Ванесса О’Брайен

К величайшим вершинам

Как я столкнулась с опасностью, обрела смирение и поднялась на гору истины

© 2021 by Vanessa O’Brien

© Л. А. Борис, перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Всем тем, кому хватает смелости постичь перемены

Некоторые имена и конкретные детали были изменены, а отдельные персонажи и события являются результатом литературной обработки.

Пролог

Альпинизм – длительные периоды интенсивной скуки, прерываемые редкими моментами абсолютного ужаса.

Аноним

Я карабкалась по каменистой морене на ледник Годвина-Остена высоко в Гималаях. К2 возвышалась надо мной, мраморно-белая с черными пятнами на фоне синего неба – почти идеальный треугольник, будто гора, нарисованная рукой ребенка. Я попыталась сосредоточиться на движении своих ног, но вершина так и притягивала взгляд, поэтому я то и дело посматривала на нее краешком глаза, отчего ощущала себя немного не в своей тарелке. Вершина ныряла туда-сюда, играя в прятки с перистыми летними облаками и вихрями снежных кристаллов, которые подхватывал безжалостный ветер. Не помню точно, какая песня играла у меня в наушниках. Может, это были Rolling Stones, и пели они о том, как многообразно то, что ты получаешь: то, что ты хочешь, или то, что тебе нужно. А может это были Sex Pistols, распевавшие о различии между тем, что ты хочешь, и тем, что получаешь. У каждой экспедиции свой собственный саундтрек, и любой из них подошел бы для моей второй попытки подняться на К2.

Расположенная на границе Пакистана с Китаем, К2 является высшей точкой горной системы Каракорум и вторым высочайшим пиком планеты, она простирается на 8610 м, а от базового лагеря ее вершину отделяет примерно 3612 м. Жесточайший мороз, постоянный сход лавин и камнепады, технически сложные подъемы и, что вполне предсказуемо, кошмарные погодные условия на К2 уже стали легендой. Подъем на вершину – изнурительная проверка физической выносливости и силы воли. Ничто не удерживает вас там, одна только целеустремленность, так что, отправляясь на К2, и вы, и все, кто вас любит, отказываетесь в мучительно сложном положении. Мой муж Джонатан может подтвердить это, ничуть не жалуясь.

В 2013 году, за три года до моей второй попытки подъема на К2, лавина вблизи Третьего лагеря, на высоте около 7400 м, унесла двоих, отца и сына. В ослепительно ясный солнечный день я почти смогла рассмотреть, куда их могло сбросить. Еще раньше я пообещала выжившей жене погибшего и их дочери, Секвойе Шмидт, что изо всех сил буду стараться хотя бы увидеть издалека останки кого-нибудь из них. Именно поэтому с самого прибытия в базовый лагерь, когда на глаза нам стали попадаться следы схода лавин, я осматривала изорванные пуховики, куски изодранной одежды и, да, даже отдельные фрагменты человеческих останков. Когда до меня дошли слухи, что другая команда увидела два разных сапога, торчащих бок о бок из ледника, я ощутила прилив надежды и отправилась посмотреть поближе.

Рельеф этих мест – наследие продолжающегося вот уже более 50 млн лет неспешного процесса колоссальной силы, который вызывает изгибы, смятия и поднятия. Индостанская плита врезалась в Евразийскую и нырнула под нее, отчего вверх поднялись горные хребты высотой более 8 км, так образовались Гималаи, которые включают и горную систему Каракорум. Так бывает на трассе, когда автомобиль получает удар сзади: обломки поднимаются и торчат вверх, словно складки аккордеона. Морские окаменелости, которые образовались в первобытных глубинах, теперь вмурованы в скалы на высоте тысяч метров над уровнем моря. Лавины сбрасывают снег в подземные потоки, и они мало-помалу врезаются в гору, оставляя глубокие трещины и хрупкие карнизы

Горы никогда не бывают статичными, но те, чей возраст исчисляется миллиардами лет, как правило, изношены и смирны. С точки зрения геологии, Гималаи – капризные подростки. Они постоянно огрызаются и плохо себя ведут, без предупреждения сбрасывая обломки камней и скал. Между острыми вершинами непрерывно движутся замерзшие реки и горные водопады, смещаясь за один день на расстояние от 60 см до 1,5 м. Альпинист может легко соскользнуть в глубокую трещину и исчезнуть в ледяной пропасти. Он может быть раздавлен обрушившимся сераком[1] или погибнуть, совершив какую-нибудь роковую ошибку. Альпинисты могут стать жертвой болезни, отека легких или мозга, истощения или гипоксии. Они могут упасть, замерзнуть или просто не проснуться.

На момент написания этой книги на вершину К2 успешно поднялись только 377 человек, еще 84 альпиниста погибли там, поставив ее на второе место после Аннапурны по смертоносности в мире. На каждые двадцать восхождений на Эверест приходится только одна попытка подъема на К2, и из всех, кто совершает восхождение на нее, каждый четвертый погибает. Неприятная реальность состоит в том, что очень немногие тела удается спустить с горы целыми. Оторванные конечности, обрывки снаряжения и вмерзшие в лед тела то появляются на поверхности смещающегося льда, то снова исчезают. Лавина с силой швыряет их, словно гальку в океане: кости оказываются переломаны, суставы и сухожилия порваны, хрящи раскрошены. Тело чаще всего распадается в самых слабых местах, начиная с шеи. Птицы обычно успевают первыми отыскать погибших, задолго до того, как к ним приблизится другое человеческое существо, чтобы перетащить оторванную от туловища голову в какую-нибудь расщелину или присыпать щебнем безымянное туловище. На значительной высоте затраты энергии на то, чтобы завалить труп камнями или попытаться извлечь его изо льда чаще всего подвергают опасности жизнь альпиниста с этими благими намерениями, поэтому моей целью было не вытащить тела тех отца с сыном, а хотя бы идентифицировать их с помощью образцов ДНК.

Шерпы боятся смерти. Многие из них отказываются посещать мемориальную пирамиду возле базового лагеря К2. Некоторые опасаются, что даже фотографирование трупа может прервать странствие души погибшего. Конечно, не было смысла просить их заняться лодыжкой мертвеца, поэтому я пригласила эквадорца Бениньо, моего товарища по команде, подняться со мной на ледник. Он все еще был ниже морены, когда я увидела впереди полосу кристально-голубого льда и снега цвета взбитых сливок. На бледном фоне легко можно было разглядеть ярко-синие и неоново-оранжевые сапоги. Разные цвета, один и тот же европейский бренд. Может быть, это два альпиниста, которые вместе покупали снаряжение. Используя свой Garmin inReach, спутниковый прибор, который отслеживает передвижение и позволяет отправлять текстовые сообщения, я отправила сообщение Секвойе. «На них были ботинки марки Koflach?»

Ожидая ответа, я поднималась по леднику в поисках других следов или останков. Альпинистское снаряжение так же красочно, как одежда цирковых артистов, в первую очередь потому, что мы хотим быть заметными на фоне льда и скал. Когда я только начала заниматься альпинизмом, это меня страшно бесило. Хотелось выглядеть, как воин-ниндзя, а не набор бутылок с кетчупом и горчицей на столике у гриля, но ботинки La Sportiva Olympus Mons Evo всегда ярко-желтые. Так что ситуация напоминает приобретение автомобиля Model T от Генри Форда: бери, что дают. Некоторое время я поднималась, осматривая затененные сугробы. Ничего. Было пасмурно, и я двигалась против ветра, напиравшего с такой силищей, что появлялось неприятное ощущение между ребрами и грудиной. Я вернулась к ботинкам.

Заглянула сначала в синий ботинок и обнаружила, что внутри осталась ступня, лодыжка и сломанная голень с большим количеством плоти на кости. Качество тканей напомнило маринованные свиные ножки, которые так любила моя мать – беловатая мякоть, мраморная от застывшего в желе жира. В детстве я содрогалась, видя, как она наслаждается этим блюдом. Теперь мне показалось, что я вряд ли смогу спокойно смотреть на них в отделе гастронома по соседству. С другой стороны, передо мной было множество возможностей получить образцы ДНК. Я не эксперт, но понимаю основы и полагала, что смогу достаточно спокойно провести забор образцов, поскольку с самого детства была довольно стойким ребенком.

Помню, как в возрасте 8 лет впервые пошла на похороны. Мать подвела меня и моего младшего брата Бена к гробу, чтобы проститься с умершим. Бен был слишком мал, чтобы заглянуть внутрь, но я привстала на цыпочки и спросила: «А потрогать можно?» Мама кивнула, и я протянула руку и погладила твидовый рукав жесткого серого костюма. Этого человека я не знала. Он был для меня, как вешалка с одеждой. Все говорили, что его душа отправилась в рай, и я с детской непосредственностью верила в это. Я до сих пор в это верю. Однако сейчас я достала из кармана набор для забора образцов – хирургические перчатки, ножницы, маску, контейнер для тканей и складной швейцарский нож; руки дрожали. Передо мной была не лягушка, которую нужно было препарировать на уроке биологии. Погибший был чьим-то братом, и, подумав о своем младшем брате, я почувствовала, как моя стойкость куда-то девалась.

– Эй, Бениньо, – позвала я, и он вскарабкался на ледяной холм и встал рядом со мной, выдыхая белые облачка пара.

– Что-то мне нехорошо, – сказала я, протягивая ему маску и перчатки. – Ты же не откажешься мне помочь? Или, вернее, ему.

Бениньо с усмешкой пожал плечами. Альпинисты привыкли к черному юмору. Я держала ботинок, указывая товарищу, какие куски плоти нужно отрезать, и открыла контейнер, чтобы поместить в него образец.

– Вот так. Супер. Теперь ты можешь отломить отсюда кусок кости? Отлично. И то же самое из другого ботинка. Сейчас я достану второй контейнер.

Мы проделали то же самое с другим ботинком. Когда все было сделано, я сняла маску и перчатки, пометила контейнеры и убрала маску, перчатки и нож в отдель-ный пакет.

– Эй, не выбрасывай нож, – попросил Бениньо. – Лучше отдай мне. Я очищу его и сохраню.

Я позволила ему залезть в рюкзак и достать нож. В нескольких метрах от нас была глубокая трещина, поэтому мы собрали все видимые останки и аккуратно сложили их в темную трещину, сохранив координаты GPS.

– Теперь дай помолиться, – попросила я.

Бениньо стоял, почтительно склонив голову и заложив руки за спину.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да приидет Царствие Твое; Да будет воля Твоя и на земле… И на земле… Как на небе.

Мой голос пресекся. Вот уже сорок лет, сколько я себя помню, я день за днем читаю Отче наш. Теперь же глаза наполнились слезами, я моргала, встревоженная тем, что знакомые слова куда-то пропали, так как множество неведомых до той поры переживаний охватило меня.

– И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Аминь.

Фарман, наш повар и управляющий Базовым лагерем, сказал, что сохранит взятые образцы на льду. Я отправила еще одно сообщение Секвойе, и на этот раз ответ пришел быстро. Ни ее отец, ни брат не носили таких ботинок.

Черт. А я так надеялась, что это они. Мне больше нечего было предложить им, матери и дочери, они так и будут страдать дальше, пребывая в неизвестности. Их неутоленное горе резко противоречило факту наличия в холодильнике неопознанных образцов ДНК. Какой смысл в этих образцах, если их нельзя сравнить с ДНК членов семьи погибших. Я слишком хорошо это понимала. Моя мать умерла, страдая от той же боли. Отец никогда не мог говорить об этом, еще до того, как болезнь Паркинсона лишила его способности говорить вообще.

Увиденное оставалось со мной, вплетая кошмарные темы в беспокойные видения на большой высоте в течение следующих дней, которые и без того стали похожи на скверный сон. Лавина, очень напоминавшая ту, что унесла тех отца и сына, снесла третий лагерь внизу, пощадив жизни, но лишив нас тщательно подготовленного снаряжения, палаток, припасов и кислорода. Моя вторая попытка подняться на вершину К2 закончилась проклятым сочетанием мерзкой погоды и невезения. Я не знала, потяну ли я третью попытку, физически, финансово или эмоционально. В тот момент я чувствовала себя так, словно меня раздавили катком.

Чем больше восхождений я совершаю, тем чаще вижу, как повторяется одна и та же история. Динамика делового мира, моя предыдущая жизнь, будь это к лучшему или худшему, отражает динамику восхождений: то, как мы учимся, взаимодействуем; что происходит во время подъема и неудач, как меняется культура команд-ной работы, сотрудничества. Я действительно считала, что диплом MBA поможет найти решение любых проб-лем, отделявших меня от вершины. Горы исправили мою ошибку.

Тем не менее друзья приветствуют меня, как героиню, потому-то, возвращаясь из очередной экспедиции, я с нетерпением жду встречи с ними. Мой муж, с которым мы вместе уже более 20 лет, – целый мир для меня, и с тех пор, как я была ребенком, с тех пор, как моя собственная семья распалась, я нашла убежище в создании особой семьи, где бы я ни оказалась. Мои друзья – первые, кому я озвучиваю все свои мечты, надежды и страхи. Когда я возвращаюсь домой с триумфом, они помогают мне не слишком погружаться в эйфорию от победы. Если возвращаюсь с неудачей, они снова вселяют в меня оптимизм. Джонатан не спешит разделять мой оптимизм, пока он не будет подкреплен цифрами.

В момент знакомства с мужем я пребывала на вершине мира и, говоря об этом, я имею в виду вовсе не Эверест. Я жила в Лондоне, только что получила диплом MBA, имела успешную карьеру в финансовой сфере. Джонатан, корпоративный бухгалтер, выживший в ледяной пропасти английской школы-интерната, где учился с 7 лет, счел все вышеперечисленное неотразимо сексуальным. Он обожал мой «дух приключений», подразумевавший рискованные действия, в том числе умение повернуться на пятках, запрыгнуть на лыжный подъемник (хвать за перекладину!), готовность сделать все возможное, чтобы не опоздать на сафари. Мне кажется, все это лучше всего можно охарактеризовать словом «веселье»; благовоспитанные маленькие мальчики в английских школах-интернатах незнакомы с этим техническим термином. Кроме того, тогда Джонатан не знал (и узнал лишь позже, когда об этом стало известно и мне), что в моей жизни произошли ужасные события, которые не прекращали тревожить меня. Я просто очень хорошо умела никогда не говорить о них.

Теперь у меня это получается не так хорошо. Каждая покоренная вершина изменила меня: теперь я уже не так склонна скрывать свои переживания. Тем не менее я не стану утверждать, что альпинизм помог мне достичь юнгианской самореализации или как-то этак на меня повлиял. Я подписываюсь под классическим высказыванием Джорджа Мэллори, объяснявшего одному из репортеров в 1923 году, почему он хочет подняться на Эверест: «Потому что он есть. Само его существование – вызов». С этим я согласна. Но Мэллори продолжил: «Ответ инстинктивный, я полагаю, это отчасти желание человека завоевать Вселенную». Может быть, таково желание мужчины. Но не мое. Мне никогда не хотелось покорить К2, Эверест или любую другую гору. Я представляю себе, как забираюсь на колени матери-горы. Я бы никогда не смогла считать себя сильнее, величественнее, мудрее и благороднее, чем она.

Первыми на вершину К2 поднялись Лино Лачеделли и Акилл Компаньони, участники исторической итальянской экспедиции 1954 года. Первыми американцами, покорившими вершину, были Джим Уиквайр и Луис Рейхардт в 1978 году. Первой женщиной там стала польская альпинистка Ванда Руткевич в 1986 году, когда погибли тринадцать альпинистов, включая напарников Руткевич по восхождению. В 2017 году, через 31 год после Ванды, я стала первой американкой, оказавшейся на К2. Поскольку у меня двойное гражданство, я также стала первой британкой, поднявшейся на К2 и благополучно спустившейся оттуда. Это получилось лишь с третьей попытки. Мне было 52 года, и на тот момент я серьезно занималась альпинизмом меньше восьми лет.

Как и все остальные, я искренне удивляюсь тому, что опыт в бизнесе действительно подготовил меня к жизни, полной приключений и исследований. Да, между этими понятиями есть различия. Приключение – то, чем вы занимаетесь для себя; исследование – то, что вы делаете для потомков, то, чем вы платите долги. Не всегда удается испытывать удовольствие в процессе получения удовольствия. Если по пути бывает весело, это здорово. Я обожаю планирование, исследования и особый дух экспедиций. Мое воображение захватывают потрясающие виды и щедрость местных жителей в разных странах. Какая это привилегия – испытывать гостеприимство и радушие народов Пакистана и Непала! Но непосредственный подъем на гору зачастую означает дискомфорт и мучение. С точки зрения психологии это мрачный тест, сколько раз вы сможете бодро спеть Девяносто девять бутылок пива стояли на стене, убавляя с каждым куплетом по одной. С точки зрения физической формы в лучшем случае это испытание бесконечными километрами, а в худшем – чистый кошмар. Обмороженные пальцы на руках и на ногах вздуваются, темнеют, а иногда и отваливаются. Когда неделями или даже месяцами живешь под открытым небом, никуда не спрячешься от сил природы. Чтобы приблизиться к высочайшим вершинам мира на расстояние крика, нужно совершить путешествие по странам третьего мира, где вода из крана временами опаснее, чем вихрь от турбины самолета, не говоря уже о местных бандитах, основным промыслом которых является захват альпинистов ради выкупа.

– Дождаться не могу, когда же мы уберемся отсюда подальше, – вздохнул однажды один из альпинистов, и это сомнительно-оптимистическое заявление всплывает у меня в памяти всякий раз, когда я вижу, как коровы поедают картонные коробки на краю сточной канавы, либо дети работают в поле. Эти слова приходят мне на ум всякий раз, когда я захожу в кишащий паразитами горный приют с земляным полом или задыхаюсь от вони в загаженном отхожем месте. Если я снимаю мокрый носок и нахожу буквально фарш там, где раньше была подушечка стопы, я напоминаю себе, что у надежды всегда есть оборотная сторона. Чтобы ощутить надежду, приходится пережить неудачи и разочарование. Так бывает и в бизнесе, и в жизни.

Но не так давно, перебирая старые семейные фотографии, я заметила кое-что, чего никогда раньше не видела. Почти на каждом снимке на заднем фоне видны какие-то горы. Вот карточка, где я малышкой лежу на пледе для пикника, расстеленном где-то на лугу. Мой отец, такой красивый, лежит, откинувшись на локоть, а за ним, как зубцы грабель, поднимаются уступы утеса в парке. Вот мы с моим младшим братом Беном: нас запихнули бок о бок в кресло аттракциона, он широко улыбается, а у меня такой вид, будто я замышляю кого-то убить. Сквозь шаткое ограждение видна пирамида далекой вершины. Большой Каньон, парк Йосемити, заповедник Йеллоустон – все обычные места, куда среднестатистическое американское семейство выбирается на отдых плюс множество заснеженных холмов и мысов, которые я не узнаю. Я вижу их сейчас, это великие стойкие часовые, неуклюжие в тени беспокойного времени, готовые поделиться своей грозной массой с миром, который вот-вот рухнет. Спустя долго время после того, как исчезла моя семья, горы вернулись и заявили на меня свои права.

Это история о том, как я поднялась на вершины высочайших гор мира и прошла по темным долинам, о которых мне нелегко говорить. Это история о стойкости, о ребенке, рожденном в любви для препятствий и лавин, и о том, как приключение всей жизни превращается в исследование. Кроме того, я расскажу, как ходят в туалет во время восхождений, ибо почему-то меня постоянно спрашивают об этом. Чтобы сделать рассказ максимально красочным, я перетасовала некоторых персонажей и кое-какие события, а разговоры постаралась воссоздать по своим воспоминаниям так, чтобы как можно лучше передать дух происходящего. По ряду причин многие имена были изменены. События, не имеющие отношения к рассматриваемой истории, я не упоминаю. Эти воспоминания не охватывают мою жизнь и карьеру во всей их полноте. Надеюсь, что окружающие меня люди поймут, что их присутствие или отсутствие на страницах этой книги не может служить мерилом их положения в моем сердце. Есть несколько вариантов этой истории, и все они по-своему правдивы, как правдиво любое воспоминание об увиденном вместе с товарищем в неверном свете фонарика.

Когда среди моих друзей заходит разговор об этом, Стефани всегда утверждает, что это она заявила, что мне надо подняться на Эверест. Пиппа говорит, что все началось с какого-то сомнительного, вернее, очень сомнительного письма в электронной почте. Майя считает, что во всем виновата текила, и я склонна согласиться с ней, поскольку это история о неуправляемых духах. Впрочем, все эти неясные детали уже не имеют значения. Я предпочитаю быструю перемотку вперед, а не повторное проигрывание событий. Ностальгия – пустая трата кислорода, а сожаления имеют отвратительное свойство накапливаться и превращаться в лавину. Значение имеет лишь гора, что стоит впереди.

Часть I

Готовь ледоруб!

Глава 1

Мне нравится, когда жизнь направляет тебя в ту сторону, куда тебе совсем не хочется двигаться.

Мартин Нвеейя, морской биолог

Мы с Гонконгом поняли друг друга с полуслова: оба англичане по особому определению, а не по рождению, оба – гордые борцы типа А, оказавшиеся в подвешенном состоянии. Когда в 1997 году истек 99-летний срок аренды его территории Великобританией, колонию в Гонконге вернули Китаю. Маргарет Тэтчер договорилась о 50-летнем льготном периоде, в течение которого жителям Гонконга разрешалось сохранить свои британские чайные и принцип свободных выборов, однако в воздухе чувствовалась ощутимая нервозность. Никто точно не знал, каким будет будущее. Точно так же в 2009 году, когда глобальный экономический кризис потряс все уголки финансового мира, изменилось все, что мне было известно о собственном будущем. Не по своей вине и не по собственному решению мы с Гонконгом были выброшены из жизни счастливого процветания и оказались в чистилище неопределенности, и надо сказать, что Гонконг справился с этим лучше, чем я.

Когда я впервые перебралась в Лондон в 1999 году, женщину с дипломом MBA воспринимали, словно заглянувшего в дверной проем единорога. Сначала я была одним из самых молодых исполнительных директоров в Morgan Stanley, помогала создавать его Европейское потребительское подразделение, затем стала финансовым директором в Barclays и, наконец, коммерческим директором по обслуживанию пластиковых карт, European Card Services, в Bank of America. Я получала повышения, и под началом у меня было более двухсот человек. Я входила в состав правления компаний и посещала слишком много заседаний комитетов по управлению ими.

В первое десятилетие нашего брака мы с Джонатаном были одинаково привержены карьере, и занимались тем, что нам нравилось, ни в чем себя не ограничивая. Большую часть времени я проводила в Лондоне, а последние пару лет Джонатан жил в Токио. Я бы никогда не по-просила его отказаться от карьеры, которая привела его в Азию, да и он ни за что не потребовал бы от меня бросить работу Лондоне, которую я так любила, и это был ключевой ингредиент уникального романтического клея, который удерживал нас вместе. Мы были классическим единством противоположностей, мы жили порой на разных континентах, встречались друг с другом как можно чаще в интересных местах между этими географическими точками. Мы ощущали себя достаточно комфортно в обществе друг друга и наедине с самими собой, чтобы никогда не нуждаться в такой близости, которая заставила бы кого-то из нас пойти на компромисс. Я никогда не считала наши отношения на расстоянии неприятным осложнением или недостатком. Они помогали нам не воспринимать друг друга как нечто само собой разумеющееся и подстегивали в нас желание посетить тысячи укромных уголков Юго-Восточной Азии, которые в ином случае мы бы никогда не открыли для себя. Я рассматривала свою карьеру как с трудом завоеванный кусок территории, где я приобрела свой собственный опыт, на который могла претендовать, если только не прекращала достаточно усердно трудиться, чтобы сохранить его.

Ужасно было узнать, что при самых благоприятных обстоятельствах понятие «стабильная работа» – всего лишь выдумка, утешительная сказочка, которой взрослые убаюкивают себя по вечерам. Когда экономика Лондона начала рушиться, банки перестали выдавать кредиты, а бизнес обанкротился. Великобритания последовала за США, переживая худший спад со времен рецессии 1929 года, и дорогие костюмы стали поспешно искать убежище. Атмосфера в моем шикарном офисном здании в Лондоне становилась заметно более разреженной по мере того, как оттуда утекали средства. Всякий раз, как я набирала номер с чьей-нибудь визитки, оказывалось, что телефон отключен, и мне казалось, что я вижу, как мой коллега падает в шахту лифта.

Я прожила в Лондоне достаточно долго, чтобы получить двойное гражданство – в придачу к американскому паспорту у меня был теперь и британский, так что в этой ситуации я оказалась не только между двух работ, но и между двух родных стран. Поскольку Джонатан базировался в Азии, его бизнес процветал, тогда как мой буквально испарялся, так что впервые показалось разумным найти место, которое устраивало бы нас обоих. Мы провели множество долгих ночных дискуссий о логистике и возможностях, о сравнительных налоговых ставках и всяческих факторах, благодаря которым где-то можно обрести новый дом. Когда мы отфильтровали все возможности, сопоставив их с картой самых привлекательных вакансий, осталось выбрать между Гонконгом и Сиднеем.

– Гонконг, – решила я. – Он вне конкуренции.

Действительно, вы только задумайтесь об этом: в Австралии проживают 60 % самых опасных сухопутных или морских тварей, включая пауков, змей и утконосов, с другой стороны, Гонконг – шестизвездочный, высокотехнологичный, первый в мире метроплекс, битком набитый обувными магазинами и новыми возможностями. Мне нравилось, как город трогает меня, в буквальном смысле. В Гонконге самая большая в мире система уличных эскалаторов и движущихся тротуаров, что позволяет каждому заниматься своими делами с максимальной быстротой. Китайцы придают огромное значение эффективности, трудолюбию и накоплению богатства. В этом я разделяю их убеждения. Гонконг располагал всем, что мне требуется для работы. Вот только самой работы не было. И осознали мы это в полной мере, лишь пробыв в этом городе некоторое время.

Никто на меня не давил, никто не требовал, чтобы я сразу же устроилась на работу. Я предусмотрительно отложила кое-какие деньги как раз на такой черный день, да и доход Джонатана помогал нам удержаться на плаву, но мне неприятно было находиться там, где у меня не было причин быть. Цель для меня была не просто делом чести, она была источником самоуважения. С тех пор как мне исполнилось 15, я ни разу не проводила целый день, не работая. Всю свою сознательную жизнь я куда-то ходила и где-то трудилась. И вот теперь я впервые перебралась куда-то, чтобы не работать, и тротуары Гонконга уносили меня вперед, помогая двигаться в никуда с максимальной эффективностью.

В фильме Американский психопат[2] есть сцена, в которой небольшая группа бизнесменов-руководителей сравнивает визитные карточки, оценивая друг друга по толщине бумаги и качеству печати, пока один из них не заставляет остальных замолчать, приглашая взглянуть на визитку Пола Аллена: это настоящий шедевр, с большим вкусом набранный на картоне желтоватого цвета шрифтом Copperplate Gothic. Отныне мне не было больше места среди счастливых коллег, занятых приятной корпоративной болтовней, как не было и визитки на тисненом картоне, которую можно было бы протянуть за ланчем. Если бы я предложила свою карточку, получатель обнаружил бы, что мой телефон отключен. Как оказалось, это я теперь лечу в шахту лифта. Когда я стояла в баре Kee Club с сотрудниками высшего звена, к числу которых я совсем недавно принадлежала, они не просто осуждали меня, нет, все было еще хуже, они смотрели сквозь меня, словно я стала прозрачной. В конце концов, я разговорилась с единственной женщиной среди присутствовавших: с управляющей баром по имени Стефани, и она представила меня своим чудесным подругам-эмигранткам, Пиппе и Майе. Вчетвером мы быстренько образовали компактное маленькое племя. Несмотря на то что происходили мы из совершенно разных слоев общества, у нас отлично получалось общаться и вести доверительный разговор: это была бесподобная смесь остроумия и сочувствия с сарказмом, причем ингредиенты подавались по мере необходимости.

Освоиться в Гонконге после Лондона оказалось несложно. Почти все говорили по-английски, и час чаепития считался священным. Красные телефонные будки и двухэтажные автобусы ничем не отличались от тех, что стояли на улицах Кенсингтона. Китайское искусство и архитектура незаметно вплетались в городской пейзаж, однако неприятно было слушать национальный гимн Китая перед вечерними новостями, которые транслировались по государственному телевидению на мандаринском диалекте[3], а не на кантонском[4], на котором говорят коренные жители Гонконга, и уж точно не на английском. Это была откровенная пропаганда китайского национализма, проводимая назначенным правительством Комитетом по содействию гражданскому воспитанию. На углу напротив магазина 7-Eleven в Коулуне раньше находился уличный книжный развал под названием Книжный магазин Вонг Фук Хина. Люди шутили, что если вам никак не удается найти то, что нужно, должно быть, вы находитесь в Книжном магазине Вонг Фук Хина. Я начинала ощущать это на космическом уровне: место Вонг Фук Хина, время Вонг Фук Хина. В Гонконге кипела бурная деятельность, но я мечтала о цели, в которую могла бы с наслаждением вцепиться.

Я настояла на том, чтобы оборудовать себе рабочее место в нашей квартире. Кем бы я была без своего офиса? Я не знала и не хотела этого знать. Еще до того, как я научилась водить машину, поняла, что именно работа определяет человека, именно она дает ему возможность обрести свое место в мире. Моя первая работа была типичной для американского подростка: сначала присмотр за детьми, потом – в фастфуде, где я переворачивала гамбургеры, доставка газет и обслуживание столиков. Тогда у меня не было выбора – трудиться или нет. Когда я училась в средней школе, я была несовершеннолетней, но эмансипированной: жила самостоятельно в двухэтажном доме в колониальном стиле в пригороде Детройта, давно принадлежавшем моей семье. Комната, до которой никому не было дела, служила естественным убежищем для всякого, кому надо было скрыться от родителей. Куча народу то приходила, то у уходила, однако у меня было собственное компактное племя – мой друг Аспен плюс еще несколько человек, на которых я могла положиться. Они помогали мне готовить, убирать, содержать в порядке большой двор и вышвыривать за дверь пьяниц, когда это было необходимо.

После целого дня учебы и полной смены на работе мы делали домашнее задание и усаживались на диван перед теликом, словно щенки в клетке. Оглядываясь назад, с точки зрения пресыщенного взрослого, я нахожу примечательным тот факт, что без всякого надзора со стороны взрослых нам удалось создать это ядро стабильности. Нам нужна была семья, поэтому мы создали ее сами и сделали ее функциональной. Каждый играл необходимую роль, и моя роль была Скалой. Я хотела быть похожей на Дастина Хоффмана в «Марафонце», уметь стоически противостоять боли и страху. «Я – скала!» – я повторяла эту мантру, когда была совсем измучена и с трудом доживала до закрытия кафе, где работала. «Я – скала. Я – скала!»

Благодаря одной из программ «перекрестного опыления» работы со школой мне удалось получить место в процветающем агентстве недвижимости. Моя начальница была потрясающим бухгалтером и суперкрутой мамой, чей сын играл в группе Romantics, детройтской группе новой волны[5], которая попала в сотню лучших композиций по версии Billboard со своим хитом What I Like About You. Как и сама песня, мама одного из Romantics была безжалостно прямолинейной, все успевала и везде бывала. Она превосходно вписывалась в толпу поклонниц в кожаных юбках, когда музыканты выступали в центре Детройта, и иногда, когда я проявляла особое старание на работе, она брала меня с собой.

На дворе был 1983 год, переломный момент, когда электрические пишущие машинки все еще были стандарт-ным офисным оборудованием, но компьютерам вот-вот суждено было стать частью нашей жизни. Офис мамы музыканта из Romantics располагался на самом переднем крае всего этого, потому что зверюга со множеством щупалец – мультилистинг – оказалась такой естественной точкой проникновения к нам компьютеров. Недвижимость – элегантная бинарная бизнес-модель: вам нужен дом, у меня есть дом, вот и давайте делать бизнес. Риелторы стали идеальными ранними приверженцами культа компьютеров, высокомотивированным самостоятельным видом, людьми, которые каждое утро поднимаются с постели и уже готовы куда-то бежать. Работая в том офисе, я была захвачена их резонирующей энергией и многое узнала о бизнесе в сфере недвижимости.

Короче говоря, мы с той работой изменили друг друга. Разница между конторой по продаже недвижимости с пишущей машинкой и конторой по продаже недвижимости с компьютером – это разница между мной, когда я только начала там работать, и мной, когда я пошла в колледж. Когда мне исполнилось 18 и отец продал дом нашей семьи в Мичигане, мне хватило смекалки сделать первый шаг по лестнице владельцев недвижимости, я приобрела собственное жилье в Нью-Йорке и была полностью увлечена движением по этой лестнице. Это давало мне силы. Как любой ребенок из неблагополучной семьи, я жаждала стабильности, но, родившись под знаком Стрельца, я также желала пустить свою стрелу подальше и исследовать новые горизонты. Недвижимость, инвестирование в целом, если делать это правильно, – может стать восхитительным сочетанием того и другого.

В Гонконге из окон, размером от пола до потолка, рядом с моим до боли чистым письменным столом открывался панорамный вид на город. Я наблюдала, как в утренний час пик скапливается транспорт, и ждала какого-то знака; ноги подрагивали, готовые унести меня куда-то, пальцы постукивали, желая скорее начать ставить галочки в списке выполненных дел. Бумажная салфетка, электронная таблица, каменная табличка – если мне удается занести какое-то дело в список, я смогу его выполнить. Первые списки я затвердила в катехизисе: семь смертных грехов, четырнадцать стояний крестного пути, десять заповедей. Я рано на собственном опыте выучила, что список – лучший путь к ответственности. Позже, став протеже Джека Уэлча[6] по обучению лидерству в General Electric, я познакомилась с его высокоуровневым брендом составления списков, как способа постановки целей и уточнения стратегии. Я помню, как изучала его почерк на бумаге, словно это Кумранские рукописи[7].

Мой список (нет, Список с большой буквы!) был составлен в течение нескольких месяцев; я не просто нацарапала его, почесав макушку. Я действительно обдумала его, задавая себе трудные вопросы о намерениях и логистике. Я провела инвентаризацию своих внутренних и внешних активов. Легко определимые ресурсы включали мои сбережения, образование и давно не использовавшуюся лицензию специалиста в области эстетики. Более скользкие, скорее, даже эзотерические свойства включали в себя такие качества, как упорство, готовность учиться, интенсивная концентрация и терпение супруга, на равных взаимодействующего с партнером. Провести инвентаризацию такого рода было несложно: прояснить, чем я располагаю, подсчитать «синиц у себя в руке». Потом я начала соображать, что же мне нужно.

Когда стояла теплая погода, я гуляла и размышляла об этом. Когда дождь или уведомления о том, что на Гонконг надвигается тайфун, удерживали меня дома, я размышляла об этом на беговой дорожке. Думала, наблюдая, как Джонатан строит модель клипера на столешнице в кухне, вертя мачту между пальцев и тщательно подбирая детали. Я держала свои размышления при себе, пока не определилась с пятью конкретными пунктами, которым предстояло определить параметры моей новой цели. Я записала их, окончательно сформулировав и прояснив, на что потребовалось несколько порций текилы в Kee Club, и лишь после этого я почувствовала, что готова поделиться своим Списком с подругами.

– Во-первых, нужна цель, – заявила я. – Четко сформулированная конечная цель.

– Найди свою цель, дорогая, – Стефани подняла стопку. – Откопай ее.

– Во-вторых, успех должен поддаваться измерению количественно. Нужно нечто, что я смогу воплотить и сказать: «Да! Я сделала это. На все 100 %».

– Или, знаешь, на 92 %, – подсказала Пиппа. – За попытку тоже дают очки.

– Ровно 100 %. Не меньше, – огрызнулась я. – И к черту эту мерзость о том, что «мы все особенные».

Мы выпили за то, что мы все особенные.

– В-третьих: я хочу построить план на ближайшие 2–3 года. Хочу начать прямо сейчас. И сделать дело. Финансовый сектор вернется в прежнее русло к 2012 году. Я снова займусь своей карьерой и забуду о том, что было.

Слава Богу, что моя новая цель не имела никакого отношения к экономическим прогнозам, потому что я оказалась в корне не права.

– В-четвертых, – продолжила я, – дело должно быть сложным, даже дерзким.

– За дерзновение! – Майя налила еще по одной.

– В-пятых: последний пункт, но он тоже важен. Новое дело не должно иметь никакого отношения к финансовому сектору. Это очевидно. Никаких циклических ссылок.

– Дорогая, ты вдохновила меня своим списком, – призналась Пиппа. – Честное слово. Нам всем нужна великая цель, и чтобы она жгла нас изнури, как язва желудка.

– За жизнь со множеством целей! – Стефани снова наполнила стопки.

– Так к чему же все это сводится? – уточнила Майя. – Какой будет твоя новая цель?

– Я работаю над этим, – призналась я, – подумала, может, мне попробовать найти лекарство от малярии.

– Ох, – Майя отвела глаза. – Не то, чтобы я была пессимисткой…

– Это же прекрасно, Ви, – сказала Пиппа, – но серьезно, ты собираешься управиться за 2–3 года? Я бы предоставила это Фонду Гейтса. Почему бы тебе не придумать какой-нибудь лосьон или крем? У тебя это хорошо получается.

– В таких занятиях нет четко сформулированной конечной цели. Такой проект просто повисает в воздухе, словно запах дуриана. Хотя… Если задуматься обо всех этих антиоксидантах…

– Получи черный пояс, – посоветовала Майя. – Ты будешь потрясающе смотреться в белом кимоно для единоборств.

– А как же фактор дерзновенности?

– Хочешь ограбить банк?

– Говорю вам, это не должно иметь отношения к финансовому сектору.

– Поднимись на Эверест, – предложила Стефани.

По крайней мере, мне кажется, это была Стефани. Или Стефани сказала, что сама собирается забраться на Эверест? После третьей-четвертой порции текилы все как-то расплывается, но данное предложение ничуть не показалось мне нелепым. Я ведь по своей природе склонна забираться все выше. Я выбралась из-под руин полностью разрушенного семейного дома и создала свой собственный, идеальный и функциональный взгляд на ячейку общества, еще в 15 лет сформировав ее из друзей, состав которых постоянно менялся. Шаг за шагом я забиралась все выше, получая образование – диплом об окончании четырехгодичного колледжа, расположенного по соседству, а потом я преодолела множество всяческих препятствий на пути к получению диплома MBA, сначала отраслевого, в General Electric, а затем и после очного обучения в Школе бизнеса Леонарда Штерна при Нью-Йоркском университете. Я забиралась все выше по карьерной лестнице в бизнесе с рейтингом ААА, который кое-что да значил на Уолл-стрит в эпоху, печально известную жесткостью условий в деловом мире. И я уже побывала на горе Килиманджаро.

В тот раз моя экспедиция в 2005 году начиналась почти так же, как сейчас: сначала была гипербола. Я всегда придумывала самые невероятные планы на отпуск, тогда как остальные говорили о том, чтобы вернуться домой на семейное сборище в духе Нормана Роквелла[8]. Отличие Килиманджаро и Эвереста – и это одна из причин, почему мне так понравилась эта гора, – заключается в том, что восхождение на Килиманджаро можно проделать вместе с теми, кто совсем не обязательно будет закоренелым альпинистом. Гора Килиманджаро – спящий вулкан в Танзании, это главная вершина Африканского континента, ее высота достигает 5895 м. Восхождение – не прогулка по парку, но все же это приятное двухнедельное путешествие, которое можно проделать в обычных походных ботинках. На Килиманджаро поднимались и 6-летний мальчик из Америки, и 88-летний ортодонт-пенсионер, и сотни тысяч других людей. Я была в хорошей форме для банкира, но я вовсе не спортсменка по натуре или по воспитанию. Я отметила 40-летие всего за несколько месяцев до того, только что вступив в десятилетие мудрости и зрелости, тот средний период жизни женщины, когда она осознает, что главным авторитетом в мире для нее является она сама. Джонатана не заинтересовала эта грандиозная авантюра, поэтому я привлекла к ней одного из немногих людей, на которых всегда и во всем могу рассчитывать.

– Килиманджаро? – переспросил Аспен. – Черт возьми, да!

Вот именно поэтому номер Аспена я всегда заношу в меню быстрого набора, хотя иногда между моими звонками ему проходят годы. 9 декабря 2005 года мы вылетели из аэропорта Хитроу в Кению, переночевали в Найроби, а затем на местном самолете-тарахтелке отправились в Танзанию. Широкие и сухие холмистые луга простирались между деревнями и заснеженными горами на горизонте. В первый день мы 6 часов шли пешком по утоптанным тропам через густые леса и пышную растительность. Иногда на склоне холма попадались вырубленые ступени, укрепленные железнодорожными шпалами. Во второй день мы лезли вверх по валунам и каменистым тропинкам, усеянным кустарником и маленькими корявыми деревцами, они были покрыты мхом и напоминали мне дома с привидениями. На закате мы добрались до лагеря Шира на высоте 3749 м и вдалеке рассмотрели вершину, до которой было еще 4 дня ходу. Она выступала высоко в небе над облаками, словно остров в море. На третий день мы сменили шорты и футболки на свитера, толстовки и шерстяные шапочки с клапанами на ушах. Мы с трудом поднялись на острый гребень под названием Акулий зуб, и перевалили через него.

Все это время я была преисполнена энергии и бодрости, то и дело отбивалась от группы, чтобы взбежать трусцой на холм или свернуть в сторону, пофотографировать. Мерно и размеренно шагавшие проводники раздражали меня тем, что то и дело говорили мне: «Pole, pole», что на суахили означает «медленно, медленно».

– Я в порядке, – отвечала я им каждый раз. – Со мной все нормально!

– Pole, pole, мисс. Надо акклиматизироваться.

Аспен мудро последовал их совету, но я продолжала метаться туда-сюда, пока вдруг… Невозможно по-настоящему понять, что такое акклиматизация, пока не почувствуешь, как все тело превращается в мокрый цемент. Я вдруг поняла, что больше не могу бежать. Я едва поспевала за остальными и с трудом переводила дыхание. Нахальный проводник засмеялся и сказал: «Вот это, по-друга, и есть акклиматизация».

Люди говорят «разреженный воздух», но воздух на уровне моря точно такой же, как и на вершине Эвереста: 21 % кислорода, 78 % азота и целый набор прочих газов вроде аргона, углекислого газа и случайных молекул, заставляющих нас интересоваться: «А чем это тут пахнет?» А вот атмосферное давление с высотой меняется. Когда давление падает, молекулы кислорода отдаляются друг от друга. На уровне моря, в непосредственной близости от лица человека, всегда есть нужное количество молекул кислорода. Выше облаков их не так уж и много. Именно поэтому, если летящий самолет разгерметизируется, давление в нем падает, а системы жизнеобеспечения пассажиров выбрасывают для них кислородные маски. Потому же и альпинисты медленно движутся на высоте.

Мне еще многому предстояло научиться, но Килиманджаро помог мне впервые ощутить, что такое акклиматизация, так что, если уж на то пошло, я усвоила мантру «Поднимайся повыше, устраивайся на ночлег пониже». Два шага вперед, один назад. Вверх, к стене нависающих скал, и вниз, к лагерю на высоте 3962 м. Вверх до края кратера и вниз, к лагерю на отметке 4572 м. Идешь и понемногу уговариваешь организм вырабатывать побольше богатых кислородом красных кровяных телец.

Мы выступили в одиннадцать часов вечера и шли, то поднимаясь, то спускаясь бессчетное число раз, шагая под полной луной с густым облачным покровом внизу. Было холодно, и мы кутались в зимние одежды, ориентировались при свете фонарей-налобников, которые подсвечивали рельеф вокруг нас, придавая ему зловещий вид. Сначала мы добрались до точки Стелла-Пойнт, сделали там небольшой привал и через 45 минут добрались до пика Ухуру[9], где впервые увидели ледники. Восходящее солнце озарило лысую вершину и скалистые пепельные ямы и осветило наши измученные, ликующие лица.

Не так давно я спросила у Аспена, что ему больше всего запомнилось на Килиманджаро.

– Помнится, ты жаловалась на то, что надо экономнее расходовать туалетную бумагу, у тебя она заканчивалась, и тебе пришлось одолжить рулон у меня, – ответил Аспен. – Во время последнего ночного восхождения я переволновался, когда у меня отключился подогрев одной перчатки, и я уж было решил, что отморожу руку. Всей группе пришлось сделать остановку, чтобы я сумел запихнуть в перчатку новую грелку. А еще я заработал солнечный ожог на лбу к тому времени, как мы, наконец, добрались до вершины. Меня предупреждали, что нельзя снимать шапку, а я ее снял. У меня потом два дня весь лоб был багровый. А еще от нас всех воняло потом и газами.

О, да. Никто не скажет вам, что газоиспускание – способ, которым организм сигнализирует об акклиматизации. Акклиматизируетесь вы, акклиматизируются все остальные. Восхождение на гору надо попробовать с тем, кого вы знаете очень хорошо, или же с тем, кого вы вообще не знаете, и дело тут в том, что тело выдает множество самых непредсказуемых реакций на большую высоту. Я тоже запомнила, как Аспен тащился рядом, пыхтя через обе ноздри: он не сдавался, несмотря на серию сильнейших кровотечений из носа. Понятно, что вывод можно сделать только один. Бери с собой побольше туалетной бумаги. Альпинисты называют ее «горной валютой».

Я благословляла и проклинала большую камеру, которая тяжело висела у меня на шее, колотя в грудину при каждом шаге. Я отщелкала сотни снимков, от которых буквально захватывает дух, но на спуске сняла всего несколько кадров. Пока я проводила исследования, готовясь к своему первому восхождению на Эверест, просмотрела сотни часов видео – люди поднимаются, добираются до вершины, ликуют, но мало кто снимает хоть что-то на спуске. Создается впечатление, будто люди идут вверх в течение нескольких дней или недель, а затем какой-то волшебный фуникулер благополучно доставляет их вниз. Правда в том, что, когда добираешься до вершины, там ты вдруг сталкиваешься с реальностью и сознаешь: вершина – не цель; это только половина пути к настоящей цели, а она заключается в том, чтобы вернуться домой живым. Вершина – лишь отметка на полпути.

Теперь вам предстоит включить обратную перемотку и заново проделать весь путь, снова сразиться с гравитацией, тяжело бьющей по коленным суставам, но ощущая при этом лишь малую долю адреналина, который гнал вас вверх. То же самое бывает и в бизнесе. Впечатляющий крах и разорение станут отличным фоном для потрясающей истории, если только они будут условиями не менее впечатляющего возвращения, однако мало написано о том, что доведется испытать и пережить тем, кто заново начинает движение к вершинам любой карьеры. Никто не говорит о том, что крушение карьеры сопоставимо с утратой семьи, с проигрышем мирового чемпионата, с потерей коробочки с ланчем, причем в одно и то же время. Никто не скажет, что вам ни за что не узнать, получится ли у вас когда-нибудь снова встать на ноги.

Тогда я еще не вполне осознавала все это, но тот первый год в Гонконге стал для меня спуском с пика карьеры, на который я забиралась в течение 20 лет. Поставленный мной срок в «ближайшие 2–3 года» был попросту смехотворен. Теперь я не могу себе представить, почему мне тогда казалось, что «нормальная жизнь» еще вернется, как не понимаю, почему мне вообще этого хотелось. Очевидно, я отказывалась принять реальность, принять тот факт, что жизнь, которую я выстроила для себя, жизнь, которой я так гордилась, которую я так любила, просто закончилась. Я никогда раньше не задумывалась о том, сколько горечи и боли приносит подобное осознание. В контексте альпинизма, спуск – время, когда случается больше всего смертей и, вероятно, резче всего меняется жизнь. Самые страшные страхи. Самое пугающее одиночество. Те самые моменты, когда ты вот-вот отправишься к Иисусу. Но ты не отпускаешь себя туда. Просто продолжаешь шагать и ставишь одну ногу перед другой.

Мы с Аспеном прошагали большую часть спуска с Килиманджаро, не разговаривая, сосредоточив свои мысли на дыхании и только что пережитом смирении перед горой.

– В основном, – говорит теперь Аспен, – я помню полную тишину и бесконечные виды. Камни звенели, когда мы шли по ним, словно бьющееся стекло.

На следующее утро после текилы с подружками я проснулась с легким похмельем еще до рассвета, и лежала, слушая, как Джонатан храпит, как морской лев. У британцев есть чудесный фразеологизм: «монетка упала». Так говорят о моменте, когда идея проскакивает к нам в голову, будто монетка падает в щель, и эта идея оказывается до того кстати, что приводит все в движение. В таксофоне устанавливается соединение. Плейер начинает проигрывать запись. В пинболе бешено рикошетит шарик. Вот и тут я вдруг совершенно ясно осознала свою новую цель. Подъем на Эверест соответствовал всем пунк-там моего Списка с большой буквы:

1. Четко сформулированная цель. (Восхождение на Эверест.)

2. Количественно измеряемый успех. (8 848 м для британки, 29 035 футов для американки.)

3. Срок от 2 до 3 лет. (Вполне выполнимо при наличии решимости и оптимизма.)

4. Дерзновенность/сложность (называй, как хочешь).

5. Никакого отношения к финансовому сектору. (Вуаля. Флаг поднят.)

Я знала, что некоторым это решение показалось бы случайным, но все это были не те люди, мнение которых имело значение для меня.

– Муженек, – заговорила я, – я собираюсь подняться на Эверест.

Джонатан сморгнул сон и поинтересовался: «И во что нам это обойдется?»

Глава 2

С тем же успехом можно спросить: а зачем забираться на самую высокую гору в мире?.. Мы решили отправиться на Луну в этом десятилетии и заняться другими делами, и не потому, что они легкие, но потому что они трудные…

Джон Ф. Кеннеди «Лунная речь», 1962 год

Как и любое великое дело, восхождение на Эверест требует сочетания возможностей и готовности. Некоторые ингредиенты относятся к категории «есть или нет» – сосредоточенность, желание, огонь внутри – но, если оставить в стороне Божий промысел, проконтролировать остальное вполне вам по силам. Любому навыку можно научить и, следовательно, любому – можно научиться. Физическая подготовка вполне может сочетаться с целеустремленностью и упорным трудом. Где бы вы сейчас ни находились, именно это ваша отправная точка для всего, что будет дальше, а начало всех начал – информация. Мой болезненно чистый стол быстро загромоздили книги, карты, DVD-диски и наспех нацарапанные заметки. Google стал моим новым лучшим другом.

Найти: восхождение на Эверест

48 700 000 результатов. Первые несколько записей – оплаченная реклама консультантов и экспедиций, и большинство из них задавали один и тот же вопрос. А есть ли у вас то, что для этого нужно? При этом вопросе у меня дергалось колено, и я быстро отвечала. Да, есть! Однако я была достаточно прагматична, чтобы проверить все как следует.

Найти: что нужно для восхождения на Эверест.

Стоит набрать это сегодня, и в верхних строках всех 21 800 000 результатов попадется статья из New York Times под заголовком «Вы хотите подняться на Эверест? Вот что для этого нужно» или сообщение в каком-нибудь блоге под названием «7 необходимых вещей для восхождения на Эверест». Увиденное мною в 2010 году было менее обильным источником информации. Эверест требует от современных альпинистов того же, что он потребовал от Тенцинга и Хиллари[10], первыми взошедших на вершину в 1953 году: силы воли и духа, физической выносливости, невероятных альпинистских навыков, большого везения и глубокого уважения к самой горе на основе исчерпывающих знаний о ней. Мне пришлось заняться самообразованием, причем с нуля, поскольку я и была этим самым нулем, уж простите мне такой каламбур.

Найти: гора Эверест.

Гора Эверест, высочайшая точка Земли. В Непале Эверест называют Сагарматха, а в Тибете – Джомолунгма. Она возвышается между Непалом и Китаем, а международная граница проходит прямо через вершину, где альпинистов иногда атакуют свирепые ветры, скорость которых достигает 144 м/сек. Гора была названа Эверестом по решению Королевского географического общества Великобритании в 1865 году в честь британца сэра Джорджа Эвереста, главного геодезиста Индии в то время, но я сомневаюсь, что это хоть что-либо значило для могучей Джомолунгмы.

На вершину Эвереста ведут два популярных маршрута: путь через Южное седло начинается в долине Кхумбув Непале, а через Северо-восточный хребет – из Китая. Существуют разные мнения о том, какой маршрут безопаснее, и я быстро обнаружила, что альпинистское сообщество с готовностью подхватывает высокопарные дебаты на любую тему, от международной политики до количества нитей у вас в носках. Наиболее резко часто высказываются кабинетные авантюристы – в Америке о таких говорят: «Шляпу надел, а скот не завел». Однако надо сказать, что в мире альпинизма в целом царит жесточайшая конкуренция. Разгораются настоящие баталии по поводу того, кого считать самым первым или самым быстрым, у кого была какая финансовая поддержка, кто шел наверх с дополнительным кислородом или одной лишь таблеткой детской аскорбинки в зубах, чтобы разжижить кровь. И не дай Бог кому-нибудь принять взрослую таблетку витамина С и не отчитаться об этом.

Все это меня немного удивило, потому что, хотя я и люблю дух конкуренции, первым впечатлением об альпинизме было то, что это никак не соревновательный вид спорта, и именно этим он меня и привлек. Все вершины-восьмитысячники были покорены еще до моего рождения. Я не рассматривала восхождение, как игру без ставок; по крайней мере, мой подъем на Эверест не помешал бы сделать это никому другому. Единственный человек, с которым я хотела потягаться, была я сама, моя готовность выйти за пределы доступного мне тогда, когда я чувствовала, что не могу идти дальше. У меня не было никакого желания спорить с кем-либо, поэтому я затаилась и не участвовала в полемике. «Попробуй сначала понять» и все такое.

Спускаясь в кроличью нору альпинистских форумов, блогов и периодических изданий, я принялась составлять список всего, что предстояло приобрести, однако перечень «вещей, которые мне понадобятся для восхождения на Эверест», превратился, скорее, в словарик, став моим первым знакомством с языком альпинизма.

Жумар: защелкивающийся зажим, который можно продвинуть вверх, но он не соскальзывает вниз и помогает владельцу взбираться по веревке, как целеустремленному червяку.

Карабин: металлическая скоба с подпружиненным затвором для соединения двух концов, которые, возможно, будут разъединены в страшной спешке. Или, наоборот, удержат вас и благодаря этому спасут вам жизнь.

Кошки: шипастые металлические приспособления, которые пристегиваются к ботинкам и позволяют подниматься по ледяному склону, как манящий краб[11]. Изобретение 1908 года от британского альпиниста Оскара Экенштейна, руководителя первой экспедиции, предпринявшей документально подтвержденную попытку подняться на К2.

Каждый предмет уводил меня в сторону, повествуя нечто увлекательное из истории, культуры и науки альпинизма. Я узнала, что углубление, заполненное льдом и снегом, именуется кулуаром, а дексаметазон применяют для лечения острой высотной болезни, которая возникает, если мозг или легкие оказываются лишены кислорода и распухают, как воздушный шар, налитый водой. На пути встречались бесчисленные анаграммы: HAP – высокогорный носильщик, не путать с HAPE – высотным отеком легких. «HAP, страдающий от HAPE» – еще того не легче, мозги у меня так и распухали.

Сдается мне, Джонатан ожидал, что я проведу несколько недель, погрузившись в исследования, и приду к разумному выводу, что это была безумная прихоть, над которой мы когда-нибудь всласть посмеемся, но чем больше времени я проводила, разрабатывая свою идею, тем глубже она укоренялась во мне. Она подцепила меня изнутри, как зазубренный крючок, пробудив особый вид возбуждения, надежды и любопытства.

Чтобы проникнуться духом экспедиции, я заказала DVD-диски с сериалом «Эверест: За гранью возможного» от канала Discovery. Съемочная группа следовала за новозеландским альпинистом Расселом Брайсом и его проводником, шерпой Пхурбой Таши, пока они вели экспедиции на вершину Эвереста. Я быстро просмотрела первые два сезона, и к тому времени, когда они закончились, я вполне сумела по-настоящему проникнуться всеми пугающе-реальными ощущениями, которые испытывают альпинисты, особенно в «Зоне смерти» [12]на высоте более 7924 м. От вида обмороженных, почерневших стоп пальцы ног у меня крючились и становились похожи на орешки кешью. Кто-то в фильме со стоном жаловался, что из-за высоты он запачкал штаны в самый момент истины. Другой альпинист жаловался, что экспедиция обошлась ему в 40 тыс. долларов, а он ведь даже не собирался подниматься на вершину. Вне всякого сомнения, было рано упоминать такой неприятный факт в разговоре с Джонатаном. Столь же предусмотрительно я решила не говорить о замерзших трупах, вид которых шокировал зрителей в трейлере этого сериала.

На Эвересте есть свои призраки. Когда в 1999 году было обнаружено тело Джорджа Мэллори, он лежал лицом вниз на склоне горы, где пролежал 75 лет, его туловище было захлестнуто оборванной веревкой, а руки раскинуты в сторону, что указывало на попытку замедлить стремительный, вышедший из-под контроля спуск. Ткань его твидового костюма истлела, осталась только бирка с надписью «Дж. Ли Мэллори», но кожа на его обнаженной спине осталась удивительно нетронутой, как белый мрамор, высеченный Микеланджело. Тело Ханнелоре Шмац, первой женщины, погибшей на верхних склонах Эвереста, пролежало 20 лет, она замерзла полулежа, прислонившись к истлевшему впоследствии рюкзаку и устремив взгляд на далекий гребень. Альпинисты проходили мимо, поднимаясь и спускаясь по Юго-Восточному гребню, а она так несла свою безмолвную вахту, пока сильный ветер не сбросил ее вниз со Стены Кангшунг куда-то в пропасть, и место ее последнего пристанища оказалось неизвестно. «Спящая красавица»[13], «Зеленые ботинки»[14] – вполне достаточно историй, чтобы рассказывать их в долгие темные ночи в Базовом лагере. Эти образы то и дело возникали на протяжении всего моего исследования, появляясь и исчезая, пока снег и лед перемещались вокруг них.

Я не могла не отметить, что на протяжении большей части сериала «Эверест: За гранью возможного» Моника, врач экспедиции, оставалась единственной женщиной в поле зрения. Почти все альпинисты были мужчинами, они штурмовали лед и карабкались по не знающему пощады леднику, и ими двигали чистый тестостерон и кураж. На мой взгляд, все это ничуть не отличалось от того, что подстегивает работающих в сфере финансовых услуг.

– С Эверестом все понемногу проясняется, – сообщила я Джонатану. – Я имею в виду, с точки зрения логистики все вроде ясно. Туда отправляются многие, и у них получается. Каждый сезон свои услуги по сопровождению экспедиций предлагает куча профессиональных проводников. У меня получится.

– В этом я не сомневаюсь, – отозвался он, – но какой ценой? Ты всю свою карьеру проработала в финансовом секторе. И вдруг ни с того ни с чего кажется, что ты не знаешь, как подвести баланс в чековой книжке. Ты же десятилетиями работала и откладывала сбережения, чтобы безбедно жить, когда отойдешь от дел. И вот теперь ты заявляешь, что готова инвестировать большую часть своих сбережений… А кстати, во что?

– Джонатан, что ты хочешь от меня услышать? Я сейчас чувствую себя, как наказанный ребенок, которого посадили на стул посреди комнаты, и при этом пытаюсь рацио-нально обосновать решение, которое большинство людей сочтут совершенно иррациональным. Легко объяснить, почему я не должна никуда идти, и невозможно объяснить, почему должна. Ну не знаю я, что гонит быка к красной тряпке или лосося против течения. Просто знаю, что мне это нужно. Мне нужно знать, обладаю ли я тем, что требуется, чтобы совершить восхождение. И выжить.

Джонатан приводил самые обоснованные доводы, какие только можно было придумать, но, к его чести, он не пытался подначивать меня и не ставил ультиматумов. Заглядывая в будущее наметанным глазом опытного бухгалтера, он прикинул, во что нам обоим обойдется моя авантюра. Подготовка к экспедиции поглотит все мое время и внимания, не говоря уже о значительной части моих накоплений, потому что я не собиралась экономить на том, что так или иначе связано с безопасностью. И это было единственное, в чем наши взгляды полностью совпадали. Книги, блоги и документальные фильмы мало уделяют внимания тому, что означает любить близкого человека, который настаивает на своем увлечении альпинизмом, однако это мучительная проверка силы воли ваших близких. И теперь я вполне это понимаю.

Когда я отправилась к Пиппе, надеясь, что она проявит сочувствие, она сказала:

– Ви, по мне, так это просто безумие, и никак иначе. Понятное дело, твой план невероятно интересен и все такое. Но все же…

– Я так же умна, здорова и полна решимости, как любой, кто участвует в этих экспедициях.

– Не сомневаюсь, – ответила Пиппа. – Просто мне всегда казалось, что ты не из тех, кто применяет на себя образ капитана Кука. С трудом представляю, как ты совершаешь ежедневные омовения на берегу ручья. Или колотишь невесомое белье о камни.

Она затронула кое-какие практические вопросы. По правде говоря, я не относилась к любителям пеших походов, но я искренне верю в обучение в ходе работы. Мне по душе крайности, и я отлично чувствую себя как в пятизвездочном отеле, так и в двухместной палатке.

– Скалолазание – это навык, – заявила я. – Навыку можно научить, а значит, и научиться. Мне просто надо разбежаться и нырнуть солдатиком, приняв тот факт, что я кое-что не знаю, вернее, не знаю ничего.

Теперь все мое время было занято обучением, оно стало моей работой с полной занятостью. Составление расписания занятий и режима дня виде таблицы напоминало торжественный ритуал. Это был контракт, который я заключила сама с собой. Следуя расписанию, я каждое утро вылезала из постели, съедала на завтрак большую миску гранолы с черникой (эту привычку я переняла еще у бабушки), а затем отправлялась бегать по холмам Гонконга, словно Рокки Бальбоа: я быстро бегала вверх-вниз по лестницам вместо привычного пользования эскалаторами. Затем у меня была двухчасовая тренировка в спорт-зале, потом я бежала домой, проглатывала обед и бежала обратно в спортзал, где проводила вторую половину дня. Я нашла себе личного тренера, который был готов научить премудростям высокогорного альпинизма – им стал новозеландец по имени Росс Эторн, специалист по холистическому фитнесу. Он отлично наставлял меня, пока я тягала свободные веса. Основное внимание я уделяла кардиотренировкам, но также хотела убедиться, что сумею поднять свой собственный вес, когда настанет время взвалить на себя альпинистское и походное снаряжение.

После шести месяцев фанатичного следования этому расписанию мои руки стали похожи на стволы пушек Гатлинга[15], а икры казались отлитыми из титана. Объем стирки после таких тренировок рос день ото дня, но теперь я ощущала себя гораздо уверенней. Мы с Джонатаном обсудили финансовые вопросы и решили, что логичнее всего теперь будет предпринять тренировочное восхождение. Есть вещи, которым следует учиться по ходу дела, и ледолазание – одна из них. Я занялась маркетинговым сравнением, сопоставляя услуги различных проводников. Суть была в том, чтобы познакомиться с альпинистским снаряжением, почувствовать его и разобраться в тайнах техники ледолазания.

