники, о которой мы уже говорили? — перебил Молотова Сталин.

— Да, товарищ Сталин.

— И уже известно имя поставщика?

— Арманд Хаммер.

— Хаммер? — пыхнул трубкой Сталин. — Это тот американец, который гордится своей дружбой с Троцким?

— Он самый, — кивком головы подтвердил Молотов. — Но, как утверждают наши товарищи, он искренний друг Советского Союза и… вроде бы как надежный партнер.

— Друг… но только Троцкого, — пробурчал Сталин и замолчал надолго, раскуривая свою трубку. Наконец вскинул на Молотова глаза и негромко произнес: — И чем же мы расплачиваемся с этим другом?

Чутко прислушиваясь к диалогу между хозяином Кремля и председателем Совета народных комиссаров, Ягода вдруг почувствовал, как его спина покрывается холодным потом. Этот интеллигентик, вышедший из обедневших дворян Скрябиных, уже давно поднимал вопрос о том, что пора бы положить конец растаскиванию тех художественных ценностей, которые он относил к достоянию страны, однако его оппоненты, в число которых входил и он, Генрих Ягода, сумели-таки настоять на своем, и государство продолжало расплачиваться с зарубежными партнерами фамильными драгоценностями царской семьи, шедеврами русской живописи и прочая, прочая, прочая — всего не перечислить.

Ягода ждал приговора, однако Молотов почему-то решил пощадить его, и ответ был более чем расплывчатым:

— Учитывая наши затруднения с золотовалютным запасом, Хаммер готов пойти нам навстречу и согласен на эквивалентную замену.

Сталину не надо было разъяснять, на какой «эквивалентной замене» настаивает Хаммер, и он не удержался, чтобы не съязвить:

— То есть, американский друг Троцкого согласен принять те картины русских мастеров, которые выставлены в музеях?

— И не только картины, — подыграл ему Молотов. — Также Хаммер проявляет определенный интерес к нашим старинным иконам, в частности к Андрею Рублеву и Симону Ушакову. Как мне доложили, он желал бы приобрести Рублевский «Спас».

— Бывший семинарист Джугашвили, хорошо знавший, ЧТО стоит за этими именами, не смог скрыть своего удивления:

— А наш американский друг догадывается, СКОЛЬКО стоят иконы Рублева или Ушакова?

Молотов пожал плечами, однако Сталин ждал более вразумительного ответа, и он негромко произнес:

— Думаю, догадывается, товарищ Сталин.

— В таком случае он что, считает нас полными идиотами?

Молотов предпочел дипломатично смолчать, а Сталин уже развивал, видимо, окончательно сложившуюся мысль:

— Я думаю, нам не с руки отказываться сейчас от услуг друга нашей страны господина Хаммера, но расплачиваться с ним надо валютой, адекватной той технике, которую он поставляет на наши поля.

Замолчал, пыхнув трубкой, и уже с жесткой интонацией в голосе добавил:

— Кое-кто хотел бы видеть в нас неотесанных, дремучих варваров, не признающих своей истории, что ж, хотеть — это их право. Но я надеюсь, товарищи понимают, что это вопрос государственной важности и государственной безопасности. И если кто не желает понимать, скажите. Честно, по партийному.

Уловив столь родное словосочетание «государственная безопасность», Ягода воспрянул было духом, однако в тишине просмотрового зала прозвучала заключительная фраза, которую можно было истолковать как «непонимание отдельными товарищами столь важного момента», и он вновь ощутил неприятный холодок в груди. А Сталин между тем продолжал, вроде бы как обращаясь к Молотову, но Ягода прекрасно понимал, что эти слова говорятся для него лично:

— Посоветуйтесь с товарищами, и не позже чем завтра жду ваших предложений…

Заместитель председателя ОГПУ Генрих Григорьевич Ягода правильно понял намек Сталина — надо было защищать интересы молодой еще на ту пору страны Советов, и уже на следующий день по сохранившимся иконописным мастерским и по церквям были посланы гонцы в кожаных приметных куртках, которые должны были сыскать таких иконописцев, которые могли бы сработать под знаменитых русских мастеров. Так и наткнулись на молодого еще Луку Ушакова, который так намастырился писать под своего однофамильца, а возможно, что и пра-пра…правнука Симона Ушакова, что его иконы не могли отличить от оригинала даже поднаторевшие в этом деле иконописцы. Всё остальное было делом привычным.

…Весна 1931 года выдалась слякотная, голодная и ранняя, по деревням и селам, словно голодные волки, рыскали подручные Ягоды в поисках врагов народа, которые будто бы мешали становлению колхозного строя, и когда Лука Ушаков увидел на пороге избы трех незнакомцев в приметных кожаных куртках с револьверами на поясах, да еще председателя сельсовета, застывшего в дверном проеме, он даже не очень-то испугался. В свои неполные девятнадцать лет он уже устал от той беспросветной жизни, которую пришлось влачить после расстрела отца и деда, знатных иконописцев, которые расписывали в свое время Троице-Сергиеву лавру. Едва концы с концами сводили с матерью, перебиваясь случайными заработками с отрубей на воду. А что за люди подкатили к его дому на черной машине, догадался сразу. Да и бегающие глазенки председателя сельсовета не предвещали ничего хорошего.

Поднявшись из-за стола, за которым он доводил «до ума» икону Владимирской Божьей Матери, Лука обреченно вздохнул, окинув прощальным взглядом домашний иконостас, и только произнес негромко:

— Одеваться, что ли? Или все это без нужды, можно и в портах на двор выйти?

— Поговори еще! — огрызнулся самый молодой и, видимо, самый рьяный из чекистов. Однако его тут же осадил высокий блондин:

— Разговорчики!

И уже обращаясь к Луке:

— Так это ты Ушаков?

— Ну!

— И ты, значит, иконы рисуешь?

— Пишу. Иконы пишут, — поправил его Лука, которому уже нечего было терять, и только чувство горькой обиды за свою неудавшуюся жизнь заполняло его грудь.

— Поучи еще, пис-с-сатель! — вновь встрял все тот же рыжий из молодых да ранних. И вновь его осадил высокий блондин:

— Уймись! Иначе я сам тебе язык укорочу.

— Укорочу, укорочу… — пробубнил явно раздосадованный рыжий. — Дали волю всякой разной контре, и заместо того, чтобы этих вот мазил да попов всяких к стенке ставить…

Он замолчал, обидчиво засопев, но и без того было ясно, что, будь на то его воля, Лука Ушаков уже давно бы лежал с пулей от винтореза в груди под стареньким пристенком.

Блондин между тем шарил глазами по лицу Ушакова. Остановился взглядом на выпирающих из-под латаной перелатанной рубахи ключицах, на которых уже не оставалось ни грамма мяса — кожа да кости, вздохнул и негромко спросил:

— Это ты портрет товарища Сталина рисовал, который в сельсовете висит?

Отпираться не имело смысла, и Лука, скользнув взглядом по затихшему в дверном проеме председателю сельсовета, угрюмо кивнул головой:

— Я. — И тут же, дабы избежать дальнейших обвинений: — Но я же по просьбе председателя нашего… И строго по картинке из журнала, которую он мне дал. Я же ничего лишнего… я даже хотел, чтобы самому товарищу Сталину понравилось.

— Понравилось, мать бы твою в поповщину! — не выдержал все тот же рыжий, однако блондин даже не обернулся на его бурчание и задал вопрос, от которого Лука даже растерялся немного:

— Так ты, наверное, не все иконы продаешь, что-нибудь и для себя оставляешь?

— Ну-у, есть, конечно, несколько штук, — покосившись на председателя сельсовета, вынужден был признаться Лука. — Но это только те, которые для душевной радости писаны.

Услышав явно контрреволюционные слова про «душевную радость», для которой писаны иконы, рыжий скрежетнул зубами, потянувшись рукой к кобуре на поясе, однако блондин уже снова обращался к Луке:

— И показать можешь?

— А чего ж не показать? — шевельнул костистыми плечами Лука, не понимая, чего именно добиваются от него гости в чекистских куртках. — Вон они висят.

И он показал на иконостас в красном углу избы, которому могла бы позавидовать даже самая богатая церковь.

Блондин шагнул к иконостасу, долго, словно под лупой, разглядывал каждое творение, некоторые доски даже пощупал руками, наконец произнес, нахмурившись:

— А ты, паря, случаем, ничего не путаешь? Это же старинного письма иконы.

— Так я же их и творил под старину, — пояснил Лука. — Моего письма иконы.

Председатель сельсовета, как на больного, смотрел на Луку, который и клуб ему оформлял бесплатно, и плакаты с транспарантами к Первому мая да ко Дню Октябрьской революции малевал. После такого признания уж точно пустят в распыл. В лучшем случае — лет на десять запрячут.

Однако блондин, будучи старшим в этой троице, был совершенно иного мнения. Он еще раз прошелся взглядом по потемневшим ликам святых, которые с немым укором смотрели из своего угла, после чего приказал рыжему аккуратно снять их со стены, столь же аккуратно сложил их в холщовый мешок и только после этого бросил в сторону Луки:

— Одевайся! С нами поедешь.

Угрюмо кивнув и мысленно простившись с домом, Лука натянул на ноги стоптанные сапоги, сунул руки в пиджачишко и, перекрестившись на обобранный чекистами угол, первым вышел на крыльцо. Следом за ним с наганом в руке шел рыжий.

За покосившейся изгородью, на прибитой пылью дороге уже выстроилось полсела сочувствующих, и когда он, подталкиваемый в спину револьвером, уже садился в машину, кто-то из сердобольных соседок произнес со слезой в голосе:

— Да куда ж парня-то? Он-то чего вам плохого сделал? — На что блондин промолчал, и только рыжий вставил свое веское слово:

— Там разберутся!..

Где это «Там!», Луке никто не прояснил, и только когда подъезжали к Москве, сидевший на переднем сиденье блондин повернулся к Луке и негромко, но довольно внушительно произнес:

— Сейчас с тобой будет говорить товарищ Ягода. И умоляю, умоляю тебя об одном — десять раз подумай, прежде чем ляпнуть лишнее словцо. Уразумел?

— Да.

— Вот и хорошо. — Помолчал немного, всматриваясь в ухабистую дорогу, и негромко спросил, повернувшись лицом к Луке: — Надеюсь, тебе не потребуется разъяснять, кто такой товарищ Ягода?

Окончательно сбитый с толку и уже ничего не понимающий, Лука на всякий случай утвердительно кивнул головой. В его родной деревне Удино, как и по всей стране, шло становление колхозного строя, кулаки, их подпевалы и прижимистые середнячки эшелонами отправлялись туда, где до этого даже Макар телят не пас, так что, кто таков товарищ Ягода, в России знали все — от сопливого пацана до немощного старца.

Всё, что происходило с ним дальше, Лука Ушаков воспринимал как небылицу, как рождественскую сказку, где в роли доброй феи выступал сам товарищ Сталин, а его столь же добрым сказочным помощником был никто иной, как главный чекист страны товарищ Ягода. Правда, в самом конце этой сказочки Луку предупредили, что если он, босота и сын врага народа, где-нибудь, когда-нибудь, кому-нибудь протрепится о том, что случилось с ним весной тридцать первого года, быть ему расстрелянным без суда и следствия, как того требуют интересы рабоче-крестьянского государства.

Заместитель председателя ОГПУ, коим на ту пору являлся Генрих Григорьевич Ягода, показался Луке не таким уж и страшным, как о нем болтали прихожане в церкви. Увидев перед собой скелет молодого богомаза, он приказал накормить его «от пуза», после чего осоловевшего от сытной еды Луку привели в божеский вид. Сменили развалившиеся опорки с истлевшей полотняной рубахой на новые сапоги да штаны с рубашкой-косовороткой и такой же новенький пиджак. Его подстригли, помыли под душем, и лично Ягода доставил Луку на черной машине в Кремль.