Я нашла курс альпинизма в крошечном городке Ванака на Западном побережье Южного острова Новой Зеландии, который расположен относительно недалеко от Гонконга. Джонатан сразу же поддержал мой план поехать туда. Подозреваю, он надеялся, что я, образно говоря, разобью себе лоб и перестану даже заговаривать об Эвересте, но я уже тогда знала, что не отступлю. Я оплатила недельный курс занятий у опытного инструктора, который должен был отвезти меня на ледник Фокса[16], и, преисполнившись оптимизма, пригласила нескольких друзей составить мне компанию.

Как гласит легенда – и я обожаю ее, так что мне наплевать, правда это или нет, – Эрнест Шеклтон[17], великий первооткрыватель, поместил когда-то в лондонской газете такое объявление:

«Требуются мужчины для участия в рискованном путешествии за небольшое жалованье в условиях постоянной опасности, жесточайшего холода и долгих месяцев полярной ночи. Благополучное возвращение не гарантируется. В случае успеха – почет и признание.

Спросить Эрнеста Шеклтона, Берлингтон стрит, 4».

Я разослала пародию на это сообщение горстке друзей, добавив: «Все, кто хочет научиться ледолазанию в Новой Зеландии, решайтесь сейчас или забудьте об этом навсегда. Следующая остановка – Эверест!» Тут же стали по-ступать ответы. Некоторые решили, что это шутка. Другие считали, что у меня поехала крыша как результат того, что сфера бизнеса, в которой я выстроила свою жизнь, теперь обратилась в ничто. Даже те, кто был знаком со мной достаточно хорошо, чтобы поверить на слово, отнеслись к моей затее скептически. Это ничуть не задело моих чувств. Важно озвучить свои намерения, как только мы обретаем уверенность в них, но ведь не обязательно, чтобы все остальные разделяли их. Я выучила правила. Я прочитала «Тайну»[18]. Я всегда старалась рассчитывать на позитивное отношение, но мне не требовалось ничье разрешение. Все мои лучшие друзья, в том числе и муж, – люди творческие и умные. Майя называет меня «фигурой действия, выжидающей своего часа».

Все уверяли, что будут сопутствовать мне мысленно. Пиппа со своими мальчишками планировали отслеживать мое продвижение по леднику Фокса с помощью бумажных карт и стикеров со смайликами. Мне показалась вполне разумной мысль устроить в Kee Club небольшую прощальную вечеринку, ведь именно в этом баре все началось полгода назад. Очень важно и торжественно, вроде и в шутку, но совершенно серьезно, каждый из собравшихся подарил мне по талисману. Пиппа вручила маленькую серебряную подвеску с символом мантры «ом».

– Она олицетворяет весь мир и все, что в нем, – пояснила она. – И она будет напоминать тебе, что надо дышать.

Майя подарила мне ангелочка с распахнутыми крыль-ями, а моя подруга Брайди – ирландское кладдахское кольцо. Джонатан положил мне на ладонь медальон «Святой Христофор, покровитель путешественников». Я подвесила подарки на длинную цепочку-колье, на которой ношу бабушкино обручальное колечко, до того махонькое, что оно не налезает мне даже на мизинец. Мне предстояло носить этот диковинную связку амулетов на протяжении следующего десятилетия, в каждой экспедиции, большой или маленькой. И всякий раз я что-то добавляла к ним, ничего не убирая, практиковала, так сказать, сложение, а не вычитание.

Глава 3

Ни о чем не тревожься, и станешь великим – никто никогда не говорил ничего подобного.

Микаэла Шиффрин, американская горнолыжница, олимпийская чемпионка

Ледник Фокса – ледяная река, питаемая дождями и снегом, которые приносят в горы ветры, дующие с «ревущих сороковых»[19]. Я улыбнулась, размышляя, что мне самой уже хорошо за сорок, и этот возраст некоторые наверняка сочтут мало подходящим для начала занятий альпинизмом. Марк Седон, голубоглазый новозеландец, который стал моим инструктором по альпинизму, придерживался другого мнения.

– Нет, подруга, это твой выбор, – сказал он, пристегивая кошки к подошвам ботинок. – Никто себя по-настоящему не знает, пока не доживет до середины жизни.

Мне нравилась его непринужденная манера высказываться, его новозеландский акцент, но больше всего я ценила то, сколько он знал о леднике и как охотно делился своим опытом, обучая меня и не заставляя при этом чувствовать себя глупой. Марк был проводником, состоящим в IFMGA (Международной федерации ассоциаций горных проводников), а это означало, что он имеет сертификаты для работы проводником во всех трех дисциплинах: скалолазание, высокогорный альпинизм и лыжный спорт. В обстановке корпоративного обучения или визита IT-специалиста, если кто-то ощущает необходимость подчеркнуть свой опыт с помощью тайного жаргона или рекламирует свое ноу-хау в контексте чужого не-ноу-хау, временами чувствуешь неуверенность, которая затрудняет веру в реальные навыки человека. Но с Майком такого не было.

Мой первый день на леднике мы с Марком начали с нуля: надели кошки, обвязки, пристегнулись к веревке, и началось наше путешествие по леднику. Вновь и вновь Марк заставлял меня подниматься и спускаться по одной и той же стене голубоватого льда. Стоило только ему увидеть, что я отвлеклась или пытаюсь схалтурить, или вообще подметить какую-нибудь ошибку, как он тут же окликал меня, указывал на промах и заставлял делать все заново. В конце дня он приготовил очень приличный походный ужин: у проводников это всегда отлично получается. Марк рассказывал мне о своей жене и занятиях альпинизмом, а я ему – о Джонатане, о своей прежней работе и стремлении побывать на Эвересте. Он сам был альпинистом и готов был, скорее, удивиться не моему желанию отправиться на туда, а тому, что кто-то считает это неинтересным. Я побрела в нашу хижину, чтобы заснуть спокойным сном человека, который физически истощен, но доволен проделанной за день работой. Я впервые ночевала в одном помещении с малознакомым человеком, но быстро усвоила этикет: надо аккуратно складывать свое снаряжение, стараться соблюдать те же правила приличия, что и твой сосед, и не обращать внимания на любые звуки, которые может издавать тело, поскольку это свидетельствует о том, что организм перестраивается и акклиматизируется. Еще до восхода солнца меня разбудил визг большущих оливково-зеленых попугаев, они кружили вокруг хижины, выискивая отбросы и производя впечатляющий шум.

– Это кеа, – пояснил Марк. – Они очень любопытные, но, если увидят тебя с чем-то съестным в руках, берегись. Они настроены решительно.

– Значит, мы с ними похожи, – ответила я.

– Давай, шевелись. Сегодня мы проложим новую тропу вверх по кулуару.

Мы пошли вверх, на широкий бело-голубой язык ледника. Водопады наполняли глубокие промоины холодной, чистой водой, смутно отдававшей железом и свежим снегом, напоминая мне о заснеженных берегах озера Сент-Клер в штате Мичиган, где я выросла.

Каждая зима моего детства была сплошной серой пеленой мокрого снега, града и снежных бурь, которые я особенно любила, потому что в такие дни отец брал меня с собой на подледную рыбалку. Он тащил свое самодельное укрытие от снега на санях, и я, не задумываясь, следовала за ним по замерзшему озеру к аэросаням. Они с ревом оживали, приводимые в движение маленьким самолетным мотором. Когда мы находили подходящее место, я ждала на морозе и ветру, пока отец бурил бело-голубой лед, и проходила, казалось, целая вечность, пока не появлялся идеальный квадрат. Потом он ставил укрытие над прорубью, и мы усаживались на перевернутые ведра. Время от времени я замечала под поверхностью серебристую вспышку щуки или судака, и у меня перехватывало дыхание, но не успевала я взвизгнуть или сказать хоть слово, как отец поднимал руку: «Ш-ш-ш».

С точностью гремучей змеи он ударял острогой в воду и вытаскивал раненого судака. Я держала большое ведро, пока он освобождал окровавленную острогу и снова устраивался рядом с прорубью. Иногда я вставала и бродила по замерзшему озеру, подбирала дохлых угрей и находила другие интересности, которые можно было бы принести в школу, чтобы показать друзьям, но по большей части мы часами сидели в тишине и пустоте, только отец и я, уставившись в прорубь. Я помню, каким толстым бывал лед. Обогреватель, который поддерживал тепло в укрытии, ни на йоту не растапливал поверхность замерзшей воды. Лед всегда удерживал нас. Он отделял нас от темной воды, в толще которой мне представлялись кораблекрушения, утонувшие моряки и затопленные машины старых гангстеров.

– Пятки вниз, – напомнил мне Марк. – Доверяй своим ногам.

Воткнув ледоруб в нависающий над головой лед и загоняя поглубже кошки, чтобы опора вышла понадежнее, я ощущала себя вполне комфортно. Прижимаясь всем телом к поверхности ледника, я ощущала металлический запах ледоруба, к которому была пристегнута веревка.

Марк был методичен и хорошо разбирался в технике. Выше всего он ставил безопасность и не боялся дать мне почувствовать опасность, чтобы получить нужные ощущения, не подвергая меня при этом в действительности никакой реальной угрозе. На него было довольно приятно смотреть, что не отвлекало от задачи, но и не делало опыт менее приятным. Альпинисты в целом обладают некой обветренной красотой, благодаря чему, если уж выражаться цветисто, они прямо-таки светятся изнутри. От них исходит ровное, здоровое сияние жизнерадостной энергии и жилистой силы. Ладно, чего уж там, давайте посмотрим правде в глаза, – в альпинистском свитере классно выглядят все. Стоит 10 часов лезть и карабкаться по леднику, подтягиваясь на 13 см за раз, и ты будешь потным, изможденным и истощенным, с потрескавшимися губами и воспаленными, покрытыми коркой ноздрями. С точки зрения износа, одна неделя на льду равняется 10 месяцам в экскурсионном автобусе под музыку Криса Кристофферсона, но к концу этого дня я вполне втянулась в ритм движений и была готова принять следующий вызов.

– Где я смогу использовать эти новые навыки? – поинтересовалась я.

– В Азии полно вариантов, – ответил Марк. – Первая сотня высочайших гор мира. Отсюда и до самого Эвереста двигаться можно бесконечно.

Я пришла к такому же выводу, ведь не зря же я полгода сидела над картами и прочесывала Интернет, но мысли мои неизменно возвращались к Эвересту. Большинство коммерческих операторов продавали восхождения на Эверест в виде пакетных туров трех категорий: базовый лагерь (где находится обслуживающий персонал экспедиции со снаряжением, кухней и палатками для столовой), второй лагерь (достаточно высоко на горе, чтобы поднять уровень содержания красных кровяных телец) и собственно восхождение на вершину (да сбудется мечта!). Я чувствовала себя, словно девочка из сказки про трех медведей. На вершине для меня пока слишком «горячо». В базовом лагере – уже чересчур холодно. А вот второй лагерь будет в самый раз.

Я позвонила Джонатану, чтобы сказать ему, что еду домой, и поделиться своими мыслями.

– Если моя конечная цель – Эверест, – сказала я, – почему бы не побывать там и не получить некоторый опыт, не пытаясь с первого раза добраться до вершины?

– Продолжай, – настороженно попросил он.

– Не волнуйся, муж. У меня еще не совсем поехала крыша. Базовый лагерь Эвереста находится на высоте 5 273 м, на 610 м ниже Килиманджаро. Я буду использовать походные ботинки, а не альпинистское снаряжение. Если я дойду до второго лагеря, я окажусь на 610 м выше Килиманджаро, на настоящем снегу и льду, причем пойду с альпинистским снаряжением и смогу набраться опыта, оказавшись недалеко от Эвереста, и это пригодится мне потом, – растолковывала я свои соображения на понятном ему языке цифр.

– …Когда вернешься для подъема на вершину?

– Да. Но сейчас моей целью будет во Второй лагерь.

Он не мог спорить с такой логикой, потому что не знал того же, чего не знала и я, что, занявшись своими исследованиями Эвереста, я не заметила леса за деревьями. Я увлеклась историей горы, ее географией и текущими событиями в Непале. Думая о вершине, о снаряжении и тренировках, я упустила из виду первое препятствие, которое поджидало меня сразу за базовым лагерем на маршруте через Южное седло. Ледопад Кхумбу даст мне «красный сигнал».

Глава 4

Успех – паршивый учитель.

Билл Гейтс «Дорога в будущее»

Служба проводников прислала мне список необходимы вещей: две баула для вещей, большой рюкзак, паспорт с семью фотографиями, трекинговые палки, спальный мешок, рассчитанный на -18 градусов по Цельсию, коврик-пенка Therm-a-Rest, чтобы подкладывать его под спальник, непромокаемый дождевик для рюкзака на случай дождя, легкая обувь для базового лагеря, гетры для защиты брюк от грязи, пять комплектов носков и нижнего белья, походные ботинки, альпинистские ботинки, одежда первого слоя, одежда второго слоя, походные брюки, альпинистские брюки, утепленные брюки, пуховик, дождевик с мембраной на «верх» и «низ», легкие перчатки, плотные перчатки, шапка, каска, налобный фонарь и батарейки к нему, бутылки для воды, фотоаппарат, карманный нож, таблетки для очистки воды, часы, солнцезащитные очки, защитные очки, солнцезащитный крем, туалетные принадлежности, аптечка, закуски и перекусы, iPod, Kindle, ледоруб, кошки, альпинистская обвязка, жумар, варежки и походный набор для обеда (миска-чашка-ложка).

Мне пришлось поискать в сети несколько пунктов, чтобы узнать, что это вообще такое, но я была полна решимости приобрести все до единого из списка. А потом мне пришлось уложить весь этот груз в два больших баула так, чтобы каждый весил не больше 11 кг. Джонатан стоял в дверях, с явными сомнениями разглядывая все, что было разложено на полу гостиной.

– Ты в меня не веришь, – пожурила я его. – Кто из нас двоих умеет определять задачи, исправлять ошибки и жонглировать тысячью и одной мелочью?

– Помощь не требуется?

– Только если сам хочешь помочь.

К счастью, мой муж превосходно умеет укладывать вещи, он много путешествовал и целых 10 лет выживал в школе-интернате.

– Все это вещи из списка, – уточнил он, – или ты пытаешься впихнуть в багаж что-то лишнее?

– Если под «лишним» ты подразумеваешь спортивные лифчики, то да. По непонятной причине их в этом списке нет.

– А как насчет этого? – Он взял в руки простенькое хлопчатобумажное платье и шлепанцы.

– Это, очевидно, для вечеринки после восхождения.

– А это? – он отбросил платье со шлепанцами в сторону и поднял упаковку шоколадных батончиков Cadbury.

– Теперь ты мне просто завидуешь.

Мы с Джонатаном всегда были союзниками в вопросах диеты, но теперь я могла есть все, что захочу, зная, что все калории сгорят в доменной печи метаболизма на большой высоте. Это было несправедливо. Придравшись к шоколаду, он спрашивал меня то о том, то о другом, не проявляя никого милосердия, и огромная кипа всевозможного барахла постепенно превратилась в аккуратную стопку критически важных предметов первой необходимости, которую удалось, как головоломку по кусочкам, без труда разложить по баулам.

В конце марта я вылетела рейсом авиакомпании Dragonair в Катманду, где пересела в небольшой двухмоторный самолет, чтобы добраться до аэропорта имени Тенцинга и Хиллари в маленьком непальском городке Лукла, где взлетно-посадочная полоса настолько коротка, что пилоту приходится резко жать на тормоза и выполнять разворот, который мы в Мичигане называли «пончик». Я встретилась со своим проводником Дэвидом и тремя другими альпинистами – 65-летним южноафриканцем, молодой южноафриканкой и британским джентльменом. Все они надеялись подняться на вершину. Я ощутила легкую зависть, когда поняла, что только я собираюсь добраться лишь до второго лагеря, однако таков был мой план, и я его придерживалась. Дэвид был ужасно простужен, так что неудивительно, что он был несколько раздражен и подавлен, но его апатия не внушала доверия.

– Мы примерно в 62 км от базового лагеря, – объявил он нам за ужином. – Думаю, мы доберемся туда за 8–9 дней, – добавил он и покосился в мою сторону. – По пути к горе мы пойдем медленнее, потому что в это время организм будет акклиматизироваться.

Ладно, сказала я себе, просто улыбайся и кивай. Мне очень хотелось верить, что он не отвел мне заранее роль неудачницы в группе, но на всякий случай я была готова проявить себя.

Лукла расположена на высоте чуть больше 2804 м. Согласно плану, нам предстояло набирать по меньшей мере 300 м по вертикали в день, пока мы не достигнем базового лагеря Эвереста на высоте 5273 м. (Для примера: 3960 м – высота, на которой скайдайверы выпрыгивают из самолета.) Я понимала трудности акклиматизации, испытав ее на Килиманджаро, но из-за тренировок, которыми я не пренебрегала, первый этап трекинга был, скорее, увеселительной прогулкой. Остальные альпинисты брели неспешно, стараясь нести на себе как можно меньше вещей. На мой взгляд, от этого они казались лентяями и вовсе не выглядели равными партнерами для шерп. Первые несколько дней я чувствовала себя настолько хорошо, что вызвалась даже нести дополнительный вес для «тренировки».

Черепашья скорость, с которой передвигались другие альпинисты, бесила, во мне так и зудело нетерпение. Я вспоминала, как дед ездил на своем ужасном Dodge Coronet оливково-зеленого цвета. Однажды, когда мы гостили у него в Пенсильвании, мы с младшим братом обожглись ядовитым плющом, играя на улице. По дороге домой нам с Беном казалось, что с нас сходит кожа, мы умирали от желания полить холодной водой горящие, зудящие руки и ноги. Мы ерзали на заднем сиденье, расчесывая вздувшиеся волдыри и приговаривая «Быстрее, быстрее!», но дед не желал нас слушать и нажимать на газ. Когда в 1981 году дед умер, Dodge достался мне. Возвращаясь на нем в Мичиган, я топила педаль газа в пол, а двигатель радостно ревел, словно желая сказать «Ну, наконец-то! Вот спасибо-то!».

И теперь я ощущала такое же приятное стремление больше двигаться всякий раз, как забегала вперед и шагала наравне с носильщиками-шерпами, общаться с которыми было подлинным удовольствием. Большинство шерп примерно с меня ростом – 160 см или около того, так что я без труда подстраивалась под их шаг. Непальский – их родной язык, но большинство немного знает английский, поэтому по пути мы обменивались шутками и историями. Я задавала им тысячу вопросов, а они были рады рассказать мне о своей культуре, гордой истории и разных случаях с альпинистами. Рожденные и выросшие в Гималаях, шерпы привыкли к высокогорью, поэтому им не надо принуждать себя страдать от суровых строгостей акклиматизации. Они пели и болтали подолгу после того, как остальные начинали пыхтеть и задыхаться, от чего разговор прерывался. Они знали наизусть каждый метр горных троп и любили Джомолунгму ревностно и почтительно. Вершины – место, где обитают их боги, и к горам следует приближаться с уважением и смирением.

По моему опыту, дети шерп до смешного очаровательны, женщины поразительно красивы и мудры, а мужчины преданны своим семьям, для них это все. Их каменные дома часто переходят из поколения в поколение, и такое тесное семейное взаимодействие распространяется и на сплоченную сельскохозяйственную общину. Большинство имен шерп обозначает день недели, в который они родились: «Пасанг» – пятница, «Пемба» – суббота и так далее. Другие названы в честь какой-то особой добродетели, которую родители надеялись воспитать в своем ребенке. «Калпана» развивает воображение и творчество. «Рупеш» означает красивый.

Через день или два после выхода из Луклы я заметила, что у некоторых людей в нашей группе лица были закрыты баффами – эластичными банданами, которые носят на шее, чтобы их можно было натянуть на рот и нос. Бафф не был упомянут в присланном мне списке, так что у меня его не было. Я мчалась вперед, жадно вдыхая частицы грязи, пыли и навоза, что поднимались в воздух от движения ног альпинистов, шерп и громадных косматых яков, которые неуклюже топали вперед, нагруженные снаряжением и провизией. Со мной все было в порядке, пока мы не достигли примерно 5200 м, приблизившись к перевалу Конгма-Ла. Дэвид подошел ко мне и сказал: «Ванесса, ты дышишь со свистом. Тебе надо следить за дыханием». Я кивнула, не в силах ответить. В ушах постоянно звучала музыка из плейера, так что я не слышала, как дышу. Теперь я осознала происходящее и почувствовала, как при каждом вдохе в груди что-то стучит. Я выключила плейер и решила, что больше не буду устраивать себе никаких дополнительных кардиотренировок. Я твердо решила больше не выделяться. Мы с Дэвидом не очень-то ладили, поэтому все, что он говорил, я воспринимала как критику, и про себя я составляла длинный перечень язвительных ответов, которые не терпелось высказать ему, если только я доживу до этого.

Каждую ночь мы останавливались в одной из крошечных деревень, раскиданных по горным тропам. Большие чайные были построены для постоянно бредущих мимо туристов. В каждой чайной была большая общая комната с длинными деревянными столами и скамейками, где все собирались, чтобы съесть спагетти, пиццу или непальский эквивалент техасско-мексиканской еды, в том числе «дал бхат» (вареная чечевица и приготовленный на пару рис), «момос» (клецки с овощами или курицей), рис и лапшу. Большая комната обогревается чугунными печами, которые топят ячьими кизяками. Сгорающий высушенный навоз наполнял воздух едким серым дымом, от которого слезились глаза. Я пыталась подышать паром из миски с лапшой, но легкие взбунтовались и напряглись, заставляя меня кашлять. Шерпы привыкли к этому дыму, но альпинисты и пешие туристы сидели вокруг меня, издавая лающий кашель, словно стая гиен. Чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось, и чем холоднее становилось, тем больше сухого ячьего навоза подкидывали в чугунные печи. Я быстро усвоила, что проще пренебречь теплом, как можно быстрее проглотить лапшу и поспешить наверх, чтобы заползти в свой спальник в продуваемом сквозняками хостеле.

Когда я рассказала южноафриканцу из нашей команды о том, как я хитро придумала поменьше дышать дымом, он ответил:

– Неплохо. В следующий раз не забудь про бафф.

– Принято. Еще какие-нибудь советы или хитрости? Я вся внимание.

– Прокладки, – сказал он. – Это мой секрет.

– Как-как? – я закашлялась.

– Ну, прокладки, ты кладешь их в трусики, когда ездишь на велосипеде? Нет надежнее способа сохранить мужское исподнее чистым на протяжении всей экспедиции, чем женские прокладки. Я предпочитаю Carefree.

– Очень полезная информация.

На другом конце задымленной комнаты я заметила знакомое лицо альпиниста, с которым познакомилась на леднике Фокса.

– Феликс! Привет! – я помахала ему, и он помахал мне в ответ из-за длинного стола, за которым сидел с веселой компанией альпинистов, похоже, им там было куда веселее, чем мне.

– Ванесса! Давай к нам, – позвал он, и приглашение не пришлось повторять дважды.

Улыбнувшись и кивнув мужчине с прокладками в трусах, я подхватила свой паек и поспешила к столу, где Феликс подвинулся, освобождая мне место.

– Народ, это Ванесса. Мы с ней познакомились на леднике Фокса.

– Привет, – сказала я, кивая людям вокруг стола и пытаясь запомнить их имена.

На горе не обмениваются рукопожатиями. Каждый либо является переносчиком какой-нибудь прилипчивой заразы, или пытается не подхватить ее. Я чувствовала себя одиноким ребенком, которого позвали за соседский столик в детском кафе. Феликс с товарищами по команде были опытными альпинистами, поэтому я с удоволь-ствием сидела с ними и слушала, как они делятся своими впечатлениями, хорошими и не очень.

– Как я понимаю, занятия по ледолазанию прошли не зря, – заметил Феликс. – Поверить не могу, что ты уже здесь.

– Я просто собираюсь дойти до второго лагеря, – сказала я. – Для меня это тренировочное восхождение.

– Весьма крутой взлет на графике обучения, – тактично прокомментировал он.

– А в вашей команде все пойдут на вершину?

– По крайней мере, мечтают дойти.

Его команда дружно завопила, поднимая алюминиевые кружки, чтобы выпить за эту мечту, а я вдруг ощутила такую тоску по своим подругам, что слезы выступили на глазах.

В течение следующих нескольких дней наши команды снова пересекались в чайных дальше по горной тропе. Мы с Феликсом всегда находили возможность поболтать, сравнивая впечатления о наших командах, о товарищах и – самое главное – о наших проводниках, которые в любой экспедиции выполняют целый ряд задач: следят за безопасностью, охраняют природу, готовят в лагере, раздают напитки и работают непосредственно проводниками. Как и на любой должности, связанной с управлением и людьми, первостепенное значение имеют такт и умение понимать других. Между тем альпинистам важно помнить, что их проводник – тоже человек, он так же замерз и измучился, как и все остальные. Проводники проделывали это путешествие и раньше, но от этого гора не становится ниже, а дым менее едким.

Феликсу нравился проводник его команды, Дэниел, который работал в International Mountain Guides (IMG) – высоченный здоровяк с сильным подбородком, любитель от души посмеяться. И чем больше Феликс превозносил добродетели Дэниела, тем больше действовала мне на нервы манера общения Дэвида. Интересно, не это ли причина того, что в моей команде всего три альпиниста, идущих к Эвересту, а в любой другой экспедиции, которые мы встречали по пути, включая и экспедицию Феликса, альпинистов было не меньше дюжины.

– Похоже, у вас отличная команда, – сказала я.

– О, у нас команда просто шикарная. А у тебя как?

– Немногочисленная. И все недовольны. Наш проводник приехал за нами в Катманду с сильной простудой, и он, как мне кажется, очень неорганизованный. По моему опыту, если хочешь, чтобы люди шли за тобой, всегда нужно быть собранным. Не буду спорить, строгость во имя благого дела тоже всегда нужна, но людям надо показать, что ты способен быть лидером.

– Да уж, тут строгостей и правда хватает, – Феликс кивнул.

Я закашлялась, как вампир, уткнувшись в сгиб локтя, и он посмотрел на меня со смесью сочувствия и отвращения.

– «Кашель Кхумбу», – прокомментировал он. – Холодный, сухой воздух и дорожная пыль: все это может серьезно навредить. Следи за самочувствием и контролируй свое состояние.

Я закивала, так как не могла говорить. Я до дрожи в теле пыталась сдержать кашель. К тому времени, как мы добрались до Дингбоче, голова раскалывалась. Носовые пазухи были забиты, и стоило мне начать кашлять, как я уже не могла остановиться, пока не оказывалась совсем без сил, на грани рвоты. И не только я чувствовала себя скверно. Южноафриканцы выглядели нормально, но британца из нашей команды выворачивало через каждые 100 м. Я начала принимать диамокс, лекарство для лечения острой высотной болезни, и головная боль немного отпустила, но кашель продолжался, когда мы поднялись выше 5486 м и прошли перевал Конгма-Ла. Этот перевал – серьезное испытание даже для лучших альпинистов в хорошей форме, поэтому к тому времени, когда мы достигли деревни Лобуче на другой стороне, я боролась буквально за каждый вздох.

Когда, наконец, мы добрались до базового лагеря Эвереста, я заползла к себе в палатку, как раненый зверь. К ужину заставила себя пойти в столовую, задыхаясь и останавливаясь передохнуть через каждые 10–12 шагов. Нехорошо. Совсем нехорошо. Казалось, что легкие у меня теперь сделаны из дырявой бумаги. Всю ночь я просыпалась, страдая от одного судорожного приступа кашля за другим, ощущая, что вот-вот треснут ребра, сплевывала красновато-розовую пену и прислушивалась к чередованию бульканья и хрипов в груди при каждом вдохе и выдохе. Я лежала в спальнике, приказывая себе перестать кашлять. Сознание превыше бытия. Разум выше горы. Не буду кашлять. Не буду думать о том, что тону.

На следующий день был запланирован отдых. По-моему, за весь день я провела в вертикальном положении от силы минут шесть. Никогда в жизни я не была до такой степени измотана. Я ощущала себя персонажем одного из рекламных роликов о ХОБЛ[20], где у человека на груди сидит слон. Я смутно припоминала гордыню новичка, с которой начала путешествие восемь дней назад (или это было 10 лет назад?). Я все была готова отдать, лишь бы вернуть себе хотя бы 1 % энергии, которую потратила, носясь взад и вперед по тропе в предгорьях, пока остальные неспешно двигались ровным шагом, словно стадо шерстистых мамонтов. Я то засыпала, то просыпалась в неудобном спальнике, убаюкиваемая далекими песнями шерп на другом конце лагеря, где они проводили церемонию пуджи для команды Феликса, отправлявшейся на восхождение.

Обряд пуджи – обязательный ритуал для шерп; они не позволят никому выйти за пределы базового лагеря без этой церемонии, которую проводит лама в благоприятный день, который сам же и выбирает. В центре лагеря сооружена пирамидка, и в день пуджи альпинисты выбирают снаряжение и личные вещи, которые им хотелось бы благословить, и возлагают их на алтарь. Молитвы и песнопения продолжаются целых полтора часа или дольше и включают в себя просьбу к горному божест-ву о разрешении подняться, молитву о благополучном возвращении и просьбы простить любой ущерб, который наносят горам наши кошки и прочий ледовый инструмент. Не придерживаясь никакого конкретного порядка, шерпы подбрасывают рис, сжигают можжевельник и наносят на лицо каждого альпиниста тсампу (поджаренную ячменную или пшеничную муку), что символизирует бороду, которую он отрастит, когда доживет до глубокой старости. Присутствующие на пудже съедают много сладостей, пьют сладкую газировку, а иногда и кое-что покрепче. К концу над жертвенником во всех четырех направлениях церемонии поднимают молитвенные флаги, нанизанные в определенном порядке: синий – небо, белый – воздух, красный – огонь, зеленый – вода, а желтый – земля. Почти всегда мимо пролетает ворон или ворона и садится наверху.

На следующий день мы отрабатывали навыки альпинизма: подъемы, дюльфер, передвижение в кошках вверх-вниз по склонам, окружающим базовый лагерь. Меня несколько раздражало, что люди, которые не собирались подниматься, тренировались вместе с остальными, так что каждому члену приходилось долго ждать, чтобы выполнить свою последовательность заданий. Мы планировали подняться к ледопаду на следующий день, но за ужином в столовой Дэвид заявил: «Мы задержимся на сутки и дадим кое-кому время избавиться от проблем со здоровьем». Он имел в виду вовсе не свою простуду, но на этот раз я не почувствовала себя столь уж уязвленной его словами. Британец, которого раньше рвало, теперь маялся от желудочного расстройства, и его диарею было так же невозможно скрыть, как мой кашель с красной пенистой мокротой, хотя, будь у меня выбор, я бы обеими руками проголосовала за кашель.

Врач компании – организатора экспедиции не имел никакого опыта в высокогорной медицине, но он вроде был добрым и помогал тем, кто страдал от «кашля Кхумбу». Он заставил меня откашляться в бумажную салфетку, чтобы посмотреть на мокроту, и наморщил лоб.

– У тебя точно инфекция. Видишь, мокрота желто-зеленая. Это может закончиться отеком легких, – сказал он. – Вода в легких. Розовая пена – это кровь из лопнувших альвеол.

Он дал мне антибиотики, и я сразу же стала принимать их. В тот вечер церемония пуджи для нас была несколько менее энергичной, чем для команды Феликса, вероятно, потому, что у них все двенадцать альпинистов планировали подняться на вершину, а в нашей команде было только три человека плюс я, но я все равно оценила духовный смысл обряда. Когда в три часа ночи мы выступили в сторону ледопада Кхумбу, я ощущала воодушевление. Нашей целью было Футбольное поле на полпути между базовым и первым лагерями, расположенное чуть ниже Западного Кума (интересное слово, пишется Cwm[21], а произносится «кум» – вот до чего валлийцы не любят писать гласные!) в широкой седловине, известной как Долина Тишины. План состоял в том, чтобы добраться туда, а затем вернуться, прежде чем полуденное солнце согреет и сделает неустойчивыми зубчатые сераки, массивные столбы льда, выталкиваемые вверх перемещающимся ледником размером с целый город.

Я тащилась вперед, измученная, страдающая от гипоксии, шагая вслед за проводником, которому я доверяла мало и симпатизировала еще меньше. Глубокие трещины я пересекала медленно. Некоторые были не шире вытянутой руки, и Дэвид пристыдил меня, заставляя перепрыгивать через них, а тяжелый рюкзак мотался у меня на шее. Другие зияли провалами в несколько метров шириной. Шерпы из команды Icefall doctors заранее установили мосты над этими трещинами. Если одной лестницы не хватало, поперек трещины плашмя укладывали еще две или три, связанные друг с другом лестницы. Когда я впервые увидела подобную конструкцию, она показалась мне крайне сомнительной. Шатко. Ненадежно. По сторонам связанных вместе лестниц были провешены веревки-перила, к которым альпинист с оптимизмом пристегивает свою обвязку. Так и подмывает опуститься на четвереньки и поползти, но, стоит только сделать это, как обнаружишь, что смотришь вниз, в вечность пустоты. Нет, надо стоять прямо, ставить кошки на перекладины лестницы и верить в того бога, на чью милость надеетесь. Единственный мой совет – не переполнять мочевой пузырь тем количеством черного чая, что я выхлебала в то утро.

Каждый раз, когда я неуверенно ставила ногу на одну из скользких лестниц, я пыталась почувствовать касающийся моей кожи медальон Святого Христофора. Перед глазами стояла гравюра, которая висела когда-то у нас дома, когда я была совсем маленькой. Heilige Schutzengel, знакомая картина Ханса Зацки: на ней двое ребятишек перебираются через глубокую пропасть по ужасно опасному деревянному мостику. Когда-то я думала, что это, наверное, Гензель или Гретель. Или, может, мы с моим младшим братом. Мост зияет дырами в гнилых досках. Очевидно, детям невероятно страшно, но они идут вперед, держась за руки. Старшая сестра заботливо обнимает братика, а за ними парит ангел, прекрасный и безмятежный, и такой уверенный, словно ему совсем не страшно. Помню, как в детстве рассматривала эту картину, находя в ней немало утешения, но позже, когда я жила в доме одна, стоило только кинуть взгляд на гравюру, и я чувст-вовала себя обманутой и незащищенной. «Никогда не пытайся бежать быстрее, чем может летать твой ангел-хранитель», – часто повторяю я. Да уж, моему ангелу-хранителю досталось немало кардиотренировок.

Было темно и очень холодно, температура воздуха около минус 18° по Цельсию. Между сераками стонал усиливающийся ветер, напоминавший хор стареющих баритонов, отчего становилось еще тоскливее. Сердце сжималось всякий раз, когда мой налобный фонарь высвечивал очередную глубокую трещину в леднике.

– Долго еще? – спрашивала я сто раз.

И каждый раз Дэвид хмыкал в ответ:

– Не очень.

Лучше тащиться дальше в тишине – шаг, три неглубоких глотка воздуха, шаг, еще три глотка – втискивая кошки в снег. Оказывается, ковылять по льду в привязанных к ботинкам стальных вилках для спагетти еще сложнее, чем бегать по подземке на шпильках. Через час или два я почувствовала, что обезвожена. Я обливалась потом, взмокла от напряжения. Делая очередной шаг вперед, я мучительно заставляла себя сделать вдох и выдох ноющими легкими. После каждого выдоха передо мной повисало серебристое облако, и я заставляла себя войти в него. Шаг. Вдох. Шаг. Вдох. Черное небо стало серебристо-серым. Я проигрывала свое сражение, теряя время, и, чем дольше мы поднимались, тем медленнее я двигалась. Члены команды исчезли в ледовом мареве рассвета, лавируя среди возвышающихся сераков далеко впереди. Стараясь сохранить равновесие, я боролась за каждый вдох и пробиралась вдоль крутого обледеневшего утеса. Вынужденный замыкать шествие, Дэвид плелся в нескольких шагах позади меня, то и дело повторяя:

– Ванесса, ты отстаешь. Ванесса, прибавь шагу. Ванесса, следи за своим дыханием.

Солнце выглянуло из-за далекого хребта. Время завт-рака в базовом лагере далеко внизу давно прошло. Вершина сияла перламутром на фоне сверкающей синевы неба. Солнечный свет проникал в ледопад и превращал серебро в золото. Я остановилась, прислушиваясь. Мне доводилось слышать, что у детей из неблагополучных семей развивается подсознательное чутье, словно под кожей у них всегда чутко работает некий прибор слежения.

Случившееся затем – неожиданный обвал – началось с тревожной тишины. Нестабильная гора льда над нами вдруг издала какой-то странный звук, вроде гулкого бурчания в животе, а затем кто-то выпалил из обреза – «бух! бух! бух!» – один серак за другим рушатся, возникают новые зияющие пустотой провалы, а те трещины, что были, с грохотом смыкаются. Снежная пыль вырывается наружу и взвивается вверх. Обломки расколовшегося льда и камней, как шрапнель, со свистом рассекают чистейший воздух. Обвал сорвался сверху, стремительный и неудержимый, как армада вмерзших в лед океанских лайнеров. Я чувствовала, как завибрировало все тело, от окоченевших пальцев на ногах до ноющих плеч. Казалось, позвоночник гудит от напряжения, как камертон. Паника скрутила живот в тугой и холодный узел страха. Я не чувствовала ни времени, ни расстояния, не знала, далеко ли обвал, быстро ли он идет, долго ли продлится, ничего, только сознавала мощь присутствия стихии, видела каскады рушащихся сераков: некоторые из них были размером с дом, а другие – с бульдозер или микроавтобус. Невозможно было воспринять все разом. Память вырывала из происходящего отдельные образы, которые и сейчас на миг вспыхивают у меня перед глазами: ледовая картечь, взрыв серака, белое облако пара, повисшее в воздухе перед ошеломленным Дэвидом.

– Черт! – прохрипела я. – Что нам делать?

Можно было бы предполагать, что на случай любой предсказуемой чрезвычайной ситуации заранее разработан некий протокол действий, ведь обвал в ледопаде Кхумбу – явно предсказуемое событие, но на этот случай в наборе инструментов нет ничего, нет даже никакой мант-ры никакого правила типа «присядь и укройся», вообще ничего нет, и непонятно, что делать. Мы просто стояли там и чувствовали себя, как два яйца всмятку, оказавшиеся на рельсах перед движущимся поездом. Я зажмурилась, ожидая тупого удара, за которым последует вспышка яркого света перед входом в вечность. Помню, что ощутила прикосновение наполнившей воздух снежной пыли и успела слабо удивиться тому, что перестала кашлять. («Гипоксический шок», – сказал мне позже врач, осматривая мои серо-синие ногти и такие же губы.) Но ничего не случилось, все внезапно замерло, гравитация успокоилась, а шум стих. И больше ничего не произошло.

Тишина. Мне не хватало воздуха заговорить. Что же случилось? Не знаю, кто услышал меня, слепая удача, или мои ангелы-хранители, или сам Святой Христофор, но кто-то внятно проговорил у меня в голове. Держись, милая, сейчас все будет в порядке! Казалось, вся рушащаяся масса льда и камня резко остановилась, словно кто-то со скрежетом нажал на тормоза в нескольких сот-нях метров над нами.

– Уходим, живо!

Дэвид схватил мой карабин, и я, спотыкаясь, поспешила за ним, вниз, вниз по той же дороге, по которой мы поднимались, и двигаясь при этом со всей возможной быстротой. В этом хаосе я потеряла ледоруб, что еще сильнее осложнило дело, но теперь я двигалась на чистом адреналине. Солнце поднималось все выше, и мы слышали, как позади нас трещат и смещаются сераки.

Было уже за полдень, когда мы вернулись в базовый лагерь Эвереста. В палатке медпункта врач экспедиции надел мне на палец прищепку пульсоксиметра, чтобы измерить уровень содержания кислорода в крови. Как правило, этот показатель должен быть до 89 %, вернее, норма составляет 95 % для большинства здоровых взрослых. Цифры меняются при подъеме в горы, но мы-то были еще в базовом лагере, а у меня содержание кислорода в крови около 50 %, что указывало на риск гипоксии, критического дефицита кислорода, поступающего в ткани моего тела. Врач дал какое-то лекарство, от которого меня тут же вырвало в ведро. Шатаясь от тошноты и дрожа как осиновый лист, я ничего больше не хотела глотать, но понимала, что надо пить воду, чтобы восполнить нехватку жидкости. Каждый стук сердца ощущался, как удар кувалдой по затылку, но прошло два часа, прежде чем диамокс подействовал.

Диамокс разработан для лечения глаукомы и эпилепсии, но он помогает и при высотной болезни, снимая самый очевидный ее симптом: жесточайшую головную боль, сравнимую как с худшим похмельем, так и ощущениями на концерте группы Metallica. С того дня я всегда принимаю его малыми дозами, опасаясь потенциального побочного эффекта – образования камней в почках, но в тот момент все, чего мне хотелось – возможности закрыть глаза и проснуться без головной боли. Кадры обвала, очевидицей которого я стала, прокручивались и прокручивались перед глазами, чередуясь с гневным перечнем претензий, которые я собиралась высказать Дэвиду с самого дня знакомст-ва с ним в Катманду. Он встретил нас, страдая вирусным заболеванием, переносчиком которого мог стать; с перевала Конгма Ла он повел нас кружным путем, прибавив лишние километры; он позволил менеджеру базового лагеря Эвереста отрабатывать с нами навыки, что означало, что каждому альпинисту требовалось больше времени на прохождение вдоль веревок; и он привез в команду врача, который не имел никакого опыта лечения высотной болезни и явно был с нами ради бесплатной поездки. Список претензий все не заканчивался, а я погружалась в беспокойный сон, вслушиваясь в оживленный диалог между моими ангелами-хранителями. Думай о перспективе. Сохраняй спокойствие. Сосредоточься на цели.

Я очнулась от давления пульсоксиметра на палец. Врач посмотрел сверху вниз и поинтересовался.

– Ну, как вы себя чувствуете?

– Лучше, – сказала я, приподнимаясь на больничной койке.

– Вижу, вы восполнили недостаток жидкости после обезвоживания. Пульсоксиметр тоже радует.

Он оглянулся через плечо на Дэвида, который стоял, откинувшись назад и скрестив руки в жесте, который я мгновенно узнала. За свою карьеру я уволила достаточно работников, так что заранее знала, когда кому-то собираются указать на дверь.

– Мы тут поболтали о твоем состоянии, – начал Дэвид.

– Да неужели? – я знала, что следующими его словами станет завуалированный намек на то, что мне самое время убираться отсюда, и он почти не пытался подсластить пилюлю.

– Мы решили, что лучше завтра же отправиться вниз.

– Но у меня же повышается уровень содержания кислорода, – возразила я.

Они обменялись неловкими взглядами, но ничего не сказали, поэтому, не желая признавать поражение, я прибегла к другой тактике.

– А что если я оплачу консультацию у доктора Моники в лагере Рассела Брайса?

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Дэвид.

– Я могла бы попробовать принимать виагру. (Нет, серьезно. Оставляя в стороне очевидные кульминационные моменты, сиалис и виагра – препараты высокогорной медицины, которые заметно улучшают кровоснабжение тканей). Или, может, я могла бы…

– Ванесса, ты больна, – сказал Дэвид. – Другие планируют подняться на вершину, и ты можешь их заразить.

– Ты, кстати, тоже! Когда мы встретились в Катманду, это у тебя был такой кашель, словно ты вот-вот выхаркнешь легкие.

Да, это был запрещенный удар ниже пояса, но он только пожал плечами и был вынужден признать, что я права. Они мне не нравились, и я им тоже. Для них я была обузой, а не приоритетом. Компания Дэвида занималась сопровождением альпинистов до вершины Эвереста. Поэтому, мне думается, они бы попытались помочь мне, если бы я тоже планировала подъем на гору, но им было наплевать на того, что пришел, чтобы побывать всего лишь во втором лагере. Мне позволили присоединиться к экспедиции и попытать удачу, однако они не желали рисковать из-за меня.

Дэвид и врач, не владеющий знаниями о высокогорной медицине, вышли из палатки, а я осталась лежать, браня себя за пренебрежение одним из основополагающих принципов хорошего бизнеса: в честной игре обе стороны должны иметь равные ставки. Они должны стремиться к одному и тому же. Или они могут стремиться к противоположным целям, но с равным энтузиазмом, а оба варианта реальны только в том случае, если равны вкладываемые усилия. Я страстно желала попасть во второй лагерь; они страстно желали сопроводить клиентов до вершины.

К обеду уровень содержания кислорода у меня в крови снова стал нормальным, и я изо всех сил старалась казаться бодрой, болтая с другими альпинистами, словно кровяные тельца у меня просто вскипали от кислорода и конгениальности, но позже в тот вечер признаки начинающегося отека легких у меня так и не исчезли. Было решено, что утром я отправлюсь вниз в сопровождении одного из менее нужных в лагере шерп. Выступив на рассвете, мучительно переживая разочарование, гнев и стыд, я за один день прошла все 62 км сложного пути до Луклы. Для шерпы это было не таким уж заметным достижением. Он был рад покончить с этим, и я тоже.

– Вы уверены, что не хотите немного отдохнуть? – время от времени спрашивал он у меня.

– Я в порядке, – отвечала я ему с застывшей улыбкой, которая обычно появляется при передозировке ботокса или слепой приверженности новой религии.

Расстроенная и униженная, я упорно шагала вперед, чередуя гнев и слезы, обдумывая список всех мелочей, которые меня раздражали. Все цепляющие нюансы, которые я пропускала мимо до этого, опять и опять прокручивались у меня в голове. Надо было не молчать, а ответить то-то и то-то. Хуже того, теперь я видела все свои ошибки, все развилки своего пути, где могла бы, должна была бы пойти в другом направлении. Две дороги вели в лес, и я… я выбрала ту из них… что завела меня в тупик.

Мотивационный плейлист, гремящий в наушниках, оказался саркастическим саундтреком моего спуска. Все, что я видела по пути наверх, наблюдала снова по дороге вниз. Весь пережитый опыт последних двух недель разворачивался передо мной в сюрреалистической перемотке. Оказавшись у места, где мы отрабатывали последние часы тренировок в кошках, я увидела со стороны свои неуклюжие попытки поспеть за командой при прохождении ледопада и вынуждена была признать, что мои альпинистские навыки нуждаются в улучшении. Оказавшись около чайной, где я впервые кашляла, пока не заснула, я поняла, что здоровье альпиниста в условиях высокогорья – сто-процентно его собственная ответственность. Я стала понимать, что мне предстоит найти специалистов, которые помогли бы понять, что такое острая высотная болезнь и высотный отек мозга и легких и научиться предотвращать их, имея при себе медицинские препараты и умея их применять. Оказавшись на тропе, где я была настолько глупа, что по собственному желанию вызвалась тащить дополнительный вес, я поняла, что вся мышечная масса, которую я набрала, поглощала из крови кислород, отбирая его у легких и мозга. Мало просто накачаться и быть в хорошей физической форме мне надо было поставить своей целью вполне определенный тип подготовки. Не так важна сила, как выносливость.

В своей «Последней лекции» профессор Рэнди Пауш из Университета Карнеги-Меллона сказал: «Опыт – то, что вы получаете, когда не получаете желаемого». Вернувшись в аэропорт Луклы, я напомнила себе о цели, с которой начала. Я вовсе не планировала достичь вершины; я шла к Эвересту, чтобы получить новый опыт и научиться новому, и я определенно многое освоила, так что в этом смысле достигла успеха. Да, в этой экспедиции я не получила желаемого, но получила то, за чем приехала, и теперь, оглядываясь назад, вижу: это именно то, что мне было нужнее всего. Обучение в ходе работы – в самом лучшем случае – синоним неудачи. Когда ты оказываешься в точке неудачи, начинаешь прокладывать новую тропу, выходя за пределы хорошо проторенного и известного тебе пути, поэтому, начиная все заново, неудачу следует воспринимать как часть правил игры. Успех гладит тебя по головке и советует и дальше делать то, чем ты занят; неудача дает тебе пинка и приказывает встряхнуться, не прекращать усилия и начать исследовать новую территорию. А теперь угадайте, кто из них способен приблизить тебя к долгосрочной цели. Угадайте, кто способен менять мир.

Какой бы ни была ваша гора, она что-то да значит, потому что твердая. Потому что слишком высоки ставки. Ты рискуешь потерпеть неудачу, упасть и оказаться в дурацком положении. Ты рискуешь умереть на горе. Но если останешься дома, то рискуешь умереть, так и не услышав того, что хотела сказать тебе гора. Рискуешь так никогда и не узнать, на что способен. Моя неспособность добраться до второго лагеря означала, что мне следует смирить гордыню и многое переварить, и я с ненавистью глотала каждую крупицу этого горького лекарства, но, вылетая из Луклы, поднимаясь над потрясающим горизонтом Гималаев, я чувствовала себя удивительно спокойной и благодарной. У меня было достаточно времени по дороге домой, чтобы осознать, что именно пошло не так, и спланировать, как я буду действовать в будущем. Я допустила несколько ошибок новичка, но сумела заметить их, пусть и с опозданием. Уверенность мудреца – результат опыта, а не гордыни. Для меня обретение мудрости означало восхождения на новые горы.

Подводя итог тому, что действительно работало на меня, я поняла, что мои деловые навыки – качества лидера, умение управлять рисками, вести переговоры и работать в команде, владение опытом в распределении ресурсов – весьма актуальны. Когда бывалые альпинистыпытались пристыдить меня, напоминая о недостатке опыта, они просто заблуждались. Если бы я решила обратиться к своему деловому опыту в нужный момент, эти навыки, все, чему я научилась до сих пор, стали бы моими помощниками и сослужили хорошую службу. Так же, как упорство и целеустремленность. За прошедшие 20 лет, добиваясь успеха и терпя неудачи в среде, где доминировали мужчины и властвовал жесткий эгоцентризм, я нарастила шкуру, покрепче иного броненосца. Если мое самолюбие страдало, я была готова выжить и идти дальше. Об этом твердили и опыт, и все рэперы в мотивационном плейлисте. Я не сдамся. Только не в этот раз. И не в следующий. Никогда.

Я был полна решимости. Я поднимусь на Эверест.

Глава 5

Не всяк, кто странствует, с пути собьется.

Дж. Р. Р. Толкиен «Властелин Колец: Братство Кольца»

В Стране гор расположены 238 пригодных для восхождения вершин выше 6000 м, но только 14 из них восьмитысячники. Это значит, что их абсолютная высота – примерно 8 км (не путать с относительной). В альпинистском мире под абсолютной высотой горы подразумевают расстояние от уровня Мирового океана; говоря же об относительной, имеют в виду высоту горы от подножия до пика. Если сравнивать относительную высоту с абсолютной, получится, что Денали[22] на Аляске выше Эвереста, потому что для подъема на Денали надо преодолеть примерно 5500 м от подножия горы до вершины, тогда как у Эвереста относительная высота – 3700, разница составляет больше километра. Высочайшая гора мира, если судить по относительной высоте, Мауна-Кеа на Гавайях; 10 204 м от дна океана до вершины, однако основание горы находится примерно на 6 тыс. м ниже поверхности воды, поэтому его нельзя увидеть.

В мире корпоративного бизнеса и альпинизма игровое поле отличается одинаково пересеченным рельефом, как в Стране гор. Журнал Fortune начал собирать гендерную статистику в среде руководителей лишь в 1998 году, и я с интересом следила за этими цифрами по мере того, как в числе руководителей высшего звена в бизнесе появлялось все больше женщин. Это было похоже на эпическое соревнование черепахи с зайцем. По данным Fortune, количество женщин-генеральных директоров в числе главных 500 руководителей бизнеса мира росло… но так… так… так медленно – и, наконец, достигло 15 к 2000 году. А потом их стало все меньше, и меньше, и к 2011 году осталось только 12. Можете себе представить мой восторг, когда в 2014 году этот показатель вырос до 24? Да, это была весомая победа на то время: 24 женщины среди 500 генеральных директоров. Но это всего лишь 4,8 %. К 2014 году из 3696 альпинистов (не считая шерп), побывавших на Эвересте, женщин было 415. Это 11 %. Таким образом, вероятность того, что женщина-исполнительный директор получит повышение и станет генеральным директором, составляет менее половины от вероятности того, что женщина-альпинистка сумеет подняться на высочайшую гору планеты. И я лишь отчасти шучу, говоря, что женщинам-руководителям необходимы кошки, чтобы добраться до вершины.

Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить неприятные для женщин недостатки в альпинистском снаряжении. Пока мы тренировались на леднике Фокса и в базовом лагере на Эвересте, взбирались по крутым склонам и стремительно дюльферили вниз, инструкторы показали нам, как прикрепить жумар к неподвижной веревке, как сдвинуть устройство вверх, как потянуть вниз, чтобы проверить натяжение, а потом подтягивать свой вес, грамм за граммом, вверх, чтобы начать подъем.

– Все довольно просто, – говорил инструктор. – Дер-жи жумар, большим пальцем сдвигай вверх, чтобы он зажал веревку, и только потом тяни вниз.

И правда, в теории все достаточно просто, но жумар рассчитан на руку среднего мужчины, а у меня она значительно меньше. Большой палец у меня даже не дотягивался до механизма, не говоря уже о том, чтобы что-то им делать. Приходилось хватать жумар одной рукой, а другой продвигать его. Иными словами, при этом у меня не было свободной руки, которой я могла бы в случае необходимости, выровняться или схватиться за веревку. Вместо того чтобы сделать несложное для мужчин движение большим пальцем, мне приходилось прилагать усилия, чтобы поднять всю руку, а поднимать руку на значительной высоте по усилию равнозначно попытке выжать вес среднего взрослого яка. Если только мужчина-альпинист не будет пытаться подняться, держа одну руку привязанной за спиной, получается, что я, преодолевая каждый сантиметр по вертикали, трачу в два раза больше сил, чем он. Я предложила лоббировать гендиректора компании, выпускающей жумары, и подала идею начать производство жумаров меньшего размера, предназначенных для женщин, однако у представителя компании, которая организовывала сопровождение альпинистов, мое предложение вызвало не больше энтузиазма, чем салат из гусениц.

С самого начала я говорила о том, что хочу, чтобы мой успех можно было точно измерить, однако я никогда не думала ни о чем ином, кроме традиционных критериев, а подобное дело редко удается так просто. За пару поколений до меня, в эпоху моих дедушек и бабушек, можно было, имея в кармане всего лишь диплом средней школы, подняться по карьерной лестнице благодаря своему уму и трудолюбию: надо было лишь показать себя, быть смекалистым и много работать. Позднее, в эпоху моих родителей, если ты мечтал о карьере в серьезной компании, надо было как минимум получить диплом бакалавра. В моем поколении мишень отодвинулась еще дальше; МВА – хорошее начало, но нужна готовность сменить работу и перебраться в другой город или даже в другую страну. Независимо от того, насколько вы сосредоточены на одной цели, надо располагать достаточно широким кругозором, оценивая, как вы планируете ее достичь. Все сводится к Дарвину. Недостаточно быть самым умным или самым сильным; необходима готовность к адаптации.

Я училась в местном колледже в Мичигане, а затем отправилась в Нью-Йорк, чтобы получить степень бакалавра экономики в тамошнем университете. Чтобы содержать себя и оплачивать учебу, я работала офис-менеджером в брокерской компании, которая занималась коммерческой недвижимостью, и там у меня был карт-бланш: я могла вести дела так, как хотела. Я познакомила фирму с ее первым компьютером, стала обрабатывать в электронном виде все коммерческие предложения и составила базу данных всех кредиторов и потенциальных клиентов. Я делала все возможное при каждом удобном случае, поэтому босс и команда любили меня и позволяли устанавливать свой собственный график занятий. На сон и другие маловажные занятия при этом оставалось не так уж много времени, но я знала, что образование – ключ к продвижению в мире бизнеса.

Однажды, вскоре после получения диплома бакалавра, я провела полчаса, выделенные на ланч, на ярмарке вакансий в центре города, разговаривая с представительницей GE Capital, подразделения General Electric в то время. Я ничего не знала о GE, кроме того, что они делают лампочки и холодильники и заставляют работать всякие умные штуки. Моя собеседница оказалась очень знающей, на нее произвело хорошее впечатление, что мне удалось преобразить крошечное агентство недвижимости, пока я училась. Не прошло и недели, как она предложила мне место в программе финансового менеджмента GE. Хотелось бы мне сказать, что это была настоящая вакансия мечты, но это было еще лучше. Предполагалось, что я соглашусь работать за меньшую зарплату, уеду из Нью-Йорка и буду переезжать на новое место каждые полгода в течение 2,5 лет. Элитная учебная программа включала пять сменяющих друг друга заданий, распределенных по двадцати пяти бизнес-филиалам GE Capital, плюс обязательное полугодовое обучение на курсах руководителей в Институте развития менеджмента GE. Составителем этой программы и главным преподавателем был сам Джек Уэлч, и обучение проходило в городе Кротонвилль в штате Нью-Йорк. Это многое для меня значило: книга Джека Уэлча «Мои годы в GE» была настоящей легендой в мире литературы о бизнесе.

– Я подумаю, – ответила я.

И действительно принялась думать, долго и напряженно. Начиная с первого своего места работы, я неуклонно продвигалась вверх. GE пригласила меня на должность с меньшей оплатой, но разве не в этом суть инвестиций? Вы вкладываете что-то, надеясь получить нечто лучшее. Решиться на инвестиции означает проявление оптимизма, особенно когда вы инвестируете в себя. Вы заведомо соглашаетесь на риск, потому что иначе, отказавшись вкладывать в себя, вы окажетесь в тупике.

Для меня, тогда и сейчас, самое главное – принять решение. Список правил принятия решений очень короток: решай, решайся. Прими решение, вот и все. Нерешительность равнозначна утечке личной ответственности, она означает, что у вас что-то не в порядке. Лучше сделать неверный выбор, чем вообще ни на что не отважиться, потому что нерешительность – выбор, позволяющий бездушным ветрам судьбы диктовать вам свои условия. Принимая решение, ты обозначаешь точку отсчета, к которой можно будет вернуться через неделю, месяц или год, когда наступит время количественно оценить результаты и сказать: «Слушай, подруга, а ты молодчина! Поздравляю!» или «Слушай, подруга, ты облажалась, но я все равно в тебя верю». Даже если был сделан неверный выбор, при тебе всегда останутся знания, навыки и опыт, с которых ты начала, плюс то, чему тебя научили ошибки. Этого у тебя никто не отнимет.

Я приняла предложение о работе в GE Capital, обозначила точку отсчета, а затем двинулась по новой, сложной траектории. Успеха никогда не достигнешь, если двигаться по прямой. Такое добровольное крещение огнем было одним из самых мудрых моих решений. Джека Уэлча можно было любить или ненавидеть, но никто не стал бы возражать против того, что он гений. Он решил, что каждый проект GE должен становиться номером один или два в своей нише. Чтобы конкурировать и завоевать этот сегмент рынка, необходимо было очень точно выбрать политику ценообразования и модель действий. Джек Уэлч напоминает мне Роберта Дюваля[23] (только в сериале «Одинокий голубь», а не в «Великом Сантини») с его неоспоримым здравым смыслом и умением определять цель. То, что я усвоила в GE – «Быстрота, простота, уверенность в себе», – осталось со мной на всю жизнь и поддерживало во всем, что мне довелось пережить, покинув Кротонвилль.

Почти 20 лет спустя я покидала Эверест, как ребенок, отправленный спать без ужина, но я приняла решение определить новую точку отсчета и инвестировать время и усилия, которые нужны будут, чтобы однажды вернуться и добраться до вершины. Впереди было лето 2010 года, я вступила в местное туристическое общество и начала осваивать пешие маршруты в окрестностях Гонконга, причем некоторые из них был достаточно сложными. Мы с Россом разработали стратегию, основное внимание в которой предстояло уделить аэробным и анаэробным тренировкам в помещении, что помогало не страдать от типичных для Гонконга жары и выматывающей влажности 90 %. Мы беседовали с ним о влиянии большой высоты и о том, как с максимальной пользой использовать каждую драгоценную молекулу кислорода.

– Мне надо быть сильной, – сказала я, – но еще мне нужно быть умной.

– Тогда давай сосредоточимся на кардиотренировках, – согласился он. – Давай запланируем несколько сверхинтенсивных интервальных тренировок, чередуя их с короткими, но существенными анаэробными упражнениями и менее интенсивными периодами восстановления.

– Звучит интересно, – ответила я, преисполнившись энтузиазма и позитива.

Это оказалось ни капельки не интересно. На самом деле, на мой взгляд, весь смысл кардиотренировок в том, чтобы напрочь забыть, что такое удовольствие. Только начнешь радоваться, понимая, что достигнут некий максимум, как надо все менять и начинать заново, просто чтобы не дать телу самодовольно расслабиться или привыкнуть двигаться только в одном комфортном темпе. Ненавижу ощущение, будто в моих переполненных молочной кислотой венах течет не кровь, а едкий «Domestos». Я усердно тренировалась пять дней в неделю, сосредоточившись на кардиотренировках, делая тело более жилистым и крепким, а не тупо набирая мышечную массу. Когда для силовых тренировок я надевала рюкзак с утяжелителями, его вес не превышал 8 кг, примерно столько будет весить кислородный баллон в день восхождения на вершину.

После нескольких недель вынужденного самоограничения почти все становится привычкой. Перестаешь раздумывать, проснувшись, стоит или нет пропустить сегодня тренировку (ну, только разочек, только сегодня), просто поднимаешься и идешь тренироваться. Интересно, неинтересно, больно, приятно, неприятно, об этом больше не задумываешься; это просто твоя жизнь, и ты живешь так день за днем, потому что это работа, которую надо делать. В полном соответствии с планом Росса, постепенно стали возрастать ловкость и выносливость, увеличивался и объем легких. Время от времени я даже испытывала «эйфорию бегуна» – прилив чистейшей животной энергии и ощущение блаженства. Мне нравилось понимать, что тело живет по-настоящему, для меня это и правда очень важно, потому что раньше мое тело никогда мне не нравилось. В детстве я была болезненно застенчива. Бабушка со стороны отца качала головой с нескрываемой неприязнью и говорила: «Фу! Ну и здоровенные же у тебя титьки». Я старалась одеваться так, чтобы грудь казалась незаметной или хотя бы меньше, до того крепко вколотили в меня мысль, что я рождена с неким отвратительным уродством, из-за чего я автоматически считала себя глупее и хуже других девчонок. Я терпеть не могла покупать топики размера 12 и трусики на размер меньше. Когда тебе ничего не подходит на вешалке в магазине, появляется мерзкое, но сильное ощущение, что это ты никуда не годишься.

Когда я была еще подростком, мать помогла мне обратиться в медицинскую страховую компанию и запросить операцию по уменьшению груди по медицинским показаниям, утверждая, что такой груз может создать для меня серьезные проблемы в будущем. Я ждала эту операцию. Мне хотелось, чтобы ее провели поскорее. По-моему, я даже не вполне понимала, чем будет «шрам в форме якоря», который остался у меня после подтяжки сосков выше и смещения полушарий, похожих на два широко гримасничающих смайлика. И конечно же, я не сознавала, что позднее в моей жизни встретятся и парни, и мужчины, которые станут проявлять ко мне такое же отвращение «Фу! Да что с тобой такое?», от чего я снова и снова буду ощущать такой же укол стыда, как от бабушкиных комментариев. Еще одна процедура, проведенная через 5 лет, скорректировала расположение сос-ков и сгладила шрамы, однако, к сожалению, о женщинах судят по-прежнему. Одета ты или раздета, кому-нибудь непременно что-то в тебе не нравится, и по какой-то причине все уверены, что имеют право комментировать.