Что он тогда почувствовал, увидев перед собой живое лицо земного бога, Лука Ушаков так и не смог описать, единственное, что ему врезалось в память, так это то, как Сталин пыхнул своей знаменитой трубкой, отчего в кабинете завис благоуханный табачный дым, и показал все той же трубкой на иконы, разложенные на огромном столе.

— Сам писал?

Он так и сказал — «писал», а не «рисовал» или «малевал», чем сразу же завоевал доверие Луки.

Не зная, что говорить, и в то же время припоминая наставления того блондина-чекиста, который советовал ему семь раз подумать, прежде чем один раз ответить, он все-таки вынужден был утвердительно кивнуть головой.

— Сам.

— А кто учил?

В интонации Сталина не было даже малейшего намека на какую-то враждебность, к тому же душу грела жирная, сытная еда с горячим сладким чаем, и Лука, все больше и больше проникаясь доверием к хозяину Кремля, решил сразу же признаться во всем.

— Отец с дедом учили. Где подправляли, где подсказывали. Да еще книги по иконописи помогли, их у нас много в доме было. А в общем-то, сам дошел.

— Что, действительно сам? — удивился Сталин, и Луке даже показалось на тот момент, что он с уважением посмотрел на него.

— Сам, — уже более уверенно подтвердил Лука.

Пыхнув трубкой и недоверчиво покосившись на молодого иконописца, Сталин остановился взглядом на иконе Божией Матери «Кикская». Прищурился, видимо припоминая что-то.

Значит, говоришь «сам»? Но ведь это же Симон Ушаков!

Пораженный Лука поверить не мог, чтобы САМ ТОВАРИЩ СТАЛИН так разбирался в иконах.

— Ушаков, — пробормотал он, — но эту Богоматерь писал я.

Судя по молчаливой реакции Сталина, он верил и не верил заверениям тощего как обглоданный мосол, иконописца. Перевел взгляд на молчавшего до этой поры человека, в глазах которого не было напряженной жестокости Ягоды и в то же время светилось откровенное любопытство.

— Ну, а товарищ Молотов что скажет?

— Не знаю, — честно признался Молотов. — Здесь специалист нужен, а я, к великому сожалению…

И он развел руками, как бы каясь в том, что недостаточно образован.

Держа трубку перед лицом, Сталин повернулся к Луке, ноги которого стали вдруг словно ватные, и с каким-то особым прищуром в глазах прошелся по его лицу, покрывшемуся мелкой испариной.

— Хорошо, — как бы советуясь сам с собой, произнес Сталин, — допустим, это письмо твоих рук дело, малевать ты научился. Но как же доски и холст? Ведь им не иначе как лет по триста будет.

— Доски-то? — пожал плечами Лука. — Так этому приему меня еще отец научил, а он от деда ума-разума набирался. Доски — это проще пареной репы, лишь бы мясцо в доме было, с костями, само собой.

— Чего-чего? — прищурился на него Сталин, в очередной раз пыхнув трубкой. — Мясцо, говоришь? А ну-ка, объясни!

— Так очень все просто, — оживился несколько осмелевший Лука. — Варим крепкий мясной бульон, остужаем до нужной температуры и опускаем в него заготовленную досточку. Сутки морим — и доска готова. Как дед мой говаривал, состарилась.

— А холст? — вскинулся Молотов. Его-то в каком бульоне старить?

— А зачем на него бульон-то переводить, когда из него и супец сварить можно? — удивился Лука.

— Ну, а?..

— Всё очень просто, — окончательно осмелел Лука, заметив, как в прищуренных глазах Сталина заиграли веселые бесенята. — Берем обветшалую иконку, которую уже и выбросить не жалко, снимаем с нее холст и наклеиваем на морёную доску. Теперь по нему можно уже и темперой писать.

— Молодец! — пыхнув трубкой, похвалил Сталин. И тут же: — Одного Ушакова пишешь или еще кого-нибудь?

— Зачем же одного Ушакова? — обиделся Лука. — Я и Владимирское письмо, и Новгородское, и Московскую школу доподлинно изучил.

— И тоже на досках из мясного бульона? — хмыкнул в усы Сталин.

Утвердительно кивнув головой, Лука в то же время счел за нужное покаянно пожать плечами. Мол, без мясца и пузцо не вырастит. А тут доски «семнадцатого» века…

— Ладно, не винись, — успокоил его Сталин. — Будет тебе и мясцо, и холст от старых икон, лишь бы работа пошла. А отвечать за это будет товарищ Ягода. Головой и партбилетом.

Было видно, как вскинулся притихший было Ягода, но Сталин даже не посмотрел в его сторону, вновь обращаясь к Луке:

— Симон Ушаков — это хорошо. И школы Московская с Новгородской тоже очень хорошо. Ну а Рублева пишешь?

— Пробовал, не получается, — качнул головой Лука.

— Почему? — нахмурился Сталин.

— Ну-у, — замялся Лука, — не знаю даже, как объяснить, но… Взять хотя бы образ Спаса — и у Рублева лик Христа, и Ушаков писал лик Спасителя. Но это же совершенно разное письмо, и после того «Спаса», который писал Ушаков, браться за «Спаса Вседержителя»…

Лука замолчал, с виноватым видом покосившись на хозяина кабинета. Мол, хоть казни, барин, но чего не под силу человеку, будь он даже божьей милостью отмеченный, того невозможно сделать.

— Ладно, — успокоил его Сталин, пыхнув трубкой, — не можешь, значит, не можешь. Остановимся на Ушакове…

На тот момент Лука Ушаков даже не догадывался, что эти слова Сталина были словно приговор. По ОГПУ был издан секретный приказ, специально для него был освобожден от жильцов старый деревянный особняк на Арбате, куда его перевезли вместе с барахлишком, красками, старыми досками и кистями из отцовского дома, снабдили всем необходимым для работы и, приставив к нему такого же молодого, как и он сам сотрудника ОГПУ, превратили в иконописца-затворника, работающего по секретным заказам советского правительства.

…В палату вошла молоденькая медсестра. Заставив «больного» перевернуться на живот, сотворила в задницу обезболивающий укол, и когда Семен остался один, он вновь погрузился в рукописные воспоминания Луки Михеича Ушакова, в которых он, как истинный иконописец и реставратор, пытался передать даже малейшие нюансы далеких тридцатых годов…

Старый, старый Арбат, небольшой, в один этаж особнячок, разделенный печью с изразцами на две половины. В просторной светлой комнате с окнами в уютный, заросший кустистой сиренью дворик, великое множество заготовок, уже начатых работ и готовых икон. Непередаваемый запах красок да массивная мраморная плита, на которой приставленный к иконописцу сотрудник ОГПУ, такой же молодой, как и Лука, растирает отшлифованным камнем зеленый минерал для будущей краски.

Привычная картина ставших привычными будней, которые время от времени нарушались приездом высокопоставленного сотрудника ОГПУ, который, судя по всему, неплохо разбирался в иконописи. Он придирчиво осматривал уже законченные Лукой иконы и, приказав вытянувшемуся по стойке «Смирно!» Петру загружать иконы в машину, оставлял Луке список икон, которые надо было сработать к следующему его приезду. В большинстве случаев это были иконы Новгородской школы XII–XV веков: образ Архангела Гавриила, «Устюжское Благовещение», «Чудо от иконы Знамение», «Чудо Георгия о змие», «Покров Богоматери», «Флор и Лавр», «О Тебе радуется», «Святой Георгий», «Иоанн, Георгий и Власий». Чуток скромнее — Симон Ушаков, в списке которого преобладал его знаменитый «Спас Нерукотворный». Как вдруг…

Доверенное лицо Ягоды загрузил сработанные Лукой иконы и достал из портфеля вырезанный из какого-то журнала снимок иконы Андрея Рублева «Спас Вседержитель». Выложил картинку на стол и, разгладив ее ребром ладони, произнес не терпящим возражений тоном:

«Надеюсь, тебе известно, что это?»

Чувствуя какой-то подвох, Лука невразумительно пожал плечами.

«Вроде бы как «Спас» Рублева».

«Значит, известно, и не надо объяснять, кто это да что это. А посему ставлю задачу. Сработать эту икону так, чтобы ни одна собака не усомнилась в том, что это работа самого Рублева. Надеюсь, всё понятно?»

Почти онемевший Лука смотрел на лежавший перед ним листок с изображением Рублевского «Спаса». Наконец он все-таки нашел в себе силы оторвать взгляд от картинки и едва слышно произнести:

«Но ведь я… Это же Рублев! А я… я никогда не писал Рублева!».

И замолчал, почувствовав на себе прожигающий взгляд.

«Не писал… я тоже только в тридцать лет стал контру отлавливать да к стенке ставить. Короче, так! Это приказ. За саботаж — расстрел».

Развернулся — и растворился в темноте, хлопнув дверью.

Расстрел… Это страшное, обагренное кровью слово, которое, казалось, уже пропитало насквозь всю Россию, словно зависло в могильной тишине иконописной мастерской, и как только за окном послышался рокот отъезжающей машины, Петро бросился к Луке:

«Да ты … ты чего, дурья твоя голова!? Тебя ж в расход пустят, если к сроку эту иконку не намалюешь! Ты… ты понимаешь это?!» — уже почти кричал он, зная суровый нрав своего начальства и понимая, что вместе с Лукой в расход пустят и его самого, как не оправдавшего надежды товарища Ягоды и провалившего задание государственной важности.

«Замолчи!» — выдавил из себя Лука и уже совершенно обессиленный опустился табуретку.

Видимо сообразив, что его поднадзорный, с которым он успел даже сдружиться за прошедший год, действительно находится в отчаянном состоянии, Петро тронул его за плечо. Теперь в его голосе оставалась только мольба да еще, пожалуй, страх за свою собственную жизнь:

«Ты чего, Лука? Чего скис-то? Ведь такие иконы творишь, а тут…»

И он скривился на журнальную вырезку, лежавшую на столе.

«Это Рублев!» — едва слышно прошептал Лука, сглотнув подступивший к горлу комок.

«Да хоть бы хрен собачий! — не выдержал Петро, с грохотом опрокидывая стул. — Надо будет, и Рублева своего намалюешь!»

Однако на Лубянке, судя по всему, думали совершенно иначе, и когда Ягода доложил Сталину о сомнениях Луки Ушакова и тут же выдвинул предложение заменить удинского иконописца еще кем-нибудь, более покладистым и более способным к подобного рода вещам, Сталин только смерил его многообещающим взглядом из-под прищуренных век, и когда Генрих Григорьевич понял свой промах, задушевным голосом произнес:

«Если этот самый Лука не справится, который, как я чувствую, приходится прямым потомком Симону Ушакову, значит, не справится никто. И в этом тяжелом случае…»

Сталин пыхнул трубкой, задумчивым взглядом посмотрел на окончательно сникшего Ягоду и столь же задушевно добавил:

«В этом случае придется тебе, Генрих, учиться писать под Рублева. Ну а если у тебя ничего не получится…»

Дальше можно было не продолжать.

«И все-таки я думаю, что у него всё получится, — моментально среагировал многоопытный Ягода. — По крайней мере товарищи помогут».

«Это хорошо, что ты так уверен в своих товарищах, — усмехнулся Сталин. — Но мне самому хотелось бы убедиться в состоятельности этого паренька. Возможно, подсказать ему что-нибудь. И тогда, объединив наши усилия…».

Когда с улицы донесся рокот въезжающей во двор машины, Петро рванулся к окну и замер.

Оторвавшись от холста, по которому он писал Лик «Нерукотворного Спаса», Лука покосился на своего охранника и не поверил глазам. Статный, ростом под метр восемьдесят, Петро как-то сразу сник, ссутулилась спина, зависли плети рук, и он, бледный, как меловая краска, повернулся лицом к Луке.

«Все, можешь собирать вещички».

Было видно, как дернулся его костистый кадык, и он почти беззвучно добавил, словно точку поставил:

«Отыгрался дед на скрипке! — И уже почти истеричным криком, рванувшись от окна к Луке: — Допрыгался, мать бы твою в хохлатку!»