Английский язык не более дружелюбен к женщинам, чем средний альпинист. У мужчины может быть «жирок на боках» или «пивной животик», а у женщины – «жирная задница» или «толстые ляжки». С годами мне пришлось составить себе новый словарный запас и научиться с любовью смотреть на свое обнаженное и покрытое шрамами тело, не боясь критического взгляда тех, для кого близость была просто еще одной зарубкой на краю постели. Мне предстояло выстроить свою жизнь с кем-то, кто полюбит меня со всеми моими шрамами, видимыми и невидимыми, и им оказался Джонатан.

К концу июня, почти через три месяца после возвращения с Эвереста, я стала сильнее и легче, и горькое лекарство унижения было почти усвоено. Я чувствовала, что готова снова идти вверх. Я осторожно заговорила на эту тему с мужем и увидела, как он тут же перешел в режим максимального напряжения.

– Я изучала логистику для подъема на другие горы, не обязательно на Эверест, – сказала я, – конкретнее, на 13 других восьмитысячников в Гималаях и Каракоруме, на границах Непала, Пакистана и Китая. Это хорошая высота для того, кто пытается понять, как тело работает в таких условиях.

Он сложил руки на груди и сказал:

– Я слушаю.

– Лучший способ научиться – подняться на высоту. Статистика восхождений на Чо-Ойю в Тибете одна из самых хороших.

Я затараторила, как телетайп, подтверждая свои заявления цифрами.

– Шестая по высоте гора в мире, высота 8201 м. Некоторые говорят, что это самый несложный восьмитысячник. Здесь самый низкий уровень смертности: погиб всего сорок один альпинист, что составляет 1,4 % со времени первого восхождения в 1954 году.

– Всего сорок один погибший альпинист? Это, по-твоему, должно вселять оптимизм?

– Попробуй сравнить с Эверестом, – ответила я. – Полагаю, это как раз то, что нужно для устрашения.

Он предпочел не заметить мой выпад.

– Выходит, ты уже все спланировала?

– Я связалась с американской компанией, предоставляющей проводников, с той самой, с которой так удачно сотрудничал Феликс, когда мы с ним случайно встретились на Эвересте. Тот проводник, что так ему нравился, Дэниел, работает как раз там. Осенью он поведет экспедицию на Чо-Ойю. Мне хотелось бы пойти с ними.

Мы оба понимали, что я не прошу у мужа разрешения, а просто надеюсь на его благословение. Я с уважением относилась к уровню дискомфорта, который вызывала у него эта ситуация. Наш союз заставлял Джонатана балансировать на лестнице без перил, перекинутой между двумя катастрофами: он наблюдал, как мои пенсионные сбережения тают в одной трещине, а шансы дожить до пенсионного возраста исчезают в другой. Все, что я могла сделать – взять его за руку и надеяться, что оно того стоит.

– Ты действительно думаешь, что с этим проводником все будет по-другому?

– Узнаю, если пойду. Одна команда была здорова и счастлива. Другая несчастна. Не я одна уходила оттуда, чувствуя себя полным ничтожеством. Мне еще повезло, что я не чувствовала себя полным ничтожеством от того, что не смогла дойти до вершины. Но в следующий раз я обойдусь без драмы.

– Даже если и так, – сказал Джонатан, – даже лучший из возможных сценариев требует жертв и страданий.

– Горы зовут, и я должна идти, – ответила я.

– Возрадуемся! Мы перешли к цитатам Джона Мьюра, – выражение лица Джонатана было совершенно серьезным. – Если уж ты должна туда идти, хотя бы пообещай, что не станешь рисковать понапрасну.

Я пообещала, и, возможно, хотя бы один из нас в это поверил.

Глава 6

Нельзя путать одну-единственную неудачу с окончательным поражением.

Ф. Скотт Фицджеральд «Ночь нежна»

Опыт подобен серпантину, который зигзагами взбегает на склон горы; ты раз за разом возвращаешься к той же параллели, но смотришь на нее с более высокой точки обзора. Забирая свое снаряжение с ленты выдачи багажа Dragonair в Катманду, я чувствовала себя так, словно возвращаюсь в хорошо знакомое место. В этот раз я укладывалась по-другому. Я стала умнее и знала, без каких предметов в списке смогу обойтись, а чему буду безгранично рада, так что мой груз был легче. Еще до землетрясения 2015 года Непал страдал от нищеты и загрязнения окружающей среды. На этот раз я была готова к забитым транспортом улицам и загрязненному воздуху. Я натянула на лицо маску, чтобы защитить легкие, твердо решив избежать самой разрушительной из длинного перечня моих ошибок новичка – раздражения верхних дыхательных путей, которое чуть было не привело к отеку легких.

Когда мы с командой встретились с Дэниелом в ресторане одного из туристических районов Катманду, зал был полон смеха и доброжелательных возгласов, как было и за столом в скромной чайной, где я впервые увидела Дэниела пятью месяцами ранее.

– Ванесса! – он быстро сгреб меня в медвежьи объятия, от него пахло сосновой хвоей и чаем. – Ты выглядишь куда бодрее, чем в последний раз, когда мы с тобой виделись.

– Поздравляю с успешным восхождением на Эверест, – сказала я.

С могучими челюстями, в очках Ray-Ban, Дэниел был первым красавцем за нашим столом и, похоже, привык к этому. Вообразите Дэвида Бекхэма, только чуть повыше и во фланелевом костюме – вот вам Дэниел. Я с облегчением поняла, что он и правда такой дружелюбный и организованный, как рассказывал Феликс. В последующие годы мы с ним вместе поднимались на множество вершин, делили друг с другом еду, байки и крошечные двухместные палатки. Между нами не всегда царило согласие. Он категорически не любит рисковать, что меня иногда до крайности бесило. Но что я могла поделать? Кто не рискует, живет дольше. Я научилась ценить его суховатый юмор и застенчиво-стратегический образ мысли.

Нас было 12: пятеро американцев (в том числе три женщины), канадец, полицейский из Австралии, британец из известной семьи исследователей, немец, два швейцарца и итальянец. Так что, если взять сухой остаток, по сравнению с первым опытом альпинизма, это была намного более интересная команда. Эта экспедиция открыла мне глаза на разнообразие мира международного альпинизма, чего я так и не увидела во время своего первого путешествия к Эвересту. Мне нравится наблюдать огромный диапазон возрастов, культур, языков, обычаев и уровней опыта. Альпинисты – выходцы из самых разных социально-экономических слоев общества, имеющие различный образовательный уровень. За одним столом сидят и студенты, и отошедшие от дел пенсионеры, и те, чья карьера находится на промежуточном уровне. Меня восхищают различия в их мотивации, причины, по которым люди идут в горы, и различия в том, как они применяют динамику восхождения в своей повседневной жизни. Нас объединяет общая цель, жертва, которую каждый из нас принес ради нее, и понимание того, что, по мнению большинства, мы окончательно лишись рассудка.

Женщины составляют меньшинство, их примерно 20 % от числа всех альпинистов, поэтому я всегда радуюсь, когда оказываюсь не одна. За ужином я завела непринужденную беседу с другими альпинистками: Ким была опытной спортсменкой из Коннектикута, а Лола из Арканзаса обладала меньшим опытом, но была столь же увлечена. У них обеих были дети школьного возраста, и, как и я, Ким решила идти на Чо-Ойю перед тем, как отправиться на Эверест.

– Я собираюсь пойти на вершину в 2011 году, – сказала она. – Тогда «Семь вершин» будут у меня в кармане.

Мне и раньше доводилось слышать о том, как другие альпинисты заканчивают серию «Семь вершин» – восхождения на высочайшие пики всех континентов – даже бегло просматривала статистику, но все же мой взгляд был твердо обращен на Эверест. Я не была готова думать о том, что будет дальше, и, конечно, не была готова подкинуть подобную идею Джонатану, но меня интересовало мнение Ким о каждой из этих вершин. Среди нас троих ее голосом вещал опыт. До сих пор единственной в моей копилке была гора Килиманджаро, а у Лолы – Денали.

Ранним утром следующего дня микроавтобус забрал нас из гостевого дома, и мы несколько часов мчались по изрытой колеями грунтовке, пожалуй, мы пересчитали все ямы и ухабы от Катманду до границы с Тибетом. Мы вышли из автобуса в Непале, поставили печати в паспортах и пешком пересекли Мост китайско-непальской дружбы, чтобы встретиться с китайским перевозчиком.

– Никаких фотографий на мосту, – предостерег Дэниел и напомнил нам о длинном списке правил, которыми мы были связаны: никаких тибетских книг о путешествиях, никаких фотографий Далай-ламы и прочее, и прочее.

Другие туристы были менее подготовлены, поэтому вооруженные охранники на переправе конфисковали книги и удалили фото с телефонов и камер. Я не могла отделаться от ощущения, что передвижение на автомобиле – не лучший способ акклиматизации, но c’est la vie[24]. Я решила, что уже отработала свое, беря на себя дополнительную нагрузку по пути в Базовый лагерь Эвереста. Первую ночь мы провели в городе Чжанму, а вторую – в Ньяламе. На третий день, по пути в Тингри, мы подъехали к Лалунг Ле, высокогорному перевалу, где на ветру развевались сотни молитвенных флагов. Мы вышли, чтобы сфотографироваться, улыбаясь чистому горному бризу. Другие остановки были менее приятными. По дороге в Тингри тощие коровы жевали картонки, а бродячие собаки рылись по краям широких площадок с гниющим мусором. Надворные постройки отравляли окрестности неописуемым зловонием. Лола пихнула меня локтем и протянула ладонь, прося побрызгать санитайзером, который был у меня с собой.

По плану, нам предстояло остановиться в Тингри на две ночевки в отеле с земляными полами, кишащем мухами. Парочка европейцев, благослови их Господь, перебежала через узкий мостик, чтобы провести разведку, пока мы с Лолой и Ким оставались снаружи приюта, нервно представляя себе путешествие в загаженный уличный туалет в темноте. Через 20 мин европейцы вернулись, шагая намного бодрее и веселее.

– Там дальше по дороге есть еще один приют, – сказал один из швейцарских альпинистов. – Пятнадцать долларов за ночь, и там есть туалеты внутри.

Я ощутила прилив надежды: «Пожалуйста, скажи мне, что у тебя не галлюцинации из-за высоты».

– Менеджер провел нас по комнатам, – рассказал он. – Чистые номера, никаких земляных полов, водопровод и ванные комнаты.

– Переезжаем, – ответила я без колебаний, и все согласились, но, как только дело дошло до такой мелочи, как уведомить об этом Дэниела, начались всякие препирательства.

Я понимала правила этикета, но мне не хотелось подвергать риску свое здоровье и упускать шанс дойти до вершины. Помощник Дэниела, альпинист Алекс, уже маялся сильнейшей диареей. Решайте, народ, решайте! Я для себя уже все решила и подошла постучать в дверь Дэниела. Мне ответил Алекс, он сказал, что Дэниел разговаривает по спутниковому телефону со своей девушкой (он познакомился с ней во время своей предыдущей экспедиции на Чо-Ойю). Я могла только догадываться о том, что она, видимо, еще жива, так как явно отказалась ночевать в этом отеле.

– Это очень важно. Я подожду, – сказала я и подумала: «Тик-так, Ромео!»

Даниэл вышел и оказался лицом к лицу с нашей взбунтовавшейся командой, объединенной решительным настроем. После небольшого спора с его возражениями и нашими доводами было решено, что команда переместится в другой приют, но, поскольку в китайской культуре очень было важно сохранить лицо, Дэниел с Алексом останутся тут. Трудно сказать, почему Ассоциация альпинистов Китая, которая организовала наше проживание, не выбрала для ночлега более здоровый вариант.

– Я хочу, чтобы вы все пришли на ужин и завт-рак, – сказал Дэниел, и мы поняли, почему это было необходимо.

Через два дня, ощущая, что в наших венах вовсю тру-дятся новенькие красные кровяные тельца, образовавшиеся благодаря акклиматизации, мы погрузились в автобус и поехали из Тингри по низинам, поросшим красноватым кустарником, к базовому лагерю Чо-Ойю. Оттуда мы прошли чуть больше 32 км по тропам серпантинов к передовому базовому лагерю на высоте около 5700 м, чуть выше базового лагеря Эвереста. Гора возвышалась прямо над нами, но вершина была густо окутана серебристыми облаками. Ярко-желтые палатки усеивали скалистый склон. За лагерем виднелся широкий заснеженный провал, а дальше Непал. Чо-Ойю находится всего в 29 км от Эвереста, так что пейзаж несколько похож, но до сих пор обе мои экспедиции были похожи друг на друга не больше, чем день и ночь.

Я чувствовала себя прекрасно, не терпелось отправиться на гору, но здравый смысл подсказывал, что надо следовать инструкциям и отдыхать, пока организм приспосабливается к новой высоте. У меня был Kindle с подборкой книг и планшет с фильмами, а на случай, если кому-то хотелось общения, в палатке-столовой можно было поиграть в джин-рамми или в покер. В основном я спала и делала все возможное, чтобы оставаться здоровой, что казалось почти невозможным. Желудочно-кишечные заболевания распространяются в лагере через зараженную воду и грязные продукты питания, вызывая расстройст-во стула и обезвоживание. Холодный сухой воздух способствует развитию бронхита, пневмонии и отека легких. Головная боль является естественной спутницей акклиматизации, но также может сигнализировать о развитии высотной болезни. Один из американцев почувствовал себя плохо и решил отправиться вниз. Я была твердо настроена не следовать его примеру.

Поднимайся повыше, устраивайся на ночлег пониже. Помните, я уже упоминала это золотое правило акклиматизации, поэтому после трех дней в передовом базовом лагере мы отправились в первый лагерь. Следующие несколько недель мы провели, то поднимаясь на гору, то с пускаясь с нее, разбивая лагеря и работая с нашими шерпами, которые переносили снаряжение в один из трех высотных лагерей. Я возненавидела маршрут по каменистой морене, отделявшей передовой базовый лагерь от первого лагеря. Вначале морена была довольно плоской, но через несколько километров резко уходила вверх. Гладкие серые камни сначала были размером с коробку от хлопьев, а потом превращались в нагромождение обледеневших валунов, каждый размером с холодильник. Когда передвижение по камням начинает напоминать прохождение игры-аркады Frogger, где надо прыгать с бревна на бревно, я рано или поздно «сдуваюсь». Было чуть проще идти след в след за шерпой, который был примерно моего роста. Повторяя его движения и шагая с той же скоростью и точностью, я не отставала и двигалась в хорошем темпе, но терпения редко хватало больше, чем на 15 мин.

После нескольких километров медленного подъема мы подошли к участку, который я бы назвала Холм Кошкины фекалии: 460 м по вертикали, все сплошь ненадежные откосы, покрытые рыхлыми осыпями – крошечными камушками размером и консистенцией точь-в-точь, как кошачий помет. Холм крутой и неприятный для подъема, даже горный козел не смог бы вскарабкаться на него по прямой. Единственный способ забраться на холм – идти по нему то вверх, то вниз. Серпантин тропы, казалось, никогда не закончится, а перед первым лагерем есть по крайней мере три ложные вершины. В этой игре традиционно участвует каждая гора – дразнит рассудок, обманывает зрение оптической иллюзией, заставляющей верить, что вершина ближе, чем на самом деле. Фиксируешь взгляд на заметной издалека точке, но стоит подумать, что ты уже наверху, как забираешься на очередной гребень или карабкаешься на валун, и вдруг обнаруживаешь впереди еще целый новый гребень, который невозможно было заметить снизу. Если нацеливаешься на такую ложную вершину, веря, что это и есть конец пути, разочарование здорово выпивает энергию.

Я забиралась на Кошкины фекалии с таким чувством, будто каждый раз начинаю подъем заново. И еще раз. И снова. Словно боги гор бросали кубик и отправляли меня на три клетки назад на игровом поле Монополии, как бывает, когда тащишь карточку Шанс. Это было чистое мучение: ползешь, выкладываешься на полную, отдаешь все силы, и только ради того, чтобы снова и снова впадать в уныние, однако это кое-чему меня научило, и я смогла забрать это знание с собой в будущие восхождения. Я перестала цепляться взглядом за обманчивый гребень впереди. Если будешь думать, что гора уходит вверх бесконечно, истинная вершина становится чудесным сюрпризом.

Мы преодолели подъем с 40-градусным уклоном и увидели ярко-оранжевые палатки первого лагеря на высоте чуть более 6300 м. Привязанные к скалам на небольшой, относительно ровной площадке, палатки трепетали на ветру, пугающе близко к отвесному обрыву. После недолгого отдыха, перекуса и горячего чая мы отправились обратно в передовой базовый лагерь, вниз по серпантину через Кошкины фекалии и по каменистой морене. Когда же мы снова поднялись, чтобы устроиться на ночевку уже в первом лагере, было что отпраздновать, но на следующее утро, спускаясь вниз, я услышала, как вскрикнула Лола. Я подбежала к ней, и лишь спустя мгновение осознала, что смотрю на человеческую руку с переломанным предплечьем. Кости были белыми, как кварц. Лохмотья мяса торчали поверх волокнистых мышц. Остатки кожи были покрыты синими и серыми пятнами, но больше всего в тот долгий момент, пока я стояла там и таращилась, меня поразили ногти на пальцах – они были совершенно целые, даже кутикула была не повреждена. Пальцы были сжаты, но не в кулак. Скорее, как бывает, когда кто-нибудь кладет тебе что-то мелкое на ладонь, а ты сгибаешь пальцы, чтобы удержать. Так я приняла от Джонатана медальон Святого Христофора, который муж вложил мне в руку в тот вечер в Гонконге. Я не могла заставить себя прикоснуться к этой руке в серых пятнах, но мне хотелось верить, что она сжимала что-то очень ценное.

На 38-й день экспедиции (хотя по ощущениям это был 138-й, никак не меньше) мы вернулись в передовой базовый лагерь, преследуемые завывающей нам вслед метелью. Мы оказались заперты в палатках, и потянулись унылые и мрачные дни ожидания. Мы играли в карты, обменивались книгами и травили байки. У второго американца начался кашель с мокротой, и он решил спуститься вниз вместе с молодым британцем, который пришел к выводу, что все это чертовски скучно. Остальные невесело ждали. После долгих часов, проведенных вместе в палатке-столовой, неизбежны были конфликты из-за тесноты и постоянного вынужденного общения. Напряжение вспыхивало и спадало. Люди ссорились и сидели, дуясь друг на друга, по разным углам. Я старалась сохранять нейтралитет, держа свои взгляды при себе, особенно, когда споры касались таких щекотливых вопросов, как политика и религия.

Наконец погода переменилась, и девять оставшихся в экспедиции членов команды поползли на Кошкины фекалии, направляясь в первый лагерь на отметке примерно 6300 м. Там мы переночевали, мечтая о походе до второго лагеря, что располагается на 700 м выше. На следующее утро мы вернулись в передовой базовый лагерь, а наши шерпы двинулись вверх, чтобы обустроить второй лагерь. Согласно плану, мы должны были последовать за ними на другой день, и все хотели проявить себя с самой лучшей стороны, но наблюдать, как Дэниел быстро поднимается по камням, было все равно, что просматривать ускоренную видеозапись. Я никак не могла угнаться за ним: он двигался быстро, делая большие шаги своими длинными ногами, поэтому я решила держаться в конце цепочки, стараясь выработать свой собственный темп. Когда мы остановились передохнуть на вершине Кошкиных фекалий, я увидела, что палатки первого лагеря все покрыты льдом, источенным ледяными ветрами. Без кошек мы поскальзывались и оступались на заснеженных камнях, но все же добрались до лагеря.

Устраиваясь на ночь в палатках, слушали тревожный радиообмен и болтовню. Шерпы возвращались из второго лагеря и тащили на руках двоих: у одного человека были сильно повреждены ноги, а у другого сломаны ребра. Они попали под лавину, пока устанавливали веревки. В течение следующих нескольких часов вернулись и другие шерпы, раненые и потрясенные, у одного были напрочь разбиты очки. Мы изо всех сил старались помочь проводникам, а потом Дэниел отправил их в передовой базовый лагерь. Я смотрела им вслед, ощущая их боль, как свою, и страшилась того, что это может означать для экспедиции.

– Расходитесь по палаткам, – велел Дэниел. – Пейте воду. Отдыхайте. Утром поговорим.

В палатке мы с Ким обсудили ситуацию. Я была подавлена, беспокоилась о раненых шерпах, нервничала из-за погоды в ближайшие дни и пыталась убедить себя, что это восхождение все равно очень важно для меня, ведь я физически в порядке и готова идти дальше.

– По моему опыту, – заметила Ким, – лавины обычно означают конец подъема.

На следующее утро Дэниел сообщил нам, что экспедиция закончена. Разъяренная, дьявольски расстроенная, я запихнула свое снаряжение в рюкзак и быстрым шагом ринулась вниз, уходя с горы и повторяя на каждом шагу: «Черт! Черт! Черт!» На этот раз злиться было не на кого. Просто не повезло.

Чо-Ойю на тибетском языке означает «Бирюзовая богиня». Спускаясь, я смотрела вверх, на гору, и понимала, откуда взялось такое название. Гора возвышалась над нами, окутанная снегами и льдами, в которых отражалось синее небо. С тех пор, как я впервые увидела ее, Чо-Ойю постаралась преподать мне два важных урока. Сначала я была слишком занята и расстроена, но позже сумела расслышать, что же именно ветер шептал мне на ухо. Первым уроком было терпение. Второй урок заключался в том, что гора всегда контролирует происходящее на ней. Мы ползем вверх, прихватив электронику и альпинистское снаряжение, думая «О да, на этот раз я все предусмотрел», но, сколько бы нам ни казалось, что все схвачено, это не более, чем иллюзия. Я решила, что буду уделять все свое внимание только тому, что сама могу контролировать. Осознание этого оказалось настоящим подарком: в самом деле, ведь я могу контролировать лишь то, что в моих силах. Вместе с этим пришло понимание, что это же касается и остальной моей жизни. Бремя ответственности, которое я взвалила на себя в детстве, все, за что я пыталась удержаться, пока семья разваливалась, было мне не по силам. Как сказал Будда, отпусти то, что не принадлежит тебе.

Всю свою жизнь я боролась за то, чтобы контролировать все вокруг в моем маленьком мире. Вот самое раннее воспоминание: я сижу, съежившись под столом и обнимаю младшего брата. Я полна решимости защитить Бена от скандалов и насилия, пока наши родители пили, кричали, дрались и с криками швыряли друг в друга вещи через всю комнату – это была настоящая буря бесцельной ярости. Я реагировала на такое прошлое желанием работать, за что-то хвататься, на что-то нацеливаться и утешать себя иллюзией, что при достаточном упорст-ве и настойчивости я смогу сделать свой мир таким, как хочу. Каждый раз, терпя неудачу, я заставляла себя забыть об уязвленном самолюбии и работать дальше.

«Возвращайся», – сказала мне Чо-Ойю, – «возвращайся, когда расстанешься со своей гордыней».

Глава 7

Единственное место, где успех идет раньше работы, – составленный по алфавиту словарь.

Джон Вуден, тренер по баскетболу

– Ты в хорошей форме, – сказал Дэниел, когда мы покидали Чо-Ойю. – Есть смысл подумать об Эвересте.

Не радуйтесь за меня прежде времени. Он сказал это не мне. Я сидела и плавилась в едком соусе разочарования, приправленном хлопьями красного перца жгучей зависти, пока Дэниел и полицейский из Австралии оживленно обсуждали, как и когда лучше отправляться на Эверест. «Почему он, а не я?» – с горечью повторяла я про себя риторический вопрос. Я всерьез хотела узнать, что такое особенное увидел в этом парне Дэниел, раз заговорил о реализации мечты не со мной, а с ним.

Честно говоря, я была не в восторге от того, как показала себя на Чо-Ойю. Да, я была сильнее, чем когда-либо прежде, но все же не так сильна, как другие альпинисты. Я вползала в высотные лагеря последней, мертвая от усталости, жадно захлебываясь ветром, и чувствовала себя так, словно ноги превратились в окорочка. Я понимала, что это означает только одно: дыхание и кардиовыносливость у меня не соответствуют уровню физической нагрузки. Таким образом, очевидно, что первым шагом будет усиление тренировок и наращивание объема легких (с расчетом на максимальное количество кислорода, которое организм использует во время интенсивных упражнений). Все заново. Я боялась этого процесса каждой молекулой подрагивающих мышц на ногах. У меня совершенно не подходящий для высотного альпинизма тип телосложения: фигура, хоть и достаточно мускулистая, но невысокая и коренастая, а для альпинизма надо быть высокой и худощавой. Мать-природа препятствовала мне сразу несколькими способами. Мне нужно было правильно использовать свои данные и положиться на то, чем наделила природа: у меня крепкие кости, я настойчива и сильна задним умом.

Домой я возвращалась с твердым намерением уж на этот-то раз сделать все правильно. На обратном пути в Гонконг я перемотала назад события последних 6 месяцев, фильтруя впечатления той частью мозга, что еще не забыла о полученном дипломе МВА. Кротонвилль, тренировочные курсы руководителей высшего звена General Electric, упор на soft skills, в том числе многозадачность, сознание цели и эгалитаризм. Мозговой штурм бушевал в учебном классе, как циклон: желание, реализованное методом; метод, питаемый логикой; логика, подкрепленная исследованием; исследование, вызванное желанием. Пережитое тогда дало мне инструменты, с помощью которых удалось привести в порядок амбиции. Я научилась реализовывать идеи, выстраивая на доске над столом целую историю из заметок на отдельных листках, так выстраивался фундамент, который делает вас сознающим все риски специалистом, а не импульсивным говнюком. На горе ставки выше, но голос Джека Уэлча по-прежнему звучал где-то в моем подсознании, и все, что он говорил, как прежде, имело смысл. «Представьте себе желаемое, сформулируйте его образ, страстно владейте этим представлением и неустанно трудитесь, чтобы реализовать свой замысел».

Как только я вернулась домой с Чо-Ойю, я написала Дэниелу по электронной почте, благодаря его за отличную работу. И напрямую спросила, что нужно, чтобы я смогла подняться на Эверест? Его ответ был доброжелательным: «Так ты и правда хочешь подняться на Эверест? Ну ладно. Вот что тебе надо сделать…» Он прислал целый перечень рекомендаций, чтобы оптимизировать мое тело и подготовить мой разум, кроме этого, он приблизительно оценил затраты на подобную подготовку и составил список вершин, на которые мне желательно было подняться прежде, чем я снова соберусь отправиться на Эверест. Я просмотрела список, попутно отыскивая вершины в программе Google Earth. Интересно. Он отправлял меня вниз перед тем, как послать повыше. Гора Вашингтон в Нью-Гэмпшире, гора Рейнир в штате Вашингтон, Чо-Ойю или Шишабангма в Гималаях.

Новая стратегия моих тренировок была направлена на то, чтобы оставаться сильной, не усердствуя с весами. Я добавила пилатес для развития мышц, продолжила высокоинтенсивные интервальные кардиотренировки и подключила йогу для растяжки. Во многих отношениях подготовка к экспедиции сложнее самой экспедиции. Она требует терпения, а этим качеством я от природы обделена, и надо поддерживать интенсивность тренировок в течение более длительного периода, не позволяя себе никакого расслабления. Нет никакой реальной или воображаемой финишной черты, где можно было бы сказать: «Готово. Этого достаточно». Так что для меня никакого «достаточно» просто нет. Я всегда чувствую, что могла бы сделать больше.

Когда Джонатан сказал, что ему предложили работу в Бостоне, это было равносильно удару. Он просил меня оставить поддерживавших меня друзей, мое тесное маленькое племя сторонников, и тренировочные ресурсы, которыми я обзавелась в Гонконге. Я уже 15 лет не жила в Соединенных Штатах. А сам Джонатан не жил там никогда.

– Не назову это кошмаром, – ответила я, – но это может потребовать достаточно серьезной проработки, начиная с электроники.

Переход из Лондона в Гонконг прошел довольно гладко: в обоих городах напряжение в сети 220 вольт. Неудобство перехода на американские розетки и другое напряжение казалось мне символическим. Впишусь ли я туда снова? С другой стороны, я понимала, что Бостон находится в трех часах езды от горы Вашингтон, которая теперь числилась под номером один в моем списке «Вершин для восхождения», так что…

– Ладно, мистер О’Брайен, поехали. Посмотрим, что у нас получится.

Через несколько месяцев мы поселились в новом доме, постепенно заводили новых друзей и привыкали к еде. Я почти забыла, что в Америке всегда подают такие порции, словно за столом сидят оголодавшие лесорубы, а в каждом супермаркете полки забиты продуктами, содержащими тонны переработанного сахара. Я искала место для новых тренировок, и Дэниел соединил меня с проводником по имени Джон Крейг, который был готов помочь мне подняться на гору Вашингтон.

Честно говоря, я закатила глаза, впервые прочитав название этого пригорка в списке, что прислал мне Дэниел. Высота 1917 м, но это самая большая вершина к востоку от Миссисипи, и она печально известна своими скверными погодными условиями: там дуют свирепые ветры в сочетании со слепящими альпинистов снежными бурями, причем сильные метели разыгрываются столь внезапно, что при их начале все вынуждены останавливаться. На момент написания этой книги гора Вашингтон по-прежнему удерживает рекорд максимальной скорости приземного ветра, если не считать торнадо. На вершине пересекаются два воздушных потока, усугубляемые восходящими ветрами, они взбивают атмосферу, приводя слои воздуха в движение и вызывая бури.

Рассуждая о том, что многие альпинисты недооценивают этот «пригорок», Николас Хоу, автор книги «Не без опасности», тактично замечает, что «неверные суждения имеют печальную тенденцию множиться». За последние 170 лет при подъеме на эту гору погибли 150 человек – почти половина от числа погибших при восхождении на Эверест. Через четыре года после того, как я поднялась на гору Вашингтон, там погибла подруга моей знакомой, изнуренная сильнейшим морозом, который усугубился ветром, по силе переплюнувшим ураган Сэнди. К этой горе нельзя относиться легкомысленно.

Когда мы с Крейгом поднялись на гору Вашингтон в марте, через полгода после моего возвращения с Чо-Ойю, я начала понимать, почему коренные жители Америки называли ее раньше «Агиочук», скрытой вершиной, Домом Великого Духа. Мы пробивались наверх в почти сплошном белом мареве – нулевая видимость, метель такая, что я не видела собственных ботинок, шагая по снегу, и ветер, который выл и ревел, как целый стадион любителей тяжелого рока. Очки примерзали к лицу. Руки и ноги коченели и превращались в деревяшки. Не знаю как, но мы все-таки поднялись. Каждая гора – это мастер-класс. Гора Вашингтон научила меня уважению к вершинам. Она взяла с меня плату за урок, но принесла мне удачу. Вниз я неслась чуть не вприпрыжку, как Тигра из мультфильма про Винни-Пуха. Как только на экране мобильника появился устойчивый сигнал связи, я набрала Джонатана.

– Дни неудачных возвращений позади, муж! Да здравствует серия побед!

– Поздравляю, – отозвался он, – хотя не уверен, что одна взятая вершина сойдет за серию побед.

– Понимаю, тебе нужны цифры. Ладно, давай назовем это точкой отсчета.

– Конечно. Возвращайся живой и здоровой, и мы продолжим наш спор. А фотографии будут?

– Целая куча, – ответила я, – только все будто сделаны внутри блендера.

Следующим пунктом в списке Дэниела была гора Орей в ледовом природном парке в горах Сан-Хуан на юго-западе Колорадо. Я провела там четыре дня, оттачивая навыки ледолазания вместе с Селки, новозеландкой, которая до этого мало занималась альпинизмом, но была крепкой и доброжелательной. Она сразу почувствовала себя на льду, как дома, словно белая медведица. Я была осторожнее, много думала, старалась обращать внимание на правильную технику ледолазания, постоянно следила за тем, чтобы тело образовывало треугольник, для этого ноги надо было ставить пошире, а верхнюю часть туловища не напрягать (она то и дело перевешивала, особенно, когда я повисала на скале или льду). Я подметила огромную разницу между начинающими альпинистами, которые по многу раз долбили склон ледорубом, стараясь зафиксировать его, и умелыми профессионалами, которым удавалось загнать лезвие в склон одним надежным и точным движением. Я усердно работала, стремясь усовершенствовать такой меткий замах, и научилась дер-жать пятки вниз, используя ноги для поддержки, а не просто повисать, цепляясь изо всех сил за ледоруб. По дороге домой я рассказала Селки о своих планах подняться на гору Рейнир – она была следующим пунктом в списке Дэниела.

– Я записалась в экспедицию на хребет Свободы, – сказала я. – Они берут только четырех альпинистов, но это считается самым трудным из четырех основных маршрутов, и проводник, с которым я пойду на Эверест, порекомендовал мне именно его. Ледник Каутца – преж-де всего альпинизм, а хребет Свободы – в основном ледолазание.

Думаю, я говорила с таким энтузиазмом, что мне позавидовал бы любой агент по продажам. Спустя неделю компания, организовывавшая восхождение, предложила мне перейти в команду, которой предстояло двигаться через ледник Каутца, видимо, чтобы Селки могла отправиться через хребет Свободы. Она горела желанием участвовать в экспедиции по тем же причинам, что и я. Подозреваю, компания – организатор восхождения решила не упускать возможности заполучить двух клиенток вместо меня одной. Я не стесняюсь пытаться получить то, что хочу, поэтому я и получаю это. Все по-честному, верно? Но до этого момента я испытывала в мире альпинизма только дружескую конкуренцию, ничего подобного со мной еще не случалось, так что я просто взбесилась. Я составила остроумное и язвительное послание в компанию, у которой заказала восхождение, желая дать им понять, что не оценила их предложение, не попалась на приманку и требую, чтобы они работали со мной, ведь это я тренируюсь и трачу у них деньги, чтобы потом подняться на Эверест, а вовсе не другая клиентка, которая не ставит перед собой долгосрочные цели, в отличие от меня, собравшейся идти с ними на Эверест.

– Выскажи свой гнев на экране, сохрани файл и забудь об этом, – посоветовал Джонатан, – только не отправляй это письмо, если собираешься снова подниматься с ними. Судя по всему, мир альпинизма довольно тесен.

Мне показалось, что я заглотила костяшку домино и вот-вот подавлюсь, но я понимала, что он прав. Надо учиться выбирать битвы, в которых стоит участвовать, и это сражение я вполне могла проиграть. Я промолчала, и разочарование подогревало мои тренировки в течение нескольких дней, зато я занялась изучением ледника Каутца. Из-за глубокого снега маршрут в том году был особенно сложным. До 2011 года никому не удавалось подняться на вершину по этому маршруту. Это не пугало, ведь в активе у меня уже было одно успешное восхождение, начало победной серии.

Поднимаясь, чтобы присоединиться к команде, идущей на ледник Каутца, я миновала лагерь IMG, где увидала Селки: она готовилась выступить на хребет Свободы. Мы поприветствовали друг друга сдержанными улыбками и договорились поужинать вместе после восхождений. Я также увидела Крейга, моего проводника на горе Вашингтон. Он замахал руками и вприпрыжку направился ко мне.

– Эй, О’Брайен! Вот так встреча!

– И правда, мир тесен.

Ноль-один в пользу мужа. Мир альпинизма действительно невелик, поэтому альпинисты постоянно борются за свои позиции и соперничают за спонсорские доллары, но в конце концов мы держимся вместе и тесно контактируем, противоборствуя враждебной стихии. Трения неизбежны, но они заставляют тебя усерднее работать над умением поддерживать отношения и общаться, ощущая свою связь с другими людьми.

– Это ты поведешь команду на ледник Крутца? – спросила я Крейга.

– Нет, Джессика, – ответил он, – но я буду поддер-живать с вами связь по радио.

– Джессика?

Ну, не то, чтобы я почувствовала себя так, словно рядом со мной пролетел и приземлился на стол для пикника сказочный грифон, но Джессика была первой женщиной-проводником, с которой я пересеклась, и это было нечто потрясающее. Все-таки из женщин получаются самые лучшие руководители. И ничего тут больше не скажешь. А Джессика просто мегакрута, она невероятно сильна физически и суперпрофи с технической стороны. Позже я видела ее в деле, наблюдала, как она устанавливает веревки, удерживая равновесие на сияющем льду отвесно уходящего вверх ледника. Она с тремя помощниками должна была сопровождать команду из восьми альпинистов, где было пятеро американцев, итальянец, американка по имени Рут и я.

Согласно заведенному порядку, при восхождении на Рейнир, снаряжение группы, включая продукты питания и прочие припасы, распределяется таким образом, чтобы рюкзак каждого весил не больше 22 кг. Такое распределение багажа на всю группу – палка о двух концах, потому что в какой-то момент срабатывает закон округления чисел, и предельным весом продуктов или питания какого-то отдельно взятого альпиниста приходится пренебречь, в то время, как экономию усилий стоит ставить превыше всего, ведь в состав группы входит несколько человек, способных разделить лишний груз. Я надеялась, что компании-организатору заранее известно, сколько человек входит в группу, и что в соответствии с этим числом и будет рассчитан вес каждого рюкзака в нашей команде.

Я знаю, что это прозвучит как заявление колониалиста, но пока, имея некоторый опыт восхождений в Гималаях, я ни разу не носила на себе чужое снаряжение. В длительных экспедициях переноской грузов занимаются шерпы, а в Гималаях почти все экспедиции длительные, поскольку горы там огромные. Шерпы более опытны в высотном альпинизме, и для многих из них них такая работа – способ заработать на жизнь и традиция. До тех пор, пока эталоном сотрудничества служат взаимное уважение и справедливая оплата, это всех устраивает, особенно тех, кто придерживается правила путешествовать налегке. Среди альпинистов ходят шуточки о том, что нам приходится подстригать щетинки на зубных щетках, лишь бы только хоть как-то уменьшить вес багажа. В базовом лагере у меня всегда хранился «семейный» тюбик зубной пасты и запасная зубная щетка на случай, если кто-то забыл взять свою. Рут, например, приехала вообще без альпинистского снаряжения, ей нужно было все брать в аренду, тогда как остальные прибыли, экипированные очень даже неплохо.

Я была сильна после всех своих тренировок и не возражала против того, чтобы впрячься в поклажу, как гужевая лошадь. Рут приехала с небольшим опозданием, так что из всей кучи группового снаряжения осталась только одна единица груза: громадный котелок, наполненный едой. Остальные посмотрели на меня, потом на Рут – ее рост, как и мой, около метра шестидесяти с небольшим – а потом перевели глаза на колоссальных размеров котелок. Вот только мы не знали, что Рут имеет звание майора и работает директором отделения хирургии основания черепа в Национальном военно-медицинском центре имени Уолтера Рида. Она способна самостоятельно установить палатку и провести в ней операцию на черепе и шейном отделе. Котелок, должно быть, весил больше половины ее веса, но она подхватила его, как пушинку, и мы зашагали ко входу в национальный парк.

Мы рассчитывали совершить восхождение за 4,5 дня. Джессика с самого начала уточнила, что не стоит питать напрасных иллюзий.

– В этом сезоне еще никто не поднимался на вершину, идя по этому маршруту. Скорее всего, наверху глубокий снег и сильный ветер.

Перед этой экспедицией я проделала немалую работу, изучая информацию. По данным Службы национальных парков, в период с 2006 по 2010 год по маршруту через ледник Каутца поднимается в среднем 381 альпинист в год. При этом доля успешных восхождений составляла на 2010 год всего 60 % при условии умеренного ветра и снега. Теперь же толстый слой снега скрывал глубокие трещины, а завывание ветра мешало расслышать, как падают камни. В первый день мы пересекли открытые альпийские луга с благоухающими травами, но через несколько часов уже прокладывали тропу через снежные поля и пересекали ледник Нисквалли, медленно, но неуклонно продвигаясь к нашему первому лагерю на высоте 2134 м. Мы с Рут поселились в одной палатке, она за несколько минут установила хитрую конструкцию и растянула ее так туго, что стенки гудели, как барабан, пока я разгребала и утаптывала снег, чтобы выровнять площадку для лагеря. Мы заползли внутрь, и Рут включила какую-то успокаивающую музыку. У организаторов она взяла напрокат пару двухслойных пластиковых ботинок, они были водонепроницаемые и теплые, к тому же к ним легко крепились кошки, однако такая обувь жутко натирала ноги. Я заметила, что она обрабатывает мозоли без всяких жалоб.

– Меня можно вымотать физически, но им никогда не измотать меня морально, – она постучала себя по виску. – Все, что нужно для победы, у меня тут.

– Вас понял, майор, – я отбила ее кулачок, и мы закопались в спальники.

На следующий день мы с трудом пробирались через сугробы, шаг за шагом, направляясь к Верхнему лагерю на высоте 3048 м. Снег теперь был нам по колено, и половина группы изрядно измучилась. Обустроив лагерь, мы немного постояли, глядя вдаль. Ошеломляющий вид стоил мучительного подъема. Мы находились над толстымслоем похожих на вату облаков. Заходящее солнце создало множество оттенков синего, желтого и оранжевого цвета и зажгло каждую частицу льда на горе. Ледник искрился и сиял, подсвеченный изнутри, а потом, наконец, потускнел и стал серебристо-голубоватым. Когда мы устроились в Верхнем лагере, один из помощников Джессики, нашего проводника, объявил, что он намерен остаться с двумя альпинистами, которые решили не идти дальше. Мне было понятно их решение, но я радовалась тому, что могу продолжать. Переговариваясь с Крейгом по радио, я получила дополнительный заряд уверенности, а затем вновь присоединилась к собравшимся за кружками горячего чая.

– Внимание, – начала Джессика, – у меня есть хорошие и плохие новости, и нам надо принять решение. Погода на нашей стороне, но дело в том, что мы движемся слишком медленно, чтобы добраться до вершины завтра. Поэтому мне нужно знать ваше мнение. Хотите, можем попробовать дойти всей группой. Посмотрим, что у нас получится. Или кто-нибудь хочет остаться тут, пока остальные попытаются дойти до вершины?

Я оглядела сидевших в кружок людей. Никто не смотрел мне в глаза. Никому не хотелось говорить первым. Я услышала, как голос Джека Уэлча произнес мне на ухо «Управляй своей судьбой, или за тебя это сделает кто-то другой».

– Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то дошел до вершины, – заговорила я. – Мне бы даже хотелось, чтобы туда добрались несколько человек, надо же совершить первое восхождение в сезоне. Это лучше, чем если мы всей кучей попробуем подняться немного выше, а в итоге до вершины не доберется никто, – я попыталась издать не кашель, а смешок. – Это будет вроде восхождений на Эверест на старый лад, в духе Тенцинга и Хиллари. Пусть до вершины дойдет хоть кто-то, так?

Я не пыталась подсластить горькую пилюлю и не упомянула о том, что до вершины не дойдут те, кому это не по силам. Будь я на их месте, я была бы не готова услышать такое. Несколько мгновений стояла тишина, только ветер шумел и свистел. Затем нестройный хор голосов едко возразил мне: «Эй, мы же все тут в одной лодке». Но большинство поддержали высказанное мной мнение.

– Хорошо. – Джессика оглядела наш кружок, никого не называя по имени. Вместо того чтобы попросить добровольцев остаться, она поинтересовалась: – Зная, что завтра самый трудный день, кто чувствует, что у него остались силы двигаться в темпе, в котором мы пойдем, чтобы подняться на вершину?

Мы с Рут тут же подняли руки. Итальянец поднял руку, за ним один из американцев. Вот и все. Джессика ждала, по очереди глядя каждому в глаза, пристально всматриваясь в лица. Ей тоже было нелегко.

– Тогда договорились, – сказала она. – Вы четверо завтра утром пойдете на вершину со мной и вторым проводником. Остальные останутся здесь с третьим проводником и будут ждать нас, а потом мы спустимся всей командой.

В этом и состоит разница между типичным мужским лидерством и редчайшим из единорогов – женщиной, возглавляющей дело, в котором традиционно доминируют мужчины. По моему опыту, проводник-мужчина выбрал бы один из двух подходов. А) осторожный. Мы слишком медленно идем к вершине. Поэтому мы все сейчас отправимся вниз. Или Б) авторитетный. Ты, ты, и ты, вы идете слишком медленно. Вы останетесь. Все остальные, готовьтесь к восхождению. Если бы женщина произнесла те же слова тем же тоном, ей бы тут же сказали, что она или А) слабачка, или Б) стерва. Подход Джессики с использованием soft skills – двусторонняя дискуссия, которая позволила нам проявить себя с лучшей стороны и принять всей группой решение в духе эгалитаризма – стал примером того, как женщина-руководитель работает более компетентно и с использованием коммуникации.

В ту ночь ветер был неумолим. Нам пришлось использовать ледорубы для крепления палаток. Под утро, хотя спали мы немного, второй американец тоже передумал. Он наступил на свое самолюбие и принял решение остаться в лагере, пока Джессика и остальные члены команды пробирались по глубокому снегу к леднику Каутца и направлялись вверх, готовясь штурмовать обдуваемую свистящими вихрями вершину. Изо всех сил пытаясь удержаться на ногах, мы с Рут цеплялись друг в друга, широко улыбаясь под баффами. Утреннее солн-це освещало серебристую полосу льда внизу и горный хребет Каскадных гор вокруг. Древние вулканы отбрасывали смутные тени, отчего долины казались темными и влажными. Там, внизу, было холодно и тихо – полная противоположность неистовству и свистопляске стихии, царящим в этом священном месте.

В лагере той ночью я записала в своем телефоне: 16 июня 2011 года, 11:30. Я поднялась на вершину горы Рейнир, 4392 м, маршрут через ледник Краутца.

Мой первый действующий вулкан. Мой первый подъем с групповым снаряжением и женщиной-проводником. Мне не хватало поэтических слов, чтобы описать всю древность, святость и величие этой горы – Такомы, Матери вод, и мне слишком хотелось спать, чтобы окоченевшими пальцами набирать какие-то детали, кроме самых важных цифр. Мои мысли уже были заняты Гималаями.

Часть II

Восхождение и наказание

Глава 8

Верите ли вы, что способны на что-то, или нет, вы все равно правы.

Генри Форд

– Чтобы быть готовой к Эвересту, – обратилась я к Джонатану в июле, – мне нужно подняться выше 8000 м, и единственное разумное время для попыток такого восхождения весна и осень. Если я ничего не сделаю сейчас, упущу возможность испытать себя на большой высоте перед ответственным походом.

– Так что ты планируешь? – спросил он. – Вернуться на Чо-Ойю?

– Она тоже в списке, но… Черт, это все деморализует.

У меня сжимались кулаки при мысли об том, что опять придется топать по Кошкиным фекалиям то вверх, то вниз. И ноги у меня от таких воспоминаний тоже начинали ныть.

– Будет еще одна экспедиция, на Шишабангму, единственный восьмитысячник, расположенный на территории Тибета. Я тут подумала, что свяжусь с Дэниелом и спрошу, что он об этом думает.

– Тогда Шишабангма, – кивнул муж.

Да! Очередные разговоры с возможными претензиями, и все обошлось. Когда я спросила Дэниела об экспедиции на Шишабангму, он ответил:

– Я там никогда не бывал, но за эти годы мне несколько раз поступали запросы от альпинистов, которые уже побывали на Чо-Ойю и подыскивают другие варианты.

Ух ты, а вот интересно, почему?

– Так что теоретически, – сказала я, – можно было бы организовать нечто вроде разведывательной вылазки, чтобы посмотреть, выгодно ли будет IMG добавлять Шишабангму в свой список.

– Теоретически. Я знаю одного шерпу, который бывал там. Дай мне кое с кем связаться, я хочу посмотреть, интересно ли это кому-то еще, чтобы можно было говорить об отдельной экспедиции.

Я ухватилась за его слова об «отдельной экспедиции» и начала планировать следующий шаг, бросив Дэниелу следующий мяч.

– Поскольку мы уже пройдем акклиматизацию, почему бы не воспользоваться образовавшимися у нас клетками крови и не пойти прямо сразу на Чо-Ойю после восхождения на Шишабангму? Я тут почитала, это проделали многие альпинисты. Знаешь, есть один швейцарец, Ули Штек[25]…

– Ули Штек, говоришь? Ну-ну! – сердито хохотнул в ответ Дэниел.

Я сообразила, что ляпнула что-то не то, и быстренько сунулась в Google, после чего смекнула, что говорить альпинисту про Ули Штека было все равно, что заявить: «Знаешь, есть один британец, Пол Маккартни…»

Черт.

Отправляя свой второй платеж в IMG, я снова высказала ту же идею. Мне было известно, что я – не единственная, кто в среде альпинистов конкретного возраста вбухивает свои пенсионные накопления в подобные экспедиции. Поход на две вершины сразу поможет сэкономить не только красные кровяные тельца; это означает, что удастся существенно ужать расходы. Лучше профинансировать одну экспедицию длительностью от 8 до 10 недель, чем две по 6–8 недель каждая. Ответ пришел быстро.

– Никаких гарантий. Но если я приму на себя всю ответственность, то подобный план интересен еще одному человеку. Нам вдвоем следует объединить ресурсы и предоставить 30 тыс. долларов, необходимых для обеспечения базового лагеря, который уже есть у компании. Если все сложится удачно, мы сумеем совершить восхождения на две вершины за одну экспедицию.

Я вылетела в Гонконг, повидалась с подругами во время короткой остановки там, а затем отправилась в Катманду. В городе я встретила несколько знакомых, в их числе был Крейг, проводник, с которым я так удачно поднялась на гору Вашингтон. Он теперь работал в паре с Алексом, вторым проводником во время моей предыдущей неудачной попытки восхождения на Чо-Ойю. Они вели группу на Чо-Ойю, а Дэниел, без проводника-помощника, планировал повести нашу команду на Шишабангму. Команде, направлявшейся на Чо-Ойю, предстояло ехать вместе с нами до Тингри, там были две женщины-альпинистки.

– Хайди Занд[26] из Германии и Эмма из Соединенных Штатов. Обе они имели альпинистский опыт и надеялись в один прекрасный день подняться на Эверест.

В Катманду большинство альпинистов выбирают для размещения отель Tibet, где очень доброжелательно к ним относятся, либо же селятся в Yak & Yeti. Я нашла свое любимое местечко, гостиницу Dwarika’s Hotel, которая в 2006 году был удостоена премии ЮНЕСКО за сохранение культурного наследия. Стены отеля покрыты замысловатой резьбой и увешаны музыкальными инструментами. В баре висит черно-белая фотография встречи двух королей – короля Непала Махендры с Элвисом, и этим все сказано. Огромные усилия были вложены в реализацию проекта, который с уважением сохранил лелеемое прошлое и при этом обеспечил зданию самое светлое будущее. Это место отлично подходит для окончания любой долгой экспедиции, и превосходная постель вполне компенсирует неудобства и дискомфорт предыдущих восьми недель.

На следующее утро я встретилась с Дэниелом и остальными членами команды: Чарльзом, учителем из Калифорнии; Клиффом, опытным адвокатом из Техаса, который уже поднялся на несколько восьмитысячников; и Норманом, водопроводчиком из Чикаго. Поначалу все были общительны и дружелюбны, и я была настроена оптимистично. Похоже, это и правда была команда крутых альпинистов, способных пройти намеченный маршрут, поддерживая друг друга.

Чарльз раньше не бывал в Катманду, поэтому я устро-ила ему грандиозную экскурсию. Мы осмотрели архитектурные чудеса старого города. На площади Дурбар мы мельком увидели Кумари Деви, молодую девушку, которую почитают как земное воплощение богини Непала, пока она не достигнет возраста начала менструации. Мы посетили Будханатх, священное место, богатое историей и символикой, где паломники вращают молитвенные колеса и покупают масло яка и тсампу, обжаренную ячменную муку, для церемонии пуджи. Мы молча сидели на берегу священной реки Багмати и смотрели, как на деревянные помосты укладывают для кремации тела умерших. Обезьяны в Храме Обезьян, Сваямбхунатхе, рылись у меня в карманах в поисках арахиса и стащили мою бутылку с водой, пока я отвлеклась на великолепный вид раскинувшегося внизу оживленного города. Мы присели на углу улицы, чтобы наши лица раскрасили в знак благословения, и я объяснила Чарльзу:

– Неважно, сработает это или нет. Нам надо заручиться всеми пожеланиями удачи и успеха, какие только мы сможем получить сегодня.

На следующий день в Тамеле я зашла в книжный магазин Pilgrims, где можно найти все на свете книги по скалолазанию и альпинизму – новые, подержанные, редкие и даже кое-какие первые издания с автографами, а также множество крутых безделушек для альпинистов вроде игральных карт с видами всех восьмитысячников на рубашке или вязаных шапок в виде разных животных с длинными ушками. Я накупила шапочек на всех альпинистов, гидов и шерп и раздарила их в тот же вечер за ужином. Дэниела увенчали шапочкой с петушиным гребнем, после чего на него посыпался целых град острот на соответствующую тему.

– Давайте познакомимся со всеми, кто сидит за этим столом, – предложил Дэниел, и первым рассказал о своем внушительном опыте альпинистских восхождений.

Клифф надел свою шапочку с волчьими ушками и сразил нас своим рассказом. Возможно, именно тогда я впервые услышала термин Большой шлем исследователей[27].

– Кроме подъемов на несколько восьмитысячников, – сказал он, – я выполнил условия Большого шлема исследователей, который включает в себя Семь вершин, а также добрался до Северного и Южного полюсов.

– Я не поднимался выше 6096 м, – сказал Чарльз, которому досталась зеленая шапочка в виде лягушки, – но я провел немало времени, занимаясь вопросами безопасности в Йосемити.

– Меня зовут Ванесса, – заговорила я. – Я тоже практически новичок в альпинизме. И я очень рада быть здесь. Сделаю все, что в моих силах, чтобы не быть обузой.

Согласно общему мнению, мне досталась шапочка в виде тигра.

– Я много занимался скалолазанием, – сказал Норман, который выбрал себе шапочку медведя. – Сейчас как раз раздумываю и навожу справки. Может статься, я задержусь в Катманду или даже поселюсь тут.

Люди приходят в альпинизм из всех слоев общества. Экстраординарные вещи редко совершают те, кто придерживается «нормальных» правил (нет, такому тут не место) и стандартов в стиле «делай все, как положено» (освященный временем боевой клич статуса-кво), по-этому я всецело поддерживаю тех, кому хватает смелости и свободы быть самими собой. И все же заявление Нормана несколько встревожило меня; не подразумевал ли он, что находится сейчас в подвешенном состоянии и что ему нечего терять. По моему опыту, величайшие из искателей приключений всегда ощущают крепкую связь с людьми или местами, которые дороги им. Попробуйте представить себе Одиссея без Пенелопы или Дороти, которой некуда было возвращаться. Я подарила мальчикам Пиппы карту, чтобы они могли следить за моими приключениями, и каждый раз, когда я думала о разноцветных линиях, связывающих меня с моей названой семьей, становилось тепло на душе.

Пока Дэниел рассказывал нам о различных этапах предстоящей экспедиции, я мысленно представляла себе каждую веху. Вот Мост китайско-непальской дружбы, кофейни, даже те же мысли «Дождаться не могу, когда же мы уберемся отсюда подальше» в городке Тингри. Мне не терпелось поскорее оказаться на той развилке на дороге.

Ранним утром следующего дня мы со своими баулами набились в микроавтобус, и он затрясся и заскакал по ухабистой дороге. Я уже позабыла обо всех этих ямах и колдобинах, но, как оказалось, у ягодиц моих память отменная. Извиваясь, я приняла самую удобную позу для сна в автобусе: осела вниз, подбородок прижала к груди, шею постаралась обложить так, чтобы поменьше трясло, ноги поставила на рюкзак, а в наушниках включила колыбельную. Примерно через час я открыла глаза и обнаружила, что рядом присел Дэниел. Он кивнул на окно и одними губами произнес: «Там паук». Я мгновенно превратилась в корчащийся, бьющийся в судорожных попытках выпрямиться сгусток адреналина, но потом увидела, что все смеются, и сообразила, что он меня разыгрывает.

– Придурок, – я попыталась улыбнуться, стараясь прийти в себя.

Последняя миля изрытой колеями дороги, ведущей к Мосту дружбы, была забита автобусами и прочими транспортными средствами. Как раз перед тем, как нам предстояло пешком дойти до границы, шерпы пошли ставить печати в наших паспортах, а мы остановились на обед. На мне был оливково-зеленый головной убор – копия знаменитой кепки Великого Мао, и Дэниел многозначительно уставился на нее, прежде чем мы вошли в ресторан.

– Интересный выбор.

– Я купила ее еще во Вьетнаме, – ответила я.

– Найдутся те, кто сочтет это политическим заявлением, – заметил Клифф.

– Я шучу. Пограничники не обратят на нее внимания, в отличие от тебя. Сам увидишь. Это все равно, что крикнуть: «Эй, я тебя вижу, и мне не страшно». Все мы люди, – я коснулась козырька выгоревшей кепки, – нам всем в глаза светит одно и то же солнце.

Конечно, никому в Китае дела не было до моей кепки, когда мы перешли границу и направились в Чжанму. Наша гостиница находилась совсем рядом, до нее можно было дойти пешком, но мне все равно показалось, что до номера не меньше трехсот этажей. От стен пахло плесенью, лампочки мигали и жужжали, словно в них собрался целый блошиный цирк, но там была ванная, и постельное белье казалось относительно чистым. Правда, один из альпинистов нашел у себя на подушке свежие фекалии. Он заговорил об этом с администратором, а тот ответил: «Это ничего, ничего, просто кошка».

Следующую остановку мы сделали в Ньялами, где я накупила столько бананов, сколько мы с товарищами-альпинистами могли умять до отъезда. Я понимала, что в ближайшие два месяца нам не видать свежих фруктов, поэтому была рада поделиться с другими. Облопавшись фруктами, мы сделали групповой снимок в причудливых китайских одеяниях, которыми закупились в гостинице, а затем отправились в Тингри. Городок ничуть не изменился. Те же магазинчики и ресторанчики по обеим сторонам грунтовки, днем по ней бродили жующие картон коровы, а ночью бегали собаки. Та же вонь нечистот висела над сточными канавами. Я практически слышала, как бактерии кишат на всех поверхностях, включая грязный бетонный пол моего номера.

– Ни к чему не прикасайтесь, – посоветовала я Хайди и Эмме. – И все дезинфицируйте.

Возможности позвонить Джонатану у меня не было. Что только я ни пробовала – меняла симки, пыталась подключить международный роуминг, – все равно Wi-Fi покрытие было не лучше, чем работа сотовой связи в седьмом круге Дантова ада, если только в руках у вас не было спутникового телефона. А вот его-то у меня и не было.

Наступило время расставания с командой, уходившей на Чо-Ойю. Крепко обняв каждого, я попрощалась с ними и пожелала удачного восхождения на вершину. Меня охватило сочувствие при мысли, что им предстоят бесконечные подъемы и спуски в выматывающих тренировочных походах на Кошкины фекалии. Я радовалась, что сейчас у меня есть возможность перехитрить Чо-Ойю и подобраться к ней уже акклиматизированной, со свежим запасом красных кровяных телец. С другой стороны, на Чо-Ойю совершено уже более 3 тыс. восхождений, а на Шишабангму лишь 302, и тому было немало причин. Единственный способ разобраться, почему число восхождений на две вершины различается практически в десять раз, состоял в том, чтобы самой побывать на них.

Мне нравилось ощущать себя участницей разведывательной экспедиции, направляющейся в сторону от привычных троп. Из нас всех на эту гору раньше поднимался только Анг Чхиринг (Ками) Шерпа. Для остальных, в том числе и для Дэниела, это была неведомая территория. Он становился совсем другим человеком, когда не работал на автопилоте, когда не знал, что ждет впереди. Ему приходилось обращать внимание на все вокруг и полагаться на свой опыт. Благодаря этому он был неизменно бодр и бдителен.

Мы разбили базовый лагерь рядом с прекрасным маленьким ледниковым ручьем, установив все палатки на траве с видом на гору в 32 км от нас. Пока мы работали, налетела великолепная гроза, и Шишабангма исчезла в зеленовато-серых тучах. Я выбрала палатку поближе к воде, гадая, водятся ли на такой высоте пауки. Теперь мы находились на отметке 5029 м и планировали акклиматизироваться здесь по крайней мере три дня, пока не разберемся со своим снаряжением. Шерпы с несколькими яками ушли вперед, чтобы обустроить лагерь выше, а мы тем временем совершали однодневные походы к близлежащим склонам, забираясь выше 6096 м и спускаясь обратно. Затем пришлось вспомнить, что следует «подниматься повыше, а устраиваться на ночлег пониже», пока не пришло время двигаться дальше, к передовому базовому лагерю.

– Не убирайте далеко шлепанцы, – посоветовал Дэниел. – Нам предстоит перейти как минимум один ручей.

Когда мы подошли к ледяной воде, я сняла ботинки с носками и зашла в воду. Через несколько минут ноги онемели от холода, но я сумела перебраться на другую сторону по гнилым бревнам и скользким камням. Некоторое время мы шли вдоль потока, потом пересекли равнину и поднялись на холмы. В передовом базовом лагере Шишабангмы (5600 м), которому предстояло стать нашим домом на ближайшие 4 недели, я выбрала палатку, включила музыку и разложила снаряжение: спальник, перекус, слои одежды, Kindle, обвязку и самое главное приспособление, благодаря которому можно было удобно и гигиенично писать ночью в бутылку, стоя на коленях в углу палатки, а не мучиться от холода на улице. Передовой базовый лагерь был этаким замкнутым мирком, оживленной деревушкой: команды альпинистов то приходили, то уходили, причем в их числе были представители всех континентов, рас и религий. У двух альпинистов из Норвегии – школьного учителя и полицейского – были длинные волосы, бороды и черные рубашки-сеточки. По-моему, только норвежцы и могут щеголять в таком виде. Ну и еще музыканты группы ABBA. Множество альпинистов заходили к нам в гости, мы собирались в палатке-столовой, много смеялись, рассказывали истории, травили байки и делились премудростями акклиматизации.

– Жду не дождусь, как снова поднимусь выше 6096 м, – сказала я. – Уж там точно нет пауков.

Эти гаденыши живут даже на высоте 5334 м, так что, пока не окажусь в первом лагере, лучше не буду загадывать. Каждый вечер, прежде чем погасить свет, я внимательно осматриваю свою палатку. Я могу точно вспомнить момент, с которого началась арахнофобия. Мне было 7 лет. Стояло лето. Моя мать разожгла барбекю, а я, вооруженная водным пистолетом, должна была следить, чтобы огонь никуда не перекинулся. Я шаталась поблизости, обрызгивая все, на что падал взгляд, – черных муравьев-древоточцев или свисающие сверху листья, и вдруг я ощутила странную легкую щекотку на плече. Большущий паук упал мне на руку и побежал к шее. Поскольку он был совсем рядом с моим лицом, он показался огромным, как грецкий орех. Я замахала руками, издавая жуткие утробные вопли человека, которого сжигают заживо. Именно об этом прежде всего подумала моя мать и заковыляла со второго этажа мне на помощь. Она спускалась медленно и появилась не сразу, потому что передвигалась на костылях.