В нем, видимо, прорвалась вся его пролетарская ненависть к тому, что называлось Церковью, он замахнулся было на Луку, но в этот момент послышался скрип входной двери, и Петро, едва сдерживая свою ярость, рванулся встречать гостей.

Вошли двое. Один высокий и жилистый, в кожаной куртке и с пистолетом на широком ремне, второй — поменьше ростом, довольно плотный, с сединой на висках и в тщательно отглаженных брюках.

Чувствуя, как сжалось сердце и перехватило дыхание, Лука положил кисть на влажную тряпочку и медленно поднялся навстречу. Перекрестился на образа и поднял глаза на того, что был постарше, в отглаженных брюках. Он и сам не мог позже припомнить, что творилось в те минуты в его душе, только произнес негромко:

«Забирать приехали?»

«Можно сказать, что угадал, — хмыкнул седеющий франт и прошел к столу, из-за которого только что поднялся Лука. Присмотрелся к недописанному «Спасу», перевел взгляд на вытянувшегося по стойке «Смирно!» охранника, пронзительно-внимательным взглядом прошелся по его лицу и только после этого повернулся к Луке: — Одевайся!».

Это был приказ, и теперь уже Лука не сомневался, что его постигнет та же участь, что и его отца.

Где-то в подсознании промелькнула предательская мыслишка: может, и прав был Петро, не надо было столь категорично отказываться от работы над Рублевским «Спасом», однако теперь он мог только сожалеть об этом. Неожиданно почувствовал, как грудь наполнилась какой-то пустотой. Хотелось жить и писать иконы, а его…

В его родном Удино говорили по этому поводу «пустить в распыл», и вот теперь… Как говорится, сколь веревочке не виться, все равно конец будет.

Мысли и какие-то отрывочные воспоминания сталкивались одна с другой, в голове шумела какая-то сумятица, и единственное, что он тогда спросил: «Вещи с собой брать или сразу на выход?»

«Ишь ты! — буркнул в усы тот, что был в черной кожаной куртке и с пистолетом на поясе. — На выход… Видать, поднаторел где-то.»

Однако его осадил седеющий франт в отглаженных брюках:

«Разговорчики! — и уже обращаясь к Луке: — Вещички свои можешь пока что здесь оставить. Да не вздумай только бежать да кренделя выписывать, себе же в убыток будет.»

Уже на пороге Лука обернулся на застывшего Петра, который, видимо, еще не верил, что на этот раз его обнесла чаша сия, и улыбнулся уголками губ. Не дрейфь, мол, служивый. Не я, так ты поживешь чуток.

Красивый черный лимузин был с зашторенными окнами, и Лука даже представить не мог, куда его везут. Но это было явно дальше Кремля, который находился в двух шагах от Арбата. Когда лимузин остановился и ему приказали выходить, он спустил ноги на вылизанную до блеска заасфальтированную площадку и уже не мог освободиться от мысли, что, пожалуй, именно здесь его и пустят в распыл. Обнесенный высоким забором лесистый участок и только вдалеке виднелись очертания дома, в занавешенных окнах которого даже не просматривался свет.

Уже гораздо позже он узнал, что это была дача Сталина, но в тот вечер…

Седеющий франт приказал следовать за ним, и Лука повиновался его приказу. На пороге дома их встретил еще один мужик в штатском, они о чем-то перебросились несколькими словами, и Луку ввели в дом. Кивнув на кресло, приказали ждать, пока не позовут.

«Зачем? — подумал тогда Лука. — Лучше бы уж сразу, без мучений».

Но судьбе было суждено распорядиться иначе, и когда его ввели в кабинет с зашторенными окнами и он опять увидел пышущего трубкой Сталина, а чуть поодаль Ягоду и Молотова…

Пыхнув трубкой и прищурившись на застывшего у дверей Луку, Сталин вдруг улыбнулся во все свое рябое лицо и приглашающим движением руки показал на мягкий стул подле стола.

Лука сглотнул скопившуюся во рту слюну, и на его лице отразилось нечто похожее на благодарственную гримасу. Однако ноги не слушались, и он с трудом заставил себя сдвинуться с места. Сделал несколько шагов и остановился, схватившись рукой за спинку стула.

И вновь по лицу Сталина скользнула мимолетная улыбка, тут же скрывшаяся в его усах.

В своих воспоминаниях Лука Михеевич Ушаков писал, что и сам не мог осознать впоследствии, что за винтик крутанулся в его мозгах, но он вдруг подумал, что если бы ему сейчас поручили писать портрет Сталина, то он написал бы его совершенно иным, не таким, каким он был изображен на журнальной вырезке, которую ему передал как-то председатель Удинского сельсовета с просьбой написать точно такой же, но большой портрет. И то ли это внезапное прозрение, что Сталин такой же человек, как все смертные, то ли еще что, но он вдруг почувствовал, как отступает липкий, мешающий говорить страх, и он вдруг произнес негромко:

«Спасибо».

«За что? — искренне удивился Сталин, но ему, видимо, все-таки был приятен душевный порыв иконописца, и он с легким кавказским акцентом произнес: — Насколько я догадываюсь, ты еще не ужинал?»

«Да нет, спасибочки, я не голоден, — заторопился Лука, но Сталин уже не слушал его. Приказал Ягоде относительно чая с баранками и, пока тот пропадал в приемной, спросил, покосившись при этом на улыбающегося Молотова:

«Это правда, что ты отказываешься писать Вседержителя? Или мне что-то не так доложили?»

Лука заметил, как с лица Молотова сползла улыбка, и вновь он почувствовал, как его начинает заполнять прежний страх.

Проникшийся каким-то необыкновенным чувством к человеку с рябым лицом и мягким кавказским акцентом, он не хотел, он не мог себе позволить хоть чем-то доставить ему неприятность, и оттого, видимо, заторопился, путаясь в словах:

«Я не отказываюсь, нет… Упаси Бог! Но я…»

«Ты что, просто боишься? — пришел ему на помощь Сталин. — Боишься, потому что это Андрей Рублев?»

«Да нет же, нет! — скривился в гримасе непонимания Лука. — У меня отец писал Рублева. И вроде бы ничего… получилось. Но здесь…»

«Может, он хочет сказать, что еще не дорос до той степени мастерства, какой владел его отец?» — подал голос Молотов.

«Не-ет, — пыхнул трубкой Сталин, — здесь что-то другое, более глубокое».

Покосился на умостившегося на краешке стула Луку и как бы про себя произнес:

«Школа?.. Боишься, что не сможешь переломить себя?»

Это было именно то, о чем подспудно догадывался Лука, когда его спрашивали, почему он не обращается к иконописи Андрея Рублева. Да, именно школа! Руководитель иконописной мастерской при Оружейной палате в Кремле Симон Ушаков, получивший статус «царского изографа», настоятельно добивался того, чтобы иконописцы держались правдивого изображения — «как в жизни бывает», и, пожалуй, самой показательной в этом отношении иконой является «Спас Нерукотворный». Светотеневая моделировка и телесный цвет Лика Спасителя, реалистически написанные складки ткани плата. Что же касается Рублева, перед которым преклонялся Лука Ушаков…

В иконах и фресках преподобного Андрея Лука видел прежде всего свидетельство о приближенности Бога к человеку, конечно, только в той мере, которая может быть открыта Самим Богом. И поэтому Лик Спасителя одновременно недостижим и в то же время близок к падшему человеку, полон сострадания и понимания человеческой немощи.

Вновь пыхнув своей трубкой и прищурившись на Луку, Сталин словно прочитал его мысли. Усмехнулся чему-то своему, затаенному, и негромко спросил:

«Не ошибусь, если скажу, что и тебе пришлось читать трактат Симона Ушакова «Слово к любителю иконного писания»?»

Пораженный даже не столько догадкой Сталина, сколько его познаниями по иконописи, Лука только утвердительно кивнул головой.

«Так вот должен тебе сказать, — ухмыльнулся в усы Сталин, — что Ушаков был не столько разрушителем канонов древнерусского иконописания, сколько его охранителем. И я убежден, что только благодаря Симону Ушакову русская иконопись уже в семнадцатом веке не превратилась в непонятную смесь иконы и западноевропейской картины. И еще должен сказать, что вся двойственность натуры Ушакова нашла свое отражение в им же написанных иконах».

Он явно заводился и уже не мог остановиться:

«Да возьми хотя бы «Троицу Ветхозаветную», в основу которой положена композиция Рублева. Вроде бы, как и стилистика живописи далека от плоскостной манеры древнерусских иконописцев, и лики, детали одежды написаны полуобъемно, с использованием светотени, однако вся эта светотеневая лепка как бы очень добрая, недосказанная. Будто Ушаков не решается перейти грань между живописью иконы и реалистической картины и как бы останавливается на полпути».

Он замолчал, явно удовлетворенный собой, и, уже пыхнув трубкой в сторону Молотова, добавил:

«А тут некоторые товарищи пытаются убедить меня в том, что не получится, не получится… Получится! Все получится! И «Спас Вседержитель» получится, и «Апостол Павел» получится, и «Архангел Гавриил» получится! И оттого все получится, что ты не только Ушакова пишешь, но и иконы Новгородской школы, а это те самые истоки, от которых шел и Андрей Рублев.»

В этот момент открылась дверь и на пороге застыла фигура Ягоды.

«Кстати, — слегка нахмурился Сталин, — вы показывали нашему товарищу Ушакову те иконы, которые были найдены в Звенигороде?»

И увидев, как замельтешил Ягода, произнес жестким, не обещающим ничего хорошего тоном:

«Так чего же вы от него требуете?»

Лука уже слышал, что еще в восемнадцатом году в дровяном сарае Успенского собора в Звенигороде были обнаружены три большие, потемневшие от времени иконы, создателем которых мог быть только преподобный Андрей Рублев. «Спас Вседержитель», «Апостол Павел» и «Архангел Гавриил». Но чтобы увидеть это чудо своими глазами… В подобное Лука даже поверить не мог.

В свою мастерскую на Арбате, с которой он уже распрощался было, не чая больше окунуться в запах красок, он вернулся переполненный впечатлениями и желанием творить. Столь же ошеломленный его рассказом о разговоре со Сталиным, Петро верил и не верил услышанному. Но когда помощник Ягоды выгрузил из машины огромную коробку с усиленным пайком и наказал Петру, чтобы тот помогал Луке во всем, что тот прикажет, он, кажется, проникся окончательно, однако не выдержал, спросил с ехидцей в голосе:

«Ну что, теперь-то сможешь заделать иконку?»

Ему, видимо, все еще не давал покоя тот животный страх за свою собственную жизнь, когда увозили Луку.

«Надо! — кивнул головой Лука. — Он же поверил мне».

«Он — это?..» — Петро так и не смог произнести вслух обожествленного для него слова, но и так было ясно, кого он имеет в виду. Окончательно сломленный, он сглотнул предательскую слюну и уже не досаждал своего поднадзорного вопросами. Правда, он не понимал одного. Зачем нянчиться с этим мазилой, если подобных икон в церквях да по хатам хоть пруд пруди?

Погрузившись с головой в работу, Лука даже не заметил, как наступил вечер, и только когда поднялся из-за стола, чтобы зажечь свечи — свои иконы он писал только при свечах, при мерцающем свете, льющемся как бы из-под руки, как это было при великих иконописцах православной Руси, он вдруг осознал, что в его «Спасе» нет души и того понимания человеческой скорби, что нес в себе «Спас Вседержитель». И от осознания собственной беспомощности и несостоятельности ему стало страшно. Страшно даже не за свою жизнь, а за то страшно, что он не мог оправдать доверия человека, который напоил его сладким чаем со свежеиспеченными баранками и поверил в то, что он может повторить преподобного Андрея.

В комнате за перегородкой уже похрапывал Петро, и Лука, даже не пытаясь сдержать рвущихся слез, упал на колени перед образами.

Он молился, захлебываясь словами, и просил Всевышнего, чтобы Он наполнил его душу той же верой в Спасителя, что была у Рублева, и он бы смог приблизиться к его творению.

Молился, плакал и клал поклоны, потеряв ощущение пространства и времени.