Это тогда я впервые осознала, что она уже никогда не станет прежней. Насколько мне было известно, они с отцом отправились на охоту, и мама почему-то оперлась себе на ногу заряженным ружьем, а оно почему-то выстрелило, в результате ей ампутировали стопу. Мысленно прокручивая раз за разом эту историю, в попытках найти объяснение своей боязни пауков, я ни разу не представляла себе мать раненой. Должно быть, это было страшно, столько крови, такая ужасная травма, но я никогда ясно не видела это в памяти. Вероятно, сработал какой-то защитный механизм, но ни разу жуткая картина не всплывала у меня перед глазами. И тот же механизм перекрывает моему воображению доступ к чудовищному видению упавшего с ледника исковерканного тела.

Я никогда не задумывалась над тем, что привело к увечью матери, вспоминая лишь о последствиях: синевато-белую культю, на которую она обычно надевала жесткий протез телесного цвета. Я никогда не видела, чтобы она проявляла какие-либо эмоции по поводу утраты части своего тела или любых других физических повреждений, которые она получила. Она не была стоиком, когда дело доходило до горя – последовавшая вскоре утрата была для нее настоящим ударом, но она знала, как надо справляться с физическими страданиями. И она стойко держалась, не изменила свою манеру одеваться, не допуская никаких послаблений в безукоризненно выдержанном загородном стиле одежды, лишь неохотно отказалась от высоких каблуков. Мы с Беном даже выиграли от того, что теперь у нас был доступ к парковкам для инвалидов: для нас это было настоящей привилегией, потому что мы никогда не считали мать инвалидом и были слишком малы, чтобы разбираться в жизни. От детства у меня осталось совсем мало по-настоящему ярких воспоминаний, и это происшествие с пауком было самым ранним, что мне запомнилось.

Ежевечерняя проверка, нет ли в палатке пауков – мой маленький ритуал, позволяющий спокойно спать по ночам, а благодаря обостренному, как у Человека-паука, слуху я отлично ощущаю любое шевеление в темных углах палатки, освещенной подвесным фонарем. В передовом базовом лагере Шишабангмы не было ни тараканов, ни многоножек, но однажды ночью меня посетила маленькая горная полевка. Услышав, как я топаю в палатке, разговаривая сама с собой, Чарльз пришел на помощь и поймал мерзавку, обернув руку пластиковым пакетом. Он пытался спасти ее от казни и был, похоже, немного обижен, когда полевка вместо благодарности цапнула его острыми, как иглы, зубами.

Первая вылазка из передового базового лагеря с целью акклиматизации и выработки новых клеток крови была сущим учением: словно персонажи игры Frogger, мы вынуждены были перепрыгивать с одного валуна на другой. Я завидовала Дэниелу: он был ловок, как горный козел, тогда как я постоянно поскальзывалась, чудом избегая катастрофы. Около полудня мы добрались до nieves penitentes[28], образований из снега и льда высотой до 15 м. Их название переводится как «кающиеся снега», потому что некоторые исследователи сочли их похожими на со-бравшихся на покаяние прихожан, но мне эта местность показалась обратной копией ледопада Кхумбу: тут к синему небу вздымались огромные белые лезвия, вместо синих трещин, рассекающих белый снег. Даже издалека я поражалась размерами массы крутых ледовых башен, которые стояли, высокие и безмолвные, облаченные в синее, и словно охраняли гору от незваных гостей.

Я нацепила кошки и быстро поняла, насколько ослабели мои навыки ледолазания. Техника передвижения в кошках очень важна: или она у тебя есть, или ты окажешься проигравшим. Чем круче склон горы, тем более горизонтально следует располагать стопы, если только речь не идет о французской технике, в этом случае обе стопы должны быть параллельно склону, и идти следует по косой линии вверх, перенося одну ногу через другую и направляя их в одну сторону. Когда склон почти отвесный, можно попробовать передвигаться «в лоб», загоняя передние зубья кошек в лед или снег, но делать это надо экономно, чтобы не убить икры и голени. Измученная тем, насколько тяжело мне было поначалу, я попыталась успокоиться, пока все остальные бодро ушли вперед. Помучившись некоторое время, я подняла голову и ощутила отвратительный приступ паники. Я осталась одна. Белые «кающиеся» образования, как призраки, толпились вокруг меня, склонив, будто в молитве зазубренные головы, исходя капелью и шепча.

– Эй! – крикнула я. – Эй, народ, вы где?

Ужасающее молчание, прерываемое лишь унылым завыванием ветра. Ответа не было. Потом появился Дэниел. Он помахал рукой с вершины, до которого мне, похоже, предстояло добираться несколько километров.

– Эй! – я замахала в ответ и постаралась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Подождите меня!

Он показал мне большой палец и снова исчез.

«Сохраняйте спокойствие и продолжайте двигаться»[29]. Известная мотивация, адаптированная мною для альпинизма. В голове пронеслось несколько мини-мантр. «Я Сцилла, я – скала, я выдержу любую боль» – как в фильме «Марафонец».

Мы повторили это на следующий день и еще через день. Через валуны и через «кающиеся снега», потом поворот, и обратно тем же путем. К концу третьего дня ко мне вернулась уверенность, я больше не отставала от команды, но не слишком усердствовала. Самый первый день научил меня смирению. Наверное, я молилась усерд-нее, чем «кающиеся».

К нам пришел местный лама, чтобы провести церемонию пуджи, и как только ритуал был завершен, шерпы были готовы подниматься. Однако на следующее утро в Индии, недалеко от непальской границы, произошло землетрясение магнитудой 6,9 балла, и оно оказалось настолько сильным, что мы почувствовали его и в Тибете. Дэниел отправился на разведку к первому лагерю на высоте 6400 м и обнаружил, что ландшафт сильно изменился. Он созвал руководителей других экспедиций на совещание, чтобы каждый мог поделиться геологической и метеорологической информацией, которую все получали от синоптиков по всему миру. У каждой команды был свой взгляд на эту неточную науку, но Дэниел сумел сплотить всех вокруг общего стремления к вершине. Они сравнили записи, провели инвентаризацию альпинистских ресурсов и попытались определить общую готовность каждой команды к восхождению. Цель состояла в том, чтобы понять, кто и с чем готов принять участие: это касалось как людских ресурсов, так и снаряжения.

Мы поднялись в первый лагерь, планируя акклиматизироваться в течение пары дней, однако погода неуклонно ухудшалась.

– Мне нужно возвращаться, – сказал Чарльз, мой сосед по палатке в первом лагере и, безусловно, самый хладнокровный из всей нашей команды. – Все это слишком затягивается, а у меня нет времени.

Я испытала разочарование, но не удивилась. Состав экспедиций иногда напоминает уменьшающийся от действия к действию список персонажей в детективе Агаты Кристи. Переворачиваешь страницы и гадаешь, с кем следующим разделается преступник. Многие из тех, кто остался в передовом базовом лагере, укладывали вещи. Те, кто принял решение остаться, объединили ресурсы. Мы провели там 5 недель. Подземные толчки, сильнейшие ветра, снежные бури, и люди начинали уставать. Это был не Непал. Мы находились в Тибете. У Китая нет крепких отношений с Соединенными Штатами, как у Непала, поэтому, если бы возникла какая-то проблема, в нашем распоряжении не было бы ни спасательных ресурсов, ни доступа к медицинским консультациям, ни эвакуации.

Оставшись одна в палатке, я читала об Алексе Лоу, известном альпинисте, погибшем на Шишабангме в 1999 году. Он отправился на вершину с двумя друзьями, Конрадом Анкером и Дэвидом Бриджесом, надеясь, что они станут первыми из американцев, кто спустится на лыжах с восьмитысячника. В нескольких сотнях метрах над ними обломился серак, и начался сход лавины шириной около 150 м. Они стояли и смотрели. Они даже фотографировали. Мой надежный механизм самозащиты не позволял представить себе момент, когда они осознали истинные масштабы и скорость схода лавины. Анкера нашли искалеченным, но живым. Тела Лоу и Бриджеса не могли отыскать целых 16 лет, пока Ули Штек и Давид Геттлер не заметили желтые ботинки фирмы Koflach. Это были они.

Я лежала в спальнике, приказывая мыслям замедлить свой бег и желая сосредоточиться на погоде. Сплетен и пересудов всегда много, а уж тем более в горах, где командам приходится работать вместе, поэтому все постоянно делятся информацией и сравнивают свои данные. Шерпы также осторожно и взвешенно высказывают свои мнения на основе практического опыта, который временами позволяет судить более верно, чем далекие от конкретного места метеорологи, которые все на свете знают о погодных системах и поведении атмосферы, но далеко не всегда умеют дать точно рассчитать прогноз. Каждая команда, как правило, предвзято относится к метеорологической службе, прогнозы которой получает, а наши синоптики предупредили о сильном ветре и опасности обморожения на открытом гребне, ведущем к вершине. Именно скорость ветра определяет, сможете ли вы двигаться в полный рост или будете вынуждены ползти по гребню на четвереньках. Я находилась в палатке-столовой, со мной были Пертемба Шерпа и Норман, когда Дэниел связался с нами по рации из первого лагеря.

– Передовой базовый, какой прогноз по ветру? Прием.

– Привет, Дэниел, это Ванесса. Мы готовы идти. Прием, – заговорила я.

– Нет-нет, Дэниел, не совсем, – между мной и рацией влез Норман. – Прогноз по ветру 40 миль в час. Мне кажется, нам не стоит подниматься.

Я заколебалась. Являясь фактически новичком в альпинизме, я не была уверена в себе, но как член команды, обладала твердой уверенностью, которую наработала за годы работы в GE. Я умею понимать то, что мне говорят.

– Нет… По-моему, это неверно, – сказала я. – Прогноз по ветру 40 км в час. Повторяю, первый лагерь, прогноз по ветру 40 км в час. Это не более 25 миль в час. Прием.

– Передовой базовый, так что там? – запросил Дэниел, – 40 миль или километров в час?

Норман засверкал на меня глазами так яростно, будто я только что наплевала ему в миску со спортивным питанием Wheaties.

– Первый лагерь, она сама не знает, что говорит. Скорость ветра 40 миль в час. Никаких восхождений.

– Нет, прогноз по ветру дают обычно в километрах в…

Норман начал возражать так бурно, что за три секунды его бледное лицо побагровело.

– Так, первый лагерь, не отключайтесь, – попросила я. – Еще буквально секунду. Вот идет Пертемба. Он слушал прогноз вместе с нами.

Избегая гневных взоров Нормана, Пертемба Шерпа заговорил:

– Босс, завтра мы идем вверх. Ветер 40 км в час. Все нормально.

Как только мы закончили разговор, условившись, что выступим в 5 часов утра, Норман скрестил руки на груди и вперил в меня разъяренный взгляд. Пертемба Шерпа поспешил ускользнуть из палатки-столовой, и я заторопилась было за ним, но Норман загородил выход, нависая надо мной так низко, что я ощутила его несвежее дыхание с примесью кофе.

– Ты чертова стерва, – выплюнул он. – Смотри, как бы с тобой ничего не случилось.

Он вышел, оставив меня стоять там, застывшую и ошеломленную. Несколько секунд я не смела ни пошевелиться, ни вздохнуть. Сердце бешено колотилось. И руки тряслись.

– Какого… какого хрена?

Первой и основной моей реакцией был гнев, за которым последовало замешательство, а затем мурашки предчувствия опасности. Я читала о том, как на значительной высоте люди теряют самообладание. В 1902 году на К2 гремели выстрелы, в 2007 году, там же, в четвертом лагере была кража кошек. На протяжении всей истории восхождений бывали случаи, когда альпинисты ломались из-за экстремального стресса в чрезвычайных обстоятельствах. Что мне известно об этом парне? Только то, что видела собственными г лазами, и увиденное несколько мгновений назад напугало меня.

В ту ночь я лежала у себя в палатке, раз за разом прокручивая в голове этот короткий эпизод. Ты чертова стерва. Смотри, как бы с тобой ничего не случилось. На что способны люди, слетевшие с катушек? И на что способен именно он? Если бы он отвечал за кипяток, возможно, он мог бы подать мне непригодную для питья воду, испортив ее. Мог что-нибудь сделать с моими кошками или припрятать мою обвязку. А еще? Что еще? Я резко проснулась от звука будильника. Натянула одежду и направилась в палатку-столовую на завтрак, где меня грубо разбудили еще раз.

– А где Норман? – спросил Клифф.

– Ушел, – ответил повар. – Решил подниматься в одиночку. Пошел в первый лагерь час назад.

Я ушам своим не поверила! Этот ублюдок встал пораньше и отбился от группы. Теперь меня охватила настоящая паника. Мысли завертелись вокруг альпинистского снаряжения, которое мы подготовили для восхождения: кошки, беседки, каски, жумары… Все это хранилось в свободном доступе в незапертой складской палатке ближе к penitentes на дальней стороне огромной каменистой осыпи. Если он и правда направился в первый лагерь, он должен был непременно задержаться там, и ему наверняка ничего не стоило испортить мое снаряжение. Достаточно всего лишь повредить или припрятать мои кошки, и с моими попытками восхождения на Шишабангму или Чо-Ойю будет покончено. Я сунула в рот несколько кусочков омлета, допила горячий чай, стараясь не обжечь язык и одновременно торопя остальных побыстрее убраться из столовой так, чтобы они не догадались о снедающем меня беспокойстве. Норман был более опытным альпинистом, чем я, но я перешла в режим выживания, эндорфины бушевали в крови. Он был один. А со мной был Дасонам Шерпа.

– Давай попробуем догнать Нормана, – предложила я, пытаясь превратить это в подобие игры.

– Конечно, диди, – согласился он. («Диди» по-непальски значит «старшая сестра».)

Мы с ним были примерно одного роста, так что, пересекая предательски неприятную каменистую осыпь, мы шли шаг в шаг. Дасонам Шерпа, как всегда, ступал быстро и уверенно, а я прыгала следом за ним, стараясь повторять его движения и приземляться там же, где и он. Мне припомнились слова Сунь-цзы из его трактата «Искусство войны»: «Двигайся быстро, как ветер, будь крепок, как дерево. Наступай, как огонь, и будь неподвижен, как гора». Примерно через час мы увидели Нормана далеко впереди. Как нарочно, в ту же секунду я поскользнулась на осыпи, от чего вниз по склону с шумом посыпался целый град камней. Норман дернулся и оглянулся.

– Эй, там, наверху, привет! – приветливо замахал ему Дасонам Шерпа.

Я почувствовала на себе взгляд Нормана, пока старалась собраться и больше не оступаться, затем увидела, как он, ускоряясь, рванул вверх. Еще целый час мы шли следом за ним. Дасонам указал на проем между крупными валунами.

– Будет нелегко, – сказал он мне, – но я знаю короткий путь.

– Идем туда, – кивнула я.

Когда Норман дошел до складской палатки со снаряжением, мы с Дасонамом уже сидели там, с наслаждением прихлебывая горячий чай. Вскоре появился Клифф и поинтересовался:

– А что за спешка? Сегодня все куда-то жутко торопятся.

Мы сложили походные ботинки и прочие не слишком важные вещи в палатке и двинулись в сторону penitents. Норман рванул с места почти галопом, и у меня упало сердце. Может быть, ему не хотелось, чтобы женщина раньше него добралась до первого лагеря. Или, может быть, он хотел попасть туда раньше, чтобы сделать негодным мой запас воды. Или, может быть, он попытается поговорить обо мне с Дэниелом и представить все так, будто, когда пришло время отправляться на вершину, я стала обузой. Поверьте, я отлично понимаю, что все эти предположения смахивают на паранойю. Тем не менее на основе собственного горького опыта отвечу, что женщины становятся параноиками лишь после того, как мужчины ведут себя подло, мерзко, неадекватно, проявляя, не обязательно в открытую, оскорбительную агрессию и заставляя нас ощущать дискомфорт. Все начинается еще на детской площадке, где мальчик может пихнуть девочку в сугроб, а ей объяснят, что, мол, все дело в том, ты ему понравилась. По словам Нормана, мне следует быть осторожнее, чтобы ничего не случилось. Еще в дет-стве я хорошо усвоила: если мужчина угрожает насилием, он способен на это насилие. Если мой отец заявлял: «Смотри, как бы с тобой ничего не случилось, стерва», это означало лишь одно: не пройдет и минуты, как он швырнет мою мать на пол.

Я пробиралась через penitentes, заставляя себя сосредоточиться на предстоящей задаче. Это было непросто. Я знала, что если буду отставать от Нормана, мне ни за что не удастся наверстать упущенное время на льду. Взобравшись на один из обледеневших пиков, я увидела, как на дальней стороне ледопада он поднимается вверх по пологому снежному скату с 20-градусным уклоном. Я стояла, тяжело переводя дыхание, и дрожала от нервов и физического напряжения.

– Дасонам, надо догонять его. Давай поторопимся.

– Хорошо, диди, – пожал он плечами.

Мы оба знали, что идем медленно именно из-за меня. Я сделала несколько махов руками, разгоняя кровь, потопала ногами, согреваясь, и когда мы, наконец, выбрались из penitentes, я, словно летучая мышь, вырвавшаяся из врат ада, помчалась вверх по заснеженному скату. Время от времени я бываю благодарна своему «не подходящему для значительных высот» типу телосложения, поскольку мышцы помогают мне с хорошим ускорением двигаться вверх по несложным склонам. Ну же, окорочка, не подведите меня! Я обогнала Нормана, когда подъем стал круче. Мы приближались к гребню небольшого хребта. Вдали уже были видны ярко-оранжевые палатки первого лагеря. Подойдя ближе, я увидела Дэниела: он лопатой расчищал тропинку между палатками, работая так спокойно, будто косил газон перед загородным домом. Я ускорилась и рысцой устремилась вперед. К тому времени, как я до-бралась, не осталось сил даже выговорить его имя.

– Вот это да! Да ты побила все рекорды, добравшись сюда так быстро! – воскликнул он и отбил мою поднятую ладонь. – Сними рюкзак. Ты вон в той палатке со мной.

Я кивнула, стараясь делать выдохи длиннее вдохов, чтобы замедлить сердцебиение и выровнять дыхание. В сценариях всевозможных ужастиков, которые я напридумывала себе и прокручивала в голове весь день, я упустила из виду, что могла оказаться в одной палатке с Норманом, и сейчас мне стало по-настоящему плохо от одной мысли об этом. Я забралась в палатку, отыскала порцию утешительного перекуса для неординарных ситуаций – печенье Pop-Tart с малиновой начинкой, замерзшее настолько, что оно даже не крошилось, запихала его в рот и принялась пить воду, восполняя потерю жидкости.

Примерно через 15 минут я услышал, как Дэниел позд-равляет Нормана и Клиффа с тем, что они добрались до первого лагеря. Трое мужчин общались друг с другом легко, по-товарищески. Так и должно быть. Разногласия – поцелуй смерти для любого восхождения. Если бы я пошла к Дэниелу и сказала ему, что мне угрожали, Норману пришлось бы защищаться, он опять обозвал бы меня стервой, а Дэниел, скорее всего, отменил бы восхождение, что автоматически лишило нас шанса отправиться на Чо-Ойю. Все по-честному: подготовка, планирование, потраченные деньги и никаких возражений против возможности подняться сразу на две вершины. Нет, такой риск мне был не нужен.

– Погодные условия вроде неплохие, – сказал Дэниел за ужином. – Похоже, у нас будет шанс добраться до вершины.

– А как насчет Чо-Ойю? – спросила я.

– Я еще не вполне готов принять решение. Пока давайте сосредоточимся на Шишабангме.

– Ты прав, – я выдавила улыбку. – Не хочется сглазить.

Мы закрепили палатки на случай сильного ветра, пожелали друг другу спокойной ночи и заползли внутрь. Дэниел принялся кипятить воду для чая. Я доверяла ему, как проводнику, и все больше начинала доверять, как другу, но понимала, что если сейчас расскажу ему о случившемся, ничего хорошего из этого не выйдет. Он не стал бы оставлять подобные сведения без внимания. Я бы тоже не стала игнорировать такую информацию, будь я руководителем команды. Я бы тут же приняла решение, а если бы ситуацию не удалось разрулить, участникам конфликта пришлось бы складывать вещи. Поэтому я промолчала. Мы пили чай, болтали, слушали музыку и донимали друг друга хитрыми вопросами.

– Назови все четырнадцать восьмитысячников, – сказала я, прикрыв карту ладонью. – Слева направо. Нет, лучше по высоте.

– Эверест, конечно же, потом К2, Канченджанга, Лхоцзе, Макалу, Чо-Ойю.

Я читала книгу «Над облаками» альпиниста Анатолия Букреева и заполнила ее пометками на полях и подчеркиваниями. Мне нравится собирать мудрые высказывания, которые приходят на ум, когда я лежу, сжавшись в спальнике, и лишь туго натянутая ткань палатки отделяет меня от бескрайнего ночного неба. Наполовину по-груженный в сон, мозг перебирает запомнившиеся места и отдельные фразы, которые я старалась запомнить, чтобы применять по мере необходимости.

На следующий день мы двинулись навстречу набиравшему силу ветру в направлении второго лагеря. Дэниел переговорил с шерпами, расспрашивая, что они посоветуют для восхождения на вершину, и ни решили несколько изменить ранее намеченную тактику. Команда шерп еще ночью вышла вперед, устанавливая для нас веревки. Остальным предстояло последовать за ними в 4 часа утра. Готовясь когда-нибудь побывать на Эвересте, я решила испытать в этой экспедиции новую пару стелек с подогревом от Hotronics: ушло несколько минут на то, чтобы включить их и уложить в ботинки. Ками Шерпа, который должен был сопровождать меня на вершину, терпеливо ждал, пока я освоюсь со своим новым снаряжением, но мы все равно выступили задолго до Нормана, и я была счастлива.

Медленно-медленно мы поднимались по уходящему вверх рельефу к более крутым участкам, затем к скалистым утесам, которые показались мне похожими на Ступень Хиллари на Эвересте, по крайней мере, как я себе ее представляла. В нескольких местах, где были установлены веревки, мы смогли подтянуться вверх, используя жумары или подъемные устройства, а потом, наконец, на гребне догнали команду шерп, закреплявшую веревки. Они работали так быстро, что мы ждали, отдыхая, всего несколько минут, а потом вновь двинулись вперед. Мы снова двигались. Дэниел сфотографировал нас с Ками, запечатлев, как мы огибаем каменный выступ, и на этой фотографии мы улыбаемся до ушей, а на заднем плане – горы и горы, без конца и края.

Теперь я шла и считала шаги, а вершину уже можно было рассмотреть впереди. Какой-то незнакомец из другой команды протянул мне руку, помогая сделать последний рывок и вот я наверху, на своем первом восьмитысячнике. Мы с Ками и Дэниел обнялись и сделали общее фото, радостно выдыхая от облегчения с такой силой, что над головами у нас образовывались целые клубы пара. Сверху открывался ошеломляющий воображение вид. Сама вершина крохотная. Одновременно на ней могут стоять лишь несколько альпинистов. Я осмотрелась – мир был виден на все 360 градусов вокруг. По-всюду были высочайшие вершины мира. Они напоминали огромные безе, созданные руками умелого кондитера, этакий феноменальный торт из горных вершин, покрытых белоснежной глазурью на фоне безоблачного неба.

Мы пробыли минут пятнадцать на главной вершине, фотографировали, указывали друг другу на другие вершины, пили воду. Ни одному из альпинистов из-за снега неинтересно было подниматься на истинную вершину, пятью метрами выше. Анатолий Букреев рассказал об этом в книге «Над облаками». Он тоже поднялся на Шишабангму Центральную и написал: «Те, кто жаждет крови, пусть утверждают, что вершина есть вершина и ни метром меньше. Каждый из нас физически способен пройти траверс вверх в нормальных обстоятельствах. Несмотря на это, каждый из нас был доволен тем, что честно поднялся на Шишабангму».

Затем пришло время спускаться, чтобы пустить на вершину других альпинистов так же, как предыдущая команда ушла с нее, уступая место нам. Во время свободного передвижения и спуска дюльфером до первого лагеря я была исполнена оптимизма и ощущала прямо-таки эйфорию от удачного восхождения на первую вершину, поскольку это была реальная заявка на следующий подъем. На следующий день, когда мы шагали к передовому базовому лагерю, Дэниел быстро подошел ко мне и сообщил:

– Потребуется несколько дней, чтобы нанять яков и доставить припасы обратно в базовый лагерь.

– Это означает, что ты готов принять решение насчет второго восхождения? – спросила я.

– Не исключено, – отозвался он, и я восприняла это как несколько меньшую недосказанность, чем обычно. уклончивость, чем привыкла. – Вчера вечером я созвонился по спутниковому телефону с Крейгом и командой на Чо-Ойю.

– И как, они поднялись на вершину?

– Нет, – он прищурился, глядя в синее небо. – Лавинная опасность. Несколько команд попытаются подняться сегодня, корейцы и шведы, но все говорят, что в этом году с восхождениями опять ничего не выйдет.

– Как это возможно после стольких удачных сезонов?

Мне было особенно жаль Хайди и Эмму. Сколько ожиданий, столько радостного предвкушения. Женщинам-альпинисткам приходится стараться в полтора раза усерднее, чем нашим коллегам-мужчинам, а возможности нам открыты не в полной мере. Они заслужили свой момент удачи, и я знала, что о второй попытке подъема на Чо-Ойю они думают то же, что и я.

– Выходит, и альпинисты, и проводники отправляются по домам? – уточнила я. – А как же шерпы на Чо-Ойю? А подсобный персонал и работники кузни на Чо-Ойю: им-то хочется остаться?

– Не знаю, – ответил Дэниел, – но наша команда шерп с Шишабангмы точно уходит домой.

– Ну так давай спросим их команду. Я хочу сказать, им же важно, чтобы восхождения продолжались весь сезон, до самого его окончания, верно? Я думаю, они будут только рады такой возможности. И если две другие команды собираются пойти на вершину, может, им известно что-то такое, чего не знаем мы? Мы слушаем прогнозы погоды, а они там видят реальную погоду.

Дэниел расхохотался.

– Я так и знал, что ты попробуешь пропихнуть эту идею. Ты просто гений продаж, или как там это называется?

– Если в первый раз не повезет, наверное, русская рулетка – не для тебя.

– Ха-ха-ха. Очень смешно, – Дэниел закатил глаза.

Альпинизм дело долгое. Мы расстались с командой, уходившей на Чо-Ойю, в Тингри в последнюю неделю августа, почти 5 недель назад. Сейчас начало октября. Припасы были на исходе. Людям пора было возвращаться к своим семьям и работам, к своей жизни. Нам часто подворачиваются новые возможности и, если не будешь терпеливо ждать на обочине, пока не покажется какая-нибудь из них, ты останешься в проигрыше.

– Думаешь, тебя еще хватит на вторую вершину? – поинтересовался Дэниел.

– Меня просто распирает энергия. Шишабангма была потрясающей, особенно в качестве разведывательной экспедиции. Мне понравилось все, от первой минуты до последней. Почти, – я сделала усилие, чтобы мой голос звучал ровно, и спросила, – а что Норман думает о Чо-Ойю?

– Уверен, но лишь на 50 %. Вы оба заплатили за подъем на Чо-Ойю, и деньги не возвращаются. Что касается остального, ему, похоже, все равно.

«Досадно», – подумала я, но вслух сказала:

– Ну, раз заварил кашу, так не жалей масла. Я по-прежнему хочу по максимуму использовать свое время и возможности для тренировок. На 100 %. На пятьсот.

В тот вечер в Базовом лагере мы попрощались с Клиффом и встретились за ужином с командой, которая двигалась по одному с нами маршруту, только в обратном порядке. Они только что пришли с Чо-Ойю, так и не побывав на вершине, и так же жаждали услышать наши впечатления, как и мы желали обменяться с ними опытом. Мы закидали друг друга вопросами о ветре, глубине снега и условиях в лагере. У меня сердце упало, когда онипринялись устало рассказывать, что там снег, и снег, и снег, и несмолкающий грохот лавин. Зазвонил спутниковый телефон, и я пересела на самый краешек своего стула.

– Ага… Угу… Ну, ничего себе… Хорошо, – Дэниел говорил одними только загадочными междометиями, и ни выражением лица, ни жестом не выдал, о чем шел разговор.

Когда он отключился, я вопросительно толкнула его локтем.

– Мы в деле, – ответил он. – Дануру и Карма Рита Шерпа из высотной команды лагеря Чо-Ойю готовы остаться, Каджи Шерпа, повар, тоже, а это значит, мы можем попытаться пойти на вершину.

– Да! – я подскочила и обняла его.

– Ну, что скажешь, Норман? – поинтересовался Дэниел.

Норман, сидевший в углу, поднял вверх большие пальцы, однако его улыбка была похожа даже не на ухмылку, а на гримасу.

Глава 9

Если ты не хочешь сказать мне «намасте»[30], убирайся к черту с моей дороги.

Тереза Джудичи «Настоящие домохозяйки Нью-Джерси»

Передовой базовый лагерь Чо-Ойю располагался у подножия перевала Нангпа Ла, через который проложен традиционный торговый путь между Тибетом и Непалом. Он проходит в нескольких километрах к западу от Чо-Ойю и в 30 км к северо-западу от Эвереста на высоте 5700 м. В 2006 году группа безоружных тибетских паломников попыталась воспользоваться перевалом, чтобы уйти из Тибета, и китайские пограничники расстреляли их, когда те пробирались по грудь в снегу.

Кажди Шерпу, повара нашего лагеря, я знала еще по своей предыдущей экспедиции Чо-Ойю. Увидев меня, он приветственно замахал, а я подбежала, чтобы обнять его. Приятно было видеть знакомое лицо.

– Как же я рада, что ты с нами, – сказала я. – Спасибо, что вы дали нам шанс пойти к вершине.

Предыдущая команда, благослови их сердца и души, оставила нам три палатки, а также нечто вроде душа – ведро с ковшиком в отдельной палатке, где можно было встать в полный рост и поливать голову водой, что было роскошью. Нам не нужно было акклиматизироваться, потому что мы недавно уже совершили восхождение, поэтому план был довольно прост: воспользоваться любым возможным «окном» в погоде и отправляться. Идти вверх, и все. Первый лагерь, второй лагерь, вершина. До сих пор мне удавалось держаться поближе к Дэниелу и Ками Шерпе, успешно избегая любого контакта с Норманом, но теперь Ками Шерпы тут не было, и, когда мы разбирали снаряжение в передовом базовом лагере Чо-Ойю, Норман обратился к Дэниелу:

– Я надеюсь, ты не станешь проводить все свое время с Ванессой, как это было на Шишабангме.

– О чем ты? – Дэниел поднял глаза с изумленной полуулыбкой.

– Нам с тобой следует поселиться в одной палатке, – заявил Норман Дэниелу. – А Ванесса может разделить палатку с шерпой.

– Что ты несешь? Он руководит нашей экспедицией, – сказала я. – Мы все были…

– Чушь собачья! – Норман неуклюже поднялся во весь рост, и я подалась назад.

– Эй! Эй! – вмешался Дэниел. – Ну-ка, успокоились, вы, оба, – он посмотрел на Нормана, потом перевел взгляд на меня, ощущая напряжение. – Что между вами происходит?

Я сунула руки поглубже в карманы брюк и ничего не ответила. Норман пробормотал что-то о том, как следует распределять групповое снаряжение.

– Завтра нам предстоит долгий путь. Давайте немного поспим, – вздохнул Дэниел.

После дня отдыха, когда мы заново укладывали снаряжение для восхождения, мы взяли рюкзаки и направились в первый лагерь на высоте 6400 м, но по пути я допустила типичную для новичка ошибку. В первом лагере я неосмотрительно поставила на камень свою бутылку с водой Nalgene, и не прошло и доли секунды, как она опрокинулась и, красиво перевернувшись в воздухе, улетела с утеса в долину.

– Да чтоб тебя, – простонала я, наблюдая, как бутылка отскакивает от валунов и исчезает в кустах. – Как так получилось?

Дэниел связался по рации с базовым лагерем, и примерно через час, словно по волшебству, Каджи прислал мне с шерпой одну из своих бутылок воды. Она была ярко-розовой и немного грязной, но мне было так приятно, что я рассмеялась.

– Это так мило с его стороны!

– Заткнись, тупая, – бормоча, протиснулся мимо меня Норман.

Когда мы прибыли в первый лагерь, Дэниел сказал:

– Ванесса, иди вперед и устраивайся с Дануру Шерпой. Норман, ты со мной.

Я приказала себе не искать в его словах второе значение и лишний раз повторила про себя, что надо сосредоточить усилия на том, что я могу сделать. Надо пить воду. Надо съесть порцию острой лапши. Надо получше выспаться ночью. Мне понадобится спокойный настрой и непоколебимая концентрация, чтобы двигаться вдоль покрытого снегом и льдом хребта, а затем забраться на невысокий, но технически сложный ледяной выступ, чтобы добраться до второго лагеря на высоте 7040 м. На следующий день мы дошли до второго лагеря и решили попытаться подняться на вершину прямо оттуда, так как чувствовали себя сильными, здоровыми и должным образом акклиматизированными. Я надеялась немного поспать перед выходом, который был назначен на полночь, но поняла, что никак не могу успокоиться.

Никому никогда не удается погрузиться в полноценный глубокий сон в ночь перед восхождением. Слишком много беспокойства и предвкушения. Не помогало и то, что мне было слышно, как Дэниел с Норманом болтают и смеются так непринужденно, что захотелось выйти и швырнуть камнем в их палатку. Я лежала в спальнике и читала книгу Фатимы Бхутто «Песни крови и меча: Мемуары дочери», трогательный портрет политической жизни Пакистана. В конце концов я задремала, прокручивая в голове насыщенную событиями жизнь Бхутто.

Мой утренний ритуал начался в 11 часов вечера: горячая вода для овсянки, набор для восхождения, стельки с подогревом Hotronics, кошки, рукавицы, кислород. Выйдя из палатки, я увидела впереди свет налобников Нормана и Дэниела, они походили на двух светлячков и отошли уже довольно далеко, и я подумала: «Вот ведь черт! А не взять бы им свое мужское братство со всем хохотом и тестостероном и не засунуть бы его себе куда поглубже?»

Мне нравится немецкое выражение Sturm und Drang. Дословно это переводится как «буря и натиск» – идеальное выражение для описания развития конфликта на уровне работы химических веществ в крови: буйство неистового кортизола и резкий, как вспышка, выброс адреналина. Реакция «бей или беги». Детская площадка, зал совета директоров, спальня, поле боя – для вашего кровообращения все едино. И у вас появляется выбор: отвлечься на конфликт или заставить его стать вашим сверхмощным двигателем. Я выбрала второе.

Мы с Дануру показали очень хорошее время, взбираясь на печально известную Желтую полосу[31] – короткий участок обнаженного известняка, ведущий туда, где должен был находиться третий лагерь. По мере того, как маршрут становился все круче, я использовала «шаг с разгрузкой», технику, при которой во время подъема вес тела переносишь на заднюю ногу, чтобы дать немного отдыха другой ноге. Начинался рассвет, и видимость улучшилась. Дэниел и Норман увеличили разрыв между нами. Питавшая меня энергией вспышка гнева догорела, сменившись отвратительной головной болью. Я устала и стала двигаться менее аккуратно, а это было опасно.

– Что скажешь, может, сделаем привал? – предложил Дануру Шерпа.

– Нет, я в порядке, – настаивала я, но потом споткнулась, зацепилась кошкой и выронила ледоруб.

Дануру попытался поймать его, но рукоятка выскользнула у него из пальцев, и ледоруб проворно, как угорь, заскользил по тропи вниз, и вдруг (Слава тебе, Господи!) зацепился за камни. Дануру рванулся вниз, схватил его и протянул мне. Я прижала ледоруб к груди и сказала:

– Черт возьми! Чуть не потеряла.

– Верно, диди. Надо сделать привал.

– Ну ладно. Но только на минутку.

Я потрясла головой и похлопала себя по лицу, стараясь избавиться от ощущения налипшей паутины. Да что со мной происходит? В голове была полная каша. Я посидела несколько минут, положив голову на руки. Восход уже заигрывал с горизонтом, и в лучах дневного света все стало казаться чуть проще. Я выпила воды, проглотила гель-энергетик, и мы продолжили подъем на гребень. Вскоре мы вышли на обширное плато на высоте около 7925 м. Дануру, должно быть, увидел, какой восторг отразился на моем лице, потому что он поднял руку и сказал:

– Нет-нет, еще нет. Ложная вершина.

– Терпеть не могу, когда горы такое вытворяют, – сказала я, – а они, похоже, только этим и заняты.

– Почти дошли. Видишь?

Он указал на склон холма, поднимающийся к истинной вершине. Как раз там шли Дэниел с Норманом: они только что бодро начали подъем. Я согнулась, опираясь о ноющие бедра и изо всех сил стараясь дышать ровно, пока мы ждали другого шерпу, который нес нам новый баллон кислорода. Я так измотана, что не была уверена, смогу ли сделать еще хоть шаг.

– Конечно, сможешь.

Я повернулась к человеку, который всего мгновение назад был Дануру, но теперь он стал красавицей-пакистанкой вроде тех, кого я представляла себе, читая книгу воспоминаний накануне. Я заметила, что и Карми Рита Шерпа тоже преобразился, приближаясь ко мне, и эти две девушки приветствовали друг друга мелодичным смехом. Кислородная маска Дануру превратилась теперь в чадру, полупрозрачная ткань, задрапированная мягкими складками, скрывала большую часть лица, только ярко светились большие карие глаза. Она моргнула длинными, пышными ресницами и обратилась ко мне. сказала:

– Пойдем. Иди за нами.

– По-моему… Мой баллон кислорода… – я в недоумении уставилась на них.

– Пойдем, диди, – женщины протянули ко мне изящные руки. Их голоса звенели, как колокольчики на ветру. – Иди за нами. Мы отведем тебя на вершину.

Я позволила им взять меня за руки, чувствуя в этот момент лишь любовь. Свою любовь к ним. Их любовь ко мне. Облака внизу. Небеса наверху. Любовь, доверие, бесконечная синяя вечность… ну, или нечто вроде того… Я шагала я ними в ногу, один ботинок на камень тут, другой ботинок на камень чуть впереди, один, другой… И вдруг я оказалась высоко-высоко и увидела потрясающе красивый вид, сиявший в лучах солнца так ярко, что краски переливались от морозно-серебристых тонов до голубовато-серых оттенков. Ослепительная красота. Невероятная. Сияние, подобное лунным камням. Словно роскошная палетка теней для век. Мы поднялись к самой вершине горы и прошли по узенькой тропинке туда, где были привязаны молитвенные флаги: они трепетали на ветру, словно огромная стая разноцветных птиц, вспугнутых чистейшим бризом. Трепетали и будто щебетали «вершина, вершина, вершина».

Я неподвижно стояла на вершине Чо-Ойю. Страна гор складками лежала вокруг меня, распахнув свои колоссальные объятия. Я видела тех, с кем еще была незнакома, – Лхоцзе, Нупцзе, Макалу – Шишабангму, с которой только недавно познакомилась. И из всех гор, поднимавшихся передо мной, одна прочно приковала к себе взгляд. Эверест. Джомолунгма. Объект моих стремлений. Вот мой момент истины. Гора высилась передо мной, она не прогоняла меня и не отстранялась. Ей было не занимать терпения, ведь спешить ей некуда, ей подвластно все время на свете. И я дала ей обещание, которое могу сформулировать лишь на клеточном уровне.

Французский поэт и сюрреалист Рене Домаль оставил свой роман «Гора Аналог» незаконченным, так как в 36 лет умер от туберкулеза, но в своей книге он написал: «Тому, что наверху, известно то, что находится внизу, однако то, что внизу, не ведает о том, что наверху. Человек поднимается и познает это. Потом он спускается, и больше ему ничего не видно. Но он видел». В этом и состоял так тяжело давшийся мне урок Чо-Ойю: к лучшему это или к худшему, однако перспектива позволяет увидеть общую картину.

Дэниел подошел и поднял руку, чтобы отбить мою ладонь. Я ударила его по перчатке и ощутила резкую отдачу во всей руке до самого плеча. Он произнес какую-то ерунду о двойном восхождении и поднял бутылку с водой к восходящему солнцу. Минуту мы сидели, быстро перекусывая и глотая воду. Мне по-прежнему казалось, что череп отделился от шеи и висит над плечами, как пузырь, но восполнение потери жидкости помогло. Дэниел и Норман направились вниз, я смотрела им вслед, чувст-вуя себя отстраненной, блаженно равнодушной. Чуть позже я начала спуск в компании моих подруг-пакистанок, они снова стали шерпами, когда воздух стал гуще, и галлюцинации исчезли. Мне было немного грустно видеть, как они пропадают.

Когда мы добрались до второго лагеря, Дануру и Карма Рита принялись складывать палатки и снаряжение, а я вместо того, чтобы ждать их, решила двинуться вниз самостоятельно. Мне всегда хорошо давались спуски, поэтому совсем скоро я догнала Дэниела с Норманом, которые собирались спускаться дюльфером вниз по главной стене до первого лагеря.

– Эй, Дэниел! – крикнула я, и он помахал мне.

– Ванесса! Спускайся с нами.

Я рада тому, что он был рядом и мог контролировать мой дюльфер. Я все еще чувствовала себя немного неуверенно после галлюцинаций. Голова, как в легком опьянении, чуть плыла от мысли о том, что мы удачно побывали на двух вершинах.

– Я пойду первым, – сказал Дэниел, – потом Ванесса, и мы встретимся с тобой на карнизе, Норман.

Спуск был длинный, а места на карнизе хватало лишь для того, чтобы стоять. Оказавшись там, надо было расположиться на скале боком, прижавшись спиной к отвесному склону. Дэниел спустился вниз и через мгновение окликнул меня, приглашая начать движение. Проверив веревку, я крикнула Дэниелу:

– Иду!

Я на мгновение приподняла страховочную веревку, пропуская ее через свое спусковое устройство, и спиной вперед начала двигаться от края обрыва вниз, так чтобы благодаря своему весу плотнее осесть в беседку. Чтобы сделать самый первый шаг, всегда нужна огромная вера – в Бога, в жизнь, в то, что еще не пришло твое время, и это в самом лучшем случае, когда ты безгранично веришь окружающим, а они верят в тебя. Но теперь надо мной стоял Норман, а моя веревка, моя жизнь, была у него под ногами.

Смотри, как бы с тобой ничего не случилось, чертова стерва.

Его слова снова эхом отозвались у меня в голове. Я знала, что у него в кармане нож. Нож есть у каждого альпиниста. Я ухватилась за веревку и натянула ее, стараясь не смотреть ему в глаза. Наклонила голову, проверяя, нет ли внизу препятствий, чтобы обойти их, если будет надо, при спуске. Я переступала ногами по склону, спускаясь медленно, осознанно, аккуратно и легко отталкиваясь от склона, все ниже, ниже, но затем, посмотрев вниз, поняла, что двигалась неверно. Я слишком забрала влево. Внизу, правее меня, на крохотном карнизе сидел Дэниел. Высоко надо мной веревка терлась о край скалы. Я не видела Нормана и знала, что мне остается оттолкнуться от склона всего несколько раз, а затем у меня или кончится веревка, или я промахнусь (или и то и другое вместе). Я не была уверена, что справлюсь, оказавшись так далеко.

– Ванесса! – заорал Дэниел. – Ванесса, забирай правее!

– Я знаю! И пытаюсь!

– Ладно, держись правее и не спеши. Вот так. У тебя получится, Ванесса. Еще один толчок, и ты на месте.

Я много раз раньше спускалась дюльфером. В нормальных условиях я умею оценивать расстояние и рассчитывать движения, однако на такой высоте в крови кипело понимание того, что я поднялась на две вершины, сознание было все еще не вполне ясно, веревка практически закончилась, а наверху стоял психопат… Я запаниковала. И ощутила теплую струйку на ноге, видимо, это была автоматическая реакция тела, не подвластная моему контролю.

Черт. Нет, только не сейчас. Пожалуйста, Господи, не дай мне описаться.

В моей голове тут же завертелись мысли. Одно дело, если я намочу штаны, и этого никто не заметит: это наименьшее из унижений. И другая крайность, самое страшное, если я сейчас помочусь на голову Дэниелу. И то и другое было где-то посередине между верной смертью и дискомфортом от мокрой ткани, натирающей внутреннюю сторону бедер. Тем временем я изо всех сил старалась упираться стопами в склон, чтобы оттолкнуться от него в последний раз, о чем мне только что сказал Дэниел, и качнуться в сторону карниза. Наконец, словно Джейн, летящая навстречу Тарзану, я приземлилась на карниз, перепуганная, измотанная, трясущаяся. И изо всех сил постаралась прийти в себя и сделать вид, что все в порядке. Нечего тут смотреть, ребята. Все под контролем, включая и мой мочевой пузырь.

– Молодчина! Сумела все-таки! – Дэниел по-братски пожал мне руку выше локтя и крикнул: – Норман! Теперь ты.

Мы ждали его, прижавшись спинами к каменной стене. Я сосредоточилась на дыхании и пыталась представить, что все со мной нормально, и вообще, я нахожусь в каком-нибудь счастливом месте. Ноги я держала широко разведенными, надеясь, что минимальная влажность воздуха, от которой губы уже напоминали чипсы Pringles, сделает мне сейчас одолжение, и ветер не разочаровал. Могло быть и хуже. Я наслушалась немало ужасных баек о HAFE (спонтанном метеоризме в условиях экстремальных высот, и, поверьте мне, это очень неприятное явление), о кишечных расстройствах, о проб-лемах с пищеварением и об альпинистах, которые обделались от страха. Очевидно, симпатическая нервная система берет верх в моменты сильного напряжения… А остальное уже история.

К тому времени, как Норман приземлился на карниз, мои штаны почти просохли, а сама я чувствовал себя спокойной и сильной. Мы продолжили спуск до первого лагеря, там остановились, чтобы напиться воды и съесть лапшу на обед и, пока мы сидели там, пришли Дануру и Карма Рита, которые были заняты сворачиванием лагерей наверху. Они действовали быстро и слаженно, не теряя времени. Проведя на горе уже две экспедиции, они стремились поскорее вернуться к своим семьям.

– Думаешь, у нас получится добраться до передового базового? – спросил Дануру.

– Как думаешь, ты справишься, Ванесса? – сказал Дэниел, пожав плечами.

Меня немного взбесило, что он спросил именно меня. По пути до первого лагеря я двигалась наравне с ним, а Норман испытывал трудности и все время отставал. Ну да ладно.

– Ты меня знаешь, – ответила я. – Вниз я всегда иду в хорошем темпе. Что такое двойное восхождение, если не сумеешь спуститься с вершины прямиком в базовый лагерь?

– Ты ж моя умница, – Дэниел хлопнул меня по колену и встал, чтобы уложить оставшееся снаряжение.

Норман хлебал лапшу и ничего не сказал. Он сидел, упираясь локтями в колени, плечи его обвисли, словно он совсем сдулся. Шерпы были очень рады, и, когда мы до-брались до передового базового лагеря, Каджи Шерпа испек шоколадный торт с надписью «Поздравляем с подъемом на Чо-Ойю». Когда на следующее утро мы пошли дальше вниз, шерпы сказали мне, что Норман еще не заплатил никому из них чаевые. Я порылась в своем снаряжении, достала все наличные и раздала деньги, следя за тем, чтобы никого не обойти. Я была безмерно благодарна шерпам за то, что они остались на горе, благодаря чему мы смогли совершить восхождение.

Мы поднялись на Шишабангму 4 октября 2011 года, а на Чо-Ойю 12 октября 2011 года, двойное восхождение с разницей в 8 дней.

Я позвонила мужу, как только сотовая связь стала доступна. Он рассмеялся, когда я поведала ему о явившихся мне прекрасных пакистанках и пожалел меня, когда я рассказала ему, как чуть не описалась при спуске. А затем я сжато рассказала ему о конфликте с Норманом.

– Это было черт знает что, – призналась я. – Я по настоящему боялась.

– Судя по тому, что ты говоришь, он тоже боялся.

– Боялся? Чего?

– Того, что ты его обгонишь.

– Обгоню? – вскипела я. – Я переживу, если кто-то обзовет меня стервой, но это его «Смотри, как бы с тобой ничего не случилось» – это угроза, и она подразумевает нечто большее, чем просто смущение от того, что кто-то кого-то обогнал. Если у него проблемы, он обязан относиться к их решению с несколько иным энтузиазмом. Неужели ты не можешь хоть на минуту принять мою сторону? Черт бы все побрал!

– Я всегда на твоей стороне, – твердо произнес Джонатан, и наступило неловкое молчание.

Я посмотрела на свой телефон и увидела, что сигнал пропадает, осталась только одна полоска.

– Джонатан? Ты меня слышишь?

– Да, но я чувствую, что мне нечего сказать, поэтому просто слушаю.

– Я не хочу об этом говорить. Все к черту запуталось. Вот и все. Мне казалось, я там совсем одна. Никогда в жизни мне не было так страшно.

Мы оба знали, что это неправда. Я определенно бывала напугана и сильнее. И не раз. Ужас был основной составляющей моей эмоциональной диеты в детстве. Меня регулярно пичкали им, пока рассудок не привык. Вот почему Норману удалось так быстро пробить меня, а ведь он для этого, можно сказать, и пальцем не пошевелил. Как по мне, так он обладал всеми талантами опытного эмоционального насильника, и он предпочитал прекращать принципиальные разногласия так, как это делают подобные ему.

Кто-то поднимается, а кто-то видит. Эмоциональные шрамы, посттравматическое стрессовое расстройство, или ПТСР, называй как хочешь, но мне не забыть тех часов, что я провела, скорчившись, на полу под кроватью вместе с братом. Когда мы выросли настолько, что уже не помещались под кровать, мы так привыкли к страху, что могли играть в настольные игры, пока родители, напившись, дрались рядом с нами. Бен был моим единственным союзником в том окопе. Когда я увидела синие мигалки полицейских машин перед нашим домом, я, естественно, подумала, что что-то случилось с мамой. Решила, что, видимо, отец все-таки убил ее, и его посадят в тюрьму. Или, может быть, это она убила его, и теперь ее оправдают, если она докажет, что это была самооборона. Мне и в голову не пришло, что что-то могло случиться с Беном. Наверное, в 16 лет я никак не могла осознать, что потеряла его.

– Как насчет ужина в Dwarika’s вечером? – спросила я Дэниела в автобусе, который вез нас в Катманду. – Или… Если у вас с Норманом свои планы, то никаких проблем. Поужинаем в другой раз.

– Нет, все в порядке, давай поужинаем, – ответил он.

В тот вечер, сидя за столом напротив меня, он спросил:

– Так что там у вас в Норманом произошло?

Пока я рассказывала, он слушал, удрученный, и его вилка замерла на полпути между тарелкой и обросшим щетиной подбородком.

– Я понятия не имел. Ванесса, ты должна была сказать мне.

– Ни в коем случае. Ты бы отменил и первое восхождение, и Чо-Ойю.

– Да, наверное.

– И я осталась бы виноватой, – ответила я и отмахнулась, когда он начал брызгать слюной. – Дело не в том, что я должна была сделать. Дело в том, что он не должен был делать. И до тех пор, пока каждый не вобьет себе в башку условия этой простой задачи, ничего не изменится. Ладно, забудем об этом, как-никак, мы сегодня празднуем. Мы сделали то, что удалось очень немногим.

– Выпьем за это, – Дэниел поднял свой бокал, и я чокнулась с ним.

– А теперь, – начала я, – давай поговорим об Эвересте.

Глава 10

В Катманду передвигаются машины.

На горе передвигаются люди.

Арджун Адхикари, проводник из Непала, «13 дней в долине Кхумбу», Сигни Ливингстон-Питерс, пост на сайте medium.com

Вернувшись домой в Бостон, я разглядывала свое мертвенно-бледное отражение в зеркале ванной комнаты, пытаясь связать его с тем, какой я была, когда 8 недель назад отправилась на Шишабангму. Обычно мой вес около 63,5 кг, и размер одежды – минимум 10, а то и 12, у меня широкие плечи и мускулатура, как у матроса, засидевшегося на берегу. Теперь я весила 54 кг, для Голливуда это очень даже неплохо, но я при таком весе выглядела истощенной и изнуренной. Я надела свое любимое маленькое черное платье: оно висело на мне, напоминая упавшую палатку, а ключицы выпирали вперед. Сняв платье, я вынуждена была рассматривать костлявую грудную клетку точь-в-точь, как у оголодавших собак из Тингри. Признаюсь, давно забытый подросток с излишним весом во мне немного порадовался, однако сейчас я, вне всякого сомнения, видела точное доказательство того, что моему крепкому костяку требуется некоторая масса сверху. Я никогда больше не поддамся уверениям модных журналов, утверждающим, что быть тощей – значит быть красивой.

Теперь, когда я вернулась на уровень моря, высокогорная биохимия в моем организме вошла в штопор. Активные, насыщенные кислородом красные кровяные тельца еще около 30 дней будут носиться по моим сосудам, ускоряя обмен веществ, и мне была весьма по душе мысль о том, что некоторое время я могу позволить себе есть все, что захочу. Тренировка перед экспедицией на Эверест должна начаться с того, что мне следует восстановить немного массы на костях. Куда больше меня тревожила спутанная масса волос, остававшаяся каждое утро в сливном отверстии душа. У меня недостаточно активная щитовидка, поэтому даже в самом благоприятном климате организму приходится бороться за регуляцию температуры, сохранение энергии и нормальную работу обмена веществ. В условиях высокогорного холода это осложняется, и я решила, что потеря волос может быть как-то связана с этим, но после кучи анализов крови, мочи и слюны врач кратко заключил: «У вас стресс». И никому нет дела до того, какой стресс испытываешь, когда тебе заявляют, что от сильного стресса у тебя выпадают волосы. Ну да, давайте, скажите это еще раз.

Генерал Паттон[32] внутри меня твердил: «Если все думают одинаково, значит, никто не думает». Я сосредоточилась на будущем. Чувствовала себя готовой к Эвересту. Я связалась с Дэниелом, и он согласился. Следующим шагом был тяжелый разговор с мужем. Я уведомила Джонатана о своих планах подняться на Эверест в мае 2012 года.

– Таким образом, у меня будет 7 месяцев на тренировки, – объяснила я. – Единственная проблема в том, что потребуется серьезное вложение финансов.

– Твой дар преуменьшать не перестает меня удивлять. Продолжай.

Не было смысла пытаться очаровать или обхитрить его, поэтому я выложила цифры.

– Я оцениваю это минимум в 80 тыс. долларов. У меня заканчиваются бонусы и сбережения. Если я сейчас найду себе работу, не смогу тренироваться целыми днями, не говоря уже о двухмесячном отпуске для экспедиции. Я думаю об этой чертовой горе уже два года. Я прочитала все книги, просмотрела все документальные фильмы, работала изо всех сил, чтобы добраться до нее, в буквальном смысле слова! У меня теперь задница, как у пугала. Если я так и не доберусь туда, тогда для чего я старалась?

– Вот и расскажи мне, – сухо отозвался он.

– Как сказал Мэллори, потому что он есть…

– Мэллори там и остался, – сказал Джонатан. – Не слишком умное замечание, но он до сих пор там, и с ним еще Бог знает сколько других, одни погибли, другие были искалечены, третьи остались без гроша.

– Мы не останемся без гроша.

– Это наименьшая неприятность в очень длинном списке возможных проблем.

– Муж, деньги – возобновляемый ресурс. А вот время – то, что я не могу позволить себе тратить впустую.

Он легонько побарабанил пальцами по кухонному столу.

– Как я понимаю, раз заварил кашу…

– Вот именно!

– А если ты не дойдешь до вершины?

– Дойду, – сказала я и сама в это поверила.

Я была готова поспорить на свою костлявую задницу. Я позвонила в туркомпанию и сообщила им, что точно планирую отправиться с ними весной.

– Отлично! – ответили мне. – Ожидаем от вас оплату до конца года.

– Да, да, никаких проблем, – подтвердила я с горечью.

Теперь, когда я всерьез стала планировать экспедицию, стратегия состояла в том, чтобы научить тело учитывать приоритеты, а также поглощать и использовать кислород. Все дело было в максимальном объеме легких. Я встретилась с доктором Аароном Бэггишем из Массачусетской центральной больницы, который работал в рамках специальной программы по улучшению кардиоваскулярной эффективности и повышению результатов спортсменов. Я также консультировалась у доктора Питера Хакетта, руководившего Институтом высотной медицины в Колорадо. Вместе мы подобрали комплект медпрепаратов для Эвереста: все, что может мне понадобится, если вдруг что-то на горе пойдет не так. Больше всего я опасалась отека легких и головного мозга. Я не знала, будут ли мои препараты для щитовидки эффективны на высоте более 8000 м. Рубцовая ткань от прошлых операций, как и любая область, где было нарушено кровоснабжение, могла быть подвержена быстрому переохлаждению и обморожению. В моей «восьмитысячной аптечке» был дексаметазон от воспаления и отека мозга; нифедипин, блокатор кальциевых каналов, средство от повышения артериального давления и боли в груди; силденафил (он же виагра или сиалис) от легочной артериальной гипертензии; а также и ацетазоламид от острой высотной болезни. Вместе со всем этим я собрала основные препараты, входящие в любую хорошую аптечку: антибиотики, обезболивающие, антигистаминные препараты, пластыри, раствор для увлажнения и промывания глаз, имодиум – просто рог изобилия для пессимиста.

Последним ключевым членом команды по улучшению максимального объема легких стал Питер, тренер по марафону, который по часу дважды в неделю выматывал меня до последнего. Размахивая секундомером, как электрошокером, он заставлял меня раз за разом сражаться с накоплениями молочной кислоты в мышцах. Милю вдоль Чарльз-Ривер я пробегала за 10 минут, что в масштабах марафона – ничто, но на горе, на высоте 8000 м, важна будет не скорость, а выносливость, умение осознанно делать каждый вдох и контролировать каждый выдох. Я занималась силовыми тренировками со свободными весами, чтобы мышцы были сильными, но не слишком массивными, и пилатесом для укрепления мышечного корсета. Мне с трудом верилось, что массаж может быть не только расслабляющим, однако, по настоянию своей команды, я дважды в месяц терпела пытку глубоким массажем тканей, во время которого меня разминали и месили, как тесто. Когда Питер порекомендовал принимать ледяные ванны, я попробовала, но без большого энтузиазма и не так часто, как ему бы хотелось. Джонатан устанавливал для меня таймер и старался не обращать внимания на поток ругательств, доносившихся из-за двери ванной комнаты.

Я обратилась к управляющим компаниям двух из самых высоких зданий в Бостоне, Пруденшал Сентр и Башни Джона Хэнкока, с просьбой разрешить мне бегать вверх-вниз у них по лестницам для тренировок. Оба ответили категорическим и скептическим «нет», но Мередит Уэйтс, генеральный менеджер клуба Бостонского колледжа на Федерал-стрит, договорилась о том, что мне можно будет использовать лестницу их здания – 966 ступенек вверх, 966 ступенек вниз – после того, как я предоставила письмо от своего кардиолога с гарантией, что я не упаду замертво на их территории.

Собирая два баула для восьминедельной экспедиции, я обсуждала цену и целесообразность каждого предмета. Одежда нужна многослойная. Закуски должны быть достаточно вкусными, ведь аппетит в горах пропадает. Гаджеты – многозадачными. Стелькам Hotronics требовалось солнечное зарядное устройство; нет ничего опаснее пронизывающего до костей холода, ведь он представляет опасность для стоп, а они никак не должны подвести.

Я ни на минуту не забывала о цифрах статистики, как, впрочем, и Джонатан. К 2011 году количество смертей от всех удачно завершенных восхождений составляло 1,18 % – это показатель был явно занижен, так как число экспедиций (и восхождений) удваивается каждое десятилетие.

– Но если посмотреть в перспективе, – рассуждала я, – это ведь будет не то же самое, что подниматься на Аннапурну, где смертность составляет 32 %, или на К2, где показатель 23 %, то есть там умирает каждый четвертый или пятый альпинист. Уровень смертности на Эвересте незначительно ниже, чем на Чо-Ойю, а там он 1,4 %, что считается относительно безопасным.

Джонатана все это не слишком убеждало, но, на мой взгляд, Эверест, хотя и самый высокий, далеко не самый опасный из 14 гор-восьмитысячников в Гималаях. Огромные, захватывающие дух красавицы – самые смертоносные вершины на планете. Они требуют уважения к себе, как при подъеме, так и при спуске. Мне крепко вбили в голову, что 85 % смертей на любой горе случается во время спуска, когда альпинисты борются с истощением, обезвоживанием, головными болями, тошнотой и риском остаться без кислорода.

Восхождения на Эверест почти всегда проходят весной, когда альпинистам грозит наименьший напор воздушных потоков ураганной силы, они пронизывают нижние слои тропосферы выше 7010 м с запада на восток, причем с такой силой, что вершина горы остается пустой и голой, а вверх взметаются шлейфы кристаллизованного снега и льда. В начале мая муссонные дожди сдвигают воздушные потоки над Тибетом на север, обеспечивая погодное окно для подъема на вершину. То же самое происходит и осенью, но экстремальный холод отпугивает большинство альпинистов. Восхождение зимой – кошмар, о котором мне даже не хочется думать.

Даже в мае, при самых благоприятных обстоятель-ствах, все, что находится выше 8000 м, остается Зоной смерти: это высота, на которой тело человека начинаетразрушаться, независимо от того, сколько миллионов красных кровяных телец было выработано, сколько слоев теплой одежды надето, сколько денег вложено в новейшие технологии. Активные и шустрые красные кровяные тельца в два раза чаще вызывают сердечный приступ или инсульт. Мозг плохо и медленно работает в бедной кислородом атмосфере, поэтому нарушаются когнитивные способности. Пищеварение прекращается. Тело начинает расходовать жировые отложения и, упо-требив то малое, что от них остается, принимается сжигать мышцы ради выработки энергии. При восхождении на вершину расходуется до 15 тыс. калорий – в десять раз больше, чем в среднем за день, что приводит к серьезному дефициту энергии в организме. Почки изо всех сил пытаются выделять щелочную мочу, чтобы компенсировать алкалоз (нарушение кислотно-щелочного равновесия жидкостей или тканей организма), они работают сверхурочно благодаря диамоксу и прочим мочегонным средствам, которые альпинисты принимают для профилактики острой высотной болезни, а обезвоживание только ухудшает ситуацию. Каждый день, каждый час пребывания в Зоне смерти обходится телу страшно дорого. Единственный выход – подняться на вершину и спуститься как можно быстрее.

Как вид спорта, высотный альпинизм не совсем подходит нежным фиалкам. Вы, скорее всего, увидите на горе людей, готовых к жестокой конкуренции, способных четко и быстро принимать решения. Беда в том, что это не реальная жизнь. Вы оказываетесь посреди Гималаев, так далеко от реальной жизни, что и представить себе трудно. Независимо от того, насколько опытным альпинистом вы являетесь – или считаете себя таковым – все определяет именно гора. И ни за какие деньги не купишь четыре критически важных фактора для подъема на вершину: физические способности, сила воли, подходящая погода и эзотерическая смесь удачи и Божьего помысла, благодаря которым ваше имя кто-то вытащит из шляпы.

Прогнозирование погоды на Эвересте значительно улучшилось за последние годы, но, как ни странно, появилась совершенно новая проблема. Теперь, когда прогнозы погоды стали надежными и общедоступными, больше не надо играть в угадайку, все точно знают, когда откроется окно на вершину и начнется безумный рывок. Если прогноз предвещает первый удачный для подъема день сезона, нетерпеливые альпинисты устремляются на вершину. В отдельных местах образуются заторы, и спортсменам приходится долго ждать, пропуская тех, кто движется вверх и вниз.