Когда, казалось, иссякли все слезы, он, отирая глаза испачканной краской ладонью, поднялся с колен. Была уже глубокая ночь, и даже угомонились брехливые арбатские дворняги. Повернулся лицом к окну, что выходило в тихий арбатский дворик, и…

О Боже!

В темном оконном проеме словно завис Лик Рублевского «Спаса».

Не в силах сдвинуться с места, осенил себя крестным знамением, однако его словно прожигал взгляд Вседержителя, и Лука, опасаясь за свой рассудок, вновь осенил себя крестным знамением.

В его мозгах что-то щелкнуло, и он, не зная, радоваться или печалиться этому видению, забормотал первую молитву, что пришла в голову. Однако Лик Рублевского «Спаса» все также оставался в оконном проеме, и он, не смея приблизиться к нему, все-таки заставил себя сделать шаг, другой…

Лик не исчезал.

Впившись глазами в Лик Спасителя, Лука буквально пожирал его глазами, как вдруг в его мозгах снова что-то щелкнуло, и он бросился в комнату, где похрапывал Петро. С силой толкнув его в подреберье, заставил открыть глаза и, схватив за руку, потащил за собой.

«Ты… ты чего это? — взвился еще не проснувшийся до конца Петро. — Пожар?»

Однако Лука продолжал тащить его за собой, и наконец-то проснувшийся Петро со злостью выдернул руку.

«Ты чего, совсем, что ли, сдурел? Или, может, думаешь, что если тебя к Сталину возят, то тебе дозволено по ночам людей с кроватей стаскивать?»

«Да не злись ты, не злись! — горячечным шепотом заторопился Лука. — Сейчас сам все увидишь».

Видимо сообразив, что действительно случилось нечто такое, что заставило Луку будить его среди ночи, Петро зашлепал босыми ногами в святая святых богомаза и остановился в дверях, уставившись злыми глазами на своего подопечного.

«Ну, чего тут у тебя стряслось?»

Лука показал на окно, в котором все так же продолжал высвечиваться «Рублевский Спас».

«Гляди! Сам все поймешь».

Петро повернулся лицом к окну, обшарил его настороженным взглядом, но, так и не увидев в нем ничего интересного, тем более опасного, крутанулся к Луке.

«Ты… ты чего это, контра?.. В игрушки со мной играть надумал? Сам все поймешь… — скривился он в злобной гримасе. — А хрен ли тут понимать, если окно — оно и есть окно!»

«Да ты чего? — возмутился Лука. — Окно… Да ты зенки-то свои раскрой, что там в окне. Раскрой!»

Оглушенный столь непонятным натиском иконописца, Петро уставился глазами на оконный проем, но, видимо, так и не найдя в нем ничего интересного, уже более миролюбиво произнес:

«Да ты хоть скажи по-человечески, что ты там увидел».

Пораженный тем, что Петро не видит Лик Спасителя, Лука только и смог, что шевельнуть губами:

«Ты что, действительно ничего не видишь? Там же «Спас»!.. «Спас Вседержитель»!»

Передернув плечами, Петро еще раз покосился на оконный проем, перевел взгляд на Луку.

«Ты, парень, того… кроме меня об этом больше никому не рассказывай. Хоть ты и малёвщик великий, однако, и тебя в психушку замести могут».

Покрутил пальцем у виска, подошел к ведру с водой, зачерпнул кружку, и его острый кадык заходил вверх-вниз от больших, смачных глотков. Отер губы тыльной стороной ладони и, еще раз покрутив пальцем у виска, прошлепал босыми ногами к кровати.

Не в силах понять, что же такое с ним творится на самом деле, и в то же время осознавая, что еще немного — и за ним действительно можно будет присылать каталажку с решетками, Лука повернулся лицом к окну, однако за стеклом уже не было даже напоминания того, о чем он и помышлять никогда не мог.

В эту ночь он так и не смог заснуть, однако вдруг почувствовал в себе какую-то необыкновенную уверенность и уже не отходил от холста до тех пор, пока полностью не был закончен «Спас Вседержитель»…

Наградой за икону была огромная связка точно таких же баранок, какими его угощал Сталин…

Опустив пожелтевшие страницы на пол, Семен закрыл глаза и почти воочию представил себе явление Рублевского Спаса Луке Ушакову, пытаясь понять, ПОЧЕМУ Спас явился только молодому иконописцу и в то же время он был наглухо закрыт для сотрудника ОГПУ. За этим скрывалось нечто запредельное, недоступное простому человеческому пониманию, и единственно, что было совершенно бесспорным для Семена, так это то, что кто-то еще третий знал о том явлении Спаса отцу Ефрема Ушакова и воспользовался этим, чтобы довести удинского иконописца до «нужной кондиции». А точнее говоря, до сумасшествия.

Знать бы только, кто этот третий и чего именно он добивался от Ефрема? Продажи тех фамильных икон, что хранились в тайнике под полом, или чего-то еще, что пока скрыто от глаз следствия?

От всех этих мыслей затылочная часть стала наливаться гнетущим нытьем — первый симптом надвигающейся боли, и Семен перевернулся на бок, стараясь не думать уже ни о чем.

Глава 28

Расследование уголовного дела находилось в завершающей стадии, когда каждая минута на счету, и Семен материл себя за то, что пошел на поводу «комитетчиков», согласившись на эту авантюру с «подсадной уткой». Пролежав целые сутки на больничной койке в одиночной палате, в которой была установлена скрытая видеокамера, и озверев от вынужденного безделья, он уже не верил в то, что ЕГО ЗАКАЗЧИК купится на эту подставу и рискнет достать-таки следователя Головко в Склифе. Для этого надо было иметь весьма вескую причину, а именно её, причину, Семен так и не смог высчитать. И получалось…

Получалась хреновина с морковиной. Порой он даже начинал склоняться к мысли, что та хренотень, которая приключилась с ним в подъезде, попытка ограбления, была просто разыграна по всем правилам системы Станиславского.

Единственное, что его связывало сейчас с внешним миром, так это мобильный телефон с новенькой сим-картой, оставленный ему Стоговым, записная книжка, которую он захватил с собой из дома, да еще, пожалуй, парочка довольно плечистых «врачей в штатском», которые также изнывали от тоски в специально отведенной комнате. Правда, его вынужденное безделье хоть в какой-то мере скрадывала бутылка коньяка, оставленная ему запасливым и довольно мудрым, несмотря на сравнительную молодость, капитаном ФСБ Стоговым, да кипятильник с пачкой чая, который можно было заваривать тут же, не выходя из палаты.

На случай появления в палате долгожданно-незваных гостей или гостя, должна была сработать система оперативного оповещения.

Решив, что время утреннего обхода — это не тот час, когда должен сработать киллер, если, конечно, принять за исходную точку предположение, что его все-таки попытаются достать в больнице, Семен позволил «уговорить» себя, что это вовсе не палата в Склифе, а его рабочий кабинет, и пора наверстывать упущенное время. Главное сейчас — попытаться дозвониться до Воронцова, который обещался «просветить» американскую линию Рублевского «Спаса».

Граф Воронцов словно ждал этого звонка. По крайней мере и обрадовался, и удивился ему одновременно.

— Семен?! Верю и не верю, что это ты! Господи, как же я рад тебя слышать!

— А кто же еще, если не я? — удивился, явно шокированный этим потоком слов, Головко.

— Да как же так! — продолжал плескаться словами Воронцов. — Мы тоже Москву смотрим, все центральные телеканалы. И вдруг вчера узнаю, что на «следователя Головко» совершено вооруженное нападение и ты с ранением головы доставлен в больницу. Господи, да как же здесь не волноваться! Я же догадываюсь, с чего бы это вдруг тебя решили к праотцам пустить. Державин и Рублевский «Спас»! Видать, и до тебя чьи-то ручонки дотянулись, хотя по телевизору и сказали, что рассматриваются две версии нападения: вооруженное ограбление и попытка убийства в связи с твоей профессиональной деятельностью.

Он замолчал было, но тут же взорвался снова:

— Это же надо такое придумать! Ограбление… Идиоты! Если они убрали Державина и расправились со своим Даугелем… Идиоты! И когда я услышал об этом, то стал сразу же тебе звонить, однако твой мобильный телефон молчит, и я уже… — Воронцов перевел дыхание и уже чуть спокойнее добавил: — В общем, я страшно рад тебя слышать и страшно рад, что ты все-таки живой.

— Спасибо, Иларион Владимирович! Спасибо. Я тоже страшно рад слышать ваш голос, страшно рад.

— О-о-о! — повеселел Воронцов. — Надеюсь, ты еще более будешь рад, когда узнаешь, что я тут накопал. Кстати, ты еще не потерял интереса к московскому партнеру этого засранца Лазарева?

— Иларион Владимирович… О чем вы! Я же жду не дождусь вашего звонка.

— Тогда слушай сюда, как говорит мой друг Марк Натансон. Но сначала один вопрос. Ты слышал когда-нибудь о художественной галерее «Рампа»? Это у вас, в Москве.

«Рампа…»

И словно ассоциативный сдвиг в голове:

«Генеральный директор Центра искусств «Галатея» Герман Венгеров и его пропавший, точнее говоря, украденный мобильник, по которому звонили Рудольфу Даугелю…»

Головко вдруг почувствовал, как у него екнуло где-то под ложечкой.

— Да, конечно. Владелец некто Неручев.

— Отчего же «некто»? — хмыкнул Воронцов. — Весьма известный коллекционер старинных икон и картин русских живописцев. По крайней мере именно таким он известен американским коллекционерам.

Головко молчал, и Воронцов счел нужным сказать главное:

— Так вот, дорогой мой. Этот самый Неручев является тем самым московским компаньоном Лазарева, я имею в виду владельца «Джорджии», который поставляет ему на аукционные распродажи весьма ценные иконы и картины русских художников.

Подумал немного и добавил:

— Включая, естественно, и фальшаки.

— Вы имеете в виду того фальшивого Левитана, на котором обжегся в свое время владелец московской «Галатеи» Венгеров?

— А ты-то откуда об этом знаешь? — удивился граф.

— Работа такая.

— Что ж, уважаю, — с ноткой одобрения в голосе произнес Воронцов. — Чувствую, времени зря ты не терял. А что касается того «Левитана», из-за которого произошел грандиозный скандал… У меня есть все основания полагать, что это была не единственная попытка господ Неручева и Лазарева подсунуть покупателю старого цыганского мерина с изъеденными зубами вместо породистого, чистокровного рысака.

Вслушиваясь в раскатистый баритон графа, который пытался донести до московского следователя свою версию совместного бизнеса господ Неручева и Лазарева, Головко пытался выстроить в единую цепочку не стыкующиеся, казалось бы, звенья этой самой цепочки.

Нью-йоркский аукцион, проводимый художественной галереей «Джорджия»… предварительный показ «Спаса» Андрея Рублева и те переговоры с владельцем «Джорджии», которые начал вести граф Воронцов, дабы еще до официального начала аукциона купить эту икону… Сомнения Державина и его командировка в Москву, где он должен был встретиться с сыном Луки Ушакова — Ефремом… Замаскированное убийство Державина в московской гостинице и следом за ним тщательно продуманное убийство Рудольфа Даугеля… Но чуть раньше — попытка Неручева «восстановить отношения» с Венгеровым и здесь же похищение его мобильного телефона…

Эту цепочку можно было бы продолжать и дальше, однако на языке Семена вертелся один-единственный вопрос:

— Скажите, Лазарев мог знать или хотя бы догадываться о тех сомнениях относительно «Спаса», которые терзали Державина?

— Безусловно!

«Безусловно…». Казалось бы, на этом можно было поставить точку, однако в этой цепи кровавых событий не хватало какого-то связующего звена, причем очень важного, без которого невозможно было считать это дело закрытым.

Распрощавшись с Воронцовым, которого, как порой казалось Семену, он знает уже давным-давно, Семен тут же перезвонил Бусурину.

— Леонид Яковлевич, я, кажется, вышел не только на американского заказчика, но и на его московского подельника.

— Господи! — пробурчал Бусурин. — Кому не спится?.. Семену Головко да еще, пожалуй…

Он нарочито громко откашлялся и уже чуть тише произнес:

— Ты хоть бы поздоровался сначала, а то — заказчика… подельника… Ты лучше скажи, как ты там? Врачи, небось, уже всю задницу искололи?

— Нормалёк! — хмыкнул Семен, которому действительно за прошедшие сутки всандалили столько уколов и в руку, и в плечо, и в обе ягодицы, что он теперь даже сомневаться стал в том, сможет ли сидеть на стуле, когда выйдет на работу. — Живу, как на курорте.

— На курорте… — вновь вернулся к привычному бурчанию Бусурин, на своей собственной шкуре познавший, что такое больнично-госпитальный «курорт» и с чем его можно сравнить. — Ну ладно. Чувствую, что не унываешь, значит, живой еще. Что там у тебя?

— Я только что звонил Воронцову… Короче, граф вышел на московского компаньона Лазарева, который, судя по всему, и спланировал акции по ликвидации как Державина, так и Даугеля.

— И кто же этот умелец?

— Неручев! Владелец художественной галереи «Рампа». И я бы просил вас копнуть относительно его завязок с художественной галереей Лазарева в Нью-Йорке. Да, и вот что еще…

— Однако Бусурин уже не слушал Семена.

— Как?.. Как ты назвал фамилию? Неручев? — И тут же: — Господи! Вот же старый пенек! Видно, действительно пора на пенсию. Как же я сразу-то не вспомнил? Неручев!

— Леонид Яковлевич… — напомнил о себе Семен.

— Да! Да, да. Прости, Семен. Но, кажется, действительно пора рапорт подавать. Неручев! Змей подколодный! Ведь тот седой бобер на фотографии из ресторана — это и есть твой Неручев!

— Что, неужто старый знакомый?

— Знакомый… — хмыкнул Бусурин. — Я этого «знакомого» разрабатывал, когда еще в капитанах ходил, а он на ту пору в аппарате ЦК партии весьма значимое кресло занимал, в отделе культуры.

— В ЦК партии?!.

— Да, в том самом ЦК, на Старой площади!

— И… и что?

— Понимаю, конечно, твое состояние, но пока что ничего конкретного сказать не смогу, придется денек-другой потерпеть. Все-таки четверть века, считай, прошло, многое подзабылось, так что надо будет архив запросить. Однако одно могу сказать точно: калач тертый, предельно осторожный и жестокий.

О последнем полковник Бусурин мог бы и не говорить. В жестокости бывшего партийного функционера Неручева Головко убедился сам.

К характеристике, данной полковником ФСБ, он мог бы добавить и свое видение владельца художественной галереи «Рампа», сложившееся на основе того, как он попытался подставить Германа Венгерова, известного на Москве коллекционера, владельца Центра искусств «Галатея».

За этим, судя по всему, что-то стояло, но как минимум можно было предполагать, что это почти патологическая зависть, перешедшая в лютую ненависть к более успешному и более признанному на Москве коллеге. И подстава эта была хорошо продуманной акцией, чтобы на долгие годы, а возможно, что и навсегда, запечатать Венгерова на зоне.

Вот и верь после этого эстетам от психологии, которые утверждают, будто общение с большим искусством делает человека духовно насыщенным, прекрасным и благородным. Не-ет, господа эстеты, здесь, пожалуй, другая истина сгодится: горбатеньким родился, горбатым и помрешь.

Глава 29

Уже напрямую связывая убийство Державина с активизацией Неручева, Бусурин попросил спецов из научно-технического отдела восстановить вычеркнутые места в рукописи более чем тридцатилетней давности, которую искусствовед-правдолюбец когда-то отнес в «Литературную газету» и где она все эти годы пылилась вместе с «надзорным делом» в архиве КГБ, и теперь мог убедиться в том, что у «товарища Неручева» были весьма веские причины опасаться в свое время кандидата искусствоведческих наук Игоря Державина.

То ли Державин в свои тридцать лет действительно оставался максималистом-правдоискателем, который пытался бить во все колокола, надеясь достучаться до партийной, не говоря уж о гражданской совести партийных чинуш, или же просто был вечным оппозиционером, однако как бы там ни было, но в авторском варианте исчерченной редактором статьи Державина дважды упоминался И.П. Неручев, который обвинялся в пособничестве незаконному оттоку полотен знаменитых передвижников из музейного фонда страны. И поэтому не стоило удивляться тому, что Неручев приложил все свои возможности и связи, чтобы уже навсегда обезопасить свою задницу, выдворив Державина за пределы СССР. А там… пиши, родной, что вздумается, все равно это будет считаться клеветой и наветом высланного из страны диссидента.

— Вот же сволота! — выругался Бусурин и, вложив архивное дело Державина в папочку, с подготовленным обоснованием таможенной разработки контрабандного груза, который должен был пойти сначала на Украину и уже из Одессы в Америку, по внутренней связи позвонил Завьялову:

— Можно будет подойти, товарищ генерал?

— Жду!

…Стараясь быть предельно лаконичным, Бусурин изложил суть таможенной разработки, не забыл добавить к этому, что Пенкин уже выехал поездом в Одессу, где должен будет продемонстрировать возможному хвосту активную деятельность не только по восстановлению прежних связей, но и дать понять Заказчику, что капитан судна, на котором иконы должны уйти в Штаты, ждет не дождется обещанного гонорара, и уже после этого перешел к более полной характеристике Неручева.

— Москвич, шестьдесят восемь лет. Закончил историко-архивный институт, где проявил себя активным комсомольцем, и сразу же был рекомендован на работу в райком комсомола. Инструктор, зав. отделом культуры, и как продолжение служебной лестницы — горком комсомола, где он, видимо, был замечен старшими товарищами и выдвинут на работу в Московский горком партии. Ну а там до Старой площади рукой подать, где также продолжал заниматься культурой.

— То есть, чиновник Отдела культуры ЦК КПСС? — уточнил Завьялов.

— Так точно. И вот здесь-то, судя по всему, и проявилась его истинная сущность. Пользуясь своим положением, он изымал из музейных запасников, а также из выставочных фондов провинциальных музеев шедевры русской живописи и…

— И что, есть доказательства? — нахмурился Завьялов, не очень-то любивший перетряхивать белье членов Политбюро или тех же цэковских чинуш.

— Ну, во-первых, черновой вариант статьи Державина, которая с соответствующими купюрами была опубликована в «Литературной газете», а во-вторых…

— Державин — это отпетый диссидент! — повысил голос Завьялов. — Я хорошо помню его нападки на нас в зарубежной прессе, так что делать обоснование на его публикации в желтой прессе — это, полковник, просто непозволительно.

«Литературку» советских времен он почему-то отнес к разряду «желтой прессы», на что Бусурин только плечами пожал.

— Извините, но я еще не закончил, товарищ генерал. Так вот, подтверждением правоты Державина явилось так называемое «Арбатское дело», когда была выявлена сеть скупщиков музейных ценностей, старинных икон и картин, не подлежащих вывозу. Вот тогда-то мы и зацепились за «товарища Неручева», более известного в своем кругу под кличкой Барин.

— А почему — Барин? — покосился на полковника Завьялов, окончательно обидевшийся за цэковского аппаратчика, на которого навесили совсем уж не советское погоняло.

— Насколько я помню того Неручева — барские привычки, барские замашки и совершенно хамское отношение к людям.

— Хорошо, хорошо, — движением руки остановил его Завьялов, — пусть Барин. Однако, насколько я помню это уголовное дело, никто со Старой площади по нему не проходил.

— Так точно, из цэковских на скамье подсудимых никого не было. Однако это вовсе не значит, что тот же Неручев не засветился как фигурант, которого от скамьи подсудимых спасли его связи да пресловутое телефонное право. На зону пошел довольно известный на Арбате «коллекционер» Георгий Цекало, эмигрировавший после освобождения в Америку и взявший фамилию жены — Лазарев. Что же касается нашего Барина, то ему, можно сказать, повезло — его всего лишь поперли со Старой площади. Это был восемьдесят второй год, когда Генеральным секретарем партии стал Юрий Владимирович Андропов.

Упоминание об Андропове, имя которого у старых комитетчиков считается святым, заставило Завьялова откашляться, и он уже совершенно иным тоном произнес:

— А потом началась горбачевская перестройка, мать бы ей в дышло, затем Ельцин…

— Совершенно верно, — подхватил Бусурин, — Ельцин. Нашему товарищу Барину, который на ту пору уже стал «господином Неручевым», уже нечего было опасаться, и он позволил себе открыть художественную галерею из украденных в свое время картин, не забывая при этом и о своем старом бизнесе.

— А если конкретно?

— Контрабандная поставка икон, картин и прочих музейных ценностей за рубеж. В данном случае в Штаты, где его подельник по бизнесу также открыл свою художественную галерею, периодически устраивая аукционы из тех икон и картин, которые поставлял Неручев.

— М-да, — пожал плечами Завьялов, — и все-таки здесь что-то не то.

— Не понимаю!

— Видишь ли, что-то с логикой у нас не клеится.

Бусурин не мог не обратить внимания на то, что генералом было сказано «у нас не клеится», а не «у тебя», и это было обнадеживающим знаком.

— Ты только что убеждал меня в том, что Неручев уже не один год уводит в Штаты иконы и картины русских живописцев, что говорит о налаженном канале контрабанды, и тут же закручиваешь игру с каким-то Пенкиным, через которого, якобы, Неручев пытается вывезти партию по-настоящему ценных икон. Вот я и спрашиваю тебя, где здесь логика?

— Я тоже ломал над этим голову.

— И что?

— Вы помните задержание на Брестской таможне груза с иконами Владимирской школы?

— Естественно. Насколько мне известно, следствию так и не удалось выяснить, кто же настоящий хозяин этих икон и для кого они предназначались.

— Считайте, что уже удалось кое-что узнать. Проанализировав все задержания за последний год, я пришел к выводу, что хозяином тех икон является тот самый заказчик, который вышел на Пенкина. Ему срочно понадобился надежный канал увода большой партии действительно ценных икон, причем западное направление и Прибалтика сразу же исключались, так как находятся в постоянной оперативной разработке, и вот тогда-то его вывели на Зяму, который мог бы порекомендовать надежный канал южного направления. А тут как раз и УДО подоспело. Так что, Анатолий Павлович…

И Бусурин развел руками. Мол, хоть мы и в полковниках ходим, однако тоже не лыком шиты.

— Вроде бы, все логично, — вынужден был принять версию Бусурина Завьялов, — если бы не одна запятая. К чему, спрашивается, ему такая спешка с каналом на вывоз икон, причем весьма ценных, если он, при его-то возможностях, мог бы проложить совершенно новый чистенький канал и уже со спокойной душой вывезти эти иконы в Америку?

— Судя по всему, под Неручевым начинает гореть земля и он вынужден рвать из России, чтобы остатки лет провести в Италии, причем как можно быстрее. Есть информация, что ему уже присмотрели вполне приличную виллу на Сардинии, к тому же он собирается выставить на продажу свою художественную галерею, что уже само собой говорит о многом. Но до этого ему надо успеть перебросить своему подельнику в Нью-Йорке иконы Ушакова, и он заметался в поисках надежного канала. Кстати, не исключаю также и то, что он отслеживает ход уголовного дела по факту убийства Державина, и у него начинается элементарный мандраж.

— С чего бы это?

— Уж слишком много огрехов было допущено исполнителем, за которые не мог не зацепиться следователь. А он, Неручев, реалист по жизни и прекрасно понимает, чем ему все это грозит.

— Хорошо, допустим, все это действительно так. Но что мы сможем предъявить Неручеву, задержав на границе эти иконы? Ведь нет даже доказательств того, что именно он является их хозяином. Отпечатки пальцев?.. Так его адвокаты посоветуют нам засунуть их куда-нибудь поглубже, заявив, что буквально несколькими днями раньше некто неизвестный привез эти иконы в галерею Неручева, чтобы провести экспертизу. И что тогда?