Самый известный из досадных заторов случается высоко в Зоне смерти, у самой Ступени Хиллари. Эта культовая особенность рельефа рухнула после землетрясения 2015 года, но там все равно надо подниматься на большую вертикальную скалу. Между полуночью и рассветом к вершине устремляются сотни альпинистов, что создает риск смертельно опасной давки. Поднимаясь на последние 814 м к вершине Эвереста со стороны Южного седла (где расположен четвертый лагерь), люди страдают от нехватки кислорода, сталкиваются с переполненными склонами и заторами, борются с усталостью, обезвоживанием, экстремальной погодой, экстремально низкими температурами и горной болезнью. Альпинисты рискуют потерять пальцы рук и ног, которые немеют, пока они стоят в ожидании своей очереди. Когда я пишу это весной 2019 года, моя лента новостей полна ужасающих иллюстраций недавней трагедии: погожий солнечный день, над головой лишь чистейшее лазурное день, но одиннадцать альпинистов погибли, а сотни, как сообщается, пробиваются через ледопад Кхумбу или идут вдоль одной-единст-венной веревки у самой вершины.

Ни один из этих рисков ни я сама, ни Джонатан не рассматривали даже гипотетически, однако для того, чтобы все было сделано, как должно, мужу пришлось подписать стандартную форму отказа от эвакуации тела (BDEF) – его согласие на то, что мое тело останется на горе, если я встречу там свой безвременный конец. Если бы мне посчастливилось погибнуть ниже на горных склонах или даже по пути в базовый лагерь, он мог бы за (кхе-кхе) символическую сумму выбрать либо репатриацию (отправку моих останков домой), либо кремацию. Авторы текста стандартного заявления не пожалели слов, убеждая подписывающего быть практичным и напоминая ему о традиционном кодексе альпинистов. Чем выше отметка, на которой альпинист погибает, тем более вероятно, что он останется там навечно. Выше определенного уровня опасность попытки перенести мертвый груз не стоит того, чтобы рисковать еще одной жизнью. К шерпам и проводникам регулярно обращаются с прось-бами, предлагая немалые деньги, но для большинства альпинистов это жесткое «нет».

Джонатан читал текст заявления на бланке и хмурил лоб.

– Боже милостивый! Они потребуют еще 80 тыс. долларов, если я выберу репатриацию. Что же, тебя повезут в гробу от Dolce & Gabbana?

– Ну, в идеале…

– Я предпочитаю, чтобы тебя скинули в трещину. Все, я поставил галочку, теперь мы с этим разделались.

– Я тоже люблю тебя, милый, – сказала я. – Похоже, мне и правда придется вернуться домой живой.

– И правда, – его напряженная верхняя губа чуть расслабилась. – Может, если я оплачу тебе бизнес-класс до Катманду, у тебя получится более удачный старт. По-старайся получше отоспаться.

– Спасибо тебе, – я обняла его.

Я тоже предполагала лететь бизнес-классом, но он, как я подозревала, хотел оплатить мой билет накопленными авиамилями.

– А еще я взвесил твои баулы, – заметил он, как всегда, прагматично. – Если полетишь эконом-классом, тебе придется доплачивать за багаж сверх нормы.

Перед отъездом из Бостона я связалась с подругами по электронной почте, сообщив им, куда направляюсь, и неожиданно получила от них полную поддержку. Самые искренние пожелания добра и удачи, наполненные любовью и позитивной энергией. Я не всегда сентиментальна в таких вещах, но их ответы меня очень тронули.

В Гонконге я проскочила таможню благодаря тому, что мои отпечатки пальцев еще хранились в базе данных, и быстро перебежала на другой терминал, чтобы успеть на рейс Dragonair в Катманду. Когда мы приземлились, была уже почти полночь, так что стало слишком темно, чтобы хоть как-то увидеть Гималаи. Направляясь к ленте выдачи багажа, я почувствовала, что шагаю уверенно, словно играю теперь на знакомом поле. Меня так и подмывало не ложиться спать, а начать просматривать карты и списки, но я воспользовалась возможностью отдохнуть. Я скомандовала себе «отбой» и решила встать пораньше, чтобы за завтраком встретиться с командой, с которой пойду на Эвересте.

В деловом мире команду подбирают, основываясь на потребности, опыте и общей хорошей форме. Поначалу мне казалось странным применять эти принципы к случайной группе незнакомцев, которые по воле судьбы записались в одну экспедицию, но, по моему опыту, нет лучшего уравнителя, нет более сильной связи, чем общая цель. Высотный альпинизм считают занятием одиночек, тех, кто движется в своем собственном темпе. Это верно, вы проводите много времени наедине с собой, но при этом необходимы другие люди, чтобы добраться туда, и немалая часть удовлетворения приходит от обмена опытом с товарищами. Впервые на Эверест поднялись в 1950-х годах именно благодаря военно-командному подходу. Наверное, в наше время лучше всего это можно описать термином «сотрудничество» или «кооперативная конкуренция».

Мне предстояло идти на гору с экспедицией IMG и Дэниелом. Всего набралось 22 классических альпиниста с проводниками с Запада и шерпами в общей группе поддержки, а также 10 альпинистов, проводник с Запада и шерпы. В целом это означало, что в базовый лагерь Эвереста будет поднято двадцать тонн снаряжения, продовольствия, топлива и кислорода, а также более 7 км веревок. За восемь недель экспедиции мы съедим более 2500 яиц.

Альпинизм – важный бизнес для такой относительно бедной страны, как Непал. В дополнение к миллионам долларов, которые тратят команды экспедиций, в казну поступают доходы от разрешений и туризма. Командам целиком не выдают сертификаты об удачном восхождении на вершны; Департамент туризма Непала выдает такие документы каждому туристу отдельно, причем только в том случае, если они предоставляют фотографии вершины и описания, подтверждающие, что они дейст-вительно добрались туда. Это просто фантастический доход для непальской экономики, но эти деньги становятся камнем преткновения в политике, как только речь заходит о безопасности альпинизма, страховании жизни шерп и лицензировании местных операторов. Годовой доход одного шерпы-альпиниста равен примерно 5000 долларов США, это в семь раз больше, чем в среднем по стране, но ведь он рискует своей жизнью на такой работе. Я настаиваю на том, что они заслуживают надлежащей оплаты и справедливого отношения, я искренне люблю этих людей и восхищаюсь ими.

Я была в составе смешанной команды под руководст-вом Дэниела и его помощника Сэма. Восемь мужчин и две женщины – семеро американцев, финн, принц с Ближнего Востока и немец. Младшему было под тридцать, старшему – 60. Многие заканчивали свою подборку из Семи вершин, оставив самую высокую, Эверест, напоследок. Самая высокая гора не означает самую трудную, когда речь идет о восьмитысячниках, но, разумеется, Эверест обязательно входит в список Семи вершин.

За завтраком я была счастлива увидеть Эмму, учительницу, с которой познакомилась и прошла часть маршрута, когда я направлялась к Шишабангме, а она собиралась на Чо-Ойю. Эмма – крепкий орешек, с жесткой скорлупой и приятной начинкой, она очень увлечена тем, во что верит. Хайди тоже была там, она шла в составе классического состава команды, и мы время от времени пересекались с ней на тропе. Эверест был последней из Семи вершин Эммы, поэтому она очень хотела добраться туда. Фейсал, наш ближневосточный принц, получил образование в Бостоне и управлял популярной западной франшизой быстрого питания у себя в стране. Это была его седьмая вершина, и если он добьется успеха, то станет первым, самым быстрым и самым молодым представителем своего государства, поднявшимся на Семь вершин. Он был веселым и любил посмеяться, но очень серьезно относился к своей задаче. Когда шерпа из другой экспедиции пострадал при камнепаде, Фейсал оплатил каски для всех шерп в нашей экспедиции и распорядился доставить их из Намче-Базара, крупнейшего рыночного городка между Луклой и базовым лагерем Эвереста.

Увлечением Джима было наблюдение за птицами, а там наверняка найдутся птицы. Университет Британской Колумбии попросил нас фиксировать, сколько раз мы увидим пролетающих над Гималаями горных гусей. По-видимому, пути миграции и высота полета горных гусей изумляют ученых уже которое десятилетие. Как птица такого размера, весом от двух до трех с небольшим килограммов, развивает невероятную подъемную силу на высоте от 5486 до 6096 м? Зачем вообще им надо там летать, если они могли бы спокойно греться на солнышке в Бангладеш? А говорит ли это что-нибудь о климате и грунтовых водах в низинах, где они откладывают яйца? В тот раз я впервые смогла увидеть, взаимодействие науки и экспедиции, и мы отнеслись к своей задаче серьезно.

Билл был адвокатом из Виргинии – к тому времени, как мы вернулись, его назначили судьей, – он приятный и очень веселый человек. У Перри уже были внуки, он был бегуном-марафонцем, пожалуй, из нас всех он был в наилучшей физической форме. За это мы прозвали его Опасным. Финн Йоханнес превращал все в мюзикл, адаптируя популярные тексты песен к происходящему, особенно если возникало напряжение. Он умудрялся сотворить технологическое чудо всякий раз, когда отказывали наши компьютеры, и опустошал огромные бутыли апельсиновой фанты, так что мы все шутили на тему его неумеренного пристрастия к напиткам. Остин из Золотого штата, Калифорнии, занимался деньгами, так что мы с ним говорили на одном языке. Он был участником соревнований Ironman[33] и прочитал в три раза больше книг, чем я. Я застала его за чтением «Пятидесяти оттенков серого» в экспедиции и не стала раскрывать ему конец книги.

Ну и еще была я. Я присоединилась к команде, чувст-вуя себя бодрой, уверенной в себе, серьезно настроенной на победу и готовой первой кинуться к Дэниелу, если что-то пойдет не так. Я была Мартой Стюарт[34] этой экспедиции: устраивала празднования дней рождения и прочих событий, акклиматизационные походы, общие ужины после восхождения и экскурсии. А еще ко мне приходили за лекарствами, когда у кого-то случалось расстройство желудка или вздувались мозоли на ногах.

Каждый из нас отправился туда по своей причине. Однако по мере того как между нами устанавливались крепкие взаимоотношения, мы с болью осознавали, что не всем удастся добраться до вершины. Только мы с Дэниелом поднимались в Зону смерти, и хотя я побывала на меньшем количестве вершин, по сравнению с некоторыми, я имела самый большой опыт подъемов на восьмитысячники и знала, что значит оказаться на экстремальной высоте.

Мы прилетели в Луклу, и на этот раз я была вполне готова к тройному акселю, который пилот вынужден проделывать на короткой посадочной полосе. Я знала, что надо подтянуть бафф повыше при подъеме по грунтовой тропке, чтобы спастись от едкой пыли, поднятой яками. В Фериче, на высоте 4258 м, мы поднялись на холм, чтобы полюбоваться оттуда панорамой Дингбоче, и Джим заметил горного гуся, который в полном одиночестве парил над долиной, широко расправив крылья. Джим пришел в восторг и добавил упоминание об этом в свой отчет об увиденных птицах, а я сочла это хорошим знаком.

При виде знакомых молитвенных флагов, которые развевались на ветру, осеняя благословениями местность вокруг, настроение у меня стало еще лучше. Проходя через маленькие горные деревушки, я всякий раз протягивала руку, чтобы повернуть каждый молитвенный барабан, и в знак уважения трижды обходила по часовой стрелке ступы, так как в этих древних куполообразных сооружениях часто хранятся буддийские реликвии. Мы остановились, чтобы навестить ламу-геше, самого высокопоставленного буддийского священнослужителя в Тенгбоче. Встреча с ним и его благословение на восхождение обязательны для каждого альпиниста, направляющегося на Эверест (я уже посещала его двумя годами ранее, когда надеялась добраться до второго лагеря на Эвересте). Фейсал почтительно ждал снаружи, но остальные выстроились в очередь, чтобы повидать ламу-геше и сделать подношение.

Лама-геше невысок, примерно одного со мной роста, у него коротко остриженные волосы и очень добрые глаза. Он сидел, облаченный в ярко-красное, как у кардинала, одеяние, в окружении даров и реликвий. Фотографии с вершин от множества альпинистов, которые приходили за его благословением, удачно поднялись на свои вершины и благополучно вернулись, были наклеены на стены, словно фотокарточки внуков. Когда подошла моя очередь, я сложила руки и поклонилась. Лама-геше спросил мое имя и записал в блокнот. Затем достал из связки красный шнурок и жестом попросил меня наклониться вперед, чтобы ему был удобнее надеть его мне на шею. Он завязал красный шнурок свободным узлом и произнес благословение. Слов я разобрать не смогла, но общий смысл был ясен. Иди с миром. Все будет хорошо. Я протянула ему свой молитвенный шарф-хадак, в который были завернуты непальские рупии, и лама-геше тут же узнал завязанную замысловатым узлом красную нитку, которую он подарил мне раньше. Он широко улыбнулся и указал на нее.

– Да, – кивнула я. – Да, это от вас. Мы уже встречались.

Он ласково расхохотался. Тот факт, что он заметил свой дар, в сочетании с древней традицией значило для меня намного больше, чем я могла осознать в тот момент. Это была не дурацкая красная нитка; это было благословение, ее надлежало носить, как охранный амулет, для защиты от возможной опасности и облегчения любых страданий. Мне сказали, что нитка с благословением, повязанная на человека или животное, даже на их останки, если они давно умерли, способна очистить плохую карму. Она все равно будет действовать, даже, если человек не сознает этого. Горло у меня перехватило. Лама-геше коснулся своим лбом моего, и горячие слезы брызнули у меня из глаз.

– Намасте, – проговорила я, и он улыбнулся мне в ответ своей заразительно радостной улыбкой.

Когда мы уходили, я быстро вытерла лицо рукавом и сказала:

– Вот и отлично.

Конечно, другие в это время фотографировали. Я не из тех, кто готов плакать перед малознакомыми людьми, но на сердце у меня было удивительно легко. Не только пролетающий над горами горный гусь казался мне хорошим предзнаменованием, но и лама-геше помог впервые почувствовать, что восхождение на вершину состоится и будет удачным.

Глава 11

Ни один альпинист не пошел бы через ледопад, если бы за ним его не ждал Эверест.

Дэвид Бришерс, альпинист и режиссер фильма «Эверест»

Шагая по предгорьям, мы вырабатывали свой собст-венный ритм движения. В прошлый раз я на собственном горьком опыте убедилась, что попытки забежать вперед не приносят ничего хорошего. Я осматривала и старалась запомнить увиденное: молитвенные флаги вдоль подвесных мостов, через которые мы пробирались; яки, нагруженные яркими баулами с эмблемами The North Face; молодые носильщики, переносящие невероятное количество снаряжения. Альпинисты, туристы, яки, носильщики и шерпы гуськом шагали по узким тропам, проложенным по долине Кхумбу. То, насколько быстро или медленно вы движетесь, как правило, определяет, в каком темпе вы пойдете на гору, поэтому вполне естественно во время пеших переходов попытаться понять, кто, скорее всего, будет подниматься вместе с вами до вершины. Подобное обстоятельство не поддается планированию заранее, ведь никогда наверняка нельзя предугадать, как будет двигаться другой человек, пока вы не окажетесь наверху.

План состоял в том, чтобы совершить восхождение на гору Лобуче, ближайшую вершину в 6118 м, чтобы избежать одного акклиматизационного прохода через ледопад Кхумбу. Когда мы установили палатки у подножия Лобуче, я узнала характерный лающий «кашель Кхумбу», он раздавался в лагере повсюду. Я также слышала более влажный и хриплый кашель, который указывал на вирусный бронхит. Я полагалась на политику Дэниела, настроенного «не брать пленных» и разделить больных и здоровых, чтобы предотвратить распространение инфекции, но, в отличие от первого похода на Чо-Ойю, где у него была карантинная палатка, знакомая вашей покорной слуге, теперь ему, казалось, было все равно.

Я старалась садиться как можно дальше от всех, кто выглядел больным или издавал соответствующий кашель. Негласный кодекс поведения альпинистов призывает каждого быть честным с самим собой и изолироваться по мере необходимости, чтобы не заразить остальных, но, к моему отчаянию, кашель – и безрассудное поведение – не прекращались.

Погода обернулась против нас, и настроение снизилось синхронно со спускающейся облачностью. Тем не менее на следующее утро мы поднялись на Лобуче до половины и спустились обратно. Похолодало, и я сделала то, чего никогда раньше не делала: натянула две пары носков. На полпути к вершине стопы онемели от слишком сильного сжатия. Стараясь восстановить кровообращение, я, должно быть, выглядела так, словно выбиваю чечетку. К счастью, Курт Ведберг, основатель Sierra Mountaineering International, присоединился к нашей команде. Он обратил внимание на мой забавный танец и сказал:

– Ну-ка, ну-ка, стой. Снимай ботинки и носки.

– Что? Здесь? – переспросила я. – На снегу?

Он кивнул, снял пуховик и расстегнул рубашку. Через полминуты я лежала на спине, упираясь голой ступней в его обнаженную грудь и пыталась не вскрикивать от жгучей боли при восстановлении циркуляции крови. Онемение сменилось неописуемой болью. Не похожей на накопление молочной кислоты. Ощущение было незнакомым, внутри будто визжали злые духи, а по всем сосудам бежал антифриз, сжигая меня изнутри. Курт энергично растирал мои ступни и лодыжки, не обращая внимания на мое огорчение, смех вокруг, подначки со всех сторон типа «Жгите, ребята!» и работу камер папарацци, запечатлевшие множество, хм, неловких кадров. За ужином все продолжали смеяться над случившимся. Йоханнес, посыпая солью мои душевные раны, развлекал нас новыми виршами об озябших ступнях на мотив старой мелодии Барри Манилоу. Ему почти удалось отвлечь меня от осознания того факта, что кашляющих стало заметно больше. Наконец, я пихнула Дэниела локтем и заговорила.

– А ты помнишь, как на Чо-Ойю ты практически изолировал меня за один-единственный чих?

– Ой, да ладно тебе. Кашляет всего пара человек, – сказал он, пожав плечами.

– Хватит и одного, чтобы заразить всю команду. Именно это ты вбил мне в голову, когда отправил в чистилище, которое мы называем лазаретом.

– Просто следи за своим состоянием, а я позабочусь об остальном.

На следующий день на Лобуче мы поднялись довольно высоко, а затем построили палатки, чтобы отдохнуть перед тем, как отправиться на вершину. Я заметила двух незнакомых альпинистов на противоположном берегу небольшого озерца, и Дэниел сказал:

– По-моему, это Ули Штек.

– Да быть того не может, – я посмотрела поверх очков.

Как оказалось, может. Это и правда был человек-легенда. Я схватила Эмму в качестве моральной поддержки, и с подношением в виде шоколадных батончиков мы направились знакомиться со «Швейцарской машиной». На мне как раз была куртка, модель которой он разработал сам.

– Она классная, – сказала я ему, – но неужели обязательно надо было делать женскую куртку розовой?

– Маркетинговый ход, – ответил он с застенчивой улыбкой. – Что я мог поделать?

Мы болтали, смеялись и расстались с взаимными пожеланиями удачи. Я ощутила еще одно явно положительное предчувствие. Мне нравится, когда жизнь делает крутой поворот, заставляя пути людей пересекаться и соединяться просто для того, чтобы вы поняли, что дейст-вительно находитесь в нужном месте в нужное время.

В три часа утра мы встали, съели легкий завтрак и начали восхождение на вершину Лобуче. Идти в холодной темноте было трудно. Склон был крутым, с участками рыхлого снега глубиной по колено и твердыми проплешинами, где под ногами у нас сдвигались осыпи. Когда солнце поднялось над горами, показав нам остроконечное крыло вершины и зубчатые пики вокруг, у меня открылось второе дыхание. Мы с Йоханнесом добрались до вершины незадолго до 11 утра и ждали, когда к нам присоединятся остальные. Все столпились, чтобы сделать групповые снимки на фоне ошеломляющего вида долины Кхумбу под нами, а затем направились вниз, в основном своим ходом и только кое-где спускаясь дюльфером.

До вершины Лобуче дошли все, кроме одного человека. За ужином мы пели, стараясь его утешить и подбодрить и говорили ему, что это еще ничего не значит, однако я видела, как шерпы украдкой наблюдают и оценивают нас, прикидывая, кто, скорее всего, поднимется на Эверест, а кто нет. (Как оказалось позже, отставший не поднялся на главную вершину, но и некоторые шерпы тоже.)

По возвращении в базовый лагерь Эвереста наши палатки переставили по группам: для классических альпинистов, смешанных альпинистов и тех, кто шел на Лхо-цзе, четвертую по высоте гору в мире. У нас была общая палатка связи для подзарядки телефонов, планшетов и аккумуляторов для камер, но у каждой команды была отдельная палатка-столовая, свой душ и туалет. Какая-то добрая душа накрыла сиденье в туалете смешанной группы пушистым чехлом, однако, учитывая расстройство желудка, которым страдали многие, я была уверена, что чехлу не суждена долгая жизнь, и была права.

Наша палатка с душем, с другой стороны, была настоящим произведением искусства. Каким-то образом Каджи, тот самый повар, который испек для нас пирог после восхождения на Чо-Ойю и пожертвовал ради меня своей бутылкой с водой, соорудил целую конструкцию с квадратиком сквозного деревянного настила и шлангом сверху, из которого поступало немного горячей воды. Правда нельзя было угадать заранее, какая вода польется на голову – обжигающе-горячая или ледяная, но это было единственным недостатком, и по сравнению с привычным в горах ведром с ковшиком такая система была роскошью. Каджи украсил палатку-столовую красивой композицией из искусственных цветов и выложил красивым рядком все наши специи и приправы. В палатках-столовых некоторых других групп работали обогреватели, но нас согревало горячее сердце Каджи, и благодаря ему мы все 6 недель экспедиции чувствовали себя, как дома.

Лагерь каждой альпинистской компании невелик, но, если сложить все команды в базовом лагере, можно ежегодно насчитать до 700 альпинистов, разбросанных по 32 экспедициям, и это число будет расти. С высоты птичьего полета вы бы увидели большие палатки-столовые и сотни разбросанных вокруг них маленьких палаток. Ржаво-красные и оранжевые цвета расцвечивали преимущественно коричневый и серый ландшафт, пока не выпал снег, он освежил однообразный колорит лагеря покровом ослепительно сияющей белизны. Экспедиции обычно держались особняком, чтобы предотвратить распространение инфекции; ведь на такой высоте, стоит только подхватить кишечное расстройство или легочную гадость, быстро не отделаешься. Даже в нашей группе классические и гибридные команды, как правило, не смешивались. Мне пришлось заручиться согласием всей группы, чтобы Хайди из классической команды присоединилась к нам за ужином, хотя мы шли в составе одной экспедиции.

Распорядок дня каждую неделю подразумевал акклиматизационные походы, душ, еду в палатке-столовой, бесконечную стирку, а также ничегонеделание и время на отдых, необходимый для того, чтобы мышцы у нас восстановились, а клетки крови сформировались в нужном количестве. Я поддерживала чистоту и порядок в своей палатке, читала электронные книги в Kindle и смотрела фильмы на планшете. Я приобрела сим-карту местного провайдера, но она была бесполезна, поэтому я оплатила достаточно минут спутниковой связи, чтобы время от времени проверять электронную почту. Всякий раз, когда на меня накатывала летаргическая вялость, сообщения от подруг дарили прилив свежей энергии.

Ни одно восхождение не начинается без церемонии пуджи, которую команды проводили по отдельности. Как только мы провели свою, шерпы из нескольких команд направились в первый лагерь. Большие экспедиции на Эвересте объединяются и предоставляют веревки, деньги и рабочую силу, чтобы установить до 3 км веревок выше первого лагеря, а маленьким компаниям приходится участвовать в этом лишь в той мере, в какой они могут себе позволить. Icefall doctors, отдельная команда высококвалифицированных шерп, весь сезон отвечают за обеспечение прохода через ледопад Кхумбу, они устанавливают веревки и перекидывают лестницы через глубокие трещины.

За ужином Дэниел объявил расписание на ближайшие дни, и я с ужасом услышала, что он решил устроить дополнительный проход через ледопад Кхумбу. В голове завертелись воспоминания об обвале в ледопаде в прошлый раз. Мне не хотелось ничего говорить перед группой, но после ужина я отозвала Дэниела в сторону и переговорила с ним. Его решение казалось мне неправильным, и я хотела сказать ему об этом.

– Зачем нам это? Какой смысл было взбираться на Лобуче, если нам все равно не обойтись без такого ненужного риска?

– Ванесса, я имею право менять расписание, – ответил Дэниел. – Я сделаю все, что сочту необходимым, чтобы помочь команде дойти до вершины.

– Команде? Ты же знаешь, не все… – я прикусила язык. – Ладно.

Я потопала к своей палатке и всю ночь ворочалась с боку на бок, стараясь подавить растущее беспокойст-во. Ни разумом, ни телом я уже не была тем человеком, который видел тот ледовый обвал два года назад. С той неудачной попытки добраться до второго лагеря я совершала восхождения по всему Гонконгу, поднялась на гору Вашингтон, на Рейнир, на Шишабангму и дважды (ну, почти) на Чо-Ойю, не говоря уже о стоящих любого горного хребта 966 ступенек небоскреба, вверх и вниз, снова и снова. Мой тренер-марафонец, кардиолог, врач высот-ной медицины и личный тренер измывались надо мной, посылая из одного конца Бостона в другой. Я ни дня не сидела спокойно. Но сейчас я не ощущала никакой разницы. Вспоминая о ледопаде, я думала лишь об обвале, и ощущала сейчас только страх. В прерывистых снах мне представлялось, что ледопад рушится. Мне снились звуки, напоминающие треск ломающихся костей. Готовясь выйти из лагеря в 3 часа ночи, я встретила моего шерпу-альпиниста по имени Финджо Дорджи Шерпа.

– Ты была на Шишабангме с моим отцом, – сказал он. – Ками Шерпа.

– Так ты – сын Ками?

Я была на седьмом небе от счастья. Финджо Дорджи уже шесть раз бывал на вершине Эвереста. Сейчас, как и прежде, я доверила Ками свою жизнь. Мне показалось, он прислал мне ангела-хранителя. Мы тихонько, в молчании, прошли через базовый лагерь, стараясь не разбудить другие экспедиции. На краю ледопада остановились, надели кошки и начали подъем. Я сразу почувст-вовала, что ледопад ощущается по-другому. Тропинки и лестничные переходы словно стали совсем иными, от первых шагов среди льда до того самого места, где обвал положил конец нашей прошлой экспедиции. Мы с Финджо Дорджи собирались дойти только до Футбольного поля – точки на полпути, до которой я не добралась в 2010 году. Icefall doctors закрепили над каждой трещинойодинаково шаткие лестницы, но почему-то пропасти внизу уже казались не такими черными и бездонными. Сам ледопад представлял собой тот же трехмерный лабиринт, но теперь в нем будто было больше смысла, так что он казался не страшнее метро в Лондоне.

Пока мы с Финджо Дорджи пробирались через ледопад, я пыталась примирить окружавший ледовый хаос с непреодолимым страхом, который преследовал меня с того момента, как я тогда увидела идущий на меня обвал. Я не могла определить, когда именно все стало представляться мне по-иному, но в какой-то момент движения вдоль провешенных веревок я перестала ощущать жуткую угрозу, теперь передо мной было одно из препятствий, перед которым альпинисту надо быть особенно осторожным и бдительным. Мы достаточно легко добрались до Футбольного поля, сделали привал, чтобы напиться воды и перекусить, а затем вернулись в базовый лагерь. Как оказалось, все мои опасения и страхи были напрасной тратой сил. Удивительно, до чего легко мы даем воображаемым чудовищам вырастать у нас в мыслях. Увидев Дэниела за ужином, я сказала:

– Это было необходимо. Прости, что поставила твое решение под сомнение.

Когда я ошибаюсь, я готова признать свою ошибку. В ту ночь, словно напоминая нам, что нельзя быть слишком самоуверенными, поднялся сильный ветер и затряс палатки так, словно мы были в бетономешалке. На следующий день, когда мы с Финджо Дорджи снова проходили через ледопад, один шерпа, перебегая через лестницу, поскользнулся и упал в трещину чуть впереди нас. Исчез в долю секунды. Об этом стало быстро известно, и, когда мы немного погодя перебирались по той же лестнице, я не могла оторвать взгляд от брызг красной крови на голубом льду под лестницей.

Акклиматизация продолжалась, и шли недели. Рассел Брайс объявил, что Himex отменяет свою экспедицию из-за условий в ледопаде Кхумбу, где над тропой, по которой движутся альпинисты, нависает колоссальных размеров кусок ледового покрова Западного плеча Эвереста. После этого другие стали сомневаться в своем решении остаться. Некоторые из отбывающих членов команды были в ярости, другие, как я подозревала, втайне радовались возможности как можно скорее убраться из базового лагеря. В то время некоторые критиковали Рассела, но два года спустя он оказался прав. Тот самый серак рухнул, убив шестнадцать шерпов, и число погибших за сезон увеличилось сразу в два раза.

Наша команда решила остаться. Мы добрались до первого лагеря, нервно поглядывая на зубчатый гребень Нупцзе, высматривая падающие камни, глядя на сераки так пристально, словно наш взгляд мог задержать их обрушение. На следующее утро мы двинулись вверх по Западному Куму, уходящей вверх ледниковой долине между первым и вторым лагерями. Долина прекрасна: сверкающее море сползающего сверху снега и льда, ее рельеф относительно несложен, но в дневные часы это жуткое место – ослепительный блеск снега и жара до 40° по Цельсию, отчего, двигаясь в пуховике, рассчитанном на восхождение к вершине, чувствуешь себя, как в духовке. Умение правильно рассчитать слои одежды – скорее тонкое искусство, чем наука. Если станет слишком жарко, высотная болезнь вызывает головокружение, тошноту и головные боли. Обезвоживание – всепоглощающая физическая жажда и душевная пытка, когда ни о чем не можешь думать, она не дает сосредоточиться на самом нужном в данный момент. Если вспотеешь и начинаешь снимать сырую одежду, холодный ветер режет мокрое тело, как мачете.

На этом этапе маршрута было несколько лестничных переходов – вертикальных, по одной – двум снежным стенам, и горизонтальных, через трещины, но по большей части мы шли по относительно ровной местности. Финджо Дорджи и я нашли общий ритм и пробились в первые ряды, что позволило нам первыми прийти во второй лагерь и дало мне возможность выбрать палатку для размещения. Из моей открывался прекрасный вид на Стену Лхоцзе, который, как мне показалось, понравится Эмме. Я слышала по радио, что ее тошнит, поэтому подмела пол нашей палатки, разложила ее вещи и свои и надула оба коврика, чтобы она смогла, как дойдет, сразу устроиться отдыхать.

– Ты почувствуешь себя легче, как только тебя вырвет, – сказала я ей, и так оно и оказалось.

Ей приходилось чертовски тяжело. Я предложила лекарство от тошноты и дополнительные «подушки» из нашей одежды, напиханной в маленькие наволочки. Невероятно измученные, мы лежали и едва замечали величие Стены Лхоцзе перед нами: 1125 м отвесного льда, подъем на которые потребовал бы технического мастерства и готовности двигаться только вертикально вверх. В тот момент мы не могли даже представить себе такое. Откинув входной клапан палатки, чтобы впустить немного свежего воздуха, я притворилась, что протягиваю Эмме воображаемый пульт дистанционного управления и предложила:

– Вот, держи. Попробуй включить горный канал!

– Ну-ка, интересно, что там идет сейчас? – она махнула воображаемым пультом в сторону открытого дверного проема и притворилась, что нажимает кнопки. – Ух ты, смотри, там показывают горы!

Невдалеке от нас один из товарищей по команде вылез на порог своей палатки без рубашки. Он мочился в бутылку.

– Ой-ой, – спохватилась Эмма. – Кажется, это Nat Geo.

Мы помолчали, не желая смущать его, но, когда он застегнул молнию и скрылся в своей палатке, расхохотались, как школьницы.

– Жаль, что это не сам… Ну, ты знаешь, о ком я, – сказала я, и да, она поняла, кого я имела в виду.

Прошу прощения у читателей мужского пола, но в дамской комнате разговоры ведутся ничуть не менее приземленные, чем в мужской раздевалке. Мы лежали и сравнивали мужиков из команды: кто был недурен собой; кто красавчик, но, возможно, у кого не самый длинный инструмент; и кто, как мы подозревали, ставил рекорды при общении с бутылкой для мочи. Затем мы перебрали, что у нас было с собой для перекуса. Чем выше забираешься, тем хуже аппетит, а Каджи был шеф-поваром выс-шей категории по сравнению с угрюмым поваром, который готовил еду выше ледопада. Он обычно подавал то, что мы называли «дерьмом в квадрате» – тарелка была разделена на четыре равных квадратика, и в них лежали порция консервированного тунца или сардин, комок слипшейся лапши, кучка консервированной фасоли и горка комковатого риса. Если повезет, попадался еще кусочек тушенки Spam. Или же нам доставался военный комплект готовых консервов, которые оставалось только разогреть, причем они попадались как в пределах срока годности, так и просроченные.

На следующий день, когда шерпы ушли вверх провешивать веревки до третьего лагеря, оказалось, что лед на Стене Лхоцзе сухой и ломкий. На них градом сыпались камни, один шерпа получил довольно серьезную травму головы. Если у многих альпинистов есть медицинская страховка, предполагающая эвакуацию, у большинства шерп ее нет. После недолгих переговоров компания, в которой работал пострадавший шерпа, наконец, согласилась оплатить счет в размере 10 тыс. долларов за его эвакуацию. Мы смотрели вслед вертолету, не зная, что будет дальше.

Намеченный ранее маршрут теперь считался небезопасным. Объединенные команды шерп и проводников исследовали альтернативные варианты правее Стены Лхоцзе и выбрали маршрут, который был длиннее и должен был занять у нас больше времени, но (хотелось бы надеяться) вроде был безопаснее. Более опытные альпинисты помнили его с конца 1990-х годов, к тому же он практически точно повторял маршрут экспедиции на Эверест 1953 года. В принципе я была готова к этому, но с точки зрения логистики это означало, что нам не удастся заночевать в третьем лагере на высоте 7200 м, а это вторая по значимости часть нашего плана акклиматизации. В идеале нам предстояло ночевать хотя бы по разу в каждом из лагерей, прежде чем предпринимать решительную попытку поняться на вершину, но окно для восхождения прежде всего зависит от погоды. В следующий раз, поднявшись на такую высоту, мы пойдем дальше, к вершине.

Мы направились вниз, в базовый лагерь, чтобы отдохнуть и переупаковать снаряжение для восхождения на гору, и я промучилась всю ночь, то жалея о том, что не могу уснуть, то тоскуя по простейшему комфорту, чтобы иметь возможность опорожнить кишечник. Уж простите мою неделикатность, но у меня случился сильнейший запор, и, чувствуя, что в кишечнике образовался многокилометровый затор, я уверяла себя, что и «это тоже пройдет». Запор – полная противоположность наихудшего страха каждого альпиниста, разыгравшегося в день финального восхождения поноса, но я все равно очень страдала. К добру или к худу, но подняли нас в 3:30 утра. Я выпила несколько кружек горячего чая, надеясь, что мне поможет немного кофеина, но все было бесполезно.

У себя в палатке я натянула пуховый костюм и разложила альпинистское снаряжение. Воздух снаружи благоухал можжевельником, который жгли шерпы во время последней молитвы перед выходом. На пороге ледопада мы с Финджо Дорджи нацепили кошки и зашли в лабиринт. Вокруг было темно и тихо. Мы на удивление быст-ро добрались до Футбольного поля и после короткого привала двинулись в сторону первого лагеря. Когда рассвело, вдали показались яркие палатки первого лагеря, но шли мы не туда. В лагере мы сделали недолгий привал, чтобы восстановить потерю жидкости и проглотить миску супа из лапши. У одного из шерп оказался готов горячий чай, и это было подобно дару богов. Дальше мы направились во второй лагерь, где и остановились на ночлег. Я долго не спала, раскладывая и перекладывая, как головоломку, свое снаряжение, решая, что оставлю, а что возьму наверх, и проверяя лишний раз, точно ли у меня есть все, что я планировала взять на вершину, включая стельки Hotronics и гели-энергетики с самым приятным вкусом. Поскольку мы собирались пропустить акклиматизацию в третьем лагере, кислород ждал нас у подножия Стены Лхоцзе.

– Мне не хочется пользоваться кислородом ниже Зоны смерти, – сказала я Финджо Дорджи.

По моему опыту, трехлитрового баллона кислорода должно было хватить на 6 часов, но почти три лишних килограмма груза не стоят своей пользы, пока вы не окажетесь выше 8000 м. С другой стороны, мы пропустили акклиматизацию в третьем лагере, и такой резкий подъем стоит, наверное, дополнительного груза. Все остальные альпинисты, кроме Дэниела, перешли на кислород.

– Диди, так будет лучше, – ответил Финджо Дорджи, протягивая мне баллон.

Я решила попробовать, установила подачу смеси на два литра в минуту, и мы начали подниматься по Стене Лхоцзе. В течение часа или около того все казалось прекрасным, но затем я опустила голову и посмотрела вниз, проверяя положение стоп при подъеме «в лоб», и тут у меня отключился кислород. В момент между выдохом и вдохом показалось, что кто-то рукой заткнул мне рот и сжал нос.

Мне нечем дышать, нечем дышать, нечем дышать.

Когда легкие посылают мозгу это срочное сообщение «Какого черта! Нам нечем дышать! Смерть неизбежна!», ни о чем другом не думаешь. Мгновенно включается реакция «бей или беги», уровень адреналина резко подскакивает, повергая человека в состояние паники, и – Черт, черт, черт! А вот и отключился контроль над мочевым пузырем. То же самое, что случилось на Чо-Ойю. Блин! Я задрала голову, ощущая болезненные спазмы в груди, и вдруг, как дыхание божества, спасавшего меня методом «рот-в-рот», я снова смогла сделать вдох. Что же произошло? Я опустила голову, глядя на свои ноги и тут мне опять резко стало плохо. Черт! Да что за?.. «Ага, понимаю», – ответил мозг.

Опуская голову, чтобы посмотреть вниз, я, как оказалось, пережимала подающую кислород трубку, и подача из баллона прекращалась. Стоило поднять голову, как кислород снова начинал поступать. Чертовски неудобно. Я так и знала, что не надо было начинать переходить на кислород на такой незначительной высоте. Мне нужно точно видеть, куда я ставлю ноги, поэтому теперь пришлось тратить силы на то, чтобы строго соблюдать последовательность движений: вдохнуть, задержать дыхание, посмотреть вниз, выдохнуть, посмотреть вверх, вдохнуть, задержать дыхание, посмотреть вниз. Еще одна морока, будто мало мне дела изо всех сил цепляться за гигантскую ледяную стену, пока мы с Финджо Дорджи продолжали поднимались в третий лагерь.

Когда мы добрались туда и осмотрелись, то были по-трясены увиденным. Все вокруг напоминало зону боевых действий, безрадостную и мрачную. Секции палаток были раскиданы по заброшенному лагерю, шесты лежали искореженными под огромными ледяными глыбами и сугробами нанесенного ветром снега.

– Лавина? – уточнила я.

– Ну и натворила она дел, – кивнул Финджо Дорджи.

Я вспомнила рассказ о сходе лавины в предрассветные часы на горе Манаслу в западной части центрального Непала в 1972 году. Там лавина захватила и утащила ботинки и кошки, сложенные снаружи палаток. Можете себе представить? Как им было выбираться оттуда? Как вообще можно надеяться выжить на горе без ботинок? С того дня я всегда ставила ботинки в палатке и постоянно держала при себе карманный нож, чтобы в случае необходимости иметь возможность выбраться из палатки.

В третьем лагере мы с Эммой заползли в спальники и попеременно дышали из одного баллона кислорода с низкой скоростью подачи. Блаженный час отдыха на большой высоте. Наша палатка стояла напротив палатки Йоханнеса и Фейсала, поэтому мы фотографировали друг друга, чтобы запечатлеть, до чего ужасно мы все выглядим: бледные, отощавшие, со спутанными волосами. Затрудненное дыхание сопровождало наши хриплые от обезвоживания голоса, а «кашель Кхумбу» служил регулярным аккомпанементом. Йоханнес выхлебал последнюю бутылку апельсиновой фанты и даже пытался спародировать песню Джона Денвера. Я изумилась, увидев, что Дэниел пришел в третий лагерь последним. Такого еще никогда не случалось, это было просто не в его стиле.

– Вот почему тебе всегда нужен второй проводник, – поддразнивала я его раньше. – Чтобы он шел сзади и пинал отстающих.

Мы с Эммой старательно подслушивали, пытаясь сквозь шум поднимающегося ветра уловить хоть какие-нибудь сплетни из других палаток. Услышали брань в адрес альпинистов в ненадлежащей форме. Нет, из этого невозможно было что-то понять. Дэниел и Сэм принялись обсуждать стратегию, но их голоса были едва слышны, ветер свистел слишком громко, да и палатки их были слишком далеко. Примерно через час к нам пришел Дэниел.

– Привет, девчонки. Ну, как самочувствие?

Мы обе уклончиво пожали плечами и закивали. Дер-жимся, но не более того.

– Послушайте, мне надо вам кое-что сказать, – заговорил Дэниел. – Во-первых, вы очень сильные. Я наблюдаю за каждой из вас с самого начала и знаю, что завтра у вас все получится. Но пара человек собирается уйти вниз.

– Но ведь… – запротестовала я, но он еще не закончил.

– Дело не только в них. Я тоже ухожу. После выхода из второго лагеря у меня сильная диарея. И речи быть не может о том, чтобы я шел с вами на вершину. Утром я поведу тех двоих вниз.

Мы так и сели, разинув рты. Это же наш проводник. Это же наш Эверест.

– Мне очень жаль, правда, – сказал он. – Я был на вершине Эвереста столько раз, что и не сосчитать. Я знаю, что нужно, чтобы подняться, и сейчас у меня этого нет. У вас отличные шерпы, и Сэм будет с вами.

У меня сердце разрывалось от сочувствия к Дэниелу, до того он был удручен. Ведь я пришла сюда благодаря ему. Он тренировал, мотивировал и вдохновлял меня. Мы вместе прошли «двойку» Шишабангма и Чо-Ойю, собирались вместе подняться на Эверест. Дэниел целых пять недель акклиматизировался ради следующих 48 часов. И все это оказалось напрасным. Я знала, каково это. И ему, и двум товарищам по команде было невыносимо тяжело знать, что они уйдут, но у одного начинался отек легких, а у другого было обморожение роговицы и первые признаки снежной слепоты.

– Увидимся утром, девчонки, – сказал Дэниел. – По-старайтесь немного поспать. У вас впереди трудный день.

Мы забормотали что-то, желая ему спокойной ночи и выражая наше сожаление, и забрались в спальники. Вслух ни одна из нас этого не произнесла, но в головах крутился один и тот же вопрос: как нам подниматься на вершину без Дэниела? Ведь Сэм ни разу не бывал на Эвересте.

По плану мы должны были выйти пораньше и вдоль установленных заранее веревок подняться к Желтой полосе, знаменитому и довольно крутому слою известняка. Оттуда нам предстояло выйти к отрогу Женева – громадной скале-контрфорсу, название которой дали в честь швейцарской экспедиции на Эверест 1952 года. Однако, когда задолго до рассвета мы откинули полог палатки, то увидали огромную очередь – более ста человек – протянувшуюся, как веревка и множество узлов, от нас до четвертого лагеря.

Да уж, на Эвересте нечего и надеяться оказаться в одиночестве во время сезона восхождений, но именно в тот год альпинистам впервые пришлось столкнуться с феноменом образования очередей, который и сейчас продолжает вызывать сложности и становится причиной смертельных случаев. Никто не из нас не был готов оказаться в хвосте бесконечно длинной цепочки альпинистов, ползущих из третьего лагеря на вершину. Помните концовку фильма «Поле его мечты»? Длинная, длинная вереница помигивающих налобников змеится по темной поверхности гор, а все потому, что, как в фильме, – «Построй его, и они придут!». Построенное на Эвересте, хорошо это или плохо, – серьезный бизнес, который поддерживает экономику целой нации. Благодаря прогрессу в технологии предсказания погоды, современному альпинистскому снаряжению, коммерческим экспедициям высшего разряда (до чего же трудно обойтись без каламбуров, рассуждая о высокогорье) и превосходной подготовке проводников из Альпинистского центра Кхумбу, Эверест находится на пике освоения, как никакая другая гора.

Тщательно отслеживаемая статистика восхождений собирается в Гималайской базе данных. В период с 2000 по 2009 год вершины достигли 3372 человека, то есть успех сопутствовал 47 % поднимавшихся, и 49 человек погибли при восхождениях, при этом доля погибших от числа поднявшихся на вершину составила 1,4 %. Даже в недавнем 2019 году, когда смерти на Эвересте широко освещались в СМИ и в Интернете, это соотношение остается крайне низким, что особенно важно, если такая прорва народу устремляется на гору. За цифрами статистики – имена не только величайших альпинистов в мире, но и тех, кто, подобно мне, вынужден был учиться на этом пути. И, к сожалению, на гору идут многие из тех, кого тут вообще не должно быть. Мне кажется, что никому не следует пытаться подняться на вершину Эвереста, не побывав выше 7925 м в другом месте и не испытав предварительно экстремальные условия Зоны смерти. Мне трудно говорить об этом, потому что моя попытка дойти с первого раза до второго лагеря Эвереста была не самой лучшей идеей, хотя этот лагерь расположен лишь немногим выше Килиманджаро, а также потому, что это мне приходится при этом исключить некоторых членов команды, с которой я побывала на Эвересте – одной из лучших команд, с которыми я имела удовольствие подниматься. И все же, если бы удачное восхождение на другой восьмитысячник считалось обязательным условием для выдачи разрешения на экспедицию на Эверест, мы избавились бы от заторов у веревок и уменьшили бы воздействие человека на окружающую среду на горе. Если побудить альпинистов совершать восхождения на другие восьмитысячники в Гималаях ради получения сертификата об этом, денежный дождь, проливающийся над Эверестом, распространится и на другие регионы, в которых будут радушно принимать альпинистов с их толстыми кошельками. Увиденное нами в предрассветные часы дня подъема на вершину в 2012 году было лишь первым неприятным признаком сложившейся ситуации.

– Какого черта? – Дэниел резко вдохнул и тут же резко и сухо закашлялся. – Скорее! Все наружу, шевелитесь! Занимайте очередь!

Укладываясь спать, я была практически готова к выходу, поэтому быстренько натянула ботинки и выскочил из палатки. Да, вот и все. Я уходила верх, а Дэниел со мной не шел.

– Дэниел… – я не знала, что сказать, поэтому просто крепко обняла его.

– Я буду на связи по радио, – сказал он. – Я узнаю о вашем восхождении, когда буду во втором лагере.

К тому времени, как мы добрались до очереди и примкнули к ней, мне показалось, она стала в два раза длиннее. Более 250 альпинистов толкались, топтались и медленно ползли вверх, не уступая ни сантиметра. Я чуть не окоченела, пока люди впереди двигались так медленно, что казалось, у них ноги приклеились к горе. Буквально на каждом шагу по камням возникали заторы из-за того, что кто-то впереди идет слишком медленно. Всей группе приходилось останавливаться. Посреди толпы людей, которые не предпринимали никаких попыток быстрее продвинуться вперед, я поняла, что больше просто не вынесу. Жестом я велела Финджо Дорджи использовать короткую веревку, что означало, что мы могли подняться вверх в связке и выйти из очереди, чтобы обойти ее сбоку. Это было опасно, и иногда казалось невозможным, потому что мы пробирались по глубокому снегу, иногда подходя ближе к трещинам вроде тех, через которые и он, и я обычно могли спокойно перебраться, но мысль о том, что придется стоять в очереди и ждать, а артериальное давление у меня тем временем будет падать, и ноги онемеют от холода, казалась куда худшим вариантом. Мы шли в связке дважды, каждый раз примерно по часу. Можно было бы идти вверх вдоль провешенных веревок, но движение там практически замерло. У нас ушло еще 3 часа на то, чтобы добраться до четвертого лагеря, а это означало еще меньше времени на отдых.

Дэниел планировал, что мы попадем в четвертый лагерь задолго до полудня. Оставалось только смеяться. Из-за очередей мы вообще не успевали. Я устала и, зная себя, понимала, что это означает потерю внимания. Направляясь к отрогу Женева, мы, наверное, целую вечность проторчали в очереди, и я, стоя там, совершила досадную ошибку новичка. Я сняла каску и положила ее вниз: место казалось относительно ровным, но, конечно же, это было совсем не так. Только я выпустила из рук каску, положив ее на камень между стоп, как она покатилась вниз по склону, направляясь в синюю даль и унося с собой закрепленную на ней камеру GoPro.

– Черт! Финджо Дорджи, мое видео с Эвереста! Как ты думаешь… Может, кто-нибудь… Серьезно, это же тысяча долларов, если только… Черт! Ладно, проехали.

Финджо Дорджи просто смущенно смотрел на меня, не иначе как ожидая, что я крикну каске вслед: «Счастливого пути, дорогая GoPro!» Мы оба знали правила. Это Эверест. Камеры, снаряжение, тела погибших и все, что теряется по пути, обречено остаться там навсегда. К тому времени, когда мы дошли до четвертого лагеря, я так измучилась, что уже не имела сил огорчаться. Было 3 часа дня, и, учитывая длинные очереди, Сэм настаивал на том, чтобы выйти на вершину в 8 часов вечера, иными словами, у нас осталось не больше пяти часов на то, чтобы восполнить потерю жидкости, отдохнуть и немного подышать кислородом. Вот и пошел насмарку наш тщательно продуманный план прийти в лагерь в полдень и выступить в полночь. И дело было вовсе не в том, что, мол, кто рано встает, тому Бог подает. Важно было не оказаться в ловушке позади медленно ползущих альпинистов в узком месте с односторонним движением.

Я принялась собирать набор для восхождения. Раз нет GoPro, особое значение приобрели фотоаппарат и запас батареек. Нет фотографий – не выдадут и сертификат об удачном восхождении. У меня было с собой четыре флага, хотя условия спонсорской поддержки не предусматривали их подъем, это был просто знак моей благодарности. SuperCarClub моего друга Иэна Маккензи; Первый Республиканский банк от моей подруги Патрисии Макдональд; клуб Бостонского колледжа – спасибо им за лестницы, и флаг моей альма-матер, Нью-Йоркского университета / Школы бизнеса Штерна. Мой первый и пока единственный пуховик для восхождений, на который я потратилась, держался молодцом. Я разложила по особым карманам гели-энергетики, шоколадные батончики и лекарства. Теперь кислород. И вода. И стельки Hotronics. Я положила вещи поверх спальника и еще раз просмотрела.

Какими бы досадными мелочами ни осложнился наш подъем в четвертый лагерь, нам с Финджо Дорджи повезло намного больше, чем остальным. Эмма медленно шла верх с другими членами команды, но, когда она добралась до четвертого лагеря, ее поджидал сюрприз. Распаковав вещи, она обнаружила, то шерпы забыли поднять из третьего лагеря ее комплект для восхождения, а Дэниел уже ушел оттуда во второй лагерь.

– Так, стоп. Успокойся. Давай сообразим, чего тебе не хватает, – сказала я, мгновенно переходя в режим разрешения кризисной ситуации. – Запасные перчатки наверняка найдутся у кого-нибудь. Фото с вершины сделаем моим фотоаппаратом. Если я пойду первой, то передам тебе фотоаппарат при спуске. А налобник у тебя есть? Что еще осталось в забытой сумке?

– Еще только… одна важная фотография, вот и все.

– Фотография чего?

Эмма ничего не ответила и густо покраснела.

– Как думаешь, они смогут отправить кого-нибудь из шерп за моим рюкзаком? – спросила она. – Я заплачу. Любую сумму.

– Можно спросить, но, Эмма, они зададут те же самые вопросы. Так что просто ответь мне. Чего тебе не хватает?

– Фотографии моих родителей. Довольна? Моих покойных родителей. Все это чертово восхождение ради них. Символически, эмоционально, духовно – ради них. Это они поддержали меня.

– Вот оно что… Ясно. Черт! Это может оказаться непросто. Управляющий базовым лагерем начисто лишен сентиментальности. С его точки зрения, поддержка – прежде всего деньги. Ему было бы понятнее, если бы ты оказалась без эмблемы спонсора с логотипом. Но попробовать стоит.

Сэм принес спутниковый телефон, и мы позвонили управляющему базовым лагерем. Когда он спросил Эмму, было ли в ее вещах что-то «незаменимое и критически важное», без чего не обойтись во время восхождения, она напряглась и ничего не ответила. Он задавал неправильные вопросы, а она давала неправильные ответы. Они говорили о разных ценностях и целях, как бывает, когда один собеседник злится, а другой ни о чем не догадывается, и оба начинают оправдываться. Он ни разу не спросил ее, почему она так расстроена, а она, вместо того чтобы самой заговорить о важном, принялась торговаться о цене за доставку рюкзака, и это не имело для него никакого смысла. Наверное, это казалось нелепым, как предложение заплатить тысячу долларов за доставку GoPro стоимостью не больше сотни.

– Погоди, погоди, – влезла я в разговор. – Разве твои стельки Hotronics не в рюкзаке для восхождения? Вот оно! Они «незаменимы и критически важны»!

Управляющего Базовым лагерем было нелегко убедить.

– Да ладно тебе, Ванесса, куча людей поднимается на вершину без всяких стелек с подогревом.

Я пыталась уговорить его, но он попросту решил, что Сэм должен отдать Эмме свои стельки Hotronics.

– Нет, подождите! – Сэм округлил глаза. – Я понятия не имею, что нас там ждет, а Дэниела нет. По-вашему, это хорошая идея? Это мое первое восхождение, так что…

– Проехали, – перебила его Эмма. – Слишком поздно.

Прошел уже час из пяти часов, отведенных нам на отдых. Нечего было и думать о том, что рюкзак Эммы успеют доставить снизу. Мы лежали в спальниках. Я смотрела в потолок палатки. Эмма сходила с ума. Я молилась о том, чтобы гнев помог ей подняться на вершину, а не превратился в апатию и печаль. Через несколько часов мы встали и оделись, натянув на себя сырые вещи, от бюстгальтеров и трусиков до термобелья. А потом, по причинам, которые даже сейчас мне не понятны – может, я зябла, или, может, я сообразила, что мы вот-вот окажемся на 40-градусном морозе, или, может, потому, что мы были на Эвересте, а я заранее настроилась на то, что на вершине царит страшный холод – короче, какова бы ни была причина, но я вдруг решила надеть дополнительный нижний слой одежды, водолазку с длинным рукавом и молнией у ворота. Видимо, я решила, что она будет греть меня и впитывать пот, не давая замерзнуть. Наконец, я натянула пуховик. Когда мы были уже готовы к выходу, подошел Сэм и протянул Эмме свои стельки Hotronics, что меня удивило, а она с благодарностью приняла их, что удивило меня еще больше.

– Очередь уже выстраивается, – сказал он. – Нам пора выходить.

Мы с Финджо Дорджи встали в очередь и быстро потеряли из виду в темноте остальных, стараясь следить только друг за другом. Мы усердно двигались вверх около часа. Температура упала, но я обливалась потом в пуховике, гадая, где были мои мозги, когда я надевала дополнительный слой теплой одежды. Когда я напрягаюсь физически, мне всегда жарко. Зачем было идти против своего тщательно продуманного плана? Мы были в самом начале подъема, а мне уже было отвратительно некомфортно. Я шла вперед, стараясь не обращать на это внимания, но тропинка была крутой, и я не могла не думать о том, что слишком обезвоживаюсь. Каждая капля пота была каплей воды, расставание с которой было для меня непозволительной роскошью.

Еще через час я отщелкнула карабин страховки от провешенной веревки и жестом показала Финджо Дорджи, что мне надо снять один слой одежды. Полная нелепость. Пока я сражалась с рюкзаком, баллоном кислорода, маской, налобным фонарем и очками, он снова смущенно глядел на меня. Попытка снять с себя одежду стала новым испытанием, учитывая крутой склон, ночную темноту и толщину пуховика, который превращает владельца в пряничного человечка. Когда я, наконец, стащила с себя так неосмотрительно надетый лишний слой утепления, оказалась полураздетой при минусовой температуре, а ветер хлестал меня острыми, как бритвы, кристаллами мельчайших льдинок. Не переставая проклинать себя за безрассудство, я тем не менее справилась, и мы снова встали в быстро удлиняющуюся очередь.

Я увлекаюсь теорией экономических игр, изучением поведения людей его связью с конфликтами, а также готовностью сотрудничать, с тем, как мы склонны дер-жаться вместе и одновременно соперничать. Именно это и происходит на Эвересте. Проводники сотрудничают друг с другом, даже если это не в их интересах. Руководители экспедиций делятся прогнозами погоды и сравнивают свои наблюдения, даже устанавливают веревки до самой вершины, но при этом все они старательно умалчивают о своих точных планах восхождения на вершину, словно каждый владеет какой-то уникальной стратегией, неведомой остальным. В конечном итоге каждая экспедиция делает одно и то же: устремляется к вершине практически по прямой в первый день, как прогноз обещает благоприятное для восхождения погодное окно, словно Мать-природа никогда не распахнет это окно во второй раз. Даже если им известно, что это приведет к возникновению заторов в узких местах, тесноте и очередям. Даже если им известно, что от этого возрастает опасность и увеличивается риск смертельных случаев.

Находясь по-прежнему ниже Балкона[35], на высоте, вероятно, около 8230 м, мы с Финджо Дорджи снова пошли вверх в отдельной связке, что так сэкономило нам время при подъеме из третьего лагеря. Благодаря этой тактике мы быстро обогнали несколько человек и наверстали время, которое я потеряла на переодевание. Я огляделось, разыскивая Эмму, но она осталась где-то позади и была теперь одной из множества безликих фигур, что медленно ползли вверх в темноте.

Злись, вновь мысленно пожелала я ей. Используй свою злость, чтобы добраться до вершины. Ярость – более надежный вид топлива, чем разочарование, и слезы лишь ослабят ее. Да, наши матери умирают. Уходят. И кажется, что они нас бросили. Но теперь ты справишься и без нее. Не знаю, с кем я беседовала – с Эммой или с маленькой девочкой внутри себя. Это ощущение издавна преследовало меня и регулярно всплывало в душе с детства и примерно до 45 лет.

Злись. Не переставай злиться.

Когда умерла моя мать, я жила в Лондоне. Незадолго до того она вышла на пенсию, закончив работу медсестрой. Она была в хорошей форме. Каждое утро делала прическу и макияж и сохраняла неизменно сардонический взгляд на мир. Любимым ее выражением было «А мне плевать», и я ненавидела эту фразу. Она давно развелась с отцом и прожила в разводе почти столько же, сколько была в браке с ним. У нее был какой-то мужчина, с которым я была незнакома, и она занималась обновлением фермы площадью в семь акров где-то в глуши, где они жили со своими собаками, кошками и пузатой свиньей, которую, как я полагаю, она завела лишь для того, чтобы досаждать соседям. Когда мать госпитализировали с пневмонией, она заверяла меня, что с ней все в порядке.

– Я прилечу в Штаты, если будет нужно, – сказала я.

А ей было плевать. Через два дня мне позвонила ее подруга Дотти и сказала, что мать перевели на ИВЛ, что она не может говорить и ей предложили позвать священника, чтобы он провел последние обряды. Абсолютно ошеломленная происходящим, не сознавая что делаю, я села в первый же самолет из Лондона в Детройт. Я прожила за пределами Соединенных Штатов 12 лет и понятия не имела, как теперь работает американская система здравоохранения. Я даже не знала, каких взглядов придерживается моя мать, кроме ее мнения об усыплении животных и эвтаназии («за» в обоих случаях), поэтому мне было неизвестно, что она думает о двойных слепых испытаниях медпрепаратов и татуировках с запретом на реанимацию. И ясное дело, я не знала состояние ее банковского счета, код доступа к банковской ячейке, завещания или ПИН-коды.

Следом за мной прилетел Джонатан, и его присутствие успокаивало меня, а мать была жива, несмотря на сепсис, но не приходила в сознание 21 день. Меня в то время мучила нараставшая боль в ноге. За полгода до того мне прооперировали бурсит больших пальцев стоп – результат ношения шикарной модельной обуви в течение нескольких десятилетий, так что в каждой ноге у меня были стальные скобы и по два титановых шурупа в месте восстановления рассеченных при операции костей. И вот теперь один из этих чертовых шурупов расшатался. Каждый шаг вызывал острую боль. Под кожей и правда видна была головка шурупа. Дело дошло до того, что я вынуждена была отправить фото одному из друзей с подписью «Если никто его не выкрутит, я пойду в хозяйственный магазин за крестовой отверткой».

Я сидела у постели матери, читая книгу Элизабет Кюблер-Росс о неизбежных стадиях горя: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я переживала каждую стадию, пока мозговая активность моей матери убывала, а функции тела отключались. Трахеотомия. Пневмония. Синдром острой дыхательной недостаточности. Сепсис. У нее отказали почки, и я подписала решение о диализе. У нее отказывала печень, а я надеялась на трансплантацию (ведь делают же ее). Однако из-за ампутированной когда-то ноги у нее было нарушено кровообращение, и, когда врачи заговорила о том, что ногу надо ампутировать еще выше, я заколебалась.

– О, Господи, только не это. Если она очнется и узнает, что у нее не работают почки или печень, это одно. А если она очнется без ноги, она попросту убьет меня.

На следующий день УЗИ кишечника подтвердило, что выбора больше нет. Хирург подтвердил отсутствие активности мозга. Мы с Джонатаном вместе приняли решение об увеличении дозы обезболивающих и отключении аппаратов. Она не боялась умереть. Это я никак не хотела ее отпускать. Вытирая слезы, я подтвердила, что в ее медкарту следует внести пункт «НЕ РЕАНИМИРОВАТЬ», чтобы, если у нее перестанет работать сердце или остановится дыхание, ей не проводили сердечно-легочную реанимацию, но подтвердила лишь после того, как врачи заверили меня, что ей введут достаточно обезболивающих. Пришел священник и провел над ней по-следние обряды, и через несколько минут она умерла. Мы с Джонатаном ушли из больницы поужинать небольничной едой и выпить. Он сидел за столом напротив меня, как «глаз» спокойствия в центре самой чудовищной бури, что вращалась вокруг меня с тех пор, как я была маленькой девочкой.

Злись. Не переставай злиться.

Мы начинали восхождение на гору командой из десяти человек. Теперь нас осталось шестеро. Даже наш проводник ушел. И моя семья из четырех человек когда-то уменьшилась до трех, а потом сократилась до двух. Теперь в живых остались только мы с отцом, и даже если бы я могла задать ему правильные вопросы, болезнь Паркинсона и слабоумие не позволят ему ответить. Я снова осталась одна.

– Господи, как же я устала, – пробормотала я под кислородной маской, но Финджо Дорджи не мог меня расслышать из-за свиста ветра.