— Вы забываете, что по его следу идем не только мы, но и Следственное управление при Московской прокуратуре, следователь Головко, и именно он начнет его раскрутку.

— На чем?

— Во-первых, убийство Ефрема Ушакова. Экспертиза, проведенная по результатам эксгумации, показала, что его сначала ударили тупым предметом по голове, что и явилось причиной смерти, и уже после этого подожгли дом, понадеявшись, что пожар скроет истинную причину смерти. Кстати, соседи Ушакова уже опознали на фотографиях господина Неручева, его водителя и Костырко, которые в тот день приезжали к Ушакову и незадолго до пожара покинули его дом.

— Ну это, положим, еще доказать надо.

— Головко докажет, — успокоил Завьялова Бусурин. — Хваткости не занимать. И как только он подключится к допросу Костырко, который занимается загрузкой икон в тайник рефрижератора, могу заверить, расколет его до самой задницы.

— Ну-ну, — остался верен себе Завьялов, — нашему бы теляти да волка съесть. А что во-вторых?

— Это раскрутка водителя КРАЗа, под которым погиб Рудольф Даугель, и еще два хорошо спланированных наезда, в результате которых были убраны эксперты высочайшей квалификации, которые, судя по всему, представляли для Неручева более чем серьезную опасность. Исполнитель — всё тот же Илья Дремов, как выяснилось, брат личного шофера Неручева. И eщe один немаловажный аспект… Именно Илью Дремова Неручев навязал Пенкину в качестве водителя рефрижератора. И когда мы его возьмем, я не думаю, что он начнет покрывать Неручева, потянув всю вину на себя.

— Что, есть серьезные зацепки?

— Так точно! Распечатка телефонных разговоров Дремова со своим братом.

— Что ж, будем надеяться, — уже без прежнего скептицизма в голосе пробурчал Завьялов и как-то снизу вверх покосился на Бусурина: — Как там Головко?

— Держится.

Глава 30

Изнывая от безделья на больничной койке и время от времени подбадривая себя свежезаваренным чаем с «бульками» коньяка, Семен вдруг поймал себя на том, что все чаще и чаще думает о Злате. Отчего-то вдруг появилась потребность видеть ее глаза, вдыхать запах ее духов и слушать рассказы о том же Андрее Рублеве, о его знаменитой «Троице» и «Спасе», которые воспел в своих стихах Николай Клюев, томик которого она подарила ему, когда они пили чай в комнате Ольги Викентьевны.

Пустите Бояна — Рублевскую Русь,

Я Тайной умоюсь, я Песней утрусь…

Господи, всего лишь две коротенькие строчки, а ощущение такое, будто душа выплеснулась на бумагу.

Я Тайной умоюсь, я Песней утрусь…

Потянулся было к лежавшему на тумбочке мобильнику, однако тут же отдернул руку, мучаясь оттого, что не может позволить себе позвонить ей ПРОСТО ТАК.

— Господи, вот же идиот бессловесный! — обругал он сам себя, как вдруг его осенило.

Неручев!

Будучи экспертом по русской живописи, она должна довольно неплохо знать владельца художественной галереи «Рампа», к тому же он был на похоронах ее отца, что тоже говорит о многом, и возможно, что именно Злата прояснит кое-какие щепетильно-искусствоведческие моменты относительно господина Неручева.

И все-таки рука не поднималась набрать ее номер.

Сбросив с койки ноги, он достал из-за тумбочки ополовиненную бутылку коньяка, отхлебнул для храбрости несколько «булек».

— Злата?

Казалось, она ждала этого звонка. А может быть, действительно ждала.

— Семен?! Господи! Ты где сейчас? Я же чуть с ума не сошла, когда по телевизору сказали, что тебя пытались убить и увезли на «скорой».

— Да я вроде бы как… — попытался было оправдаться Семен, но Злата будто не слышала его:

— Господи милостивый, я так рада тебя слышать! Ты хоть скажи, жив? А то ведь я уже раз десять звонила в приемную, и всегда один и тот же ответ: «Состояние стабильное, но посещение пока что запрещено». И вдруг твой звонок… Господи, я так рада, так рада тебя слышать!

Растерявшись от этого натиска и в то же время зависший от счастья в каком-то эйфорическом пространстве, Семен только и мог, что еще раз обозвать себя мысленно идиотом, и, давясь собственными словами, едва слышно произнес:

— Я тоже… я страшно счастлив тебя слышать, и как только выберусь отсюда…

— Но я… я хотела бы прямо сегодня видеть тебя! Я сейчас же… сейчас приеду!

— Не пустят.

— А когда же можно будет?

— Я тебе сразу позвоню. Думаю, не позже, чем завтра. От силы — дня два еще.

— Господи, как же я хочу тебя видеть!

— И я… я тоже.

Они говорили еще и еще, пока Семен не вспомнил о Неручеве.

— Послушай, Злата, я тут потихонечку начинаю работать, так у меня к тебе просьба: ты не могла бы проконсультировать меня по частным художественным галереям Москвы?

— А кто конкретно тебя интересует?

— Картинная галерея «Рампа».

— Кто, Неручев?!

Он несколько удивился той реакции, с которой Злата восприняла его просьбу, и негромко подтвердил:

— Да, владелец «Рампы» Неручев.

В трубке послышался какой-то глубинный вздох, и Злата, словно опасаясь, что ее может кто-то услышать, негромко произнесла:

— Боюсь, что именно по Неручеву я тебе не смогу помочь. И… и не хочу о нем говорить.

— Прости… может, что-нибудь личное? — насторожился Семен.

— Да как тебе сказать… Я, конечно, мало что об этом человеке знаю, о нем тебе гораздо больше может моя мама рассказать, если, конечно, посчитает нужным, но одно могу сказать точно. Игнат Петрович словно рок, зависший над нашей семьей.

— Не понял!

— Это, конечно, трудно понять, но в свое время, когда он еще большим партийным чиновником был и курировал какую-то часть советской культуры, а тетка моя чуть ли не подчинялась ему, работая в министерстве культуры, он был ее любовником. И мама не исключает возможности того, что свою руку к высылке отца из России приложил и наш Игнат Петрович.

Головко молчал, пораженный услышанным. Молчала и Злата.

— Она… она что, сама рассказала об этом? — наконец-то спросил он.

— Да. Когда рассказала об отце.

— А тетка знала о том, что он… Неручев…

— Даже не сомневаюсь в этом. Кстати, они и сейчас продолжают поддерживать отношения.

— И как же твоя мама?

— Ты хочешь спросить, простила ли она ее? Простила. Все-таки родная сестра.

— М-да, — только и смог пробормотать Семен, с силой растирая висок.

Из того, что рассказала Злата, «кружева» получались более чем интересные. С одной стороны — Ольга Викентьевна и молодой искусствовед Державин, с другой стороны — ее сестра и аппаратный чиновник ЦК КПСС Неручев, который, уже будучи российским компаньоном Лазарева, владельца нью-йоркской художественной галереи «Джорджия», является едва ли не самым главным подозреваемым в организации убийства уже маститого эксперта по искусству Игоря Державина. И если сестра Ольги Викентьевны Мансуровой продолжает поддерживать связь с Неручевым…

События разворачивались более чем интересные. По крайней мере теперь становилось понятным, с чего бы вдруг у господина Неручева появился столь острый интерес к следователю Головко, когда он вплотную занялся тем ДТП, в котором погиб ведущий эксперт Мансуров, представлявший более чем серьезную опасность для Неручева, и от кого он узнал про разговор в доме Мансуровых. Восстанавливая в памяти свой визит к Мансуровым, Семен вспомнил, как в комнату несколько раз входила сестра Ольги Викентьевны, и он уже не сомневался в том, что именно она рассказала Неручеву о реакции следователя на рассказ Златы.

Да, с этим вроде бы что-то прояснялось, однако непонятным оставалось главное. Откуда, из какого источника Неручев и Лазарев могли знать о том, что «Спас», которым восемьдесят лет назад советское правительство рассчиталось за партию бросовой сельхозтехники, поставленной в СССР молодым еще Армандом Хаммером, — гениально сработанная Лукой Ушаковым икона, практически не отличимая от настоящего Рублевского «Спаса»? Если, конечно, Державина убили из-за опасения, что он докопается до правды о «Спасе», выставленном на аукцион «Джорджией», а не из-за чего-нибудь еще. Поводов для убийства, как догадывался Семен, у российско-американского спарка Неручев-Лазарев было предостаточно.

В голове крутилась лихорадочная круговерть, надо было что-то говорить, и именно в этот момент на помощь пришла Злата:

— Ты удивлен?

— Честно говоря, да.

— Но, надеюсь, не шокирован?

— Господи, да о чем ты! — «возмутился» Семен. — Как говорят в Одессе, где та тетя, а где мы с тобой.

— Вот и я также подумала, — засмеялась Злата.

Потом вдруг резко остановилась и едва слышно произнесла:

— Семен…

— Да, милая?

Он даже сам не мог понять, как вырвалось у него это слово.

— Я… я, кажется, только и думаю, что о тебе.

Он вдруг почувствовал, как перехватило дыхание, и так же негромко произнес:

— И я… я тоже все время думаю о тебе.

— Господи! Как же я счастлива!

Глава 31

На совещании, которое проводил генерал Завьялов, пришли к выводу, что Дремова лучше всего брать на таможенном переходе, а не на борту судна во время его загрузки в Одесском порту. Во-первых, это позволяло провести в жизнь оперативную разработку, предложенную таможенниками, но что, пожалуй, самое главное — исключало возможность потери этих икон для России. Если бы они были взяты на территории Украины, то и остались бы там навечно. Ответственность за операцию легла на плечи полковника Бусурина, а старшим группы захвата был назначен капитан Стогов, сопровождавший на оперативной машине «упакованный» рефрижератор.

…Убедившись, что Дремов, получивший четкие указания от Самсонова, не намерен сворачивать куда-нибудь в сторону, Стогов обогнал раскочегаренный рефрижератор и минут за сорок до того момента, как перед КПП остановилась тяжелогруженая махина Дремова, еще раз обговорил с таможенными операми схему задержания и, кивнув головой на мирно лежавшую овчарку, спросил негромко:

— Не подведет?

На что молоденький кинолог только засопел обиженно. Мол, будь спок, капитан, и не такие операции проворачивали.

Стогов в общем-то был спокоен, но пока не увидел уже знакомый рефрижератор на смотровой площадке, ему то пить хотелось, то в туалет сбегать.

Красавица Лайза уже была в работе и, обнюхав КАМАЗ, кузов которого был закрыт брезентом, вместе со своим хозяином перешла к рефрижератору, за которым шла очередь Дремова. Подавая документы вальяжному таможеннику и улыбнувшись ему как старому знакомому, водитель кивнул взлохмаченной головой на овчарку:

— Ну что, унюхала что-нибудь? Отрабатывает хоть свой кусок мяса?

— Поговори еще! — беззлобно хмыкнул таможенник. — Если бы все так свой хлеб отрабатывали, как наша Лайзочка, давно бы уже коммунизм настал.

— Да брось ты! — отмахнулся водила. — Сейчас пишут, что вся наркота через Таджикистан да Казахстан пошла.

— А ты им больше верь, тем, которые пишут. На заборах вон тоже разное пишут.

Стоявший неподалеку Стогов, также приодетый в таможенную форму, покосился на Дремова, который не мог не слышать этого разговора, и удовлетворенно хмыкнул. Абсолютное спокойствие на лице и никаких признаков замешательства. Он прекрасно понимал, что овчарка натаскана на наркотики, и она даже не отреагирует на тайник, в который заложены иконы.

Сделав пометку в документах, таможенник дал «добро», и, наконец, настала очередь Дремова.

Стогов вдруг почувствовал, как у него пересохло во рту, и он, чтобы не засветиться, зашел в служебное помещение, из окна которого уже наблюдал за действиями таможенников. И Бога молил, чтобы не прокололась Лайза.

Из окна, которое выходило на смотровую площадку, было видно, как Лайза обнюхивает те, уже наработанные места, где можно было бы спрятать наркоту, и чем дальше она отдалялась от кабины водителя, тем больше покрывался потом Стогов. И вдруг…

Послышался собачий брех, и Стогов едва совладал с собой, чтобы не сорваться со стула.

Лайза облаивала участок днища рефрижератора, где был вмонтирован тайник.

Из служебного помещения Стогов вышел последним и еще на подходе к смотровой площадке услышал возмущенный голос Дремова:

— Да убери ты свою шавку! — Далее шел отборный мат. — Кормить надо лучше, тогда на людей бросаться не будет.

Привыкший к строительным площадкам, на которые он возил гравий с щебенкой, и, само собой, к соответствующим речевым оборотам, он, видимо, подумал, что и на таможне можно обойтись привычным матерком, и в этом была его ошибка.

— Шавку, говоришь? — возмутился старший смены. — Так! Два шага от кабины, и не вздумай делать глупостей! Машину — на досмотр!

Возмущению Дремова, казалось, не будет предела…

Порошка в загруженном рефрижераторе не нашли, однако был обнаружен вмонтированный тайник, упакованный старинными иконами. Судя по реакции Лайзы, в этом же тайнике незадолго до этого провозили в целлофановых пакетах какой-то наркотик, запах которого законсервировался в герметически закрытом ящике, как в консервной банке.

Изъятие икон проводили под протокол, в присутствии понятых, а окончательно расслабившийся Стогов пил чай, специально для него заваренный. И было от чего «попить чайку». Даже видавшие виды таможенники удивленно цокали языками, рассматривая иконы, истинная цена которых могла превысить трехзначное число с шестью нолями.

* * *

После телефонного разговора со Златой Семену порой казалось, что время остановилось окончательно, и он уже проклинал тот час, когда согласился сыграть роль подсадной утки. За воротами Склифа его ждала Злата, а он…

Чтобы хоть как-то скоротать время, Семен булька за булькой опустошал бутылку, одновременно прислушиваясь к каждому шороху за дверью. В течение последних двенадцати часов о его состоянии здоровья трижды справлялся какой-то незнакомец, звонивший из платных таксофонов, и уже одно это говорило о том, что не позже чем завтра к нему в палату должен наведаться гость. О возможности близкой развязки его предупредил и Бусурин, на стол которого ложились распечатки телефонных разговоров Неручева с неким Русланом, как выяснилось, Русланом Адыговым, начальником службы собственной безопасности художественной галереи «Рампа». Еще не зная о задержании контрабандного груза на российско-украинской границе, Неручев спешил «подчистить концы», дабы уже с чистой совестью и спокойной душой отбыть в Нью-Йорк. Живой Семен Головко был опасен для него и для его бизнеса даже в Америке.

Все телефонные звонки в приемную Института Склифосовского относительно «больного Головко» тут же переводились на трубку старшего группы захвата, и когда наконец-то позвонил «следователь прокуратуры» и справился о состоянии здоровья «коллеги» с надеждой посетить больного, дабы задать ему несколько вопросов, «лечащий врач» — старший лейтенант Маланин дал «добро».

— Думаю, что уже можно. По крайней мере больной уже в состоянии говорить и мог бы ответить на пару-тройку вопросов. Но предупреждаю сразу: никаких провокационных вопросов, которые могли бы вывести его из равновесия.

— Боже упаси! — заверил уже знакомый Маланину голос, который был идентифицирован с голосом Руслана Адыгова.

— Все вы так обещаете, — хмыкнул Маланин. — А потом из палаты не выгонишь.

— Да ну, о чем вы! — вроде бы как даже обиделся Адыгов. — Как говорится, не первый день замужем, тем более что здесь свой брат, тоже следователь.

«Тамбовский волк тебе братэлло», — вздохнул Маланин, однако вслух произнес:

— Что ж, поверю на слово. Можете приезжать.

— А можно вскоре после ужина? — попросил Адыгов. — Раньше никак не успеваю.

— Да ради бога. Тем более что Головко в отдельной палате лежит.

— А он с охраной? — не удержался Адыгов.

— А охрана-то ему зачем? — удивился Маланин. — Отдельную палату, конечно, выделили.

— Хорошо, спасибо. Буду ближе к вечеру.

— Да, пожалуйста. Меня, возможно, уже не будет, но дежурного врача я предупрежу.

В мембране раздались короткие гудки «отбоя», и Маланин положил трубку. Приближался момент истины.

Глава 32

Уже битый час как шел допрос, однако Дремов упорно стоял на своем. Я не я, и лошадь не моя.

Начиная понимать, что с насиженной версии его уже не сдвинуть, Бусурин решил изменить тактику допроса и, откинувшись на спинку стула, откровенно изучающим взглядом уставился на сидевшего по другую сторону стола мужика. Вроде бы ничего особенного, а вот поди же ты, как держит удар.

— Итак, спрашиваю в последний раз, — повысил голос Бусурин. — Кто является хозяином икон и, кто именно должен был их встречать?

Явно уставший Дремов поднял на полковника замутненный взгляд и устало произнес:

— А я в последний раз отвечаю, что эти иконы в глаза не видел. Я первый раз на этой машине, всего лишь несколько дней как работаю на автобазе и знать не знаю, кто бы мог подложить мне эту свинью. А может, и сыграть со мной в темную.

— То есть, кто-то перед рейсом зарядил тайник, а ты и знать не знал об этом?

— Вполне! — оживился Дремов. — Слышал, таких случаев бывало немало.

Глаза Бусурина засветились сочувствием, и он, как на безнадежного больного, посмотрел на Дремова.

— Хорошо, оставим пока что этот вопрос и вернемся к нему чуть позже.

Дождался, когда Дремов утвердительно кивнет головой, что означало, видимо, признание им своей первой победы в поединке со «старым хреном», который представился полковником ФСБ, и совершенно обыденно спросил:

— Ну а что ты скажешь насчет тех ДТП, в результате которых погибли четыре человека, причем один из них — гражданин Соединенных Штатов Америки, за смерть которого ты будешь отвечать по всей строгости закона? Сам понимаешь, это ДТП, точнее говоря, хорошо подготовленный, спланированный наезд с летальным исходом, поставлен на контроль, и, во избежание очередных нападок со стороны американцев, ты пойдешь по самой серьезной статье. От восьми до двадцати лет лишения свободы.

Бусурин смотрел на Дремова и видел, как изначально спокойное лицо мужика покрывается красными пятнами.

— Ну а чтобы не толочь воду в ступе, скажу сразу: ты уже давно на крючке, однако нам надо было выявить того заказчика, который спланировал все три наезда, и поэтому было решено «поиграть» с тобой, воздерживаясь от ареста. А тут вдруг такой подарок с иконами. Откровенно говоря, не ожидали.

Было видно, как у мужика дрогнули руки, и он, сглотнув слюну, почти выдавил из себя:

— Я… я не убивал того американца. И у меня есть алиби. В ту ночь у меня угнали машину, а сам я сначала гостил у нашего завгара, он может подтвердить это, а потом пошел провожать Татьяну, с которой меня познакомили в тот вечер.

— В какое время ты ушел из гостей?

— Ну-у… что-то около двух.

— И что после этого?

— Проводил Татьяну до ее дома и пошел домой.

Бусурин с сочувствием смотрел на Дремова.

— Хочешь знать мое личное мнение?

— Да! Конечно.

— Так вот, это свое алиби ты можешь засунуть в одно место. Расшифровываю. Ты действительно мог проводить эту женщину до дома и тут же вернуться на неохраняемую площадку, на которой ты оставил свой КРАЗ. Ну а далее… Изуродованный бампер и отпечатки протекторов на месте преступления говорят сами за себя. Запланированное, хорошо срежиссированное убийство, на исполнение которого у тебя оставался вполне приличный временной люфт. Три часа, в течение которых ты мог доехать до Москвы и ждать такси с Даугелем по маршруту движения.

Бусурин смотрел на Дремова и видел, как меняется его лицо. Оно стало мертвенно-бледным, и казалось, что еще минута-другая — и с ним случится удар.

— Но я… в ту ночь я действительно не был за рулем.

— В таком случае кто?

Он долго, очень долго молчал, наконец почти выдавил из себя:

— Брат мой… Сашка.

— То есть Александр Дремов? Водитель Неручева?

При упоминании о Неручеве Дремов дернулся, будто прошибло током, и его лицо скривилось в вымученной маске.

— Вы… вы знаете о Неручеве?

— А еще два наезда? — давил Бусурин, оставив вопрос Дремова без ответа.

Дремов вскинул на Бусурина наполненные болью глаза, и было видно, с каким трудом ему дается каждое слово:

— На мне только один покойник… первый. Да и то я не хотел его смерти. Думал, царапну малость, а оно вон как получилось… Ночь, дорога скользкая, оттого и не рассчитал руля.

— Кто планировал столкновение?

— Думаю, Сашкин хозяин. Неручев. Он же и маршрут расписал, по которому тот мужик должен был ехать.

— А кто расплачивался?

— Он же, Неручев.

— Хорошо, поверю. А что было еще с двумя наездами?

Теперь, когда Дремов признался в главном, ему, казалось, уже нечего было бояться, и он даже голову приподнял, отвечая на вопросы:

— Их тоже должен был исполнить я, но я отказался, и тогда они стали давить на меня и даже шантажировать. Но я, гражданин полковник, тоже не пальцем деланный, и послал Сашку с его хозяином куда подальше. Мол, мне свобода дороже. Тогда Сашка потребовал, чтобы я в назначенное время пригнал КРАЗ к условленному месту, а остальное, мол, меня не касается.

— Ключи от машины передал брату?

Дремов молча кивнул головой.

— Ну а как же тебя угораздило вляпаться в историю с иконами? Вроде бы уже научен был?

— Бес попутал, гражданин полковник, право слово, бес. Неручев пообещал за один только рейс заплатить столько, сколько я за год получаю, и я согласился. К тому же он заверил, что рейс этот будет совершенно безопасный и таможня уже дала «добро».

— И ты согласился?

— Да.

— А если бы тебя взяли с наркотой?

Дремов отрицательно качнул головой.

— Почему нет?

— Тайник загружали при мне, и это были иконы.

— Кто загружал?

— Если не считать Сашки и Неручева, который привез иконы на своем «мерсе» и контролировал загрузку, еще двое. Какой-то Самсон и шестерка Неручева — Костырко.

Теперь, казалось, все сходилось, однако Бусурин не мог не задать еще одного вопроса:

— Кто убил Ушакова?

Видимо пытаясь понять, о ком спрашивает полковник ФСБ, Дремов мучительно наморщил лоб. — Это…

— Это тот самый иконописец, иконы которого ты пытался вывезти из России.

— Нет, это не я, — засуетился Дремов. — Клянусь!

— Брат?

— Нет! Нет, нет! Но он прокололся как-то… по пьяни. Сказал, будто Неручев теперь у него в кулаке сидит. Мол, и на нем кровушка висит…

* * *

На часах уже было без четверти восемь, когда наконец-то из раздевалки сообщили, что «к больному поднимается гость», и Маланин смог вздохнуть с облегчением. Вроде бы уже и пообвыкся с тем, что приходится то ждать, то догонять, а вот поди же ты — каждый захват — что первый, нервы напряжены до предела. Тем более, что в данном случае основному риску подвергался не он сам и даже не его спецназ, а следователь Следственного управления при Московской прокуратуре, и случись вдруг с ним что-нибудь непредвиденное…

Впрочем, об этом было лучше не думать. И себя изведешь, и операцию сорвешь излишней нервозностью. Хотя, если рассуждать здраво, киллера можно было бы скрутить еще внизу, в той же раздевалке, и, уже обшмонав его карманы, можно было бы предъявить орудие убийства, однако все тот же Головко настоял на том, что брать его надо наверняка, в момент истины, то есть прямо в палате, когда его уже не сможет отмазать ни один адвокат, и Маланин вынужден был подчиниться, играя все эти дни роль лечащего врача.