Я подняла голову и посмотрела на звезды, вызывая в памяти карту маршрута через Южное седло, чтобы сориентироваться, где мы находимся. Горы. Пропасти. Топография, которую я когда-то довольно ясно представляла себе, теперь казалась мне абстрактной. Спотыкаясь, я брела внутри «Герники» Пикассо: вокруг снег, белый на белом, и оттенки ледяной тьмы. Краем глаза я увидела, как Финджо Дорджи машет мне рукой, показывая, что пора пить. Самая первая бутылка воды была у меня стратегически продуманно спрятана под пуховиком. Я вытащила ее и обнаружила, что вода замерзла, превратившись в лед. Вот блин. Ладно. Попробуем воду из бутылки-термоса. Когда я убирала ее в рюкзак, она была такой горячей, что я не могла удержать ее в руках, но сейчас, когда Финджо Дорджи достал ее, оказалось, что и она замерзла. Чертовы обманщики! Сволочи, ублюдки, придурки, дающие розничным покупателям лживые обещания! «Нет-нет, в нашем термосе вода не замерзнет… Даже на Эвересте!» А мне плевать, что вы там наобещали! Вот просто плевать, подонки!

Ругаясь сквозь маску, я стала копаться в рюкзаке, перебирая флаги, которые несла на вершину. Последний моей надеждой была бутылка воды Nalgene аккуратно обернутая парой пуховых носков. Я планировала выпить ее при спуске, но не стала заморачиваться, решив, что подумаю об этом позже. Достав бутылку, я с радостью услышала успокаивающее бульканье. Вот только возникла еще одна проблема: ни мне, ни Финджо Дорджи не удалось открутить крышку. В течение следующих 12 часов я обращалась с просьбами открыть мне эту бутылку еще к 12 людям, но ни у кого не получилось. А ведь это был мой единственный запас жидкости. Меня так мучила жажда, что хотелось разбить эту чертову штуку о камень, но я не могла рисковать и дать жидкости вытечь, поэтому продолжала идти, неся на себе лишний вес всей этой воды и надеясь, что в какой-то момент доберусь до нее, но этого так и не произошло.

Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать.

Раньше мне доводилось испытывать обезвоживание. Понятное дело, такое никому не нравится. Отстой, да и последствия неприятные. Но я предпочла бы столкнуться с этими последствиями, чем пить из чужой бутылки. Все вокруг меня к этому времени уже были больны. Бронхит, «кашель Кхумбу», инфекции грудной клетки, простуда, грипп, пневмония, отек легких, диарея. Мы с Эммой, оставаясь последними здоровыми людьми, осматривали лагерь с неприятным ощущением надвигающейся гибели. Обезвоживание замедлит мои движения. Возможно, у меня начнутся галлюцинации. Я была совершенно уверена, что могу рассчитывать на Финджо Дорджи, если меня серьезно накроет. Или нет. Или кто знает. Я колебалась. Я справлюсь. Но это невозможно. Сделай это. К черту. Нет, сделай.

Я читала статью в журнале Alpinist о альпинисте Доне Боуи, который в 2013 году шел на Аннапурну вместе с Ули Штеком. Он рассказывал о внутреннем диалоге, о мучительном выборе между уверенным «Я МОГУ ЭТО СДЕЛАТЬ» и пренебрежительным «ЭТА ИДЕЯ НИКУДА НЕ ГОДИТСЯ». Вот и я вела с собой подобный диалог. Мы продолжали двигаться. Мои мысли продолжали блуждать. Теперь меня бесила маска. Кислородная дыхательная трубка была такой большой, что загораживала всю нижнюю часть лица, она шла от переносицы через обе щеки и уходила под подбородок. Мои альпинистские очки – на батарейках, со встроенным вентилятором для предотвращения конденсата – тоже были огромными, от переносицы до макушки. Из-за этого на голове не оставалось места для фонаря-налобника, который надлежало крепить на каску, а каска моя… Ладно, не будем о груст-ном. Фонарь то и дело уползал вверх, задираясь выше линии роста волос. А я то и дело стягивала его вниз. А он опять уползал вверх. Я все время вспоминала, как моя каска катилась вниз с горы – картина так и стояла у меня перед глазами. Стараясь уверенно ставить ноги, одной рукой используя ледоруб, а другой нащупывая что-то в кармане, я вдруг ощутила, как резинка, на которой крепился мой налобник, ослабла, щелкнула и расстегнулась, и мой фонарь, отскочив в сторону, поскакал с горы во мрак, словно Баггз Банни. Оставалось только заверещать ему вслед.

– Н-е-е-т! Че-е-ерт!

Проклятье. Теперь я по-настоящему разозлилась. У меня был другой фонарь, но он остался внизу, в четвертом лагере. Когда Дэниел проверил снаряжение, которое нам предстояло взять с собой на вершину, вместо второго фонаря он настоял на том, чтобы мы взяли запасной комплект батареек. Очень, очень много запасных батареек. А теперь, когда у меня не осталось чертова фонаря, они прослужат еще дольше. Не говоря ни слова, мы с Финджо Дорджи стали двигаться, как танцоры в балете, чтобы пользоваться светом его фонаря, и продолжили подъем. Он проходил с десяток шагов и поворачивался, чтобы осветить мне дорогу, и я запоминала ее, а потом он разворачивался и шел вверх. Десять шагов в темноте. Мерцающий свет. Десять шагов в темноте. Мерцающий свет.

Я была в самом отвратительном настроении, какое только можно себе представить. Зачем я это делаю? Мне ничего не надо никому доказывать. Я сейчас выше, чем бывала когда-либо. Мне надо просто сократить потери. Надо развернуться и идти вниз. Дэниела тут нет. Зачем я здесь? Я так устала. Я так хочу пить. Я так устала.

Пока этот внутренний голос продолжал отравлять меня своими доводами, я пыталась подбодрить себя мыслями вроде Ты же так усердно тренировалась, но они быстро превратились в Ты только что профукала 75 тыс. долларов. Когда Финджо Дорджи в очередной раз обернулся, пошел снег. Я посмотрела вверх, на звезды, но они играли со мной, то ныряя в облака, то выныривая из них. Звезды, падающий снег, свет налобных фонарей вдали: все сливалось, как на старой зернистой 8-миллиметровой кинопленке. Гора вздымалась подо мной, оледеневшая до самых глубин, бесконечно белая и безразличная. Вокруг меня под снегом лежали, погрузившись в сон, альпинисты. Тающие ледники Эвереста то и дело возвращают их тела в ужасную реальность, но, пробираясь сквозь ледяной мрак, легко представить, что это вовсе не такая уж ужасная смерть, стоит только свернуться теплым комочком, приняв позу зародыша, и прикрыть глаза, и можно будет уснуть.

Прекрати. Прекрати. Соберись.

Я почувствовала, как по спирали несусь вниз, вниз, вниз, отчаянно пытаясь остановиться. Десять шагов в темноте. Мерцающий свет. Десять шагов в темноте. Мерцающий свет.

Девяносто девять бутылок пива стояли на стене,

Девяносто девять бутылок пива стояли на стене[36],

Песенка сначала зазвенела в ушах, как комариный писк, а потом превратилась в мантру, четкую, как удары сердца.

Одна из них упала,

Осталось девяносто восемь.

Я дышала в такт и заставляла себя переставлять ноги.

Девяносто восемь бутылок пива стояли на стене,

Девяносто восемь бутылок пива стояли на стене,

Одна из них упала,

Осталось девяносто семь.

Семьей мы когда-то часто ездили на машине. Каждые выходные мы куда-нибудь ездили. В национальный парк. На карнавал. В поход с палаткой. В поход на каноэ. Оставаться дома было опаснее любых активных занятий на свежем воздухе.

Девяносто семь бутылок пива стояли на стене,

Одна из них упала…

Мы ходили в походы. Мы рыбачили. Где мы только не побывали…

Девяносто шесть бутылок пива стояли на стене…

Заднее сиденье семейного автомобиля было завалено книгами и вкусностями. Мы с Беном играли в игры, чтобы скоротать время. Пели песни. Ссорились и мирились. Спали, прислонив вспотевшие лбы к окну.

Девяносто одна бутылка пива стояла на стене,

Девяносто одна бутылка пива…

Я до сих пор помню его лицо. Ему всегда будет четырнадцать, он застыл в этом мгновении перед тем, как исчезнуть в темноте.

Одна из них упала…

Я заставляла себя идти вверх сквозь ночь. Десять шагов. Мерцающий свет.

Восемьдесят две бутылки пива стояли на стене…

Восемьдесят одна бутылка пива стояла на стене,

Одна из них упала…

Семьдесят три бутылки пива стояли на стене…

Пятьдесят шесть бутылок пива стояли на стене,

Одна из них упала…

Сорок девять бутылок пива стояли на стене…

Сорок три бутылки пива стояли на стене…

Тридцать три бутылки пива стояли на стене,

Одна из них упала…

Двадцать девять бутылок пива стояли на стене…

Двадцать одна бутылка пива стояла на стене…

Мы добрались до относительно ровной площадки, так называемого Балкона на высоте около 8400 м. Там было достаточно места, чтобы несколько альпинистов могли встать и заменить кислородные баллоны, и вдруг один из них окликнул меня.

– Ванесса?

– Йоханнес! – неуклюже сжав руку, я отбила его кулак в перчатке.

– Приятно видеть знакомое лицо, – сказал он. – Как у тебя дела?

– Отлично, – солгала я. – Супер.

Я попыталась проглотить гель-энергетик – сладкую быстроабсорбирующуюся слизь, которая должна одарить вас сверхмощным взрывом энергии или хотя бы мини-дозой кофеина. За последние полтора года я перепробовала все вкусы и возненавидела их, пока на Шишабангме откуда ни возьмись не появился очаровательный парень, который предложил мне новый вкус Espresso Love. Долгожданные молекулы кислорода, смешанные с дополнительными миллиграммами кофеина и так нужными сейчас электролитами. Чем не «любовь»? Но у меня по-прежнему не было воды, так что гель облепил мой пересохший рот, подобно медовой глазури на сухом дереве.

Над Балконом склон стал уходить вверх все круче и круче. Я переключилась на французскую технику хода в кошках и стала двигаться боком, вынося вперед то одну ногу, то другую. Снова выглянули звезды, но уже не такие пронзительные. Небо заливал слабый предрассветный свет. Ледяной склон передо мной теперь был виден лучше. Светящиеся пятнышки налобных фонарей тянулись пунктиром между светом фонаря Финджо Дорджи и небольшим скоплением огней на вершине примерно в 400 м над нами, но большая часть альпинистов находилась внизу. Учитывая все обстоятельства, мы шли в неплохом темпе. Десять шагов. Мерцающий свет. Благодарение Богу за Финджо Дорджи. Отец гордился бы им.

Судорога в ноге впилась зубами в мою икру.

Черт. Черт. Повернись другим боком.

Одна из них упала…

Десять шагов. Мерцающий свет.

Семнадцать бутылок пива стояли на стене…

Снизу налетел ветер, и я наклонилась под его порывами, сжимая и разжимая пальцы в рукавицах, потирая их о ладони. Я нашла генерала Паттона внутри себя.

Подъем! Вперед!

Ох, полцарства за налобник! Между пропастью глубиной 2400 м со стороны юго-западной стены и обрывающейся вниз Стеной Кангшунг высотой 3000 м идет узкая тропа, и другого пути тут нет. Я шла след в след с Финджо Дорджи.

Две бутылки пива стояли на стене,

Две бутылки пива стояли на стене…

Мы достигли острого, как лезвие ножа, гребня – Корнис-Траверс, который ведет к Ступени Хиллари. Нет, там, конечно, нет никаких рекламных щитов с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА СТУПЕНЬ ХИЛЛАРИ!». Скалы становятся все выше по мере подъема, валуны попадаются все более массивные, пока, наконец, не поднимается впереди настоящий колосс. Чтобы забраться вверх и перебраться через него, требуется приложить некоторые усилия – это и есть Ступень Хиллари. (Я, как выяснилось, попала в число последних альпинистов, которым довелось полюбоваться этим культовым сокровищем, поскольку после землетрясения 2015 года Ступень Хиллари сильно изменилась.) Прищелкнув свой карабин к установленной веревке для страховки, я стала подниматься. Тропа шла то вверх, то вниз, изобиловала изгибами и поворотами, и мне, с моими короткими руками и ногами, был непросто лезть по ней. Несколько раз я подтягивалась на руках, молясь о том, чтобы правильно поставить повисающие в воздухе ноги. Когда дело доходит до скалолазания, невысокий рост едва ли может считаться бонусом.

Одна бутылка пива стояла на стене,

Одна бутылка пива…

Впереди показалось одно из тех сужений, где могли возникать заторы, однако было еще темно и совсем рано, так что все пока тянулись вверх. Я боялась и думать, что произойдет, когда нам придется спускаться навстречу приливной волне альпинистов, движимых лихорадочным стремлением к вершине. Но сначала наступила моя очередь побывать там.

19 мая 2012 года, 4:12 утра. Я поднялась на вершину Эвереста.

Два года я шла к этому моменту, думая, что, стоит мне добраться сюда, и осознание свершившегося восхождения останется единственным, что будет иметь значение. Но, как я уже говорила, когда я ошибаюсь, я готова это признать.

Глава 12

Господи, пожалуйста, не дай мне облажаться.

Молитва астронавта, приписываемая Алану Б. Шепарду, первому американцу, побывавшему в космосе

То, что официально именуется вершиной Эвереста, занимает площадь чуть больше огромного двуспального матраса. Сильный ветер обдувал песчаную вершину, загоняя кристаллы льда в навалы мусора и изорванные молитвенные флаги. Я бы покривила душой, если бы стала рассказывать, что была в приподнятом настроении. Я была слишком вымотана и истощена адреналином, чтобы испытывать так называемый чистый восторг. Все было не так, как я себе представляла, но я была там, и на мгновение мне этого хватило. Я стояла на вершине мира, все тело дрожало от изнеможения, а рассудок словно онемел от усталости.

Мы с Финджо Дорджи поднялись первыми из нашей команды, сообщив об этом по радио в базовый лагерь. Мы опередили основную массу людей. Двадцать человек толпились наверху, они возились со своими флагами и фотокамерами в первых лучах холодного молочного рассвета, и нет, ни у одного из них не хватило силы в одеревеневших пальцах, чтобы открыть мою чертову бутылку с водой.

Ну вот. Добрались. Что дальше? Фото на вершине. Флаги. Фотоаппарат. Почему он не работает? Батарейки замерзли, вот черт. Я порылась в рюкзаке в поисках запасных батареек, тщательно завернутых в пуховые носки. Как оказалось, они тоже замерзли. Раз не будет фотографий с вершины, мне не выдадут сертификат с подтверждением успешного восхождения.

– Йоханнес, давай сюда! – помахала я ему, когда он залез на зубчатый гребень внизу.

Вот отличный кандидат на звание героя дня. Мы встретились, неуклюже обнялись и сердечно отбили ладошки пухлыми рукавицами. —

– Здорово, Йоханнес, молодец.

– Ты тоже, – выдохнул он. – Поздравляю.

– Йоханнес, а у тебя фотоаппарат работает? Можешь сфотографировать меня на вершине?

У него все было в порядке, и он выполнил мою просьбу.

– С меня апельсиновая фанта, самая большая бутылка, – пообещала я. – Ух ты, сколько же у тебя флагов?

Их было много, но я ждала, пока он сфотографируется с ними, чтобы мы могли спуститься вместе. Тем временем появился Перри, наш товарищ по команде. Мы с Йоханнесом устало поприветствовали его. Никаких объятий. Никаких радостных прыжков. Мы просто дошли. А теперь начали подходить и другие альпинисты. Они тоже заслужили свои моменты на вершине, и я думала о том, что у Ступени Хиллари внизу уже наверняка образовался предательски опасный затор.

Вершина – всего лишь половина пути. Это хорошо вдолбили мне в голову вместе с предостережениями о том, что большинство смертей случается на спуске. Я мысленно готовилась, подсчитывая, сколько кислорода понадобится на беспроблемный спуск, однако я оказалась совершенно не готова к тому, что внизу под нами образовалась громадная очередь. У меня упало сердце. Я наслушалась страшилок об обморожениях и отеках, которые развиваются из-за того, что люди стоят неподвижно в течение часа или более, ожидая, пока кто-то пропустит их, вынужденные задержаться в Зоне смерти дольше, чем может выдержать тело человека. Нет, я не допущу, чтобы такое случилось со мной и Финджо Дорджи. Это ведь сын Ками. Я ощутила желание защитить его, какое-то удивительно материнское чувство, будто во мне проснулся инстинкт мамы-медведицы, о наличии которого у себя я и не подозревала.

Дело не в том, что мы с Джонатаном решили не заводить детей. Это решение я приняла для себя задолго до знакомства с мужем. Когда я пошла в старшие классы школы, хотя я еще не встречалась с парнями, мать стала одержима мыслью, что я могу забеременеть и «разрушить свою жизнь». Сначала она твердила только о противозачаточных пилюлях, но потом стала настаивать на стерилизации. Они с отцом были очень молоды, когда родилась я: ребенок у юной пары, плохо подготовленной ко всем трудностям семейной жизни. Мать твердила мне, что подобное развитие событий может стать худшим сценарием моей жизни, и не унималась, пока реальное страшное событие – смерть моего брата – не отвлекло ее.

Взрослея, я наблюдала, как моя бабушка оплакивает сына, которого она потеряла во время Второй мировой войны. Он служил в Первом батальоне Девятого корпуса морской пехоты, прозванного «Ходячими мертвецами». Это словосочетание не раз приходило мне на ум во время долгих восхождений на ту или иную гору. Бабушка так и не оправилась от потери сына. Теперь я видела, как мать вела себя точно так же: она исчезала в том же тумане, совершенно не сознавая происходящего. Через несколько недель после смерти Бена они с отцом подали на развод. Они оба уехали, оставив меня жить одну в семейном доме. Воспоминания приносили им такую боль, что они предпочитали не навещать меня. Поглощенная чувством вины выжившего, я приняла на себя всю ответственность, пыталась искупить свою вину. Сначала мне хотелось помочь им. Позже мне захотелось возненавидеть их. В конце концов я поняла, что их разрыв не имеет ко мне никакого отношения. Я была просто сопутствующим фактором. Я была сама по себе.

По причинам, которые я никогда не узнаю, мать настаивала на перевязке маточных труб, а мой взгляд на эту проблему в то время не так уж сильно отличался от того, как я смотрю на это сейчас. Я просто не могла бы гарантировать ребенку счастья. Слишком много было сложного вокруг. Очевидно, что материнство делает женщину чудовищно уязвимой. Я согласилась на операцию, и пока врач медлил, мать проявила активность, получила необходимое разрешение и обо всем договорилась. Операция по стерилизации была проведена еще до того, как я впервые решилась на секс. Мой организм продолжал работать, как прежде, месячный цикл не прерывался, но риска забеременеть – и тогда, и когда-либо в будущем – больше не было. Всю свою творческую энергию я отдавала учебе, а потом карьере. Я направляла любые порывы заботы на благотворительность и защиту окружающей среды. Я смаковала свою свободу и наслаждалась мыслью, что надежно защищена от потери, которая причинила матери и бабушке боль сильнее, чем потеря конечности.

И вот, стоя над Ступенью Хиллари рядом с Финджо Дорджи, я вдруг почувствовала, что отчаянно желаю защитить его. Он много раз поднимался на Эверест, но ведь он – сын Ками, а Ками – мой близкий друг, который привел меня на первый восьмитысячник. Ками не смог пойти со мной на Эверест, и он отправил вместо себя сына. Мы с Финджо Дорджи проделали вместе долгий путь, это был трудный подъем, причем во многих отношениях. Может быть, как раз для этого момента я и приберегала свой материнский инстинкт. Или, возможно, почувствовала небывалую близость с матерью, такую, какой у нас с ней никогда не было, пока она была жива. Не знаю, как еще объяснить всплеск защитного инстинкта, захлестнувший меня. Знаю лишь, что это чувство было невероятно сильным и искренним, как в историях о том, как матери удалось приподнять автомобиль, чтобы спасти своего малыша. Я посмотрела вниз на неумолимо скапливающуюся очередь альпинистов, и поняла, что надо уводить Финджо Дорджи отсюда, и побыстрее.

Передача риска – основополагающий принцип практически любого бизнеса. Зашедшая в тупик сделка сдвинется с мертвой точки, если кто-то возьмет на себя больший уровень риска в обмен на дополнительное вознаграждение, что в конечном итоге пойдет на благо обеим сторонам. Когда вы покупаете дом, ипотечная компания берет на себя большой риск, позволяя вам владеть и занимать дом с первоначальным взносом и сравнительно небольшой ежемесячной выплатой. Я поняла, что должна перенести риск. Тот, кто рискует, движется вперед.

Сняв кислородную маску, я заорала Финджо Дорджи: «Давай за мной!» Прикрепилась к веревке, жестом велела парню держаться сзади ближе ко мне и первой начала спуск навстречу толпе поднимающихся. Никто не заставит нас сойти с невероятно узкой лестницы и стоять там, пока у нас заканчивается кислород. Сейчас вверх поднималась целая кучу народу, и не было никаких правил о преимуществах прохода альпинистов, движущихся в том или ином направлении. Левой рукой я держалась за веревку, а правой перестегивала карабин страховки. Финджо Дорджи схватил меня сзади за пуховик, и я сунула свой карабин прямо в лицо человеку, который поднимался на меня, показывая ему, что я не пристегнута. Затем, держа правой рукой карабин страховки, я шагнула вниз и обвела карабин вокруг талии этого человека, снова прищелкивая к веревке. Казалось, всем понятен этот невербальный способ общения, и многие готовы были оказать помощь, некоторые поддерживали меня за локоть, помогая дотянуться до веревки. Я пошла на риск и потому заслужила этот шаг. Больше незачем было гадать, кто из нас идет вверх или вниз. Гравитация была на нашей стороне, и мы двигались вниз быстро и эффективно, и наверху стало двумя альпинистами меньше в очереди на спуск.

Позвольте мне озвучить стандартное предостережение. Не пытайтесь повторить это дома. Товарищи альпинисты, я вовсе не пытаюсь сказать, что следует по-ступать именно так. Я просто рассказываю, что было. Это просто рассказ о том, что я предприняла, чтобы не застрять наверху и не попасть в печально известный затор на Эвересте, который впервые образовался в тот год.

Спускаясь, мы заметили альпиниста, стоявшего на коленях. —

– Пожалуйста, – взмолился его напарник, – сделайте хоть что-нибудь, помогите ему.

Я опустилась на колени и сняла маску.

– Привет, я Ванесса. Вы говорите по-английски?

Занемогший альпинист кивнул, не в силах пошевелиться, его дыхание было рваным и редким.

– Я не врач, – сказала я, – вы меня понимаете?

Еще один кивок.

– У вас есть противопоказания к приему дексаметазона в таблетках?

Он покачал головой, и я полезла в карман, чтобы найти лекарство. Дала таблетки и инструкцию напарнику больного. Да, я все понимаю, и не рекомендую ни раздавать медикаменты, ни брать их у чужих людей на вершине горы. Я просто рассказываю, что было. Я сделала это, потому что альпинистам приходится иногда справляться с неуправляемыми ситуациями, понимая, что кабинетные исследователи будут читать нам в Интернете нотации о том, что надлежало делать в этом случае. Очень просто читать альпинисту нотацию с барного стула. И вы уж меня простите, но мне на это наплевать.

Мы с Финджо Дорджи оставили эту двойку альпинистов и продолжили спуск. К 10 утра, быстрее, чем за шесть часов после восхождения, мы добрались до четвертого лагеря. Когда по радио мы доложили базовому лагерю о своем прибытии, там удивились, что мы связались с ними так скоро.

– Четвертый лагерь, вас понял. Ванесса, Финджо Дорджи, вы молодцы! Молодцы. С тобой еще кто-то с пускался?

– Йоханнес шел прямо за мной, но я потеряла его из виду. Он еще не появился.

Я не пыталась объяснять, что меня несла волна энергии, заставлявшей действовать, лишь бы «убираться-отсюда-к черту-и-побыстрее». Не пыталась объяснить свое желание увести Финджо Дорджи вниз – это все было у меня в голове. Парень был опытным альпинистом. Он не нуждался в моей защите, однако, посчитав себя его защитницей, я приняла вызов, и это себя оправдало. Я ощутила силу, радуясь, что обрела ее в себе. Мне всегда казалось, что я отрезана от родства с людьми вроде Пиппы, которая превращается в тигрицу, чуть только дело касается ее мальчиков. С этого момента я заявила права на собственный бренд родительства: сострадание; сочувствие; желание что-то изменить; бдительность хранительницы домашнего очага по отношению к планете; и безусловная любовь к жителям стран, где ко мне были добры – это Непал и позднее Пакистан.

В то время, конечно, таких глубоких мыслей у меня не было. Мне просто хотелось пить. Пятнадцать часов я прожила без капли воды, дыша смесью кислорода из баллона и разреженного воздуха, так что рот и горло были, словно наждачная бумага. Когда я попыталась глотать воду из бутылки, оказалось, что губы до того потрескались и онемели, что я никак не могла глотать, и вода просто текла по подбородку. Пришлось прихлебывать совсем понемножку, вытягивая шею, как птенец. Я выпила воду и чашку горячего чаю, а потом съела миску лапши с бульоном. Прождала до полудня, гадая, почему задерживается Йоханнес. Больше медлить было нельзя, ведь я планировала спуститься во второй лагерь в этот же день. Четвертый лагерь все-таки находится в Зоне смерти, и не было необходимости задерживаться там. Мы с Финджо Дорджи дошли до третьего лагеря, задержались там, чтобы немного освежиться, а затем продолжили спуск и около 5 часов вечера пришли во второй лагерь.

Повар вышел из палатки-столовой, чтобы попривет-ствовать нас. Больше там никого не было. Я связалась по рации с Дэниелом, находившимся в базовом лагере.

– Поздравляю, – сказал он. – У тебя получилось.

– Эй, а где же радость при встрече? Я думала застать тебя тут.

– Не, я в полной заднице. Пришлось уходить. Ты спустишься завтра?

– Может быть, – ответила я. – У нас все поднялись?

– Почти, – он не хотел уточнять детали, и это меня бесило. – Они сегодня заночуют в четвертом лагере. Вниз пойдут завтра. Тебе тоже надо завтра уходить.

Я заверила его, что приму это к сведению, но дважды ночевать во втором лагере казалось безопасно, ведь он гораздо ниже Зоны смерти, а мне хотелось остаться и поприветствовать остальных членов команды. Слушая радиообмен, я обрадовалась тому, что Эмма дошла до вершины, но пока не было информации о том, что там побывали все. У себя в палатке я стянула пуховик и ботинки, заползла в спальник, совершенно вымотанная. Позади уже почти половина спуска, но мне предстояло пройти еще долгий путь, прежде чем я окончательно спущусь с горы.

– Ванесса?

Кто бы ни пытался меня разбудить, у него должна быть чертовски веская причина.

– Второй лагерь? – это был голос Дэниела по радио. – Второй лагерь, прием.

Я сообразила, что уже утро. Сквозь полог палатки пробивался серый свет. Повар с широкой улыбкой заглядывал в палатку, протягивая мне рацию. Не вылезая из спальника, я села, чувствуя себя так, словно по мне проехался асфальтоукладчик.

– Эй, привет. Я здесь. Я проснулась.

– Как дела? – спросил Дэниел. – Готова отправляться вниз?

– Ни за что. Вчера сюда никто так и не добрался. Я подожду, пока команда спустится из четвертого лагеря.

Он пытался уговорить меня спуститься в базовый лагерь, но я не поддавалась, пока не вспомнила о Финджо Дорджи. Я была уверена, что он более чем готов вернуться к своей семье, и не хотела задерживать его здесь дольше необходимого. Если команда придет сюда достаточно рано, возможно, мы с Финджо Дорджи сможем уйти вниз уже сегодня, однако если выйдет иначе, мне придется остаться.

– Я начну складывать вещи, – пообещала я.

– Ну, ладно, – ответил Дэниел. – Скоро увидимся.

У меня ушло 5 часов на спуск сюда, и я понимала, что команда не станет зря задерживаться в четвертом лагере. Я ожидала увидеть их в любой момент и решила, что либо быстро поздравлю всех, и мы уйдем, либо, если погода позволит, останемся еще на одну ночь. В палатке-столовой за завтраком я снова слушала переговоры по радио. Потом заново уложила снаряжение, чтобы легче было пользоваться им в ледопаде. Время перевалило за полдень. Никто из команды так и не появился. Я лежала поверх спальника и читала, но мысли блуждали. Чем позже становилось, тем меньше у меня оставалось шансов успеть уйти вниз. Наконец, около 3 часов дня, в лагере начали появляться члены команды. Снова начались групповые объятия. Неизбежные хлопки ладонью в поднятую ладонь. Мы собрались в палатке-столовой и сидели там, молча глядя друг на друга.

– Не знаю, как насчет вас, ребята, – сказала я, – но думаю, что это, пожалуй, было самым трудным делом из всего, чем я когда-либо занималась.

Все расхохотались над моим изящным оборотом речи. Мы покинули Катманду восемь недель назад, бодрые, здоровые – разнородная команда случайно оказавшихся вместе альпинистов. Теперь мы напоминали собственные тени, каждый потерял от 11 до 14 кг, немытые шеи отчаянно чесались, лица мужчин обросли, а обветренная кожа стала от солнечных ожогов лилово-багровой. Глаз у одного из альпинистов упорно смотрел на четверть оборота в сторону. Другой не понимал, отчего у него кровоточит кишечник. Перри сказал, что не чувст-вует пальцы на ногах.

– А ты подкладывал Hotronics?

Я присела на корточки и стянула с него носки. Стопы выглядели вполне нормально, только казались чуть покрасневшими, словно он макнул пальцы в обжигающе горячую воду. Я пощекотала его средний палец, но он ничего не почувствовал.

– К счастью для тебя, я читаю только книги о трагедиях, случившихся с альпинистами в горах, – я улыбнулась ему, энергично растирая его стопы между ладонями. – Дело в том, что как раз сегодня утром я читала «Снег в королевстве» Эда Вебстера. Очень хорошо пишет. Он рассказывает о восхождении на Эверест, но со стороны Стены Кангшунг в Тибете.

– Ну и к чему сводится мораль? – поинтересовался Йоханнес.

– Он много пишет про обморожения.

– И что же?

– Ему надо держать стопы в теплой воде, – ответила я. – Держись крепче, Вебстер пишет, это чертовски больно.

Предвидя самое худшее, мы позвонили в Гималайскую спасательную ассоциацию, и они тут же разработали план с утра пораньше эвакуировать Перри на вертолете. Он пытался быть оптимистом, но время жизненно важно при обморожении. Он уже оставался на одну ночевку в четвертом лагере, а теперь ему предстояла еще одна ночь во втором. У этой истории горько-сладкий привкус, потому что, хотя он и потерял все пять пальцев на одной ноге, несколько лет спустя они с Эммой начали встречаться, сошлись и родили близнецов (хотя во время экс-педиции между ними не проскакивало никаких романтических искр), так что, если подумать, чистая прибыль для него составила пятнадцать пальцев.

На ужин у нас не было ничего особенного, кроме надоевшего «дерьма в квадрате». Альпинистская компания предлагала нам военные пайки, но еще в начале экспедиции, когда я показала Дэниелу, что большинство упаковок просрочено, он лишь пожал плечами в ответ. Вот ведь человек без особых запросов. Мы ковырялись в еде и прихлебывали горячий чай, жалуясь друг другу на то, как тяжело нам пришлось во время восхождения. Я-то лихо справилась, быстрее всех поднявшись на вершину и спустившись без особых приключений. Другие никак не могли приноровиться к маскам, теряли время, налаживая подачу смеси либо вообще израсходовали весь кислород. Единственный из нашей команды, кто не дошел до вершины, повернул назад где-то на полпути между Балконом и Южной вершиной. Позднее он целых полгода восстанавливался после пневмонии. Еще один человек жаловался, что так и не получил кислород, который оплатил. Эмма промерзла до костей, поджидая своего шерпу, которому приходилось то и дело останавливаться, так как его рвало, а поскольку именно у шерпы была рация, он пытался обвинить в задержке Эмму. В конце концов она отобрала у него рацию и потребовала, чтобы ей прислали на замену другого шерпу. Сэм куда-то подевался, и все сошлись на том, что его прихватила высотная болезнь. Все чувствовали себя опустошенными и в основном возлагали ответственность за свое состояние на управляющего базовым лагерем, компанию – организатора экспедиции и самого Дэниела.

Мы решили, что выйдем из второго лагеря в 4 часа утра, чтобы как можно раньше пройти ледопад, поэтому я поднялась за час до назначенного времени, чтобы со-браться. Казалось, все мое тело долго жали и мяли. Глаза болели. Язык ощущался жестким и колючим, как шерстяной носок грубой домашней вязки. Мне не терпелось поскорее уйти. Эмма проснулась, задумчивая и немного подавленная. Восхождение ей трудно далось. Она решила не уходить вместе с нами, а задержаться в лагере еще на один день. Я обняла ее, пожелал всего хорошего, и мы договорились быть на связи. Если давние поездки на автомобиле с семьей по выходным чему и научили меня, так это тому, что добраться до места – половина удовольствия, провести там время – вторая половина, а вот возвращение домой всегда бывает чертовски скучно и неинтересно. Другие члены команды предпочли улететь домой на вертолете, а я целый день шагала до чайной в Фериче, чтобы избежать лишних расходов. Я не думала, что вернусь.

Нет ничего необычного в том, чтобы уйти с Эвереста, чувствуя себя опустошенным. Каждый из нас вложил в восхождение 110 % сердца и души, так что умственно, эмоционально, духовно и физически у нас попросту ничего не осталось. После захлестывавшего адреналина пришло ощущение свободного падения. Что дальше? Чем можно заняться после того, как закончил самое сложное дело в своей жизни?

Дэниел и Йоханнес собирались на Денали, продолжая серию Семи вершин Йоханнеса. Вот уже несколько лет меня бомбардировали рассказами о Семи вершинах, но я думала лишь об Эвересте и ни разу не позволила себе задуматься о логистике или расходах. Большинство альпинистов начинают свой отсчет вершин с Килиманджаро, самой небольшой горы, а затем, постепенно набирая высоту, заканчивают серию восхождением на Эверест. Я уже побывала и там, и там, но по поводу того, в каком порядке подниматься на остальные вершины, мнения расходятся.

В 1980-х один бизнесмен по имени Дик Басс впервые произнес словосочетание «Семь вершин», поставив перед собой задачу подняться на самую высокую вершину каждого континента: гору Костюшко в Австралии, пик Винсон в Антарктиде, гору Эльбрус в Европе, Килиманджаро в Африке, Денали в Северной Америке, Аконкагуа в Южной Америке и Эверест в Азии. Он выполнил задуманное в 1985 году, но в следующем году альпинист Райнхольд Месснер бросил вызов предложенному Бассом термину. Он заявил, что гора Костюшко в Австралии, которую, кстати, многие называют просто Косси, потому что никто толком не может ни написать, ни выговорить это слово, – всего лишь кочка, поэтому подъем на нее следует заменить восхождением на гору Джая в Индонезии, тем более что тогда определение «Семь вершин мира» охватит и Океанию. К тому же Джая – единственная вершина, восхождение на которую требует чистого скалолазания. Таким образом, в списке Семи вершин, предложенных Бассом, числится гора Костюшко, а в списке Месснера – Джая или Пирамида Карстенса.

«Вы участвуете в серии “Семь вершин”?» – то и дело спрашивали меня, и раньше я автоматически отвечала: «Нет, я просто иду на Эверест». Теперь я отвечала уже не так быстро, понимая, что, стоит мне взяться за это, как я пойду и на Костюшко, и на Джаю. И захочу побывать не на семи, а на восьми вершинах, занеся их в собственный список, так сказать, «список на всякий случай».

К тому времени, как я села в самолет, вылетающий в Бостон, в моей жизни звякнула, упав, еще одна монетка. Если достигаешь своей цели и думаешь: Все в порядке, готово! Сделано и забыто!, то теряешь любознательность, которая побуждает нас расти и заставляет меняться. Лучше дойти до вершины, которая казалась ранее недостижимой, увидеть, что она не больше двуспального матраса, и осознать, что на самом деле это лишь краткая остановка на куда более интересном и сложном пути к новым открытиям. Только тогда сможешь обрести свой истинный путь: нескончаемую череду целей и задач, из которых и складывается наполненная смыслом жизнь. Тогда начинаешь понимать, чем же тебе нравится заниматься и, если повезет, это будет как-то связано с тем, что у вас хорошо получается.

Глава 13

Зачем альпинисты связываются веревками?

Чтобы не дать самым разумным вернуться домой.

Аноним

– Сейчас в Северном полушарии лето, – заявила я Джонатану. – Не самое подходящее время, чтобы искать работу или открывать свое дело. Если есть возможность пройти Семь вершин в следующие несколько месяцев и кое-чему поучиться, то… Почему бы и нет?

Опасно задавать вопрос «Почему бы и нет?» дипломированному бухгалтеру-британцу, состоящему в профессиональной ассоциации, сказали бы мы в Штатах. Их специально учат отвечать «нет», это их специальность.

– Что за горы? – начал расспрашивать он. – В каком порядке? И во что это обойдется?

Вооружившись электронными таблицами, свежими данными и цифрами, которые предоставила мне компания-организатор, я пообещала:

– Это совсем не похоже на Эверест. Большинство вершин обойдется в 5–10 тыс. долларов, исключая массив Винсон в Антарктиде. А потом я вернусь к работе. Честное слово.

– Ты случайно не держишь за спиной скрещенные пальцы?

– Держу, – призналась я, – но дело не в расходах на восхождения. Я не уверена, что вернусь к работе.

Своего я добилась не сразу. Пришлось долго уговаривать. Я с восторженным вниманием выслушала несколько длинных лекций, но не могла позволить себе тратить много времени на обсуждение деталей. Денали открыта для восхождений лишь с мая по июль, так что время поджимало. Я не успела присоединиться к Йоганнесу и Дэниелу в их экспедиции на Денали сразу после Эвереста, так как места в команде были заняты еще несколько месяцев назад. Однако Дэниел помог мне связаться с его боссом на Аляске, Колби Кумбсом, основателем Аляскинской школы альпинизма, и тот сказал, что сам поведет меня. Ему нравилось выбираться из кабинета, чтобы примерно раз в два сезона размять ноги, к тому же ему требовалось акклиматизироваться не дольше, чем мне, поскольку он обычно бывает в разных местах, занимаясь всякими интересными проектами. Если нам повезет, и откроется погодное окно, а команда будет не слишком многочисленна, мы уложимся в три недели и сумеем подняться на вершину, если выберем маршрут через Западный контрфорс: приблизительно 26 км и около 4000 м по вертикали.

Я даже еще толком не распаковала свои баулы после Эвереста, как снова начала укладываться, собираясь на Денали, третью по высоте и самую северную в списке Семи вершин. Наводя справки об этой горе, я поняла, что чаще всего неутешительный комментарий звучит так: «Там чертовски холодно». Добираться туда оказалось отдельным приключением: Бостон – Чикаго – Сан-Франциско – Анкоридж, причем вылеты обратно доступны только по вторникам и четвергам. Пересадки в четырех городах, стоимость переноса даты вылета – 1000 долларов. По прилете в Анкоридж мне предстояло три часа ехать на автобусе до города Талкитна, и все это время водитель рассказывала по громкой связи о том, как развелась, как перебралась на Аляску и получила работу за рулем автобуса. Когда мы въехали в Талкитну, я была более чем готова к тишине, которую может обеспечить только природа, а водитель уже час изливала поток сознания о том, до чего неблагополучной была ее семья. Не хочу выглядеть снобом, но, на мой взгляд, ее семья не была и вполовину такой неблагополучной, как моя когда-то.

Первым делом утром наша команда – Колби, его помощник, стажер по имени Трой, и я – встретились в офисе альпинистской компании. Колби был опытным альпинистом, легким на подъем, с многострадальным, слегка ироничным чувством юмора. Я не удивилась, услышав, что в детстве он посещал английскую школу-интернат.

Полеты в парке Денали были прекращены из-за плохой погоды, а ведь до базового лагеря здесь действительно приходится лететь: только национальный парк Денали размером со штат Массачусетс. Чтобы скоротать время, Колби быстро отправил меня на тренировку по технике безопасности. Мы развлекались, отрабатывая спасение пострадавшего из трещины (на Аляске одни из самых глубоких трещин в мире) и переход через них, а также учились правильно тащить связанные вместе сани на случай, если один из нас провалится под лед. Затем мы уложили вещи, строго придерживаясь ограничений по весу. Мне разрешили взять только один комплект одежды: базовый слой, средний, наружный слой, один жилет, одна куртка, один пуховик, одна пара брюк на пуху, плюс по две пары носков и вкладышей. Я прихватила увлажняющий крем и запасную пару нижнего белья, и, хотя большинство мужчин корежит от слова тампоны, Колби оставался невозмутимым. Когда я достала налобный фонарь, он расхохотался и напомнил мне: «Мы в 300 км к югу от Полярного круга. Здесь начнет темнеть только после Дня благодарения».

Я надеялась, что где-нибудь по дороге увижу Йоханнеса с Дэниелом, поэтому запихнула в свой багаж апельсиновую фанту, которую так и не отдала Йоханнесу за то, что он сфотографировал меня на вершине Эвереста.

Договорившись о проверке снаряжения, мы явились на станцию парковых рейнджеров и просмотрели необходимые видеозаписи о безопасности, обморожениях и о том, насколько серьезно рейнджеры относятся к тому, чтобы не оставлять следов, включая человеческие отходы. Конрада Анкера[37], который поднялся на Денали вместе с Джоном Кракауэром[38], оштрафовали за то, что он оставил мусор на леднике.

– Они там нагадили, – позабавил метким наблюдением журналистов альпинист Джон Леонард, – а я терпеть не могу тех, кто гадит на горе.

Согласно правилу «не оставляй ничего после себя», мы взяли с собой запас пластиковых пакетов для упаковки твердых отходов, которые предстояло забрать вниз. Рейнджер из парка также заставил нас ощутить свое ничтожество, поведав об ужасных цифрах статистики успешных восхождений. Каждый год на Денали пытаются подняться более тысячи человек. В этом году погода была особенно изменчивой; пока успех сопутствовал лишь 40 %. Семь альпинистов погибли в 2011 году, пять – в 2012-м. Колби был невозмутим, так как слышал все это раньше, но он вынужден был признать, что прогноз погоды на Денали и правда бы хуже некуда. Восхождение на вершину предполагало огромную долю везения, а нам пока не слишком везло. В тот же день мы планировали вылететь в базовый л лагерь, однако из-за ненастья рейс снова отложили до вечера. Когда я шла по улице на ужин, меня вдруг покусала бродячая собака, а вечером вылет снова перенесли, теперь уже на утро. Это считать за два удара или только один? Ответа я не знала, но на следующий день мы сели в самолет. Пролетая над национальным парком, я смотрела вниз, на невероятные горы и огромные древние ледники, образующие девятисоткилометровую дугу Аляскинского хребта.

Геологи до сих пор стараются разобраться в сложной истории магматических, плутонических и вулканических пород, что были выплавлены в огненном чреве нашей планеты, а затем извергнуты в ледяной новый мир – вечно мрачный, вечно замороженный и совершенно неприступный. Там их миллионы лет точили и грызли льды, формируя образ гор заново. Денали поражает воображение, когда видишь ее впервые. Стена Викершема, северная сторона Денали, почти отвесно вздымается из ледника Питерса на 4367 м. Если считать от основания до вершины, получится, что Денали более чем на 1,5 км выше Эвереста. Мне не под силу было полностью осознать это, пока я не увидела гору.

Поприветствовав управляющего Базовым лагерем, который координировал связь между альпинистами и воздушными такси, мы утеплились, надели снаряжение и потащили сани вверх по леднику Кахилтна[39]. Идти было тяжело, но я все же нашла в себе силы подразнить Колби по поводу его костюма – цельного комбинезона с чередованием полос густо-синего и золотистого цвета, в котором он походил на актера, готовящегося сыграть в фильме про киновселенную Marvel.

Полярный день, когда светло бывает 24 часа в сутки, играет с разумом злые шутки. День все не заканчивался, а ветер усиливался, и я поняла, что теряю счет времени. Пройдя около 9 км и почти не набрав высоты, мы остановились, чтобы устроить первый лагерь и заночевать в нем. Несколько сотрудников Колби вышли из своих палаток, чтобы поздороваться с ним. Я предположила, что он хороший руководитель, потому что они, похоже, рады были его видеть и быстро принялись помогать нам выровнять место под палатку. Поужинав и сыграв в «Угадай мелодию», мы легли спать среди бела дня, и я лежала без сна, чувствуя, что до странности сильно вымоталась и промерзла до костей. Мои товарищи по команде все вместе устроились в одной палатке, им там было тепло и уютно, и я бы тоже предпочла не церемониться, но Колби, считая, видимо, себя галантным, выделил мне отдельную палатку. Мы находились на высоте менее 2400 м, а сильный холод уже начал грызть нас.

На следующий день, таща сани к перевалу Кахилтна-Пасс, мы делали короткие привалы и топали ногами, чтобы восстановить кровообращение, а потом снова устремлялись вперед, желая согреться. Второй лагерь мы устроили на высоте чуть более 3353 м, в пяти часах хода от первого. Обустройство заняло немного больше времени, так как теперь нам не помогали верные сотрудники Колби, и опять было чертовски холодно. Мне не терпелось вскипятить горячую воду для чая. Обычно альпинисты поднимают снаряжение во второй лагерь, а потом снова уходят вниз на ночевку в первый. Я уже акклиматизировалась на Эвересте, так что Колби не переживал за меня, но ближе к вечеру Трой пожаловался, что у него сильно болит голова – это первый признак высотной болезни. Мы уютно разместились вчетвером в одной палатке, легли валетом, чередуя ноги и головы, и я решила, что мне будет достаточно тепло для нормального сна, если только у остальных не слишком потеют ноги в носках.

На следующее утро Колби объявил день отдыха, поэтому я прогулялась по маленькой деревушке второго лагеря, разминая ноги, сделала несколько фотографий, а потом от души вздремнула. На другой день мы снова отправились в путь, направляясь к Мотоциклетному холму. Я надеялась, что при подъеме мы окажемся выше облаков. Я старалась следить за временем по теням на снегу, пока яркое солнце двигалось по небу, не заходя, но и не испуская ни капли тепла. Я сосредоточилась на веревке перед собой, старалась поддерживать нужное натяжение и дистанцию для безопасного перехода через трещины; пришлось двигаться медленнее, чтобы идти в ногу с товарищами по команде, которые были акклиматизированы хуже меня. Мы поднялись на два крутых участка, Мотоциклетный холм и Беличий холм, а затем пересекли ледниковую впадину на пути к Ветреному углу – говорящее название вполне оправдало свою жестокую репутацию.

Чуть меньше 5,5 км, пройдя которые мы совершили существенный набор высоты по вертикали, целых 975 м, и мы добрались до третьего лагеря на отметке 4328 м, почти на уровне вершины горы Хантер[40]. Времени любоваться величественным пейзажем у нас не было. Мы были измотаны, а еще предстояло обустроить лагерь. Да и Трой выглядел хуже. Колби взял его с собой в эту экспедицию в награду за усердную работу, но наш сокращенный график акклиматизации ему совершенно не подходил. Они оба были достаточно мудры, чтобы без лишних разговоров понять, что Трою надо спускаться. Вниз направлялись и другие команды, так что на следующий день он присоединился к одной из них. Оставшись втроем, мы вышли из третьего лагеря и пару часов двигались к основанию главной стены, понимая, что от четвертого лагеря нас отделяют 250 м по вертикали. В этот день главным было не пройти как можно дальше по горизонтали, а подняться как можно выше, наслаждаясь невероятными видами. Я достала из рюкзака жумар и камеру и ощущала себя в своей стихии – сплошное скалолазание, как в Гималаях. Шаг вперед, продвинуть жумар вверх, подтянуться, отдохнуть, и все сначала.

Четвертый, верхний лагерь на высоте 5 242 м оказался одним из самых негостеприимных уголков на планете, открытых беспощадному ветру и бушующим вихрям, однако именно отсюда нам предстояло уходить на вершину. Когда рассматриваешь рельеф в Google Earth, видно, что в этом месте сходятся два ровных гребня, которые словно образуют указывающую вверх стрелку указателя «На вершину!». Мы склонились над рацией, прислушиваясь к радиообмену. Вот уже больше двух недель никто не поднимался из верхнего лагеря. Поступали сообщения о серьезных обморожениях. Несколько альпинистов маялись в лагере уже несколько недель, другие, просидев тут слишком долго, отказались от попыток дождаться подходящих условий для восхождения, третьи с тревогой ожидали любого признака перемены погоды, все сравнивали свои заметки и наблюдения.

– Не доверяю я сводкам погоды. Слишком много лишнего говорят. Больше толку бывает, когда сам говоришь с людьми и чувствуешь, что там наверху, сказал Колби, посмотрев на небо.

– И что ты чувствуешь сейчас? – поинтересовалась я.

– День отдыха.

«День» – понятие относительное, если солнце вообще не спускается за горизонт. А «отдых» на самом деле длился всего несколько часов, так что я постаралась извлечь из него максимум пользы: сняла ботинки, стащила носки и сунула их на дно спальника.

– Стой, стой, – сказал Колби. – Что это ты там делаешь?

– Пытаюсь высушить носки.

– Нет-нет-нет. Смотри.

И он показал мне секрет бывалых альпинистов, уложив по носку на плечо между слоями одежды. Можно даже спать, не вынимая их оттуда. Носки и правда быст-ро высыхают, если пользоваться такой хитростью, и я порадовалась тому, что надела, готовясь к восхождению, одежду в несколько слоев.

– Крюк… Пошел… Крюк… Пошел…

Команды при подъеме стали звучать более ритмично, когда погода наладилась, а мы пересекали широкий снежный склон под названием Автобан (непочтительно названный так из-за скорости, с которой однажды покатился с него немецкий альпинист), а оттуда свернули налево к седловине перевала Денали-Пассю. Оттуда мы опять пошли вверх, вверх, вверх к Пиг-Хилл – Свинячьему холму. (Я даже не хочу знать, за что его так назвали.)

19 июня 2012 года, 19:30. Через месяц после восхождения на Эверест я поднялась на Денали, 6190 м (маршрут через Западный контрфорс).

Пока я стояла на самой вершине гребня и осматривалась, казалось, я выглядываю в иллюминатор самолета: лазурное небо вокруг и куча облаков далеко внизу. Их протыкал зубчатый край атолла горных вершин. Время от времени порыв ветра позволял рассмотреть внизу медного оттенка валуны и черные обледеневшие утесы, но затем облака заполняли разрыв, отгораживая ослепительный солнечный свет наверху от плотного тумана внизу. После фотосессии на вершине мы перекусили, восполнили недостаток жидкости и начали спуск. На этот раз я шла первой, радуясь, что могу задавать темп движения, пока мы направлялись вниз, вниз, вниз. Проходя через верхний лагерь, я наконец встретилась с Йоханнесом, который был на седьмом небе от счастья, когда я вручила ему свою контрабандную фанту. Мы с Дэниелом ударили по ладоням, и он вознаградил меня миской супа. Мы не стали долго задерживаться. Наша цель состояла в том, чтобы пройти весь спуск за один раз. На вершину мы отправились около 11 утра, а в базовый лагерь вернулись около 5 утра следующего дня. В Бостоне в это время было уже 9 утра, так что я без колебаний позвонила Джонатану, чтобы сообщить, что благополучно вернулась на уровень моря.

– Будь я проклят! – воскликнул он, изумленный тем, что я так быстро связалась с ним. – Ты поднялась на Денали всего за неделю!

– Нам просто невероятно повезло. Если бы я приехала на пару недель раньше, мне пришлось бы сидеть там и отмораживать задницу, дожидаясь погодного окна.

– А твои таблицы пророчили три недели, – Джонатан не мог устоять перед искушением приплести цифры в разговор.

– Все так, но за более быстрый подъем денежки не возвратят, – ответила я. – Позвоню тебе, как мы вернемся.

Проведя пару часов на ледяном биваке в базовом лагере Денали, мы успели на рейс до Талкитны, и я вернулась в мир высоких технологий. В электронной почте было входящее сообщение о том, что в июльской экспедиции IMG, которую Дэниел должен был вести на Эльбрус, появилось свободное место. Когда я позвонила Джонатану, чтобы поделиться с ним новостью, он мгновение помолчал, а потом сказал:

– Похоже, теперь удача повернулась к тебе лицом.

Я не стала ему возражать, однако верю, что удача во многом связана с тем, как ты себя ведешь, когда все идет не так. В бизнесе опасно перепутать удачу со случайностью, и это не менее чревато неприятностями, если твой бизнес – альпинизм. Случайности – погода и все, что ты не в силах контролировать. Удача – то, что ты из этого сделаешь, задействовав все приобретенные навыки и скрытые ресурсы и не зная при этом, как они могут пригодиться. Все начинается с победного настроя. Вместо того, чтобы задаваться вопросом «А смогу ли я это сделать?», спроси себя «Понравится ли мне это?». Стоит только сформулировать свои мысли чуть иначе, и у тебя уже готова заявка на успех, ты без страхов и колебаний идешь на просчитанный риск, уворачиваясь от проблем и подбираясь все ближе к цели. Неудача – это просто частное значение. Сделай первый шаг, и будешь на шаг ближе к цели. Так чего же ты ждешь?

Глава 14

«Чуть-чуть не попал» не считается, промах – всегда промах.

Фрэнк Робинсон, игрок Высшей бейсбольной лиги журналу Time, июль 1978 года

Перед отъездом в Россию я заскочила домой, чтобы постирать и переупаковать вещи и отпраздновать Четвертое июля. Сдавать в чистку пуховик, превращающий меня в пряничного человечка, уже стало приятным ритуалом. Мне нравилось получать его свежим и пухлым, но на нем уже начали появляться потертости – зримое доказательство того, что я становилась бывалым альпинистом.

Вот быстрая справка из Википедии о том, что представляет собой Эльбрус. Спящий вулкан в составе Главного Кавказского хребта недалеко от Ставропольского края в России. Эльбрус имеет две вершины; Западная выше 5642 м, это пятая по высоте гора в списке Семи вершин и самая высокая в Европе, что удивительно, учитывая Альпы, которые такие все… ну, альпийские. Никакого неуважения к грозному Эльбрусу! Он вполне заслуживает свое звание. Но бедняга Монблан! Представляю, как ему обидно.

Согласно греческой мифологии, Зевс приковал титана Прометея к скале где-то в горах Кавказа в наказание за то, что тот похитил у богов огонь. Каждый день к Прометею прилетал орел и выклевывал ему печень, которая за ночь отрастала снова. Экстраполируйте из этого все, что вам угодно, но я предполагаю, что это может иметь некое отношение к мрачности мироощущения великих русских романов: где-то там, на заднем плане всех сюжетов, угрюмо маячит Эльбрус.

Это был уже не первый мой приезд в Россию. Много лет назад я побывала в Санкт-Петербурге по делам и по-старалась посетить и охватить все основные достопримечательности, музеи, магазины, рестораны и отели, которые только сумела переварить. Теперь мне не хотелось тратить время на поездку по магазинам в туристическом автобусе, поэтому я присоединилась к экспедиции в ночь перед вылетом команды в Минеральные Воды (сокращенно МинВоды), городок недалеко от границы с Грузией. Два русских проводника, Игорь Царюк и Надя, были местными помощниками Дэниела. Игорь устроил нам размещение на Эльбрусе в хорошем приюте-«бочке», что было немаловажно. Палаток на Эльбрусе нет. Хитроумные укрытия там сделаны из перепрофилированных цистерн и дизельных бочек, они достаточно прочны, но не очень просторны. Места в них хватает лишь для коек, кухоньки и вешалки для снаряжения. Любой крытый переход к другой «бочке», где народу меньше, а туалет приличнее – большой плюс.

Доехав на машине до Терскола, мы миновали контрольно-пропускные пункты Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ФСБ), которая пришла на смену КГБ и ведает всеми внутренними делами в России. Молодые парни с автоматами АК-47 остановили нас на подступах к границе Грузии, и нам пришлось ждать, стараясь не смотреть им в глаза, пока не пришли высокопоставленные чиновники для проверки наших паспортов. Один из членов экспедиции сфотографировал людей в форме, и почти сразу же на него налетели другие люди в форме, чтобы проверить его камеру и удалить сделанное фото. Одного из товарищей по команде задержали, потому что он оказался инженером-химиком. По слухам, мы находились недалеко от тренировочных лагерей чеченских повстанцев, а тот факт, что подозреваемый был альпинистом, был уже второстепенным.

Наша гостиница в Терсколе была флегматичным пережитком советских времен: на первом этаже там была баня с тесной парилкой и вениками. По ходу этого развлечения можно было бы предположить, что лежать голышом на деревянном столе, пока два русских мужика без рубашек лупят тебя по спине дубовыми листьями, будет интересно только весьма специфической группе энтузиастов, но, по всей видимости, предложение рождено спросом. В столовой подавали тяжелую, плотную еду – мясо с картошкой. Здесь не было Wi-Fi, но номера оказались чистыми и невероятно тихими, если не считать ветра, который свистел в деревянных ставнях. Днем мы акклиматизировались, гуляя по извилистым тропам российской глубинки, бродили по холмам и посещали обсерватории, лазали по скалам и двигались в кошках по льду. Вечерами мы возвращались в гостиницу, пили там водку и смотрели Тур де Франс. Один день мы провели на горнолыжном курорте Чегет, который дал название и ядерному чемоданчику страны. Забавный факт.

Перед началом восхождения на Эльбрус, канатная дорога подняла нас на такую высоту, что мы увидели Баксанскую долину и зубцы вершин Кавказских гор. Сойдя с канатки, мы уселись на сиденья однокресельного подъемника, больше похожего на аттракцион в парке развлечений. Дэниел собрал около дюжины альпинистов, поэтому мы встроились друг за другом в очередь и по одиночке заходили на платформу, когда к ней подъезжали кресла. Я ждала, наблюдала и обдумывала стратегию. Когда подошла моя очередь, я ступила на платформу и повернулась спиной к подъезжающему креслу. Почувствовав, что оно коснулось моих ног сзади, я откинулась назад и подняла ноги, усаживаясь на сиденье.

– Лови! – заорал Игорь и швырнул мне мой рюкзак.

– Есть!

Я поехала вперед, взмывая в небо. Никаких пряжек, никаких ремней безопасности, разумеется. Это все для глупых американцев, а не для серьезных альпинистов, неужто вы не знаете? Всякий раз, когда из-за технической постройки показывалось кресло, трос дергался, и сидушки вздрагивали. На верхней станции подъемника пассажиру надо за две секунды спрыгнуть и отойти в сторону, если только его голова не хочет расстаться с плечами. Если альпинист теряет самообладание, ему приходится снова объезжать весь круг.

Мы надели кошки и прошли мимо старого Приюта, построенного учеными в золотую эпоху советского альпинизма. Во время Второй мировой войны его заняли немцы, а в 1998 году приют сгорел дотла, видимо, по вине кого-то, кто не умел пользоваться кухонной плитой. Или огнетушителем. До сих пор можно услышать рассказы о том, как альпинисты выпрыгивали из окон третьего этажа в сугробы внизу. По сообщениям, об этом месте стало известно в 1993 году, когда журнал Outside назвал его «худшим сараем в мире».

Игорь договорился с хозяином частного приюта чуть выше на склоне. Это была небольшая хижина без особых претензий, она идеально подошла для наших нужд. Мы спали на двухъярусных кроватях и питались за столиком для пикника в маленькой кухне. В промежутках между акклиматизационными походами каждый мог развесить свое снаряжение на краю кровати. Снег так глубок, что невозможно было эффективно передвигаться по нему в кошках. Пригодились бы снегоступы, но у нас их не было. Поэтому в таких походах мы не надевали кошки, и без них на скользком подъеме я чувствовала себя неуверенно. В день восхождения я точно надену кошки, решила я.

Мы дошли до Скал Пастухова[41], поднявшись до отметки 4663 м, и оттуда отправились к вершине. День выдался длинный и холодный, 12 часов на подъем и спуск, и Дэниел отругал меня за то, что я «оскорбила проводника», обогнав его в кошках, но я шла, как шла, в своем темпе, что всегда предпочитаю делать, когда крутизна склона увеличивается. По мере нашего приближения к истинной Западной вершине, ветер стал закидывать сыпучим гравием и колючим снегом. Это оказалось самое ветреное восхождение в моей жизни, и таким оно остается до сих пор. Нам пришлось взяться за руки и держаться, с трудом продвигаясь вперед.

15 июля 2012 года, 10:50. Я поднялась на Эльбрус, 5642 м (маршрут из Баксанской долины).

Непросто был позировать для обязательной фотографии на вершине у узловатой рейки-маркера, и на каждом снимке у меня лицо красное, как помидор. У нас даже не возникло искушения задержаться там. Спуск обычно дается мне проще, но на этот раз я была в проигрышном положении. Почти все в нашей команде имели опыт спуска на лыжах, а мне скольжение с Монблана предстояло лишь через год, поэтому я решила использовать в качестве ледянки черный пластиковый пакет, что чуть не обернулось катастрофой. Я вернулась в нашу «бочку» последней, но зато это была моя третья вершина за три месяца.

Я написала Джонатану по электронной почте: «Три вершины из семи, осталось четыре, а ведь на Килиманджаро я уже была».

Пиппа с мальчиками всегда следили за моими успехами, выкладывая на большой карте наклейки-смайлики, поэтому им я тоже написала. «Поздравляю, – тут же ответила она, – ты заслужила целую неделю на спа-курорте». «Отличная мысль. Но, к сожалению, ничего не получится. Все средства направляются на альпинизм. Мне еще повезет, если по возвращении домой я побалую себя массажем стоп в Китайском квартале».

В Москве наша команда отпраздновала день рождения Дэниела в Hard Rock Cafe. И водка там лилась рекой. Когда мы уходили, Дэниел сказал:

– Если кому-то интересно, компания только что обнародовала даты экспедиции на массив Винсон.

– Мне интересно, – подтвердила я.

Тем временем Остин, с которым мы были в одной команде на Эвересте, уговаривал меня назначить даты восхождений на Аконкагуа и Костюшко. Исключением была Джая, там требовались серьезные навыки скалолазания; я как-то упустила из виду такую мелочь, что не слишком много знаю о чистом скалолазании. Летя домой из России, я вспоминала своего велоинструктора, чрезвычайно жизнерадостную женщину, которая, бывало, подначивала нас, пока мы накручивали педали в такт музыке. «Быст-рее! Быстрее! Вперед к тому, чего вам по-настоящему хочется достичь!» Затем она меняла тактику, наблюдая за теми, кто, по ее мнению, крутил педали недостаточно быстро. «Ну что, готовы? А теперь быстрее спасайтесь от того, чего вы боитесь. Быстрее!»

Не могу говорить за других альпинистов, будь то оптимисты или пессимисты, но я-то знаю, кто из них заставил меня двигаться быстрее.

Глава 15

Нет чужих земель; чужаками бывают лишь путешественники, приезжающие туда.

Роберт Луис Стивенсон «Сквоттеры Сильверадо»

Логистика далась мне крайне непросто, но я все-таки сумела запланировать восхождения на все вершины в моем списке. На Джаю в Индонезии и гору Костюшко в Австралии в сентябре и октябре, потому что они недалеко одна от другой. На массив Винсон в декабре, потому что в Антарктиде это лучшее время. На Аконкагуа в Аргентине в январе, потому что так было удобнее Дэниелу. Надо было, конечно, во многом полагаться на интуицию, однако в целом мои решения были основаны на бюджете, погодных условиях и необходимости обучения.

Товарищи по восхождению на Эверест помогли мне связаться с компанией под названием Adventure Indonesia, и вместе с парнем по имени Фаррелл мы спланировали экспедицию «под ключ» по принципу «приехать, подняться, уехать».

– Либо так, либо три недели тащиться в составе другой экспедиции в октябре, – сказала я Джонатану, и он, как я и предполагала, тут же пустился в яростные переговоры, тщательно взвешивая все шансы.

Рут, моя подруга по восхождению на гору Рейнир, решила присоединиться, а Фаррелл познакомил меня с Андреа Кардона, еще одной опытной альпинисткой.

– У Андреа плотный график, – объяснил он, – но Джая нужна ей, чтобы закончить Большой шлем исследователей: Семь вершин плюс Северный и Южный полюса.

Я уже знала, что такое Большой шлем исследователей, но, вероятно, именно в этот момент в глубине моего сознания начала прорастать конкретная идея, похожая на пушинку чертополоха, которая тихонько опускается на землю и начинает незаметно для всех менять ландшафт. Пока мне надо было найти четвертого желающего участвовать в экспедиции на Джаю. Я переговорила с Куртом Ведбергом, который спас пальцы моей ноги на Лобуче и присоединился к нам на Эвересте.

– Давай, соглашайся! Это будет весело! – я всегда начинаю уговоры с этой фразы. – Ты же мистер Скалолаз с Западного побережья. Почему бы не побывать на Джае и не подумать о том, чтобы добавить ее к горам, на которых ты работаешь? К тому же это будет седьмая вершина в твоем активе по версии Месснера. А еще нам пригодился бы твой опыт, ведь для трех женщин, путешествующих в Папуа – Новой Гвинее, мужественный спутник рядом – большое преимущество.

Курт присоединился к нам, а я, не прекращая прилагать усилия, чтобы графики у всех и каждого совпали и не создавали нам проблем, продолжала работать над своим телом, совмещая дни тренировок выносливости с занятиями пилатесом. Массив Винсон потребует грубой силы, чтобы тащить сани, а Джая ожидает серьезной практики скалолазания. Мои навыки высот-ного альпинизма были уже наработаны, но вот со скалолазанием все иначе. Я даже не знала, чего именно я не умею. Найти правильный ответ всегда легче, чем задать правильный вопрос. Чтобы задать правильный вопрос, надо рискнуть и попросту заняться этим чертовым делом.

Я потратила некоторое время, забираясь на Белые горы[42] Нью-Гэмпшира и спускаясь с них, и, конечно же, на практике это чертово занятие и близко не напоминало действия на крытом скалодроме. Типичная ошибка новичка, которую я с готовностью совершила – попытка подтянуться, используя силу только верхней части тела. Правильная техника скалолазания требует расслабить верхнюю часть туловища, чтобы тело было легким, а для устойчивости и равновесия использовать прежде всего ноги. При этом опытный скалолаз опирается на ноги, едва касаясь скалы кончиками пальцев. Мам, смотри! Я держусь без рук! По крайней мере, временами это напоминало детство.

Я привыкла карабкаться вверх по замерзшим водопадам, повисать на двух ледорубах и выступающей из-под ботинка однозубой кошке. Я знала, что не надо загонять ледоруб в лед с замахом. Нужно тщательно продумать, куда его вогнать. Стопы треугольником. Задницу отклячь. Дай волю эндорфинам, и нормально, что лицо у тебя красное, как у омара, ведь кошки – это почти клешни. В такой ситуации я чувствовала себя уверенно. Но теперь я пыталась лезть по отвесной стене, цепляясь за трещины немногим глубже промежутков между плитками в душе. Тут надо было сохранять равновесие, правильно дышать и не терять терпение, уметь подтягиваться так и этак, нагружая бицепсы и трицепсы, отжиматься и не перегружать колени, держать локти и скручиваться – все это напоминало напряжение покрытых потом акробатов Цирка дю Солей.

У меня было два замечательных инструктора. Одним из них стал Фредди Уилкинсон, который жил на Лобуче в одной палатке с Ули. Это был крутой скалолаз с северо-востока страны, известный своей изящной манерой движения и умением непостижимым образом, будто на руках у него липучки, удержаться на отвесных скалах. Легкость, с которой он поднимался, казалась не просто реальной, а совершенно естественной. Перенимать его опыт предполагало не просто наблюдение, но и постижение его философии, не простое следование указаниям, а вдохновение. Вторым моим инструктором по скалолазанию был Джей Миллз, талантливый канадец с терпением святого. В Кэнморе и Банффе он помогал мне расширить горизонты возможного и терпеливо ждал, когда же я во всем разберусь. Даже когда горы учили меня терпению, я понимала, что всегда есть предел возможного. Я была на страховке, так что, если я заявляла, что дошла до предела, и при этом не падала, это было трусостью.

Годы спустя, во время подъема на Монблан, моя необычная техника произвела впечатление на проводника-француза.

– Нечасто я вижу, чтобы клиенты поднимались вот так, – сказал он. – Мне нравится, как ты выбираешь, куда поставить пальцы и ступни, чтобы не сойти со своего пути.

Этим все сказано. Кажется, французы не могут ошибаться? На обратном пути в Бостон я поняла, что готова отправиться на Джаю, но у меня все болело. Колени и вращательные манжеты плеч пульсировали от тендинита, плюс мне еще предстояли сложные задачи – упаковать и перепаковать снаряжение, разобраться с незнакомыми предметами, которые понадобятся для передвижения по жарким джунглям Индонезии. Высокие, по колено, резиновые сапоги? Это было что-то новенькое, а ведь на вершине Джаи лежит снег. Да, похоже, там нам придется непросто: в джунглях жара, дожди, болота и грязь, на вершине холод, а ведь к ней еще надо подняться. Как оказалось, тревожиться нам надо было вовсе не об этом.

Менее чем за две недели до того, как нам предстояло отправиться в Папуа, другую команду, направлявшуюся в сторону Джаи, схватили и стали удерживать ради выкупа на маршруте через Илагу. Сначала местное племя потребовало нечто несуразное, вроде нескольких сотен тысяч долларов за каждого, но быстро сообразило, что ничего такого они не получат, после чего сумма выкупа была снижена до приемлемых 5000 долларов на человека.

– Глупо, – сказал мне позже Фаррелл, подыскивая слова на английском. – Эта компания плохо платит, не находит нужных людей и неправильно ведет переговоры. Мы пойдем через Сугапу. Так будет на день быстрее и километров на восемьдесят короче.

– Ну, по крайней мере, это обойдется не по пять тысяч с альпиниста, – пошутила я, но Джонатана это не позабавило.

Он напомнил мне, что в 1961 году в Новой Гвинее пропал Майкл Рокфеллер, сын губернатора Нью-Йорка и будущего вице-президента США Нельсона Рокфеллера. Он поехал разыскивать предметы искусства для пополнения коллекции Нью-Йоркского музея примитивного искусства, основанного его отцом, и пропал.

– По слухам, – сказал Джонатан, – Рокфеллера убили и съели туземцы из племени асматов.

– Милый, прошло уже полвека. Я думаю, сейчас там все иначе.

– Поживем-увидим, – он скептически вздернул бровь. – Не жалуйся, если из тебя решат приготовить паштет.

Неудачи не отпускали нас. Во время полета в Джакарту я расчихалась. Перед экспедицией в Индонезию мне пришлось сделать прививку от японского энцефалита, и медсестра предложила добавить вакцину от гриппа.

– Я знаю, что это подойдет большинству людей, – ответила я, – но после таких прививок я всегда хлюпаю носом, у меня все болит, я становлюсь вялой…

– Обычные побочные эффекты, – кивнула она.

– Так чем же это лучше, чем подхватить грипп?

Она снабдила меня статистикой о тяжести и высокой заразности гриппа и привела убедительные доводы в пользу того, что нельзя отправляться в болотистую, грязную, кишащую комарами часть мира без защиты. Как идиотка, я не поверила своей интуиции, сделала прививку и отвратительно себя чувствовала во время долгого перелета. Следующий рейс, до Тимики, оказался, к счастью, коротким, а в этом шумном городке альпинисты могут устроиться в прекрасном отеле меньше чем за 30 баксов.

В 1623 году голландский исследователь Ян Карстенс сообщил, что издалека видел лед и снег на Пункак-Джае, пике высотой 4884 м недалеко от экватора. После такого заявления его жестоко высмеивали. На экваторе же жарко, это всякому дураку известно. В начале 1900-х годов, подходящее время для того, чтобы «открыть» объекты, которые местные жители почитали тысячи лет, голландцы переименовали Пункак-Джаю в Пирамиду Карстенса. В 1962 году австрийский альпинист Генрих Харрер (которого сыграл Брэд Питт в фильме «Семь лет в Тибете») стал первым, кто дошел до вершины. На карте Южного полушария остров Новая Гвинея немного напоминает кенгуру, скачущего над Австралией. Пирамида Карстенса, или Джая, – самая высокая точка хребта Судирман возле плеча этого кенгуру.

Дожидаясь крошечного самолета, который должен был доставить нас в Сугапу, Андреа, Рут и я сидели в кабинете управляющего аэропортом, где, слава тебе господи, крутился вентилятор.

– Нам надо договориться, кто и как будет размещаться в палатках, – предложила Андреа.

– Это может быть непросто, – ответила Рут.

– Чтобы все было по-честному, – сказала я, – нам просто надо меняться. Невозможно заранее знать, кто будет храпеть громче всех или от кого будет сильнее пахнуть.

Курт довольно красив, так что я на самом деле не знала, чего девушкам хочется больше, оказаться в палатке с ним или без него. В своей невинности они не знали, что Курт нежно любит сардины и каждый вечер вынужден подолгу разминать и растирать пальцы ног вследствие давнего обморожения. Я смеюсь, когда у меня спрашивают, а правда ли, что альпинисты и скалолазы, оставаясь в палатке, лазают и друг на дружку тоже. Во-первых, не представляю, чтобы кто-то стал тратить на это кислород. Во-вторых, во многих местах действует строгий запрет, потому что это считается неуважением к горе. И в-третьих, как ни жаль мне об этом говорить, но трудно представить себе другую ситуацию, в которой тела людей были бы менее привлекательны. Остается лишь стараться поддерживать чистоту и надеяться не замечать друг друга там, где теснота и близость неизбежны.

Сойдя с трапа Сугапе, мы словно попали в другое столетие. По-разному неодетые люди завертелись вокруг самолета и, когда в лицо мне ударил самая первая волна знойного воздуха, я сообразила, что одета неуместно: на мне были сафари-брюки, длинная влагоотводящая рубашка и красные ботинки La Sportiva Trango. Я взмокла, не успев даже пошевелить ни единым мускулом. Мы прошли пешком около 3,5 км до пустой комнаты в административном здании, где предстояло переночевать на полу, а затем выступить рано утром. Я сидела на спальнике, высматривая в темных углах тараканов, пауков и сороконожек, и слушала сложные переговоры снаружи, где беседовали Фаррелл, наш проводник Джойо с вождями племен мони и дани.

Насколько я понимаю, оба племени работают носильщиками в экспедициях, сменяя друг друга, но никогда не сотрудничая. В конце концов они решили, что для бизнеса все же лучше сотрудничать, но по скольку человек из какого племени? И насколько часто? Сколько мужчин и женщин, ведь носильщиками работают и те и другие? Позже Дэниел рассказал мне, что ему угрожали, что убьют всю его команду в отместку, если в экспедиции погибнет кто-то из носильщиков, так что такие переговоры не были шуткой. Сложный процесс отбора кандидатов длился более трех часов с двумя перерывами. С обеих сторон было много крика, недопониманий и угроз все отменить. Некоторые из мужчин были совсем обнаженными, за исключением чехла на пенисе, такие утрированно-большие деревянные фаллосы прикрывали орган, а яички болтались внизу. Примечание для будущих мировых лидеров: по моим наблюдениям, главным у них был парень с самым широким, а не с самым длинным чехлом.

Пока шли переговоры, и Фаррелл изо всех сил старался сохранить мир, Курт, Андреа, Рут и я решили пройти и немного осмотреться, прежде чем устроиться на ночь. Все громко смеялись надо мной, когда я разложила над собой складной москитный полог и выполнила ежевечернюю проверку, нет ли рядом пауков.

– Смейтесь, смейтесь, – отвечала я, подтыкая края полога вокруг своего убежища. – Только попробуйте пустить этих поганцев к себе в постель, и к утру вы все будете в волдырях.

Когда мы проснулись, оказалось, что мони и дани обо всем договорились. На официальной церемонии в присутствии обоих племен неуступчивый вождь вызвал отобранных кандидатов, и я поразилась, увидев, что почти половина носильщиков – женщины: они вышли вперед, босые, удерживая на головах и спинах баулы с продуктами и снаряжением.

Джойо велел сесть на мотоциклы, которые доставят нас к началу тропы. Я подскакивала, цепляясь за жесткое кожаное сиденье мотоцикла, за рулем которого был индонезиец Ивел Книвел. Мы с ревом неслись по дороге, разбрызгивая лужи грязи и подлетая вверх на спутанных корнях и ухабах, и оставили остальных далеко позади. «Плыви по течению, плыви по течению», – твердила я себе. Давненько, правда, но мне доводилось ездить на Харлее.

Начался проливной дождь, поэтому я отцепилась от сиденья и жестами стала уговаривать водителя остановиться, и он, наконец, уступил. С облегчением увидев, что остальные поднимаются на холм, я сняла рюкзак и достала плащ. Книвел выразительно жестикулировал, взяв в руки мою куртку, пока я складывала в рюкзак остальные вещи. Я подумала, что он хочет протянуть ее мне и повернулась к нему, думая «Ах, какой славный малый!». Но, посмотрев через плечо, обнаружила, что он натягивает на себя мою куртку.

– Ой… Эй, ладно… – не желая оскорблять или смущать его, я просто позволила ему забрать куртку.

Рут подъехала к нам, увидела, что происходит, и расхохоталась до колик. Черт, ну и дура же я иногда. Проехав немного дальше, мы снова остановились. Из ниоткуда возникли двое молодых людей и шагнули вперед. Фонарями они сначала махнули поперек дороги, а затем провели прямую линию по грязи. Никакого коммуникационного барьера. Проход закрыт. Я не ощутила особой угрозы ведь им было лет по 18, и за ухом у одного торчала маргаритка, но потом они заговорили, жестикулируя и повышая голоса. Я встала между ними и предложила им два шоколадных батончика, это же международный язык шоколада. Они закивали, и мы стояли, жевали шоколад и улыбались друг другу, пока не подошли вождь с Джойо.

– Они хотят денег, – сказал Джойо, – за проход.

– Как это? – уточнила я. – Разве это их земля?

– Об этом должны договариваться местные, – ответил Джойо. – Давайте подождем чиновника.

Мы дождались местного чиновника, был выплачен мини-выкуп, и дело было сделано: нам разрешили пройти к началу тропы и начать подъем пешком. Мы двигались довольно споро, миновали небольшие селения и уединенные фермы и устроились на ночлег в хижинах немногим лучше загонов, в которых крестьяне держали своих драгоценных свиней. Я подоткнула москитный полог и провалилась в беспокойный сон, прислушиваясь к шороху и писку крыс в темноте. По крайней мере, я думаю, это были крысы.

На следующее утро мы проснулись и увидели, что мужчины, которым не удалось стать нашими носильщиками, шли за нами и теперь спят на земле рядом со своими женами. Они шли за экспедицией, не сводя глаз с женщин – разумеется, они ни разу не предложили им помочь, но громко переговаривались. Мужчины точили свои мачете, а дети носились вокруг и сновали под ногами. У некоторых малышей из носа текли густые желтые сопли, так что я старалась держаться от них подальше, и не из страха, что заболею. Совсем наоборот. Я знала, что после прививки от гриппа являюсь носителем вируса и беспокоилась, что они могут подцепить его от меня, а ведь к этой болезни их иммунная система не приспособлена.

Мы шли через джунгли, пересекали реки и ручьи. Ну вот и сапоги пригодились. Я прошагала в них все утро, ноги остались сухими, да и пиявок я не набрала. Затем мы приблизились к мосту, который патрулировал (или троллил) мускулистый тип, размахивавший широким мачете. После часа оживленных переговоров, во время которых, как мне показалось, шел торг, я спросила у Джойо:

– В чем причина задержки?

– Если мы хотим пройти по его мосту, он хочет, чтобы мы наняли его в экспедицию, – объяснил Джойо.

– Мы ничего не можем сделать, – сказал Панута, наш второй проводник. – Все рабочие места заняты.

Чепуха. Не для того же я получила диплом MBA, чтобы застрять на мосту, как в детском стишке про упрямых козликов. Это было несложно. Я сняла свой рюкзак и кинула его на землю перед ними.

– Пожалуйста. Вот вам вакансия личного носильщика. Мне нужен кто-то, кто понесет мой рюкзак. Во что это обойдется?

Мои товарищи по команде сочли этот шаг гениальным, но проводник ощетинился.

– Мадам, племена мони и дани не позволят ему присоединиться к нам, так как он не участвовал в первоначальных переговорах.

– Вполне справедливо, – пробормотала я и поморщилась под его взглядом, забирая свой рюкзак. – Вот тебе и социальная инженерия. Давайте тогда уж заплатим ему и двинемся дальше.

Как только тролль получил очередной мини-выкуп за проход по мосту, мы продолжили путь. Я была унижена тем, что повела себя, как типичный эгоист с Запада, чуть не подставила всю нашу «стаю», проигнорировав долгие переговоры с обладателями деревянных чехлов, да и вообще выставила себя ослицей. И правда, как им соблюдать договоренности и трудовые контракты, если каждый тип с мачете будет врываться в их ряды, всякий раз меняя правила по своему разумению? С другой стороны, именно это и происходило сейчас. Если туризм тут хочет выжить, этот порочный круг надо каким-то образом разорвать.

Вместе с усталостью поздним вечером пришло осознание, что дорога превратилась в тропинку через лес, а лес вскоре превратился в густые джунгли, заросшие подлеском и звенящие от голосов птиц и жужжания насекомых. Температура была выше 38°, а влажность точно больше 100 %. Мы были до того распаренными и грязными, что дождь должен был бы принести нам облегчение, но, уверяю вас, это было не так. Грязные тропы превратились в бурлящие овраги с широкими участками зернистого зыбучего песка. Скрученные корни тут и там торчали из грязи: сначала мы об них спотыкались, а потом это так надоело, что мы начали перешагивать и перепрыгивать через них, приземляясь в вязкую слякоть. Невозможно было угадать заранее, куда приведет следующий шаг, в лужу глубиной 15 см или промоину, в которую мы проваливались выше колена, так что в сапоги заливались вода и тина. Тот вечер в лагере мне почти не запомнился, я поужинала и замертво повалилась спать.

На третий день густой полог джунглей немного защищал нас от дождя, пока мы пробирались по скользким грязным лужам. Я попыталась перешагнуть через бревно и услышала, как шаговый шов моих влагонепроницаемых штанов порвался, издав насмешливый тррррреск. Ну что мне оставалось делать, как не идти дальше, жалея тех, кто шел за мной? У меня была GoPro, но потом из записи пришлось удалить немало видов сочной зеленой растительности под мою брань и ругательства, обращенные в адрес всех, кто меня слушал. Забравшись на поваленный ствол дерева, я дернула сапог из грязи с такой силой, что – бумс! – с глухим влажным стуком врезалась лбом в нависшую ветку. Я рухнула на колени, перед глазами закружились звезды.

– О Боже! – подбежали ко мне Рут и Андреа.

– Черт. Кто посадил тут это дерево? – я попробовала превратить все в шутку, стараясь рассмеяться и сдержать слезы боли и смущения.

– Ванесса, как ты? – товарищи по команде отодрали меня от земли, а от моего лба куски налипшей коры.

– Нормально. Со мной все в порядке.

Но это было не так. Все части моего тела ныли и были напряжены. Штаны были порваны, одежда вся в грязи, а кожа на мокрых стопах вся сморщилась. Я проглотила аспирин, и мы пошли дальше, но отвратительное настроение и боль во всем теле скоро сменились настоящей мигренью. Наступили сумерки, и комары набросились с новой силой, но мы обрызгали себя средством DEET и поплелись дальше при свете наших налобных фонариков. Время от времени кто-нибудь из впереди идущих кричал «Дерево!» или «Камень!», и мы во влажном тумане направляли свет фонарей вверх, чтобы уберечь головы. Когда мы остановились на ночлег, Джойо толкнул меня локтем и сказал:

– Завтра будет меньше джунглей, больше камней.

– Ура, – наверное, это был единственный раз, когда я обрадовалась камням.

Ужин был восхитителен. Вот поверьте моему слову. Нам подали просто потрясающее мясо с рисом. В остальном весь день выдался довольно мрачным. Мы развесили мокрую одежду и попытались, усевшись рядком на бревне, как грибы, обтереть пропитавшиеся водой ноги. На следующий день мы перебрались через первую большую реку – перешли по замшелому бревну, похожему на спортивный бум, над кипящими порогами IV категории[43]. Андреа, уверенный в себе профессионал, перешла первой. Я пошла второй, не спеша, с молитвой и тщательно следя за дыханием. Шаг. Ступать увереннее. Спокойно. Рут последовала за мной, а Курт только взглянул на бурлящую воду и покачал головой. Ноги у него были когда-то обморожены, рюкзак был слишком тяжел, и он не доверял скользкому зеленому бревну. Курт сел на бревно верхом, и (к черту штаны!) прополз по нему через реку.

Мы разбили лагерь в темноте, промокшие до костей, провонявшие средством от насекомых, но на следующее утро проснулись и увидели, что поднялись выше линии роста деревьев. Мы пересекали широкие поля и чувствовали, как уменьшается влажность. Наконец, вдалеке показался объект наших желаний – Джая, Пирамида Карстенса. Огромный зуб известняка, окутанный туманом, вздымался над джунглями. Гора так яростно тянется к небу, что кажется, будто слышишь отголоски ее создания, массивного столкновения Австралийской и Тихо-океанской литосферных плит. Тропы стали пересекать выступающие ребра каменных ступеней, и мы карабкались по ним, цепляясь за камни, пока наши сапоги собирали грязь и утреннюю росу.

Еще один полный день, и мы прибыли в базовый лагерь у подножия Джаи. Он расположен на уровне чуть ниже 4000 м, рядом с аквамариновым озером. Мы увидели месторождение Грасберг, крупнейший золотой рудник и третий по величине карьер по добыче меди в мире. Это существенный источник доходов Индонезии, поэтому он был политически важен. Хотя вертолеты раньше доставляли клиентов в базовый лагерь над карьером, это было запрещено после того, как первые альпинисты якобы сфотографировали нечто, напоминавшее открытую добычу полезных ископаемых. В 2012 году, насколько я понимаю, владельцы шахт редко позволяли кому бы то ни было оказаться возле карьера, как на вертолете, так и пешком. Нам рассказывали, что один из проводников слишком близко подошел к запретной зоне около рудника и провел две недели, запертый в транспортном контейнере. Поэтому-то и приходится 5 суток брести по джунглям вместо того, чтобы за 2 дня добраться до горы через территорию месторождения.

В тот вечер, после очередного потрясающего ужина (на этот раз жареный поросенок со сладким картофелем), мы собрались для проверки снаряжения. До сих пор мы ни разу не пользовались скалолазной амуницией. Теперь для достижения стоящей перед нами цели пришла пора достать страховочные обвязки, жумары, устройства для спуска дюльфером и карабины. Я напомнила всем, что надо надеть перчатки. Температура снизилась до 5°. Ожидая, что подъем будет сложным, мы обсудили маршрут, и Курт рассказал про навесную переправу, которую называют еще тирольским траверсом. Два или три куска веревки растягивают между двумя высокими точками метрах в восьмистах друг от друга, скалолаз пристегивается к веревке и, болтаясь лицом к небу и спиной к бездонной пропасти, перебирает руками, подтягиваясь в нужную сторону.

Перед восхождением мы поднялись в 2 часа ночи. Холод на такой высоте над джунглями с их удушающей жарой казался резким и острым. Никогда не думала, что скажу это, но я была в восторге от того, что скоро увижу снег. Подъем практически сразу стал достаточно сложным.

– Доверяй ногам, – сказал Джойо, – и продолжай подниматься.

Я шагнула вперед и сделала первый зацеп, с бешено колотящимся сердцем подтягиваясь вверх по склону. Скала была почти отвесной, и руки вспотели. Или, может быть, скала была мокрой от тумана. От конденсата узкие карнизы казались скользкими, как стекло, но на мне были ботинки Trangos, рассчитанные на три сезона. Пока все идет хорошо. Большинство шагов и зацепов давались без труда, а прохлада и туман странным образом успокаивали. Ни думать слишком долго, ни планировать что-то заранее тут было невозможно. Гора предлагала только одну возможность за раз, поэтому я радовалась каждой по мере ее появления и с благодарностью двигалась дальше. Рассвет наступил, предварительно подсветив серебристый туман в лучших традициях ужастиков, но мне было не до сантиментов, я сосредоточила внимание на черной скале перед собой и думала лишь о том, куда поставить ноги, о том, как не напрягать верхнюю часть туловища, о том, как сохранить легкость.

Вершина Джаи – хитроумная западня; добираешься туда по узкому лезвию гребня, но, чтобы оказаться на истинной вершине, надо пробраться сквозь череду острых, как звериные клыки, зазубренных выступов, которые на первый взгляд кажутся сплошным препятствием. Однако стоит подойти вплотную, и между зубцами появляются промежутки. Когда Джойо первый раз прыгнул и приземлился на острый, как кончик иглы, камень я подумала. О, Господи, нет! Мне ни за что не прыгнуть на этот акулий зуб. Не могло такое у меня получиться, вот и все тут. Я или не допрыгну, или оступлюсь.

Ты сможешь, Ванесса. Я вообразила себя фигуркой из серии игрушек Stretch Armstrong и подтянулась, сумев схватить Джойо за руку. Воспользовавшись его коленом как точкой опоры, я смогла прыгнуть. Впереди нас ждала навесная переправа, и она оказалась вовсе не такой ужасной, как я ожидала. Я прищелкнула карабин и начала перебирать руками, попеременно вынося кисти вперед. Веревка была натянута с провисанием в середине, так что до полпути мне помогала гравитация, а затем пришлось напрячься, подтягиваясь вверх вторую половину переправы. Я немного напутала и добралась до места назначения не так, как было задумано, поэтому пришлось развернуться, чтобы двинуться дальше. Довольно скоро скала ухмыльнулась нам еще одной щербатой трещиной, и оказалось, что мне не хватает роста, чтобы перепрыгнуть через нее. Не помню точно, как я там корячилась, но уверена, что со стороны это смотрелось не слишком элегантно.

23 сентября 2012 года, 8:30. Я поднялась на Джаю /Пирамиду Карстенса, 4883 м, по маршруту из Сугапы.

Стоя в тишине на тяжело давшейся нам вершине горы, я смотрела вниз на карьер Грасберг – зияющую рану на том месте, где раньше был уникальный ледник на экваторе. Не помню, о чем думала, но, возвращаясь мысленно к этому моменту, я ощущаю связь с этой горой, Пункак-Джаей, чувствую ее мощь и ее шрамы. Помню, как чудесно было, когда начался снегопад. Я подняла лицо и высунула язык, стараясь поймать несколько невесомых хлопьев, и почти смогла забыть о жаре и влажности внизу. Гравитация помогала нам на этот раз, и мы соскальзывали дюльфером, словно шустрые стрекозы, вниз, от холодного тумана к прохладным валунам, к прогретым лесам и назад под непроницаемый полог влажного зноя джунглей.

Мост, пока мы ходили, смыло, и на обратном пути в Сугапу мы не встретили ни тролля с мачете, ни молодчика с маргариткой за ухом. Можно сказать, мы теперь были уже ученые, так что уклонились от прямого столкновения с группой местных жителей, вооруженных топориками, и даже по пути в аэропорт сторговали в качестве сувениров несколько достопамятных чехлов на определенную часть тела и богато украшенных луков со стрелами. Ну все, осталось только выйти на летное поле, думали мы, но не тут-то было. Наш самолет не прилетел. Позже в тот же день прибыл грузовой рейс компании Kiwi, и пилот объяснил, что парни с топориками связались с ним по рации предупредили, что ему конец, если он заберет нас. Предусмотрительные ребята эти местные с топориками. Они не просто пытались вытрясти из нас наличные, они пытались принудить наше агентство дать им работу в следующей экспедиции.

В конце концов, соглашение было достигнуто. Это означало, что им были переданы деньги, и мы смогли вылететь на следующий день. На пересадку в Джакарте мы опоздали, поэтому разместились в гостинице в Тимике, где водились тараканы размером с кокер-спаниеля. Иногда палатка оказывается более чистым и безопасным видом жилья. Дальше – Австралия. Стараясь быть осторожной и хлопая ресницами, как ненормальная, я пошла через таможню с гигантским луком и стрелами, плотно замотанными в газету и обклеенными липкой лентой.

– Что это? – поинтересовался таможенник.

– Сувенир.

– Из чего он сделан?

– Из дерева.

Ответ оказался неверным. Таможенник указал в сторону карантинной зоны и захотел узнать подробности. Не помогало даже то, что стрелы были длиной с копье и воняло от них, как из свинарника.

– Дерево, да? Это что, какое-то оружие?

– Только не в развитых странах, – пробормотала я себе под нос.

– Разверните и давайте посмотрим, – сказал он.

– А надо? Это подарок, смотрите, как тщательно он запакован.

– Что-что?

– Послушайте, – сказала я, – я прилетела всего на три дня, прилетела, чтобы подняться на самую высокую из ваших гор. Нельзя ли оставить мой сувенир у вас и забрать его на обратном пути, когда я буду улетать?

– Что?

– Знаю, знаю. Это противоречит здравому смыслу и нарушает тысячу таможенных правил. Но я доверю вам этот антиквариат. Можете просветить его, я не против. Я просто прошу вас поверить мне.

Пять минут спустя я уже сидела в такси со своим альпинистским снаряжением и нераспечатанным луком и стрелами, ехала в шикарный отель, который Остин забронировал со скидкой. Перед тем как выступать на Косси, можно было день – другой отдохнуть. Остин проделал долгий путь, чтобы пойти со мной, он, так сказать готов был своротить горы, чтобы осуществить и вторую свою цель – навестить двух своих отцов. На горе Костюшко шел снег, поэтому мы договорились с компанией K7 Adventures арендовать у них снегоступы и, стараясь успеть и тут и там, отвели всего несколько часов на восхождение, решив, что совершим его в любую погоду, в любом состоянии, в снег, дождь или слякоть, под сияющим синим небом или в слепящую метель.

Нам выпали две шестерки. Небо было сияющим и синим.

3 октября 2012 года, 11:30. Я поднялась на гору Костюшко, 2228 м, из Тредбо.

Во время полета домой, я думала о предсказателе, которого из чистой прихоти посетила в Гонконге перед экспедицией на Эверест. Он тогда сказал: «2012 – год черного водного дракона. Как древесный дракон, в год водного дракона ты поднимешься на новые вершины, и твой характер станет сильнее. Тебя может ожидать множество подъемов и спусков». Он озадаченно воззрился на меня, когда я расхохоталась, а потом Пиппа принесла нашивки с драконом, и я прикрепила их на баулы от The North Face, которые взяла с собой на Эверест. «Мы считаем, что, когда человеку выпадает год его дракона, ему не обязательно сопутствует удача, – сообщил предсказатель, – скорее, это будет для тебя год испытаний».

Уверена, что так оно и есть.

Глава 16

Если вам кажется, что все под контролем, вы просто двигаетесь недостаточно быстро.

Марио Андретти, автогонщик

Держитесь крепче, сейчас будет сюрприз. Можете себе представить, что именно Джонатан первым сказал:

– Как ты можешь отправляться в Антарктиду и не побывать на Южном полюсе?

– Вопрос с подвохом, – сказала я.

Мы оба знали, что я подумывала об этом, так что притворяться смысла не было.

– Если только чуть-чуть, – подтвердил он. – Чертовски дорого. Тебе вряд ли захочется ехать туда дважды.

– Специально точно нет.

– Поставить перед одной экспедицией две цели кажется разумным.

Арифметика альпинизма. Теперь и Джонатан уловил особенности бюджета исследователей. И правда, неразумно отправиться на главную вершину Антарктиды и не побывать на Южном полюсе, а если отправляешься на Южный полюс, вам остается всего один полюс до участия в серии Большого шлема.

– А у нас не получится прихватить еще и Южный полюс? – спросила я у Дэниела.

– Значит, тебе нужны не только Семь вершин, – сказал он. – Ты нацелилась на Большой шлем исследователей.

– Я не нацелилась, я уже занялась им.

На этот раз момент принятия решения не знаменовался раскатом грома. Я уже понимала, что подобные решение нельзя принимать на ровном месте. У каждого альпиниста, с которым мне доводилось делить стол, палатку или редкие моменты счастья при достижении вершины, была своя история о людях, которым было небезразлично, вернутся ли они домой живыми, о людях, на жизнь которых повлияло их решение снова и снова уходить в горы.

Когда я только познакомилась с Джонатаном в Лондоне, у меня было задание от головной компании продать некое предприятие, закрыть его офис и прекратить его функционирование. Ему, конечно, незачем было это знать, но он умнее среднего обывателя и почти сразу что-то почуял. В нашей экранизации мы сразу включим под романтическую балладу монтаж кадров о том, как Дж., в исполнении, конечно же, Ральфа Файнса, и Шарлиз Терон, поедали друг друга глазами за чередой гедонистически-деловых «рабочих обедов», оплаченных его обреченной на уничтожение бухгалтерией. Той милой маленькой платежной карте AmEx уже был поставлен окончательный диагноз, а потому мы были полны решимости наполнить ее последние дни блаженством.

Это оказалось удачным началом нашего долгого партнерства: счастливой амальгамы уступок и компромиссов. Нас обоих недолюбили в детстве. У нас обоих было все, что нужно ребенку, кроме досадной мелочи, в которой он больше всего нуждается. В те первые дни мы учились наслаждаться всякими приятностями, не подменяя ими любовь, но считая их лучшим средством исправления недостатков в несовершенном мире. Не всегда можешь получить желаемое, как поется в песне, но если хочешь получить то, чего желаешь. На такой случай Господь придумал платежные карты.

За все время, что мы провели на разных континентах, мы с Джонатаном никогда не отдалялись друг от друга, но первые три года моих занятий альпинизмом стали проверкой наших отношений. Нам пришлось пересмотреть то, чем мы были друг для друга, что действительно было поставлено на карту в наших отношениях. Я несерьезно отношусь к нашим начальным дискуссиям, поскольку не хочу, чтобы создалось впечатление, будто мы то и дело ссорились. И я так несерьезно рассказываю о том моменте, когда Джонатан предложил мне отправиться на Южный полюс, потому что мне неудобно говорить об этом.

Так, ладно. Продолжим. Я уже договорилась о том, что пойду на массив Винсон с IMG и Дэниелом в начале декаб-ря и сумела связаться с Antarctic Logistics & Expeditions (ALE), чтобы заявить о своем участии в их декабрьской экспедиции на Южный полюс Last Degree. ALE доставит нас к месту высадки на 89-й градус южной широты, а оттуда мы пройдем на лыжах 112 км до Южного полюса на широте 90 градусов. Если нам повезет с погодой, мы уложимся в неделю, так что благоразумно будет заложить в график 10 дней.

Не прошло и четырех недель с моего возвращения с Джаи и Костюшко, как я снова стала проводить все дни в спортзале. Тренируясь перед экспедициями на полюса, мне предстояло представлять себе земной шар повернутым вбок и судить прежде всего о долготе, а не о высоте. В течение 3 лет целью моей подготовки было добиться возможности повысить содержание кислорода в крови или увеличить потенциал сердечно-сосудистой системы в ходе кардиотренировок, но когда на Денали мне пришлось тащить сани, я поняла, что такая экспедиция требует прежде всего выносливости. Нужны были надежные мышцы туловища, крепкие, как у кенгуру, ноги и мышцы спины, грудной клетки и плеч, словно отлитые из чугуна. Я возобновила обычные пробежки вокруг Чарльз-Ривер, потому что правильное дыхание было ключом ко всему, что я себе наметила. В качестве дополнения к тренировкам перед полюсами, как я выяснила, полезным занятием также было научиться правильно буксировать на веревке тяжелую шину.

– Ну, это же совсем просто, – говорили мне все.

Ничего-то они не знают. Буксировать шину не проще, чем… буксировать эту чертову шину. Начнем с того, что надо добыть, привезти к себе и хранить где-то именно такую шину, что нужна для буксировки. Объезжая свалку автопокрышек на окраине Бостона, я заявила дежурному:

– Мне нужна самая скверная из ваших шин. Самая дешевая.

– Какого размера?

Ну да, ну да. Размер и правда имеет значение. Я понятия не имела, что мне нужно. Дежурный подвел меня к куче полуметровых автопокрышек, которые вроде бы мне подходили, и к куче полуметровых покрышек от грузовиков, которые, похоже, были тяжелее.

– Сколько? – спросила я.

– За счет заведения.

Бесплатно – любимый ценник альпиниста. Я взяла две разные шины. Дежурный помог мне затолкать их на заднее сиденье машины. Следующая остановка – местный хозяйственный магазин, где в шинах просверлили отверстия для веревки. Не очень-то просто, скажу я вам, изображать из себя попавшую в затруднительное положение кисейную барышню, заявляя «мне нужна помощь, чтобы вдеть веревку в эту шину, которую я собираюсь буксировать по парковке». Впрочем, добрый человек вышел из хозмага посреди Чарльз-стрит, чтобы просверлить отверстия, что довольно сложно, потому что, знаете ли, в покрышках есть немного металла. Дома сосед помог мне завести веревку в отверстия, что оказалось еще более непростой задачей, так как резина создает эффект всасывания. Сначала мы справились с покрышкой грузовика, потратив на это практически целый день. Для работы потребовались молотки, отвертки и дополнительное сверление. Наконец-то – ура! – мы вдели веревку. Одна есть, одна осталась. Мы синхронно резко наклонились вперед, чтобы поднять шину, и тут бац! Эпично столкнулись головами.

Это произошло так быстро, а удар оказался так силен, что мы разом отшатнулись, оглушенные, с мелькающей перед глазами россыпью искр. На глаза навернулись слезы. Мы оба были смущены, но я ударила соседа чуть под углом, тогда как он боднул меня точно в макушку. Чудовищная головная боль захлестнула меня, вызывая тошноту. Мы пробормотали извинения и запихнули веревку в автопокрышку. Я поблагодарила соседа и, нетвердо ступая, зашла в дом. (Примечание: в следующий раз я увидела соседа только через полгода, подозреваю, что он избегал меня.)

В тот день я не могла тренироваться. И назавтра тоже. Самым напряженным занятием для меня в те дни стал поиск в Google. Симптомы сотрясения мозга. И осложнения после сотрясения мозга. И может ли это сотрясение прикончить меня? Как скажет вам любой регбист, удар головой может быть серьезной травмой, и что оказалось еще хуже, хотя в то время я этого не знала, в носовых пазухах у меня уже начались застойные явления. Однако я была полна решимости тренироваться, поэтому, как только головная боль утихла до терпимого уровня, я отправилась в город с шинами.

– Тренироваться можно, где угодно, – сказал Дуг Стоуп, основатель Ice Axe Expeditions и мой будущий проводник к Северному полюсу.

Возможно, в его случае так и есть: он-то живет в глухой глуши. А вот городу Бостону не очень по душе черные следы шин на тротуарах, словно от заноса.

Один знакомый упомянул Ревир-Бич в 8 км от моего дома. Зимой, когда сезон окончен и все закрыто, люди все равно приходят туда выгуливать собак. И парочки прогуливаются, держась за руки. И подростки тусуются и флиртуют. Это популярное место у недавно перебравшихся в город иммигрантов, откуда они могут любоваться прекрасным видом на свой новый город. Изредка из-под одеяла высовывался бездомный и желал мне удачи, либо пьяница с утра пораньше невнятно бормотал что-то одобрительное мне вслед. Дети подбегали ко мне, прося, чтобы я бесплатно прокатила их на шине по песку, и мне вечно казалось, что самые рослые из них запрыгивают на шину, когда я уже на последнем издыхании. Собаки облаивали меня. Чайки смотрели на меня с осуждением. Газета Boston Globe прислала журналистку с камерой и заданием вести хронику моей подготовки к участию в серии Большого шлема. Она следовала за мной по пляжу и сделала довольно длинную запись того, как я потею, ругаюсь и без умолку болтаю о том, что делаю и зачем тренируюсь именно так. Довольно скоро на пляже появились люди с автопо-крышками, сначала один человек, потом больше. Похоже, я запустила новый тренд тренировок, но мне было не до того, чтобы следить, чем заняты другие. Я просто буксировала свою шину туда-сюда, день за днем, не давая успокоиться генералу Паттону в душе. Работа не прекращается, если ты устал. Работа прекращается, если она закончена!

5 км по пляжу туда. 5 км по пляжу сюда.

И еще разок.

Антарктида – самый холодный, самый ветреный и самый сухой континент планеты. Размером он примерно с Соединенные Штаты и Мексику, вместе взятые, вдвое больше Австралии, а толщина ледяного покрова, занимающего большую часть континента – около 4877 м. Антарктида хранит приблизительно 68 % всей пресной воды в мире и 90 % всех льдов в мире. Если эти льды растают, уровень всех океанов на Земле поднимется на 55 м.

Подготовка документов для экспедиции оказалась настоящей головоломкой. В Антарктиде нет ни центрального правительства, ни коренного населения, ни даже отважного захватчика, готового взять на себя ответственность. Договор об использовании Антарктиды, подписанный двенадцатью странами в 1959 году, представлял собой соглашение в целях разведки и исследований. Коммерческие рейсы туда не летают, но некоторые известные компании вроде ALE, могут зафрахтовать рейс из Юнион-Глейшер, удаленного лагеря в южной части гор Элсуорта[44]. В Антарктиде все недешево, так как туда все приходится доставлять, и стоимость топлива непомерно высока, поэтому, как только вы доберетесь до станции, остается уложить вещи на сани и впрячься в них.

По мере того, как слухи о моем желании выполнить условия Большого шлема исследователей расходились среди знакомых, как круги по воде, я выслушала кучу страшилок об обоих полюсах, но большинство людей переживали за меня, а такого рода отношение всегда высекает искры информации и помощи. Дуг порекомендовал ботинки некой марки и, чтобы я не мерзла, прислал мне теплую куртку, отороченную мехом росомахи, на котором не нарастает иней.

Массив Винсон известен своими холодами, хотя его высота составляет всего 4892 м. Если повезет, экспедиция может получиться недолгой, либо из-за сильного ветра можно на три недели застрять на вершине или ниже. Южный полюс можно преодолеть за неделю, а можно продираться сквозь снег 10 дней. Из-за этих переменных упаковка вещей превращается в игру, в которую, словно в рулетку, невозможно выиграть. В конечном итоге либо придется тащить дополнительные припасы, которые так и не пригодятся, либо рискуешь остаться без предметов первой необходимости посреди скованных льдами просторов.

В выходные после Дня благодарения я встретилась с командой, готовой отправиться к массиву Винсон, в Пунта-Аренас, самом южном пункте Чили, куда можно долететь на самолете. Это место находится к северу от Магелланова пролива и является воротами Патагонии. В аэропорту Дэниел представил мне Тима, моего соотечественника из Бостона, и Дикона из Калифорнии. С Диконом мы познакомились еще в начале того года, когда он был на Денали с Йоханнесом (в момент передачи апельсиновой фанты). Все мы уже бывали в экспедициях с Дэниелом, так что беседа за ужином была довольно оживленной. Никакой индейки, потому что День благодарения в Чили – просто обычный четверг, но я снова взяла на себя роль Марты Стюарт и выставила в центр стола нарядную мягкую игрушку-индюшку и вручила каждому по шоколадной птичке.

Нам предстояло строго придерживаться пайков, так как Дэниел был нашим шеф-поваром и составлял список нужных продуктов. Закупая припасы на ближайшем рынке, я с радостным волнением увидела на прилавке Zuko, обожаемый мной растворимый апельсиновый напиток. (По вкусу он один-в-один со свежевыжатым соком, и я одним махом могу выпить целый литр.) Мы принесли покупки в отель, сняли лишнюю упаковку и обертки, и разделили продукты на каждый прием пищи, проверяя, что берем с собой лишь самое необходимое. В каком другом мире мы бы жили, если бы с самого начала упаковку со всех продуктов удаляли, оставляя самое необходимое! Власти совершенно серьезно относятся к соблюдению в Антарктиде правила «не оставляй следов». На массиве Винсон следует собирать мочу в бутылки и складывать их в контейнеры для сбора исключительно мочи, установленные вдоль маршрута. Пакеты GO Anywhere предназначены для сбора фекалий, их следует уносить обратно на станцию Юнион-Глейшер. откуда их самолетом отправляют на материк. Никакого дерьма. (Каламбур.)

Мы поделили снаряжение группы, а затем Дэниел обошел всех, проверяя вещи каждого. Мы не будем возвращаться сюда между экспедициями, так что мы с Дэниелом собирались не только на гору, но и к Южному полюсу.

– Я нервничаю из-за перехода на лыжах, – сказала я.

– Просто шаркай себе ногами, и все, – ответил Дэниел. – Это не сложно.

– Ну да, как буксировка шины?

Я не была полным новичком. Поженившись, мы с Джонатаном отправились на выходные в Шамони. Француз-инструктор, обучавший меня передвижению на лыжах, утверждал, что на невысоких склонах я показала неплохой потенциал, и он был настоящим французом, поскольку сумел заманить меня, с дрожащими коленками, на подъемник.

Началась череда зеленых и синих трасс[45]. Я набиралась уверенности, пока инструктор ехал задом наперед передо мной. Я решила, что, если что-то пойдет не так, я просто упаду в его объятия. Не самая худшая участь, которая может ждать вас на склоне.

Дэниел занимался деталями и организацией экспедиции к массиву Винсон, но ALE руководит операциями из штаб-квартиры в Пунта-Аренасе и держит под контролем туры в Антарктиду ученых, организованных скалолазов и альпинистов, полярников, дипломатов и обычных посетителей в сопровождении проводников. На устроенной ALE вводной лекции нам рассказали больше об Антарктиде и многочисленных экспедициях. Изучая карты, я видела массив Винсон в горах Эллсворт, которые названы в честь пилота-американца, совершившего первый в истории антарктический трансконтинентальный перелет. Термин массив обычно означает группу соединенных гор, но по какой-то причине его бессистемно используют в названиях гор тут и там, и хотя регулярно слышишь просто «Эверест» без упоминания, что это «гора», слово «Винсон» редко произносят без «массива».

Декабрь – летний месяц в Южном полушарии, поэтому мы ожидали, что в среднем температура воздуха составит от -17 до -34° в условиях полярного дня. На вершине массива Винсон побывали лишь около 1400 альпинистов, такое малое число объясняется дороговизной логистики и узким погодным окном, но сам подъем на гору считается довольно простым, а маршрут идет по относительно стабильному леднику: что-то вроде облегченной версии Денали. Было много случаев страшного обморожения, но ни один человек не погиб на массиве Винсон, что само по себе удивительно.

Мы летели в Антарктиду на российском грузовом самолете Ил-76 – нам по-настоящему повезло, команды иногда ждут оказии неделями. Экипаж самолета ни разу не присел, даже на время взлета и посадки. Они толпились в проходе в больших меховых шапках, как у доктора Живаго, пили водку и подначивали друг друга по-русски, пока мы не приземлились на голубой взлетно-посадочнойполосе в Юнион-Глейшер на краю настоящего палаточного города. Я ступила на Белый континент: потусторонний ландшафт из снега и редких палаточных конст-рукций, в одной из которых размещается обширная библиотека со множеством старых фотографий первых исследователей, Амундсена и Скотта. Затем мы поднялись на борт Twin Otters, оснащенного лыжным шасси, готовясь через 45 минут оказаться в базовом лагере Винсон, и уселись на откидных сиденьях, заложив уши ватой, чтобы заглушить рев двигателей. Базовый лагерь представлял собой одно небольшое крытое помещение, где размещается оперативный штаб, который помогает альпинистам с прогнозами погоды и координирует спасательные операции в случае необходимости. Ветра не было, но когда мы ставили палатки на ночь, при каждом вдохе ощущался проникающий глубоко в нос холод.

На следующее утро я оставила комплект снаряжения для Южного полюса в базовом лагере, в том числе и ботинки South Pole, надев вместо них La Sportiva Olympus Mons. В конце концов, так вышло, что я набрала больше вещей чем было нужно, в основном на целую неделю больше еды, одежды и туалетных принадлежностей – это было ошибкой, о которой я горько пожалела, как только начала тянуть свои сани. Дэниел был в плохом настроениии попытался добавить лишнее групповое снаряжение, увидев, что я и без того перегружена.

– Тебе нужно переложить часть веса в рюкзак и облегчить сани, – проворчал он.

– У меня ноги намного сильнее, чем верхняя часть тела.

– Давай, скажи мне это через 11 часов.

Хорошо. Просто отлично. Это будет настоящий кошмар. Мой рюкзак весил более 36 кг, а сани – 45, что не так уж и существенно, но все вместе вышло многовато. Очки Smith на батарейках должны были отводить конденсат и до сих пор без проблем работали на всех горах, но теперь они то и дело запотевали. Я топала вперед, как мул, перегреваясь, останавливаясь, чтобы снять то один слой одежды, то другой, и, поскольку мы шли в связке, всем тоже приходилось останавливаться вместе со мной. Как получилось, что идти сейчас было настолько сложнее, чем буксировать шину? Как так вышло, что на такой ничтожной высоте я чувствовала себя до такой степени не в форме? Я включила музыку, которая обычно подстегивает меня, и попыталась обратиться к себе от лица генерала Паттона, но без толку. Прошагав 9 км, мы остановились, чтобы попить воды, и когда я выхлебала свой Zuko, Тим показал подбородком в сторону моих саней и поинтересовался.

– Ванесса, а у тебя что, тормоз зафиксирован?

– Что? Нет, я тебя умоляю… Хотя… Вот ведь черт!

Мораль такова. Ты знаешь, насколько ты силен. Если что-то кажется сложнее, чем должно быть, надо не винить себя, а проверить чертов тормоз.

Пройти оставшиеся 10 км было легче легкого, но без последствий не обошлось. У себя в палатке в первом лагере я стянула ботинки и обнаружила на каждой пятке сзади мозоли размером с четвертак. Я забеспокоилась о том, как пойду с такими ногами на Южный полюс после массива Винсон. Планируя две экспедиции подряд, следует соблюдать особую осторожность.

Подъем ко второму лагерю был слишком крут для саней, поэтому мы набили рюкзаки как можно плотнее, сложили все, что нам понадобится, во втором лагере и вернулись в первый на ночевку. Спину то и дело сводило, а с ногами была полная лажа. Волдыри лопнули, превратившись в две кровоточащие раны. Я немного подсушила их, подержав открытыми на воздухе, затем смазала «Тройным антибиотиком»[46], замотала стопы и щиколотки пластырем и заковыляла к палатке-столовой.

– Погода против вас, – высказал свое мнение оперативный дежурный базового лагеря. – Следующие 48 часов ветер будет дуть со скоростью 80 км/час.

Похоже, нечего было и думать отправляться во второй лагерь утром, так что мы изменили наши планы. Нет смысла подниматься с такой метеосводкой. Команды, застрявшие во втором лагере, оказались перед сложным выбором: спуститься или попытаться все-таки совершить восхождение во время крохотного погодного окна. Два смельчака воспользовались возможностью и добрались до вершины – ура в их честь! – но остальные спустились вниз, чтобы пересидеть непогоду в первом лагере. Мы знали, что нас ждет, поэтому нарубили ледяные блоки и выложили из них стены, чтобы защитить палатки. Когда в первый лагерь подтянулись другие команды, ледовую архитектуру разнообразили иглу, арки и прочие хитроумные конструкции.

Дэниел устроил наш лагерь чуть в стороне от других экспедиций, потому что любил уединение. Я тоже, но это означало более длинные походы в туалет, а Дэниел все равно действовал мне на нервы. Он решил назвать нашу палатку-столовую «Кафе Боба Марли», и я была уверена, что он ставит один и тот же плейлист, Buddha Bar meets electric chill-out rock/jazz/funk, нарочно, чтобы бесить меня. Тим включал кавер-версию песни Кейт Буш Running Up That Hil, но я понятия не имела, кто такая эта Кейт Буш, как не знала и то, что он слушает ремейки (1985, чувак!). Мне нравятся величайшие композиции Баба Марли или мой любимый микс Bob Marley vs. Funkstar De Luxe’s «Sun Is Shining», но рано или поздно регги надоедает и мне, и теперь я оказалась в ловушке, причем в свой день рождения, никак не меньше. Я пыталась читать, пока одни и те же четырнадцать песен звучали снова и снова благодаря питанию от самой бесперебойно работающей солнечной батареи со времен девственниц-весталок.

Целую неделю буря за бурей не выпускали нас из палаток, благодаря этому ноги у меня поджили, но все мы чуть не спятили от долгого сидения в лагере. Однажды метель немного утихла, и женщина из другой экспедиции предложила заняться йогой. Альпинисты всех национальностей выползли из своих палаток и старались то согнуться, то растянуться в ботинках, теплых шапках и печатках. Самый южный урок йоги в истории, насколько я знаю.

Когда ветер стих до вполне сносной, хотя и резкой скорости в 5 м/с, мы единогласно решили, что надо по-пробовать. Это была ужасная идея. Может, мы слишком засиделись, отдыхая. Может, склон оказался круче, чем я помнила. Я боялась снять с плеч тяжелый рюкзак, потому что не была уверена, что мне хватит сил снова поднять его. Чувствовала, как пятки снова превращаются в сырое мясо. Когда пришло время строить палатки во втором лагере, от меня не было никакого толку. Я пробормотала извинения, заползла в палатку и занялась стертыми ногами.

На следующее утро мы направились к вершине. Мои руки так закоченели, что я никак не могла застегнуть куртку. Дэниел помог, но потом я жестоко пожалела об этом. Оставалось лишь молиться о том, чтобы несмолкающий ветер заглушил непрерывное зудение его язвительных комментариев. Мы сбросили рюкзаки на гребень, уходящий вверх, и совершили последний рывок к истинной вершине. Пирамида вершины более крутая и больше открыта ветрам, так что, карабкаясь вверх на последних нескольких метрах, я делала сознательное усилие, чтобы оторвать взгляд от земли и насладиться невероятным видом. Сияющий россыпями бриллиантов белейший снег покрывал зазубренный гранит. Скалы, возраст которых превышает миллиард лет, вздымались к синему, как глаза новорожденного, небу. Казалось, весь континент вмерз в толщу времени.

5 декабря 2012 года, полдень. Я поднялась на массив Винсон, самую высокую точку Антарктиды, 4 892 м.

Мы остановились, чтобы сфотографировать вершину, и направились вниз. Подъем дался тяжело моей спине, но спуск был труден для коленей Дикона, поэтому я не стала предпринимать свой обычный бросок вниз, к самому нижнему лагерю. Мы держались вместе и в умеренном темпе прошли до первого лагеря, где нагрузили сани и начали долгий путь к базовому лагерю, черпая энергию в лучах незаходящего солнца и тюбиках с энергетическими гелями.

На следующий день, вернувшись в Юнион-Глейшер, я была разбита, но мне все равно не терпелось сложить вещи для Южного полюса и немного потренироваться на лыжах. Дэниел провел последнюю проверку снаряжения и выдал вердикт:

– Ты готова.

– Вас понял, – ответила я. – Просто надеюсь, что ты умеешь пользоваться компасом.

Глава 17

Полярное исследование – лучший способ скверно провести время в условиях чистоты и уединения.

Эпсли Черри-Гарранд «Самое ужасное путешествие в мире»

Если представить себе Землю в виде круглого леденца, то Южный полюс – то самое место, куда втыкается палочка. Высота может меняться, но остается в районе 2834 м, что не было большой проблемой для тех из нас, кто только что сошел с массива Винсон. Но мы, конечно, не ожидали, что это будет легкая прогулка. Температура летом в Южном полушарии колеблется в среднем от -12° до -26°, и ALE предупреждает на своем сайте, что экспедиция «чрезвычайно сложна, может проходить в условиях сильных ветров и бурь» и включать «необходимость переносить значительные тяжести непрерывно в течение многих дней». Им осталось только упомянуть, что «благополучное возвращение не гарантируется».

Когда собираешься тянуть сани, а не просто подниматься в гору, комплект снаряжения бывает несколько иным. Во-первых, вам нужна упряжь, она должна плотно обхватывать талию и плечи, к ней крепятся две отдельные постромки с карабинами, которые и тянут сани. Нижняя сторона лыж оснащается нейлоновой или мохеровой «изнанкой», чтобы предотвратить проскальзывание. «Муфты», похожие на неопреновые рукавицы, крепятся к лыжным палкам, и руку в перчатке суешь прямо в них, чтобы предотвратить обморожение кистей.

Самолет высадил нас на 89-й параллели южной широты, примерно в 112 км от Южного полюса. Две команды по пять человек пройдут на лыжах до самого последнего градуса. Команду А возглавлял американец Скотт Вулумс, а команду Б – шотландец Дэвид Гамильтон. Когда мы прибыли, команда Б решила сначала разбить лагерь, а моя команда А решила выступать сразу.

Одевшись и собравшись, я поставила громкость в наушниках на минимум и позволила ногам двигаться в естественном ритме – шшш, шшш – одна нога, другая, одна, другая. Округлим цифры: около 112 км за семь дней – по 18 км в день, или больше, если мы хотим до-браться до цели быстрее, чем за неделю. Это если не будет бурь, если мы не заблудимся, если некто не заболеет и не пострадает, если самолеты будут летать без задержек. Статистическая вероятность того, что все пойдет правильно, равнялась примерно нулю, поэтому умная команда А решила заложить в план лишние мили на случай самого неблагоприятного сценария, и выполняя задуманное, мы за первые полдня прошли около 9 км. Если так пойдет и дальше, мы скоро будем опережать команду Б на целые сутки.

Когда мы разбили лагерь, я устроилась в двухместной палатке вместе с Дэниелом. Один из британцев и другие американцы разместились в палатке-столовой, которая была больше, но там люди с раннего утра то приходили, то уходили. Наш проводник, Скотт, поселился один, ему, наверное, было холоднее всего, но, похоже, его это ничуть не беспокоило. Сверхлегкие, однослойные палатки Hilleberg туннельного типа очень просты по конст-рукции, так что их легко установить, и на кипенно-белом снегу они напоминали ярко-красных гусениц. Пока остальные кипятили воду и готовили ужин, мы с Дэниелом оборудовали нечто вроде туалета, где все могли уединяться со своими туалетными пакетами: круглое отверстие со ступенями, ведущими вниз, и снежные блоки вокруг, обеспечивающие уединение и защиту от ветра. Не буду вам лгать, я возненавидела ледяной туалет. Там было просто чертовски холодно. Если только выдавалась такая возможность, я всегда старалась подгадать так, чтобы, когда Дэниел будет чем-то занят, устроиться в тамбуре нашей палатки.

В первый день на ужин была домашняя еда и шоколадные трюфели. Мы набросились на это угощение, понимая, что до конца экспедиции нам предстоит питаться пайками из пакетиков. Как только наши дела были закончены, мы с Дэниелом обозначили наши зоны «М» и «Ж», каждая размером с пляжное полотенце, и устроились с напитками и закусками. Он предложил мне немного напитка Zuco, оставшегося после последней экспедиции на Аконкагуа, и я выпила целый литр, пока мы слушали музыку, читали книги и разбирались с нашими гаджетами. Спала я крепко, как младенец, как всегда в экспедициях, как на большой высоте, так и нет. Я принимаю мелатонин, так что, пока другие жалуются на кошмары, я сплю. К концу каждого дня я бываю так измотана физически и умственно, что не смогла бы бодрствовать, даже если бы захотела.

– Ешьте побольше, – наставлял нас за завтраком Скотт, наш новый шеф-повар. – Сегодня вам понадобится много энергии.

Я хотела ответить какой-нибудь шуткой, но тут один из британцев наклонился, и его вырвало прямо на спальник, принадлежащий отошедшему по нужде соседу. Дэниел успел ловко отскочить в сторону, удержав во время своего пируэта свою миску с завтраком. Это напомнило мне тот момент, когда мы с отцом ловили рыбу на льду, и он провалился под лед, но сумел не выронить свое пиво. (Приоритеты, господа, все дело в приоритетах!)

Сосед британца по палатке был на удивление невозмутим, когда вернулся и обнаружил постигшую его неприятность.

– Не переживайте, – сказал он, пока ему передавали салфетки. – У меня дома маленький ребенок.

Обо всей этой истории, начавшейся с предложения «есть побольше», старались в будущем вспоминать поменьше.

Мы все согласились нести часть группового снаряжения освободив от этого занемогшего британца. На первый взгляд это звучало очень мило, но на самом деле просто никому не хотелось задерживаться из-за него. Да уж надо было есть побольше, думала я. Буксируя свои нагруженные сани по 8–12 часов в день, я старалась оставаться сосредоточенной и спокойной. На многие километры вокруг ничего не было видно, на все 360° обзора – вообще ничего, только снег и снег. Это было все равно, что держать в руках и пытаться читать книгу, все страницы в которой пусты. Трудно было ориентироваться, приходилось выискивать на горизонте бугорок и фокусировать на нем взгляд, пробираясь по застругам[47], длинным острым бороздкам, вырезанным в снегу порывами ветра. Время шло, солнце почти не двигалось на небе от полудня одного дня до полудня другого. Из-за безжалостного ветра у меня звенело в ушах. Все – повторяю, все – части нашего тела были закрыты. Вообще все. Всякий раз, останавливаясь на отдых, мы надевали рассчитанные на температуру ниже -40° пуховые куртки, которые везли под рукой на верху саней.

Ночью я лежала в спальнике и читала книгу сэра Ранульфа Файнса «Капитан Скотт», в которой излагалась мучительная история первых антарктических экс-педиций. Капитан Роберт Фолкон Скотт, офицер британского королевского флота и первопроходец, объявил на весь мир, что первым окажется на Южном полюсе, но, добравшись туда, обнаружил там записку от норвежского исследователя Руаля Амундсена, в которой в основном говорилось: «Если мы погибнем на обратном пути, пожалуйста, сообщите королю Норвегии правду о том, кто первым добрался до Южного полюса». Хотела бы я знать, как это повлияло на физическую и умственную выносливость экспедиции Скотта? Тем не менее, будучи истинным джентльменом, капитан Скотт взял записку на тот случай, если Амундсен не вернется. (В конце концов, так оно и вышло, Амундсен пропал в другой экспедиции спустя более десятилетия.) Скотт и его люди погибли во время бури от голода и истощения, когда до ближайшего склада продовольствия и до спасения им оставалось идти менее 20 км. По религиозным соображениям они не приняли морфин, чтобы облегчить свою смерть, веря, что иначе их души будут прокляты и попадут в ад. Они просто ждали смерти и позволили переохлаждению прикончить их. Не могу перестать думать о том, как капитан Лоуренс Отс [48]вышел из палатки в свой 32-й день рождения, сказал напоследок. «Пойду пройдусь. Возможно, задержусь».