Вновь заработала рация и «Второй номер», отслеживающий продвижение киллера по внутренним переходам Склифа, сообщил, что под курткой у гостя «металл», судя по всему, пистолет с глушителем.

Это уже было совсем хорошо, и Маланин облегченно вздохнул, потирая руки. Пистолет — это даже не кастет, не нож с выбрасываемым клинком и тем более не шприц с отравленной иглой, с ним как-то и брать привычнее, да и отмазаться практически невозможно.

Головко уже был предупрежден о приезде «гостя», и теперь надо было очень умненько его встретить.

Не было проблем и с дежурной медсестрой. Она была выведена из своей клетушки, похожей на стойку бара в коридоре, и облаченный в белый халат Маланин вышел из ординаторской именно в тот момент, когда в конце коридора показался долгожданный «гость».

Довольно высокий, приятной наружности уроженец Кавказа, лет сорока от силы.

Руслан Адыгов!

Довольно дорогие замшевые туфли, скрадывающие шаги, просторная, с множеством карманов и кармашек куртка-ветровка. В руке — новенький, с наборными замочками кейс.

Ни дать ни взять — весьма успешный бизнесмен, решивший хотя бы на время освободиться от надоевшего строгого костюма и столь же надоевшего галстука.

— Простите, — движением руки остановил он Маланина, — доктор Скворцов еще не уехал?

— Я и есть доктор Скворцов. А вы, насколько я догадываюсь…

— Следователь! Хотел приехать пораньше, но… — и он с маской глубочайшего сожаления на лице развел руками. — Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. В срочном порядке вызвало руководство, так что не обессудьте.

Он был сплошная любезность, и если бы Маланин не знал, что в действительности представляет из себя «следователь Адыгов», то можно было бы и купиться на его виноватую улыбку.

— Ничего страшного, всяко бывает. Я вот тоже пообещался в одном месте быть не позже восьми, а дай-то бог, чтобы успел к девяти. Головко предупрежден о вашем приезде, и позволю себе откланяться. Если будут вопросы ко мне, звоните завтра.

По тому, как у Адыгова блеснули глаза, можно было догадаться, что более комфортной ситуации он даже представить себе не мог.

— Благодарю вас, обязательно воспользуюсь вашим приглашением. Кстати, как там наш больной? Не поверите, вся прокуратура и Следственный комитет на ноги поставлены.

— Отчего же не поверить, поверю! — хмыкнул Маланин. — У нас тоже все на уши встали, когда его к нам привезли. Весь в крови, голова пробита… Хорошо еще, здоровье железное, да и сердечко не подкачало, вроде как оклемался понемногу. По крайней мере говорить начал, да и ложку впервые за все время ко рту поднес.

Они подошли к плотно прикрытой двери палаты, и Маланин напутственно произнес:

— Но предупреждаю еще раз, никакого нажима на психику. Может случиться рецидив. И еще — на всё про всё пятнадцать минут, не больше. Дежурная сестра сейчас отошла, но с минуты на минуту должна вернуться. Она проследит.

— Не волнуйтесь! Головко не первый, да и не последний, надеюсь, с кого я показания в больнице снимаю.

«Ну-ну», — мысленно «благословил» его Маланин, открывая дверь в палату.

С перебинтованной головой и повязками на венах, по которым Семену вгоняли раствор, повернувшись лицом к двум штативам для капельниц, что стояли подле больничной койки, Семен представлял собой полную беспомощность вконец измочаленного человека, который только и может, что рассчитывать на крепость своего организма. С трудом приоткрыв глаза на звук заскрипевшей двери, он изобразил на лице некое подобие улыбки, когда Маланин представил ему «следователя прокуратуры», и даже шевельнул губами, что означало, видимо, «хорошо, я все понимаю».

— В таком случае я вас оставляю, — посмотрев на часы, заторопился Маланин. И, уже повернувшись к Адыгову, добавил: — Но предупреждаю, не волновать и не более пятнадцати минут.

Маланин ушел, с осторожностью кошки прикрыв за собой дверь, а Головко пытался лихорадочно вспомнить, где же он видел раньше «господина следователя». И только когда тот спросил, может ли Головко ответить на пару-тройку вопросов, вспомнил.

Старший следователь межрайонной прокуратуры Адыгов, чудом избежавший обвинения в получении крупной взятки за ликвидацию уголовного дела, по которому обвиняемым корячилось от восьми до двенадцати лет строгого режима. Он видел его всего лишь один раз, причем мимолетно, но столь импозантную личность трудно было не запомнить.

— Вы хорошо помните всё то, что случилось с вами? — спросил Адыгов, покосившись на дверь.

— Естественно, — шевельнул губами Семен, думая в то же время о том, в какой момент Адыгов пустит в ход спрятанный под курткой пистолет.

«Или, может, пистолет у него на самый крайний случай? — прокачивал Семен ситуацию. — А для убийства припасено что-нибудь более тихое и нежное? Скажем, тот же шприц с отравленной иглой? Или брошенный на лицо платочек, от пропитки которого можно тут же отдать концы?»

Однако, как бы там ни было, но надо было и отвечать грамотно, и в то же время не пропустить того единственного момента, ради которого и был затеян весь этот цирк с переодеванием.

В какой-то момент в его сознании даже промелькнула предательская мыслишка, а стоит ли овчинка выделки? И может, лучше будет скрутить Адыгова прямо сейчас, с пистолетом и фальшивым удостоверением на кармане, стоит нажать вмонтированную в панель незаметную для постороннего глаза кнопочку, однако тут же отбросил эту мысль. Судя по хватке, начальник службы собственной безопасности художественной галереи «Рампа» далеко не дурак, и, поварившись в межрайонной прокуратуре, он загодя должен был обезопасить себя на случай изъятия пистолета. А это значит, что у него есть разрешение на ношение оружия, что же касается фальшивого удостоверения, то об этом вообще можно забыть; пустячок, детский лепет.

И если свести всё это воедино…

Задумавшись, Семен пропустил что-то такое, о чем его спросил Адыгов, и вынужден был виновато улыбнуться:

— Простите, я вроде бы плохо слышу.

— Ничего страшного. Просто я спросил, в тот вечер вы возвращались домой один?

— Один.

— Не помните, в какое время?

— Без четверти двенадцать.

— И как всё это произошло?

— Как произошло? — переспросил Головко и невольно напрягся, исподволь наблюдая за каждым движением Адыгова. Поднял с пола свой кейс, положил его на колени, щелкнул замочками…

Как бы специально поднятая крышка кейса не позволяла рассмотреть, что за предмет он держит в руках. Это мог быть и блокнот с ручкой, и шприц с таким раствором, от которого мгновенно засыпают и уже не просыпаются.

Но если это нечто, похожее на второе, то ему сначала надо подняться со стула, наклониться, чтобы сдернуть одеяло или вырубить его на пару минут, или же…

Как бы припоминая, что же с ним случилось на самом деле в ту ночь в подъезде дома, Семен незаметно для постороннего глаза нажал «тревожную» кнопочку и прикрыл веки.

Почувствовал, как напряглась каждая клеточка его тела.

Из-под опущенных век он видел, как Адыгов бросил на него стремительный взгляд, в его руке блеснуло нечто похожее на авторучку с жалом, и он рывком сорвал одеяло. Семен увидел, как над его шеей зависла рука Адыгова, и он, резко вскинувшись, ударил его головой в подбородок, одновременно фиксируя руку Адыгова. Второй удар, кулаком в лицо, выбросил Адыгова на середину палаты, и в этот момент Семен едва не распрощался с жизнью, запутавшись в простыне.

Однако нападавший оказался гораздо проворней, нежели можно было предполагать. И пока Семен поднимался с пола, вывалившись из кровати, Адыгов успел выхватить из-под ветровки пистолет с накрученным глушителем и дважды нажал спусковой крючок…

Отброшенный на кровать, Семен, словно в тумане, увидел, как к нему, целясь в голову, приближается Адыгов, и в этот момент в палату ворвались спецназовцы Маланина…

Всё дальнейшее происходило, как в вязком, молочного цвета тумане, и единственное, на чем зафиксировалось сознание Семена, пока он стаскивал с себя бронежилет, так это окровавленный Адыгов да озверевший Маланин, ткнувший в его ноздрю ствол пистолета.

— Сука! Быстро! — яростным шепотом кричал Маланин. — Кто?! Кто заказчик? Или я тебя сейчас, с-с-сука…

Выстрел холостым заставил Адыгова конвульсивно дернуться, и он, видимо еще не осознав до конца, что же такое могло произойти с ним, выдавил из себя: — Неручев…

Глава 33

Это был первый день после его выписки из Склифа. Надо было подготовиться к первому допросу Игната Петровича Неручева, и Головко, обложившись протоколами допросов братьев Дремовых, Костырко и Самсонова, Адыгова и всех тех, кого он успел сдать, анализировал всё то, что удалось выбить во время задержания, как вдруг тишину кабинета нарушил телефонный звонок.

— Семен? Живой и здоровый? Стогов у аппарата. — Из него перла такая эйфория, что Семен просто не мог не подколоть его:

— Что, майора дали? Мог бы и пригласить на обмыв.

— За этим не заржавеет. А сейчас… у тебя факс работает?

— Ну!

— Тогда присядь на стул, а то ведь и упасть можешь. Короче! Пришел ответ на запрос в архив относительно Луки Ушакова.

— И?..

— Лучше будет, если прочтешь своими глазами.

«Совершенно секретно!

К исполнению Компанцу А.М.

Во исполнение приказа по ОГПУ обеспечить гражданина Ушакова Луку Михеевича всем необходимым для работы по заданию государственной важности. Список прилагается. В трехдневный срок освободить в районе Арбата пригодный под жилье особняк и оборудовать его под иконописную мастерскую. Поставить Ушакова Л.М. на довольствие обозначенной категории, обеспечивая всеми продуктами.

В целях исключения утечки информации, поселить в этом же особняке, выделив отдельную комнату, проверенного сотрудника ОГПУ. Заместитель Председателя ОГПУ Ягода Г.Г.

Приложение к приказу по ОГПУ 127/31

Неручев Петр Иванович, 1908 года рождения, русский.

Член ВКП\б\ с 1925 года. Сотрудник ОГПУ с 1925 года.

За время работы в ОГПУ проявил себя инициативным, преданным делу партии чекистом. Политически грамотен, способен принять правильное решение в самой острой ситуации. РЕКОМЕНДОВАН в распоряжение Компанца А.М.»

Головко верил и не верил своим глазам. Когда же наконец до него дошел смысл секретного приказа по ОГПУ, он поднял телефонную трубку и не совсем уверенно произнес:

— Слушай, Стогов, так что же… выходит, этот самый Неручев, который был приставлен к Ушакову, и бывший чиновник отдела культуры ЦК КПСС, он же владелец художественной галереи «Рампа»…

— Да! И еще раз — да! — уже майорским баском громыхнул в трубку Стогов. — Отец и сын! Врубаешься?

Головко «врубался».

Судя по раскладу, почетный чекист Петр Иванович Неручев, даже несмотря на то, что был преданным делу партии коммунистом, в какой-то момент рассказал своему сынку о том сверхсекретном задании государственной важности, из которого он вполне благополучно вышел, а также рассказал и о том видении Луке Ушакову, когда тот уже отчаялся написать Спаса Вседержителя, и если взять за отправную точку тот факт, что все последующие годы Лука Михеевич Ушаков поддерживал дружеские отношения со своим напарником по «арбатскому затворничеству», то почему бы не предположить, что…

Впрочем, далее шли сплошные предположения, однако неопровержимым фактом оставалось главное. Настойчивость Неручева по изъятию наследованных Ефремом Ушаковым икон, возможно, шантаж и попытка повлиять на его психику с помощью голографической установки, но когда все это не прошло — убийство Ефрема, ограбление и поджог дома, дабы скрыть следы преступления.

Теперь Головко знал, с чего он начнет допрос…

Content

Юрий Гайдук
Спас на крови

Пролог

Часть І

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть ІІ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть III

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33