На третий день мы прошли более 19 км, и Дэниел почти все время был нашим штурманом, так что вечером он заполз в спальник и мигом провалился в сон, а я смогла, наконец, заняться личной гигиеной в полевых условиях и обтерлась с ног до головы влажными салфетками Wet Ones. Мне нравится очищать лицо, ноги и интимные места каждый день, а остальные части – когда представится такая возможность, а это намного легче, когда твой сосед по палатке женщина, а не мужчина. Я стянула носки и глубоко вдохнула холодный воздух. Три пальца на правой ноге стали липкими и приобрели неприятный пурпурный оттенок гниющей сливы. Я сжала их большим и указательным пальцами и ничего не почувствовала, они совсем онемели, словно галька на пляже.

– Черт! Нет, нет, нет, нет…

Я так старательно занималась стертыми пятками, что даже не заметила признаков обморожения пальцев ног. В голове замелькало тошнотворное слайд-шоу о том, как Перри пытался оживить свою обмороженную стопу на Эвересте. И все ужасные видео с YouTube. Хуже всего, что перед моим мысленным взором никак не исчезало воспоминание о культе искалеченной ноги моей матери и о пластиковом протезе с лиловой имитацией плоти.

– Дэниел? – я принялась пихать его. – Дэниел, проснись!

– Уф… Что такое? – он перекатился на бок, заслоняясь от солнечного света.

Я указала на свою стопу. Он потер висок и сказал:

– Ну ни фига себе. Когда ты успела?

– Не знаю, – ответила я. – Сейчас не это важно. Я просто хочу узнать, что мне теперь делать.

Он был так вымотан, что толку от него сейчас было мало. Я быстро оделась и пошла в палатку Скотта. Он осмотрел мои пальцы и посоветовал:

– Да, это лучше держать под контролем. Прими пока ибупрофен. Вечером, как буду звонить в Юнион-Глейшер, спрошу у них совета.

– Похоже на ботиночное обморожение, – сказал в тот вечер врач из Юнион-Глейшер.

– Ботиночное обморожение? – переспросила я.

– Такое случается с лыжниками на длинных дистанциях, – пояснил Скотт. – Происходит от того, что на ходу лыжник упирается пальцами в ботинок, а ботинком в лыжу. Особенно часто это возникает, если второй палец на стопе длиннее первого, вот как у тебя. Получается повреждение тканей, напоминающее обморожение, отсюда и лиловый цвет, а потом могут вздуться волдыри. Не буду тебя обманывать: это очень больно.

– Класс. Опять волдыри. И боль.

– Как ты держишь стопы на ходу, поднимаешь или продвигаешь вперед?

– И то и другое, я думаю.

– Ладно. Завтра я еще раз осмотрю тебя.

После ужина и горячего шоколада мы отправились спать, но в час ночи я проснулась от невероятной колющей боли в стопе. Пальцы ног покалывало и дергало. Казалось, мне прижигают их раскаленным железом. Черт! Боль приходила и уходила без предупреждения, вспыхивая, как молния, всякий раз, как я засыпала и нечаянно касалась стопой другой ноги или шва спальника. В конце концов, измученная и встревоженная, я принялась рыться в аптечке в поисках викодина, после чего, наконец, уснула. Я боялась того, что принесет новый день, но, как это ни странно, весь день шла на лыжах и ничего не чувствовала. Однако на следующую ночь и дальше, когда ткани начинали оттаивать после нескольких часов на морозе, мне казалось, что в стопу вгрызается гремучая змея, раз за разом выдергивая меня из глубокого сна. Я лежала и дрожала, стараясь не стонать и не шевелиться и приказывая себе отдыхать, даже если нет сил уснуть.

Я прочитала последние страницы своей книги и лежала, размышляя над советом сэра Ранульфа Файнса. Являясь исследователем, он рассуждает в книге «Капитан Скотт» и о том, как осторожно следует подходить к трактовке записок и дневников любых экспедиций. После тяжелого дня так и хочется обвинить товарища по команде в том, что он ничем не помогает остальным, достаточно резко выражая свои мысли в личном дневнике. Но представьте себе, что автору дневника, его спутнику или им обоим суждено погибнуть на следующий день. В этом случае тот, кто станет читать дневник экспедиции, предположит, что автор ненавидел своего товарища по команде, тогда как на самом деле у них просто выдался нелегкий день. Мне нравится, что Файнс делает особый акцент на этом. Видит бог, если бы я вела дневник, любой его читатель узнал бы, что это, будь оно трижды неладно, ведро совершенно бесполезно, а такой-то или такая-то движутся так, словно к заднице им привязали пианино. Читателю показалось бы, что я ненавижу всех и каждого, потому что в конце долгого дня пути нет сил на размышления или рассуждения. В такое время насущные проблемы кажутся важнее будущих наград, но, оглядываясь назад, понимаешь, что все связано: преодолев малые трудности, получишь лишь малые награды. Великие трудности – великие награды. И мы все просто пытаемся дойти и выжить.

Я дочитала «Капитана Скотта» и разорвала книгу пополам, чтобы поделиться с ребятами. Утром, которое ничем не отличалось от полуночи, я осторожно натянула носки и сапоги и вернулась к саням, не в силах избавиться от тяжелого ощущения после чтения. Посмертная слава во льдах, крушение надежд, неожиданные повороты прихотливой судьбы – все это было слишком актуально в сочетании с обжигающим холодом в ноздрях и тупой болью от сотрясения мозга, которая все никак не отпускала меня. На седьмой день вдали показались стоящие на значительном расстоянии друг от друга постройки станции Амундсен-Скотт на Южном полюсе.

15 декабря 2012 года, 14 часов. Мы дошли до географического Южного полюса.

Команда Б отставала от нас на целые сутки, так что нам пришлось ночевать на Южном полюсе, поджидая их. Мы разбили лагерь и осмотрели станцию, где летом работает более двухсот человек. Это настоящая нирвана для энтузиастов, легенда истории и научных исследований теории большого взрыва, нейтрино, таяния ледников – они там заняты невероятным разнообразием задач. Станция Амундсен-Скотт на Южном полюсе живет по новозеландскому часовому поясу, а мы жили по чилийскому времени, так что я понятия не имею, что у них там было, день или ночь, но нам поставили печати в паспортах, показали станцию и позволили расплатиться долларами США в магазинчике, где торгуют сувенирами с Южного полюса. К сожалению, нас не пустили в кафе, а это единственное, чего так отчаянно хотелось.

Мы сфотографировались внутри и снаружи, позируя у официальной вешки Южного полюса. Он помечен полосатым, как новогодний леденец, шестом с зеркальным шаром наверху и развешанными вокруг международными флажками. Мы подошли к точному месту географического Южного полюса, где сходятся все меридианы. Я развлекалась: стоило пройти вокруг этой точки несколько шагов, и готово путешествие вокруг света. На следующий день к полюсу дошла команда Б, а потом самолет с лыжным шасси забрал нас всех и доставил в Юнион-Глейшер. Прежде, чем появились русские в бобровых шапках и с водкой, чтобы доставить нас в Пунта-Аренас, я успела пробраться в душ с нагретой ледниковой водой. Сидя в хвосте грузового самолета, я составляла очередные списки и пыталась шевелить посиневшими пальцами ноги, не снимая ботинок.

На подготовку к восхождению на Аконкагуа у меня было всего три недели. Худшее, что можно себе представить – заявиться на любую гору без всякой подготовки, и тем более неразумно поступать так, собираясь подняться на высочайшую вершину Западного полушария. Я была так увлечена всем, что ожидало меня в ближайшее время, что попросту забыла позвонить Джонатану и сообщить, что со мной все в порядке.

Глава 18

Я знаю только три настоящих вида спорта: корриду, альпинизм и автогонки. Остальное – просто игры.

Барнаби Конрад, писатель, тореадор и боксер

Когда через пару дней я, наконец, позвонила Джонатану и сказала, что сажусь на рейс в Бостон, ему не пришлось повышать голос, чтобы я поняла, до чего он взбешен.

– Значит, у тебя все в порядке, – сказал он.

– Да, я… Ох, черт.

Британцы не взрываются от гнева, как американцы. Британцы просто тихо бурлят от ярости, и почему-то это нервирует еще сильнее.

– А позвонить тебе не пришло в голову? – спросил он.

– Там почти не ловит связь. И времени было мало.

– Ну да. Ты сумела позвонить из базового лагеря на Эвересте, но из Юнион-Глейшер, огромного частного лагеря с полным спектром услуг, ты, значит, не сумела со мной связаться? И зачем тогда платить за спутниковую связь?

– Прости, но нам было совершенно…

Нет. Никаких оправданий. Не бесконечный, пронизывающий холод. Не обмороженные пальцы. Не плохая связь. Я решила, что честнее будет признать, что он прав, и сказала:

– Муж, мне очень жаль.

Я сразу поняла, как глубоко я его обидела, и я чувствовала себя просто ужасно, но не знала, как это исправить. Вернувшись домой, я только и делала, что извинялась. Раз за разом. Искренне! Джонатан выслушивал мои сожаления с ледяной вежливостью, с какой принял и мой подарок – кружку с Южного полюса, которую, вообще-то, я купила ему на Рождество.

Я выросла в доме, полном необузданного гнева. Когда кто-то сердился, словами швырялись, как боевыми топорами, двери хлопали, тарелки разбивались о стены, кулаки сжимались и время от времени подбивали кому-нибудь глаз. Гнев Джонатана был полной противоположностью этому, вот такой уж каламбур. Его тщательно сдерживаемые эмоции были подобны безмолвному чудовищу под кроватью. В каком-то смысле это было хуже, чем подогретые алкоголем драки и склоки, в которых я росла, потому что раньше я была ни в чем не виновата, а тут я сама все испортила.

– Может, мне устроить себе более строгий график тренировок? – я пыталась поддразнить его. – Пятьдесят оттенков кардио?

Он хмыкнул. Его это не забавляло.

Я могла лишь отправиться в спортзал и бегать на установленном на максимальный уклон беговом тренажере, надеясь, что Джонатан простит меня, и мысленно обещая себе, что никогда, никогда больше не буду пренебрегать звонком ему. Пришлось смириться, когда он заявил, что хочет, чтобы я сопровождала его в Мэн на долгие выходные. Я рассчитывала с толком провести каждый драгоценный день тренировок между Южным полюсом и Аконкагуа и надеялась, что в то немногое свободное время, которое у меня было, проверить снаряжение, связаться с подругами, пытаясь хоть как-то вернуться к нормальной жизни. Но пришлось наступить на горло всем своим желаниям.

– С удовольствием, дорогой, – согласилась я, желая загладить свою вину.

Я совсем не сентиментальна, но не хотелось чувствовать себя полным ничтожеством в Рождество. В детстве я ненавидела праздники – Рождество, День независимости, даже свой день рождения, – потому что знала, что родители будут пить больше обычного. Отец всегда брал нас с Беном посмотреть праздничное шествие в День благодарения в Детройте, пока мама устраивала традиционный праздник. Он парковал свой грузовик, вытаскивал из него две лестницы, накрывал их листом фанеры и командовал: «Ну, забирайтесь». Мы карабкались на импровизированную трибуну, чтобы помахать Сната-Клаусу с лучшей смотровой площадки во всем городе, а отец прикладывался к бутылочке мятного ликера, которым охотно делился с нами.

В канун Рождества мы посещали мессу в церкви Святых Кирилла и Мефодия Словацкой греко-католической церкви, недалеко от Ван-Дайк-авеню в Детройте. Богато украшенный старый храм тогда уже начинал разрушаться, а то, что от него осталось, снесли в 2003 году. Впрочем, в дни моего детства это было достаточно монументальное сооружение, вполне способное внушить нам страх Божий. На своде выше алтаря огромными готическими буквами была выведена надпись KLANAJME SA VECNE SVIATOSTI OLTARNEJ! («Поклоняемся вечной святости алтаря!»). Святые Кирилл и Мефодий – апостолы, обратившие словаков в христианство в IX веке, и богослужения проходили на словацком или латинском языках, ни один из которых я не понимала.

Мы с Беном почти каждое воскресенье ходили в церковь с бабушкой и дедушкой по материнской линии, а иногда отправлялись всей семьей, с мамой и папой. Краем глаза я наблюдала, как отец неизбежно засыпал во время мессы, а потом бывал большой воскресный обед в доме у бабушки. Прежде чем приступить к нарезанной спиралью ветчине и запеченному картофелю, надо было «омыть» руки серебряным пятидесятицентовиком, чтобы привлечь богатство. Когда нам с Беном позволяли выйти из-за стола, мы часами играли на чердаке: в огромной пыльной сокровищнице воспоминаний, тайн и увлекательных предметов, среди которых были кирка и фонарь – обязательные для шахтера-забойщика инструменты, принадлежавшие когда-то деду. Как и его отец, в честь которого ему дали имя, он раньше трудился в темной горе. Каждый из них, работая в угольных шахтах, потерял хотя бы один палец на руках. Теперь, совершая восхождения, я делаю замах, чтобы выгнуть ледоруб в склон, и непременно думаю о них, об этих сердечных добряках, характер которых закалился в страданиях и невзгодах. Они махали киркой и оставляли свою кровь на камнях, смиренные и несгибаемые, не прекращавшие двигаться вперед.

Когда мы с братом играли на чердаке, дедушка любил пугнуть нас, шепотом произнося что-нибудь в вентиляцию либо стуча и гремя ключами. Вдруг из ниоткуда раздавался неведомый голос: «У-у-у-у…» Мы с Беном застывали совершенно неподвижно, пытаясь сообразить, что же это такое, а потом выдержка подводила, и мы скатывались вниз по ступенькам, во все горло вереща и в полной уверенности, что на чердаке живут привидения.

Когда я была маленькой, мы много времени проводили в доме бабушки и дедушки. Мама была младшей из их шестерых детей. Сестра была старше ее на 22 года. Помню, как бабушка учила меня вставать на колени и складывать руки для молитвы. Она терпеливо ждала, пока я припоминала наизусть Молитву Господню, говорила мне о том, что надо быть благодарной, хранить смирение и верить. Бабушка рассказывала множество историй: это были короткие, содержательные басни, которые всегда заканчивались нравоучительной моралью, и длинные, увлекательные повествования о наших предках, выходцах из Австро-Венгрии.

– Расскажу вам историю о матери моего отца, – говорила она. – Это чудесная история, и все же немного груст-ная. Она была родом из королевской родни. Моя кузина нашла фотографию, так что вы сами можете убедиться, была очень хороша собой и хорошо образованна, но вышла замуж за простолюдина, поэтому ее семья отреклась от нее. Они прислали к ней карету, битком набитую ее платьями. Словно хотели сказать: «Где себе постелила, там и спи», – бабушка отряхивала одну ладонь другой, показывая, как семья отказалась от нее. – Ну а теперь расскажу о моей матери. Они были очень бедные. Каждый день они с отцом выгоняли овец на луг пастись, а каждый вечер гнали их домой, так что в школу она никогда не ходила. Не умела ни читать, ни писать, пока не вышла замуж за моего отца. Это он научил ее грамоте. Его мать была хорошо образованна, ну и он тоже.

Я слушала рассказы о том, как люди выбирали любовь, а не деньги, как преодолевали жестокие невзгоды, а потом возвращалась домой с родителями, которые уже были наполовину пьяны, когда садились в машину, и полностью пьяны, когда мы с Беном натягивали на головы одеяла, пытаясь заснуть. С годами территория вокруг храма Святых Кирилла и Мефодия пришла в упадок и превратилась в пустырь, выжженный призрак старого квартала. В последний раз я была там на похоронах брата. Спустя некоторое время церковь разрушилась, и говорили, что в руинах живут привидения. Будучи сентиментальной, пока церковь окончательно не рухнула, мать отвела нас с Джонатаном туда на экскурсию. Я подобрала у фасада приличный обломок мрамора, и он путешествует со мной по всему свету, где бы я ни устраивала свой дом.

Рождество 2012 года было настолько праздничным, насколько я была способна притворяться. Штат Мэн расположен относительно недалеко, и поездка туда не отняла слишком много времени от тренировок, но это все, что стоит знать о штате Мэн зимой: я вернулась здоровой из Антарктиды, только чтобы слечь с ужасной простудой, которую подхватила в Мэне. Одаривший меня лающим кашлем бронхит затянулся, забивая грудную клетку и носовые пазухи, пока я укладывала вещи, собираясь в Аргентину. Кроме того, с ногами у меня до сих пор была полная беда. Врачи в Юнион-Глейшер не смогли установить диагноз – истинное или ботиночное обморожение, но в Бостоне ортопед заверил меня, что особого различия между ними нет. Покрытые волдырями пальцы ничего не чувствовали, оставались фиолетовыми и раздутыми от жидкости. Я принимала кайенский перец и стручковый перец в капсулах, они должны были снять отек, но от такого лечения несчастный желудок расстроился вконец. Хватило бы пальцев двух рук, чтобы сосчитать, сколько дней мне удалось нормально тренироваться. Утешала мысль о том, что при восхождении со мной будут верные друзья, Остин и Дэниел, но потом Остин рассказал мне по электронной почте о том, как в первый раз ему не удалось подняться на Аконкагуа. Просматривая блоги более опытных альпинистов, я заметила, что такое часто случается.

Что же это за гора такая, что столько народу терпят на ней неудачу, гадала я.

Возьмем, например, высоту: почти 7010 м, это не только высочайшая гора Южной Америки, но и самый высокий пик обеих Америк, а также Южного и Западного полушарий. Многие пытались подняться на нее в самом начале своей серии Семи вершин, считая эту гору просто одной из списка. Традиционный маршрут через долину Хорконес обычно занимает около трех недель, с юга он ведет на западный склон горы. Сама гора казалась довольно простой, за исключением вершины, где нам предстояло пересечь наклонный траверс длиной 214 м, ведущий к скалистому кулуару и обрывистым провалам, а оттуда подняться еще на 457 м к вершине-пирамиде. Итого: до вершины добираются не все, но погибают очень немногие.

Я думала, что мы втроем, забронировавшие экспедицию через IMG, – Остин, Дэниел и я – сможем уложиться туда-обратно в три недели. Небольшая команда всегда более маневренная. Я уезжала из Бостона, твердо настроившись, что не стану тормозить других, что бы там ни было, включая и экстремальную высоту. Без адекватной возможности тренироваться мне придется рассчитывать на знания, память мышц, прилив адреналина и, будем надеяться, удачный график акклиматизации.

Аконкагуа находится в аргентинской провинции Мендосе, и этот край виноделия очень напомнил мне калифорнийскую долину Напа, благодаря живописным виноградникам на холмах вокруг причудливых городков. Приехав, мы получили разрешения на восхождение и, засев в очаровательной забегаловке на тенистой площади, планировали отъезд, угощаясь толстыми стейками и запивая их большим количеством местного мальбека. На следующий день нас отвезли в Пуэнте-дель-Инка недалеко от национального парка Аконкагуа, откуда предстояло начать восхождение. Переезд на юг на расстояние всего 112 км отнял у нас 2,5 часа, но это было не страшно, так как у водителя был потрясающий плейлист, а я сумела произвести на него впечатление своими знаниями в области «угадай мелодию». Обычно достаточно мне было услышать начальный рифф на гитаре, и я уже угадывала.

– Jethro Tull: Aqualung.

– Знаю-знаю-знаю! Deep Purple: Highway Star.

– А это со всем просто. Это Pink Floyd: Time.

Я выиграла миллион раз и ошиблась только трижды. Как тебе такое, Bob Marley Cafe?

Мы прибыли в Грахалес и связались с местной логистической компанией недалеко от въезда в национальный парк Аконкагуа. Наши баулы взвесили перед тем, как навьючить ими мулов. Тем временем мы болтали с персоналом о метеосводках и погодных условиях. Мягким летом выше 4999 м температура ночью обычно понижается всего на несколько градусов ниже нуля, в то время как типичная температура на вершине составляет примерно –30°, так что я решила, что лучше возьму с собой и ботинки Olympus Mons, и альпинистское снаряжение. Мы с Остином договорились быстро совершить акклиматизационный подъем на 300 м, пока Дэниел будет разбираться с бумагами.

Вы уже знаете, что я люблю Гималаи за бескрайние просторы и величие, но Анды – покрытые снегом, окайм-ленные яркими зелеными предгорьями и цветущими лугами, щеголяющие серебристой полосой облаков, напоминающей боа из перьев, – оказались самым красивым горным хребтом, что мне доводилось видеть.

– Первый день рельеф будет почти плоским, – рассказывал Дэниел. – До лагеря Конфлуэнсия на высоте 3353 м около 8 часов ходу.

– Конфлуэнсия, – повторила я. – Звучит, как болезнь легких.

Мы вышли в хорошем темпе и добрались до лагеря за 5 часов, значительно опередив наших мулов, так что друзья из Грахалеса позволили нам разместиться в одной из своих больших палаток и накормили обедом из мяса с картофелем, который был ничуть не хуже превосходного русского угощения, которым нас потчевали на Эльбрусе. На следующий день мы поднялись до Пласа-де-Мулас на высоте более 4272 м и разбили лагерь, планируя задержаться еще на один день, чтобы восполнить потерю жидкости и акклиматизироваться. Дэниел предупредил, что в лагере работает врач, который замерит у всех пульс, уровень содержания кислорода в крови и артериальное давление.

– Он вправе задержать вас, если ему не понравятся ваши показатели, – добавил он.

Так, а у меня в крови присутствует фактор коагуляции V (фактор Лейдена, это генетическая предрасположенность к образованию тромбов), плюс у меня по жизни пониженное давление, но я всегда консультируюсь со специалистами по сердечно-сосудистой системе. Доктор Хакетт, врач в области высотной медицины, для каждой экспедиции подбирал мне комплект медпрепаратов. Я воспринимаю все всерьез, и меня немного беспокоило, что врач, не знающий особенностей моего организма, может неверно интерпретировать мои показатели или рассматривать их вне контекста, а Дэниела тревожили слухи о том, что местные проводники собираются ставить препоны проводникам с Запада. Мы осторожно подо-шли к палатке медпункта, и – черти бы забрали мое невезение! – давление у меня оказалось 100/60, а уровень кислорода – 89 %, что я полагала нормальным. Показатели Остина были немного лучше, а у Дэниела– ближе к моим, но врач поманила меня к себе.

– Мне очень жаль, но я не могу разрешить вам совершить восхождение, – сказала она. Я начала было возмущаться, но она отмахнулась от меня, как от мошки. – Пейте побольше жидкости и приходите завтра.

Я беспокоилась, что показатели могут только ухудшиться, особенно если учесть, что всю ночь на такой высоте я буду вместо сна то пить жидкость, то избавляться от нее. Но врач не стала меня слушать, сжав губы, как створки ракушки, она кивком указала мне на дверь.

– Чушь собачья, – возмущался Дэниел. – Ни на одной другой горе нет ничего подобного. Даже на Эвересте.

– Может, мне стоит пробежаться, – предложила я. – От этого сердце будет биться чаще.

– Может, и стоит, – похоже, я его не убедила.

Я рысцой потрусила в интернет-центр, настроившись засесть там и узнать, как можно поднять себе давление без дальнейшего обезвоживания, но меня отвлекли картины на стенах.

– Это самая высокогорная художественная галерея в мире, – сказал владелец, он же и живописец.

Я бродила вокруг, рассматривая красочные, как у фовистов, изображения мулов, женщин, детей, гор. Мне особенно понравился рисунок Аконкагуа, выполненный мелками. Он был в одной рамке с полароидной фотографией художника, рисовавшего пейзаж мелками, а рядом была подписана дата его восхождения.

– Не продается, – сказал художник, заметив, что я слишком долго задержалась перед этой картиной. – Почему она вам так понравилась?

– Думаю, потому что это картина в картине, – ответила я, – мне кажется, она частично создана на основе ваших воспоминаний о собственном восхождении. И это единственная картина в галерее, на которой стоит дата.

– Очень верное наблюдение.

Мне удалось очаровать автора, и он готов был поторговаться, но я сказала, что зайду еще раз после восхождения. Он приглашал меня потанцевать с ним и распить бутылочку вина, но я вежливо отказалась.

Вернувшись в общую палатку, я обнаружил Остина и Дэниела, которые развалились на мешках с бобами в обществе группы американских, итальянских и русских альпинистов из Силиконовой долины. Я плюхнулась рядом с подтянутой блондинкой по имени Алиса и заговорила с ней. Так началась наша многолетняя дружба, за время которой мы стали совершать восхождения вместе. На следующее утро я бегала вокруг лагеря, стараясь ускорить сердцебиение перед тем, как встать в очередь перед палаткой медпункта. Я стояла минут пятнадцать, трясла кистями и не прекращала бег на месте. Сегодня работал другой врач, и я ощутила прилив надежды, что он хотя бы выслушает меня, если окажется, что показатели у меня снова не в норме. Он надел манжету мне на руку и прицепил пульсоксиметр на палец. Затем отметил в моей медкарте: давление 99/59 и уровень насыщения крови кислородом 85 %.

– Эти показатели у меня всегда снижены.

Не успела приняться за объяснения, как он сказал:

– Вижу вы уже поднимались на многие вершины. Должно быть, вы хорошо разбираетесь в том, что для вас нормально. Как вы себя чувствуете? Жалоб нет?

– Нет, никаких. Я чувствую себя отлично.

– Очень хорошо. Желаю вам удачи.

Он подписал бланк, вручил его мне, и мы поспешили поскорее убраться оттуда, лишь на пару минут остановившись, чтобы попрощаться с Алисой и командой из Силиконовой долины. Мы выступили, шли быстро и к концу дня добрались до лагеря Кэмп-Канада на высоте 5050 м. До вершины, казалось, уже было рукой подать, кругом древняя вулканическая порода, пятнисто-серая, пронизанная сине-зелеными морскими и красноватыми шлаковыми вторжениями. Наверху нет ни снега, ни льда, поэтому нам пришлось набрать воды из ручья и продезинфицировать ее с помощью моего устройства Steripen, помогающего благодаря ультрафиолету сделать сомнительную воду пригодной для питья. Все таблетки для очистки воды через некоторое время приобретают странный вкус, и в принципе я стараюсь пить только кипяченую воду или из бутылок, но сейчас у меня пересохло в горле, и постепенно я привыкла доверять этому удобному приборчику, пользоваться которым меня научил Клифф Шишабангме. Если все обойдется, понос нам не грозит.

Следующие два дня мы миновали лагерь Нидо-де-Кондорес и двинулись к Высотному лагерю Колера на северном гребне.

– Колера или Холера? – проговорила я, рассматривая карту, на которой, как мне казалось, была ошибка в названии. – Опять какие-то намеки на болезни, кто только из придумывает?

– Не нравится мне прогноз на завтра, – ответил Дэниел. – Как бы не пришлось нам тут пробыть еще один день.

Ну что же, хорошо, еще день на то, чтобы отдохнуть, акклиматизироваться и разобрать снаряжение. Я перебирала свое снаряжение часами. Честное слово! Часами. Зато спать я легла, чувствуя себя суперготовой. Не знаю, что за полтергейст похозяйничал в моих вещах ночью. Утром мы встали в четыре часа, предвкушая быстрый завтрак и пятичасовой подъем, но почему-то я ничего не могла найти. Оказалось, что я уложила не ту маску для лица, не тот паек с перекусами, неподходящие слои одежды. Дэниел стоял у моей палатки, ворчал и читал мне мораль.

– Боже ты мой, Ванесса! Столько гор за плечами, а ты все никак не научишься разбираться в своем барахле? – и так далее, и тому подобное, как будто я сама себе ничего такого не твердила.

Неоднократно побывав на Аконкагуа, Дэниел рассчитывал, что мы будем там первыми. Наконец, мы выступили из лагеря, на полчаса позже и почти не разговаривая друг с другом. Он из тех, кому не нравится плестись в середине, как я узнала несколькими годами ранее, когда пыталась угнаться за ним по камням и осыпям. Кстати, в этом и заключается сложность экспедиции малой группой всего из двух человек; в большой группе можно рассчитывать на то, что портить всем настроение и задерживать всех будет кто-то другой. Если идут двое, то виноват будет или один, или другой, то есть или вы, или напарник. С нашей командой из трех человек шансы были лишь немногим лучше. Честно говоря, мы еще не совсем проснулись. Остин в полусне решил согреть ботинки грелками для рук и забыл их вынуть оттуда. Не знаю, как он этого не почувствовал, наверное, сосредоточенно думал только о предстоящем восхождении, но в итоге он заполучил просто адские мозоли на ногах.

Чтобы наверстать упущенное время, Дэниел решил вести нас вверх коротким путем по особенно крутому склону горы. Это было правильное решение. Через несколько часов мы были впереди всех и шли неплохо, несмотря на усиливающийся ветер и пронизывающий утренний холод. Я порылась в рюкзаке в поисках гелей со спортивным питанием или хоть какого-то перекуса с надписью «энергия». Тропа становилась более сложной, крутой, ледяной. В то утро у меня ушло несколько часов на то, чтобы окончательно прийти в себя, но, когда мы достигли траверса через Гран-Акаррео, отстающим оказался Остин. Наконец, мы остановились передохнуть у большой пещеры у подножия Каналеты – кулуара вблизи вершины, и уже оттуда двинулись вверх. Рельеф становился все круче и сложнее. Дэниел карабкался по скалам, перепрыгивая с валуна на валун, словно рыжий горный козел. Вот черт. Я шагнула чуть выше, двигаясь в кошках по твердой опоре. Обогнула камни и увидела, что тропинка исчезает за краем утеса.

– Дэниел? – позвала я.

Тишина. Я подошла ближе к краю, вытянув шею, чтобы посмотреть, глубока ли пропасть. Оказалось, очень глубока. Сердце ухнуло у меня в груди.

– Дэниел? Дэниел!

– Тут я, наверху. Прихватило меня, вот я присел.

– Черт бы тебя побрал, Дэниел, мог бы и не уточнять.

– Аконкагуа! – крикнул он. – Вышли последними, а поднялись первыми!

– Сколько раз мне позволено будет напомнить, как я говорила, что так оно и будет?

– Просто давай лезь ко мне сюда.

Он указал на тропинку, которая резко сворачивала вверх, к самой вершине пирамиды. Я лезла, перехватываясь руками. Ну, почти готово. Зазубренные слои скал спешили поведать свою историю о том, как они сошлись, а земля отказалась от них и извергла наверх, сокрушив и изменив.

20 января 2013 года, 11:30. Я поднялась на седьмую вершину в моей серии Семь вершин, Аконкагуа, 6962 м, (маршрут через Пласа-де-Мулас).

Через несколько минут к нам присоединился Остин, и мы сфотографировали друг друга на вершине под сияющим синим небом. Мы позировали у сваренного из свинцовых труб креста, стоя на заостренном пике, напоминавшем широкополую шляпу ведьмы. Тучи сгустились, и вскоре вокруг нас посыпался снег. Вершина – лишь середина пути, напомнила я себе. Дэниел жестом велел нам спускаться, и я сосредоточилась на крутых скалах. Начиная переход через траверс, поняла, что теряю жидкость. Усталость охватывала тело, сначала мышцы туловища, потом конечности, незаметно просачиваясь все дальше, словно густой ядовитый сок, и двигаться с каждым шагом становилось все труднее. Теперь мне приходилось расплачиваться за все дни, когда я пропускала тренировки. Не зря говорят, что выплата долгов дается тяжелее всего.

Неведомо откуда на нас налетела слепящая метель на стальной волне ледяного ветра. Я тихо кипела, не в силах понять, как Дэниел, с маниакальным упорст-вом следивший за сводками погоды, упустил возможность ненастья? И почему я сама ничего не заметила? Сама себя-то я считала опытным знатоком погоды. Еще в детстве мне нравились бури и грозы, казалось, я умею настраиваться на небо на какой-то интуитивной волне. Мы с Беном считали, сколько секунд пройдет (раз Миссисипи, два Миссисипи) от вспышки молнии до раската грома, потом делили результат на пять и прикидывали, далеко ли от нас гроза. Чаще всего мы игнорировали старое правило «Если гром – иди в дом» и ждали грома, игнорируя и более настоятельное правило «Увидел – беги» и лишь потом прятались. Теоретически я люблю хорошее ненастье, но это была просто нескончаемая, беспощадная атака. Я даже не помню, как мы дошли до Пласа-де-Мулас.

Теперь-то я поняла, почему эта гора так тяжело дается альпинистам и почему столько народу возвращается с нее с пустыми руками. Все было несложно, кроме самого дня восхождения. Как в старом анекдоте. «Ну а в остальном вам понравилась пьеса, миссис Линкольн?» Друзья из Грахалеса приняли нас, согрели, накормили снеками, напоили чаем и разрешили раскатать наши спальники на полу своей палатки-столовой, чтобы нам не надо было ставить свои. Художник принес мне свою картину, которую я купила, и, когда Дэниел фотографировал нас, этот странный человек подхватил меня на руки. Фотография вышла уморительная, но я поразилась, с какой легкостью он сгреб меня в объятия и поднял, словно тряпичную куклу.

На следующий день мы вышли из лагеря под холодным проливным дождем, словно три вымокшие крысы. Остин не мог за мной угнаться из-за мозолей на стопах после забытых в ботинках грелок, но я боялась, что, стоит только замедлиться, и я заработаю переохлаждение. Я чувствовала, как тепло покидает тело быстрее, чем я успеваю снова нагреть его, и продолжала шагать, уговаривая его.

– Ну же, мальчики, давайте. Нас ждет Miller. Вернее, мальбек.

Вернувшись в Мендосу, мы наконец-то вымылись и переоделись в сухое, а потом предались праздничному обеду с обильными возлияниями. Но прежде, чем я, пошатываясь, пошла спать, набрала номер Джонатана. Нет-нет-нет, я не забыла позвонить ему. Хватит мне того, что он устроил в прошлый раз.

– У меня получилось! И я привезу тебе самый лучший мальбек на свете! Он просто прекрасен.

– Но все же хуже, чем фразцузское бордо или бургундское.

– Да ладно тебе, муж. Это же Новый Свет. Нельзя же вечно торчать в Старом Свете.

На местном рынке я купила разноцветные сумки и браслеты инков для Меган и Лары, наших крестниц в Лондоне, а для мальчиков Пиппы купила футболки с надписью «Я побывал на Аконкагуа».

Вернувшись в Бостон, я вздохнула с облегчением. С Семью вершинами закончено, а от Большого шлема меня отделяет всего один полюс.

Глава 19

К вершине горы ведет множество троп, но вид оттуда всегда один и тот же.

Неизвестный автор

У меня было два месяца на подготовку к Северному полюсу, и я решила использовать их по максимуму. Я все еще кашляла, но ноги понемногу заживали. Пора было выбираться и начинать буксировать проклятую шину. Никогда больше не стану отказываться от тренировок, к тому же я была полна решимости вернуться к нормальной жизни: проводить время с Джонатаном и друзьями. Я не полностью осознала, насколько выпала из жизни, пока не оказалась на улице Манхэттена вместе с прилетевшей из Гонконга Стефани. Пока мы прогуливались, рассматривая витрины, я сказала, не задумываясь.

– Мне надо быстро в туалет. Погоди, я сейчас отойду и… Ох ты! – я спохватилась, и мы с ней расхохотались.

– Нет, дорогуша, – мягко сказала Стефани. – Ты снова в бетонных джунглях.

Мы опять рассмеялись, и я ощутила себя тряпичной куклой, словно меня опять неожиданно подхватили на руки.

За обедом Стефани сказала:

– Я тут смотрела статистику Семи вершин. Самой быстрой женщине на Семь вершин потребовался почти год. Ты могла бы побить ее рекорд, если снова поднимешься на Килиманджаро.

– Что-то я не пойму, – ответила я. – Я же прошла Семь вершин. И на Килиманджаро я была.

– Да, но это было до того, как ты стала настоящей альпинисткой.

– Хочешь сказать, до того, как ты появилась в моей жизни.

– Именно, – подтвердила Стефани. – Я хорошо поработала и все обдумала. Ты еще успеваешь подняться на Килиманджаро до закрытия сезона, но тебе придется поехать туда в начале марта, до начала периода дождей.

– Это займет десять дней из времени тренировок перед полюсом, – я покачала головой, пытаясь отогнать мысль, которая уже вгрызалась в меня, как долгоносик. – Мне повезло, что я вообще успеваю. Один раз повезет, а вот два – вряд ли.

– А у тебя бы получилось.

– И у тебя бы получилось подняться на Эверест! – она даже не поморщилась, когда я вспылила, и я добавила. – Окей. Я пойду, если ты тоже пойдешь со мной.

– Нет, я почти уверена, что в тот день мне надо быть дома и мыть голову.

Я пыталась уговорить ее, а когда это не сработало, обзвонила несколько знакомых. Джонатан предложил пригласить нашу подругу Серену, она занимается марафонским бегом и участвовала в соревновании Ironman. С ней он подружился когда-то в Ашраме, калифорнийском турцентре, где прошел пятичасовые маршброски, силовые нагрузки, йогу, волейбол в бассейне и безостановочную активность с рационом 1200 калорий в день. Джонатан говорил, что паек в тот день состоял из половинки ягодки черники и одной травинки. Стимуляторы и энергетики там не разрешались, поэтому чая тоже не было, а для англичанина это суровое и необычное испытание. Серена, худая как жердь, каждый день отдавала ему свое вареное яйцо, так что он, как щенок, был перед ней в вечном долгу. Пройдя обучение в Ашраме, со старой душой и твердым чувством юмора, она была идеальным кандидатом в спутники на Килиманджаро.

Мы с Сереной выбрали ускоренный вариант экспедиции с Thomson Safaris по маршруту Умбве, новому для меня. Я провела февраль, тренируясь перед Северным полюсом – кардио, пилатес и буксировка шины, но все это могло мне пригодиться и на Килиманджаро. В промежутках я не прекращала доблестных попыток вернуться к нормальной жизни, но это всегда выходило мне боком.

Однажды сосед – не тот, которого я ударила головой, а другой – поинтересовался: «Почему вы ничего не пишете в Твиттере о своих удивительных приключениях?» Как предприниматель и телеведущий, он был потрясен, узнав, что у меня нет аккаунта в Твиттере. Он попросил дать ему мой смартфон и прямо на ходу завел его, посоветовав каждый день выкладывать хоть что-нибудь. Мне казалось это излишним, поэтому поначалу я просто заходила в сеть и следила за тем, как другие альпинисты пользуются этой новой платформой, а потом ретвитнула несколько постов и начала выкладывать фотографии с тренировок.

Исторически так уж сложилось, что найти спонсора альпинистам сложнее, чем другим спортсменам, ведь никому не хочется рисковать тем, что их логотип может оказаться главным украшением окоченевшего трупа. К тому же то, что для мужчины «сложно», для женщины означает «забудь об этом». Но в январе 2015 года президент Барак Обама написал в своем Твиттере: «Я ужасно горжусь @TommyCaldwell1 и @KJorgeson, ведь они поднялись на Эль-Капитан[49]. Вы помогаете нам не забыть о том, что возможно все». Тысячи ретвитов спустя все только и говорили, что о первом восхождении в свободном стиле на Эль-Капитан со стороны Стены рассвета. Спонсоры жаждут засветиться в вирусных новостях такого типа, поэтому люди пытаются всевозможными средствами добиться этого. Это оказалось неплохой мотивацией для меня, и я рискнула сделать первые шаги по минному полю соцсетей.

В перерывах между полетами в Амстердам я снова увлеклась изучением Килиманджаро, раздобыв интересные факты, вполне пригодные для того, чтобы поделиться ими через Твиттер.

Килиманджаро и Эльбрус – единственные вулканы из Семи вершин, они образованы слоями затвердевшего вулканического пепла, лавы, пемзы и тефры[50]. #funfact

148 символов. Хреново.

#Килиманджаро: 6 высотных поясов. Бушленд, дождевой лес, вересковые пустоши, альпийские пустоши, арктическая зона. #funfact

123 символа с пробелами. Готово.

Когда я написала, что уже в пути, получила шквал добрых пожеланий, но быстро поняла, что соцсеть может с легкостью отвлекать внимание и занимать много времени, а потоки комментариев быстро сменяются нападками и ударами в спину. #notimeforthat

Мы с Сереной поднимались вместе с другой женщиной, одним парнем и тремя проводниками-танзанийцами с английскими именами. На английский лад они называли себя Стюарт, Питер и Грегори. Желая тоже поучаствовать в этой игре, мы выбрали себе имена на суахили: Тонга (я), Манка (Серена), Мтото и Лелу. Мы следовали по маршруту Умбве через пышные, холмистые сельхозугодия в культивируемой зоне бушленда, через переплетения покрытых мхом деревьев дождевого леса, через ярко-зеленые вересковые и ошеломительно прекрасные альпийские пустоши. Мы не торопились и следили за тем, чтобы все были хорошо акклиматизированы и не страдали от обезвоживания. Фридем, носильщик, который нес аптечку, разрешил мне попробовать, по его примеру, нести медикаменты на голове, но меня хватило лишь на то, чтобы замереть для кадра с криком «снимай скорей или уроню», а потом выложить его в Твиттер. Мы много смеялись, подшучивали друг над другом и делились историями о жизни дома. Стюарт поведал, что у него есть жена, дети и много, много коров. Я рассказала ему о ресторанах, университетах и суровой зимней непогоде в Бостоне.

– А как же твои коровы? – поинтересовался он.

– Ну, так у меня нет коров.

– Мне очень жаль, – он сдвинул густые брови, выражая глубокое сочувствие.

– Нет, все в порядке, – заверила я его. – Мой дом в Бостоне недостаточно велик для коров. (Позже я сообразила, что от этого он стал жалеть меня еще больше.)

В нашем последнем лагере я попыталась заснуть за несколько часов до выхода в полночь на вершину, но мысли не успокаивались из-за того, что Ален де Боттон, один из моих любимых философов, называет «местью разума за все, о чем ты стараешься не думать днем». Падал снег, когда мы пришли в палатку-столовую, чтобы выпить чаю, а затем начать восхождение. Маршрут оказался более крутым, чем мне запомнилось, и я видела, как Серена поскальзывается и оступается впереди меня. Ноги у нее были слишком напряжены, так что она делала очень маленькие шаги.

– Манка, будь осторожна, – окликнула я ее. – Шаг вверх, потом на секунду перенеси вес на нижнюю ногу и иди. Одна нога все время должна быть впереди другой для равновесия, нельзя ставить стопы рядом.

– Слишком скользко, – пожаловалась она во время привала. – Как ты думаешь, может, стоит надеть на ботинки ледоступы Yaktrax?

– Нет, они не понадобятся. Надо просто продолжать идти, – ответил Питер.

Надевать на обувь ледоступы – все равно, что прицеплять на автопокрышки противоскользящие цепи. Я не видела никакой необходимости использовать их, но они могли оказаться полезны в психологическом плане. К трем часам утра скорость движения Серены снизилась, как уменьшилась и ее уверенностью в себе.

– Слушай, Питер, – сказала я, отведя его в сторону во время привала, – я думаю, ты должен позволить Манке нацепить ледоступы. Не ради горы, а ради ее мыслей.

Надев ледоступы, Манка бодро рванула вверх по тропе, но, как раз, когда настроение у нее улучшилось, меня настигли боли в животе от метеоризма. Вздутие живота и понос часто случаются на значительной высоте, но теперь мне казалось, что меня сжимает анаконда. Пришлось помахать остальным, прося их продолжать путь, и осчастливить невезучий кустик африканских фиалок. К счастью, Манка, словно запасливая белочка, прихватила с собой по таблетке всевозможных лекарств. Она дала мне имодиум, и я закусила его своей таблеткой антибиотика.

Я призналась Фридему, что, учитывая мое состояние, идти в таком черепашьем темпе куда тяжелее, чем шагать быстро. Он согласился не отставать от меня, мы помчались вверх и оказались в Стелла-Пойнт на 45 минут раньше остальных. Мне даже хватило времени успокоить взбунтовавшийся кишечник чаем с печеньем и вновь обрести чувство собственного достоинства, когда подействовали лекарства. Так приятно было просто сидеть и смотреть на восход солнца. Акварельных оттенков облака светились янтарем и пурпуром, а сугробы меняли цвет от индиго до серебра, когда рассвет разливался на горизонте.

Все вместе мы двинулись к пику Ухуру, где вершина отмечена указателями и каменной пирамидкой. Наверное, следовало бы описать ее тут, но мне кажется, я уже это сделала. Никто не хочет признаться, но, честно говоря, большинство вершин очень похожи во многих отношениях. Если повезет, вы увидите знакомый простор неба на километры вокруг, синюю вечность вверху и самодовольные облака внизу. Воздух обладает той же звенящей прозрачностью. Солнце светит так же безжалостно. Горизонт вдали изгибается той же широкой дугой, и если и видны некие признаки присутствия человека, то обычно это тающая струйка дыма или песчинка цивилизации вдалеке. Бывает, виден гребень горного хребта, бывает, гора-другая из тех, что остались внизу. Или ледник внизу, в зависимости от крутизны склонов горы. Если это вулкан, в воздухе висит запах серы.

Уникальной каждую горы делает все, что находится ниже вершины: динамика команды, неимоверные усилия, которых стоит подъем, и новый взгляд, который ты обретаешь, добравшись до вершины.

10 марта 2013 года, 7:07. Я поднялась на гору Килиманджаро по маршруту Умбве и вошла в Книгу рекордов как женщина, быстрее всех побывавшая на высочайших вершинах каждого континента.

Глава 20

К сожалению, в экспедициях теперь я не столько стараюсь стать первым, сколько тревожусь, как бы не стать последним.

Эрик Ларсен, полярный исследователь, комментирует проблему таяния арктических морских льдов

Килиманджаро стал первой вершиной, о подъеме на которую я сообщила в Твиттере, выложив фото, на котором я стою у зеленого указателя «Пик Ухуру», и текст из 111 символов.

Тонга (я) на вершине Килиманджаро, 7 утра 10 марта. Семь вершин + Джая за 10 месяцев. Теперь – Северный полюс©

Видео, снятое моей GoPro на спуске, было нагромождением неровно скачущих видов: я неуклюже съезжала на лыжах по покрытому рыхлым снегом склону и старалась не поскользнуться на камнях обрывистого русла реки под проливным дождем. Я шлепнулась на заднее место, добравшись до лагеря, но, слава Богу, ни у кого под рукой не было камеры. Я сделала все возможное, чтобы запечатлеть церемонию вручения сертификата и свое возвращение домой в Бостон, но в целом мои попытки освещать восхождения в соцсети были приняты довольно прохладно.

К счастью, мой предприимчивый сосед представил меня Пенни Вискарре, специализирующейся на пиаре, и она устроила мне экспресс-обучение за чашечкой кофе.

– Научишься, – сказала она. – А пока поздравляю! У тебя получилось! Ты – самая быстрая женщина в истории Семи вершин, а к концу апреля будешь самой быстрой женщиной, которая завершит серию Большого шлема исследователей.

– Я просмотрела биографии всех участников серии Большого шлема. Рекордсмен-мужчина – регбист из Уэльса. Он уложился в семь месяцев. А вот женщину-рекордсменку я даже не сумела отыскать.

– Аннабель Бонд поднялась на Семь вершин за год, – ответила я. – Я приглашала ее пойти со мной на Южный полюс, но она была занята.

– Что?

– Ну, мне показалось, это будет правильно, ведь мы с ней распили бутылку Pol Roger в Гонконге.

– Ладно, вот тебе новое правило, – сказала Пенни. – Никакой помощи конкурентам.

– Это же не соревнование. Она просто подруга моей подруги.

– Нет, Ванесса, соревнование. Нравится тебе это или нет, – Пенни была неумолима. – А ты знаешь, что русская и китаянка тоже планировали побить рекорд Семи вершин, пока ты шла на Килиманджаро?

Я не знала.

– Вот зачем Бог создал Твиттер, – сказала Пенни. – Если завершишь Большой шлем за 11 месяцев, у тебя будет еще один мировой рекорд. Тебе осталось только до-браться до Северного полюса.

– И вернуться домой.

– Ну ясное дело. Если ты погибнешь, твои спонсоры ни за что не простят это мне.

– Спонсоры? – я была настроена скептически.

До начала экспедиции оставалось всего 30 дней, и до сих пор мне ни разу не удавалось найти спонсоров. С другой стороны, у меня за плечами несколько успешных экспедиций.

– Мозговой штурм. Давай, присоединяйся. Сейчас составим шорт-лист.

– Я работала в GE Capital, – начала я, – и видела логотип GE на санях на Северном полюсе. На самом деле, когда я там работала, даже получила их премию Pinnacle Award, а ее кому попало не дают, это престижная награда за высокую производительность.

– Премия Pinnacle? – Пенни что-то быстро набирала в ноутбуке. – Насколько это важно?

– В тот год премия была связана со Страной полуночного солнца, включая путешествие за полярный круг. В брошюре говорится: «Вы достигли вершины мира» и отмечена дата, когда мы пересекли Полярный круг.

– Да это почти пророчество.

На мгновение мне действительно показалось, что это судьба, и Пенни была настроена оптимистично. Вернувшись домой после дневной тренировки, я получила от нее письмо по электронной почте. Тема: Нужны сексуальные фотки!

Что за хрень. Я нервно сглотнула. Вряд ли она имеет в виду фотки в пуховике, превращающем меня в пряничного человечка. Я нашла несколько своих фотографий в классических маленьких черных платьицах и коктейль-ных нарядах, но на них я хохочу с бокалом в руке. Нет, не назовешь меня сногсшибательной, скорее, вид у меня такой, словно это меня сшибли с ног. Пенни посмотрела снимки и мягко предложила потратиться на настоящую фотосессию.

– Еще мне нужно видео, – заявила она. – Для сизла.

– Это еще что такое?

– Небольшой рекламный ролик из смонтированных кадров. Всего на 3–4 минуты о том, какая ты крутая, и об экстремальных видах спорта и прочем, плюс немного экшена и классные виды и что там ты отсняла на GoPro.

– На GoPro у меня от силы 2 % съемки с вершин, 60 % проверки съемки, когда я смотрю себе на ноги и 38 % – задница Дэниела под разными углами, ведь вверх на горы я иду следом за ним. Думаю, его будущая подружка будет мне благодарна.

– Для этого тебе придется потрудиться.

– Непременно, – пообещала я. – Вот только вернусь с Северного полюса.

Я почувствовала себя бесполезной. Ни спонсоров у меня нет, ни сексуальных фоток, ни видео. Вот ведь черт! Неужели и другие начинают примерно с этого же? Нет, вряд ли это для меня. У меня был классический случай того, что осмотрительные проект-менеджеры называют «расползанием границ» или «синдромом кухонной раковины». Начинаешь, имея в виду что-то конкретное, но потом открывается новая возможность, и ты хватаешься за другую задачу, но… погодите! А как же первый вариант? И еще этот! И вон тот! И так продолжается, пока не наберется критическая масса, а потом происходит взрыв, и единственная цель, с которой все начиналось, оказывается похоронена. Мы живем в эпоху таких неограниченных возможностей, что легко спутать деятельность с достижением. Оставаться на связи, на нужном курсе удается не по счастливой случайности. Нужны целенаправленные усилия, а стоило мне отвлечься, как моя цель менялась.

Я думала об этом, пока таскала свою шину взад-вперед, пока бегала вверх-вниз по тысячам лестничных пролетов, пока работала с весами, качала пресс и выполняла ежедневные упражнения на скручивание. В середине тренировок мы с Джонатаном посетили сбор средств в пользу Американского Красного Креста, и я была так тронута всем, что услышала и увидела в тот вечер, что связалась с ними и сообщила, что для меня будет честью захватить флаг Красного Креста на Северный полюс. Мне нравится и то, что делает организация, и то, насколько эффективно они это делают, во многом потому, что их добровольцы – настоящая сила. Когда Красный Крест ответил, что 90 центов с каждого полученного ими доллара поступает кому-то из нуждающихся, у меня пропали все сомнения. Я захотела помочь.

Один из моих товарищей по команде на Эвересте попросил взять баннер Street Soccer USA, некоммерческой организации, задача которой – борьба с бедностью и расширение возможностей недостаточно охваченных сообществ посредством футбола. Я была в восторге от того, что стала участвовать в их работе. Аспект миссии начинал соответствовать задаче.

Собираясь на Северный полюс, я оказалась вынуждена обойти ограничения, с которыми раньше не сталкивалась. В куртках, спальниках и жилетах вообще не должно быть пуха. На Северном полюсе холод влажный, а не сухой, как в Антарктиде. В такой влажной среде все, что намокнет, до самого возвращения на сушу неизбежно осталось бы в одном из жидких состояний – замерзшем или оттаявшем до невыносимо слякотного ощущения. А мы тем временем рисковали бы превратиться в черепах, перетаскивающих свои домики на санях. Надо брать с собой достаточно еды, топлива и одежды, чтобы продержаться 7–10 дней. Трудно предсказать, как долго продлится экспедиция, потому что в дополнение к обычным переменным – погоде, ветру, экстремальным температурам и недомоганиям – приходится учитывать потенциальный «отрицательный дрейф»: совершенно невероятное явление, происходящее, когда мы и лед движемся в противоположных направлениях. Только представьте, что будете идти на лыжах на север, пока у вас не отвалятся ноги, но, пока вы будете спать в палатке ночью, лед под ней будет все 8 часов дрейфовать на юг; иными словами, может так выйти, что вы проснетесь и обнаружите, что накануне прошли 18 км не в том направлении.

По весу не было абсолютно никаких ограничений, поскольку нам предстояло самим тащить свои сани через полыньи и торосы, образованные из сжатых колоссальным давлением, нагроможденных на льдины угловатых ледяных блоков, причем некоторые из них могли быть высотой с крупную бытовую технику или автомобили. Я получила баннер Street Soccer USA, он оказался легким и водонепроницаемым, но вот флаг Красного Креста, площадью примерно два на два метра, весил 1,3 кг. Джонатана это позабавило, но я простонала.

– Это же целая палатка!

Я сфотографировала его и выложила такой твит: Спасибо за шатер @RedCross!

Вряд ли они поняли шутку или догадались, что прислали мне нечто, чему самое место на фасаде здания. Время поджимало, менять флаг мы бы не успели, однако мое желание отнести его на полюс осталось неизменным, а размеры полотнища – капля в море по сравнению со всем, что они делают для нуждающихся, так что я свернула флаг покомпактнее и сложила в свой рюкзак, по-клявшись получить из этой махины максимальную пользу, чтобы не зря тащить ее. Теперь оставалось раздобыть только футбольный мяч (который я планировала прокатить через Северный полюс, ради Твиттера, ну и для потомков, но в основном просто для развлечения).

Во время нашего последнего ужина перед отъездом одна из подруг спросила:

– Где именно находится Северный полюс?

– Если представишь себе Землю, как елочный шарик, – сказала я, – то Северный полюс находится в месте, к которому мы привязываем петельку.

– Да, но все же… В Скандинавии?

– Нет. Если эта скатерть – Северный Ледовитый океан, то Северный полюс вот тут, – я поставила стакан холодной воды на середину стола и пододвинула к нему несколько разных предметов: соль, перец, кофейные чашки и свечу, выложив их них широкий и знакомый узор. – Вот Россия, Норвегия, Исландия, Гренландия, Канада и Аляска. А вот Мичиган, – я добавила на импровизированную карту свой бокал вина в честь своего старого места жительства.

– Но на каком же он континенте? – настаивала она, глядя на меня так, словно я пьяна или очень тупа. – Южный полюс, например, находится в Антарктиде. А где Северный?

– Он не на континенте, – ответила я. – Северный полюс посреди Северного Ледовитого океана. Сейчас он покрыт свободно плавающим льдом, но льды тают. Если повезет, таяние затянется до 2035 года. Во всяком случае, выступаем мы вот отсюда, – я положила крупицу перца чуть в стороне от побережья Норвегии. – Остров Шпицберген. Оттуда мы долетим до 89-й параллели – это линия, которая огибает земной шар вот здесь, а затем пройдем на лыжах последние 112 км.

– По свободно плавающим льдам, ага.

Я превратила это в шутку.

– В случае крайней необходимости наши сани могут быть использованы в качестве спасательного плав-средства!

Все засмеялись, кроме Джонатана, моего любителя точных цифр. Он наслаждается известными величинами: неподвижной точкой назначения, к которой едешь, ориентируясь по GPS, по твердой земле. Ему не нравилась сама идея этой постоянно смещающейся нестабильной тверди поверх океана. Даже если поверхность льда представляет собой перевернутую гору, достаточно проч-ную, чтобы удержать небоскреб Крайслер-билдинг. Тем более, если это крошащийся песочный пирог из ледяной крошки, едва способной выдержать вес оголодавшего белого медведя. Помните, сколько было шуму по поводу озоновой дыры над Антарктидой в 1990-е? Оказывается, беспокоиться надо было о том, что гигантская ледовая шапка на полюсе начнет таять, превращаясь в крохотную ермолку из тонкого льда.

С 1981 по 2010 год арктический лед, согласно данным НАСА, уменьшался в среднем на 12,8 процента за десятилетие. В 2012 году, когда я планировала свою экспедицию, протяженность ледяного покрова была наименьшей за всю историю наблюдений вплоть до 2018 года. На момент написания этой книги летом 2019 года продолжающееся сокращение арктического льда в сочетании с геополитической напряженностью привело к тому, что подобные экспедиции стали практически невозможными. Унизительно и грустно думать, что я принадлежу к последнему поколению исследователей, которым довелось постоять на географическом Северном полюсе. Крайне важно, чтобы мы продолжали собирать данные о состоянии здоровья полярной ледовой шапки, и для этого исследователи должны продолжать бывать там, но надо изменить способ, которым мы попадаем на Северный полюс. Как и в любых сложных отношениях, очень важны слова и формулировки, требуются мягкость, уважение и готовность к нежелательным результатам.

Сани, которые нам предстояло тащить, были скон-струированы так, чтобы выполнять двойную функцию, превращаясь в этакий поплавок-понтон. Когда приближаешься к полынье, на выбор есть два варианта: 1) надеть непромокаемый костюм, спрыгнуть в воду и плыть, буксируя сани; или 2) залезть на сани, оседлать свое снаряжение и использовать лыжную палку вместо весла. Ни один, ни другой варианты мне не нравились.

– Со мной все будет в порядке, – заверила я Джонатана, улетая в Осло, – в любом случае, сейчас ты ближе, а когда ты поедешь в командировку в Германию, мы окажемся в одном часовом поясе.

Я предпочла не говорить ему, что открытая вода пугает меня больше, чем всепроникающий холод и тяжесть нагруженных саней. Каждый день я молилась, чтобы мне никогда не пришлось лезть в ледяную воду и бултыхать ногами, стараясь не думать о бездне подо мной. Тревожно было думать, что буду заползать в палатку, стоящую на дрейфующей льдине посреди бездонного серо-зеленого океана, и знать, что могу проснуться утром за много километров от координат, которые пометила на карте перед сном.

Каждый год в апреле на расстоянии примерно одного-двух градусов от Северного полюса русские устраивают базу «Барнео», спонсируемую Русским географическим обществом и функционирующую около трех недель. Группу инженеров на парашютах забрасывают на лед с российских вертолетов Ми-8, чтобы построить временную взлетно-посадочную полосу, и на нее грузовой самолет Ил-76 доставляет припасы, палатки, топливо и оборудование. Русское географическое общество, в котором состоят в первую очередь ученые, курирует ряд научно-исследовательских проектов по изучению влияния изменения климата на арктические ледовые шапки.

Отправной точкой всех экспедиций на базу «Барнео» является город Лонгйир, столица норвежского Шпицбергена. Прибыв на Шпицберген для встречи с нашим проводником Дугом Стаупом, мы с Остином тренировались, буксируя сани по Лонгйиру. Известно, что белые медведи могут начать преследовать тех, кто путешествует к Северному полюсу, поэтому у нас были с собой ракетницы, чтобы отпугнуть их, и винтовка, чтобы защищаться, если ракетницы не сработают. Мы провели сухую тренировку, раскладывая и складывая палатки. Пенни прислала мне сообщение: «Снимай километры видео и тонны фоток!» Я проверила электронику и решила хорошенько выспаться, чтобы стать неотразимой на момент нашего отбытия ранним утром.

В столовой базы «Барнео» все были одеты в массивные пуховики и сжимали рукавицами кружки с чаем, вдыхая пар обветренными губами и покрасневшими носами. Там была норвежская команда, возглавляемая известным скандинавским исследователем, и британская команда, под руководством столь же опытного англичанина. Нашему маленькому трио не хватало такого украшения, однако сплошные льды на 360 градусов вокруг отлично сглаживают все различия. Мы были более маневренны, могли позволить себе более простую логистику, и при том в нашем распоряжении были те же метеосредства, что и у других. Нет, это не было соревнованием, и все же нет смысла отрицать скрытую конкуренцию, которая всегда ощущается среди присутствующих на базе.

Сквозь узкий иллюминатор вертолета Ми-8, на котором мы летели к 89-му градусу северной широты, я смотрела вниз, на невероятно разнообразную палитру оттенков синего и белого. Текстуры и оттенки возникали, менялись и повторялись: громадные, словно мамонты, айсберги с белыми макушками, плавающие в серо-стальной воде, костистые хребты, впивающиеся в молочно-белое небо, свежие снежные карнизы, нависающие над седыми древними ледниками. Ледовые поля уходили вдаль во всех направлениях и представляли собой бесконечное разнообразие материала, начиная с грубого пакового льда и заканчивая бледно– опаловыми сквозистыми льдинами, такими тонкими, что их трудно было отличить от широкой полосы открытой воды.

– Похоже, в основном это старые, многолетние льды, – заметил Дуг. – Вероятно, толщиной сантиметров девяносто.

Я вовсе не ожидала, что местность окажется похожей на Антарктиду, но я не была готова к огромным торосам – нагромождениям льда, которые образуются в результате столкновения массивных ледовых полей. Пока все остальные восхищались красотой торосов, я гадала. Мы что, и правда должны идти через торосы на лыжах? Русские высадили нас на 89-м градусе при свете полярного солнца, сияющего тут круглые сутки. Влажный ветер касался лица будто лезвием ножа. Мы выгрузили снаряжение всех трех команд, и русские улетели. Мы впряглись в сани, прикрепили к ботинкам лыжи и потащили, причем каждая команда шла своим маршрутом.

Не прошло и часу, как я поняла, что с моими лыжами что-то не в порядке. Во время тренировок мы двигались по ровной лыжне. Теперь же под ногами были рытвины и торосы. Местность была в лучшем случае просто неровной, а в худшем – непроходимой. Каждый раз, когда лыжи натыкались на неровность, от них отщеплялись куски, так что единственным способом не отставать от других было снять лыжи и тащить сани через ледяные глыбы пешком. Застрявшие сани приходилось вытаскивать, поднимать и преодолевать неровный участок, а потом опять надевать лыжи, крепить постромки к саням и снова тянуть, пока я не натыкалась на следующий торос, у которого все повторялось по новой. И крепления моих лыж отстегивались слишком часто. Как говорится, я была велика моим ботинкам.

Сани весили почти 41 кг, и я тащила их через эту полосу препятствий, перекинув постромки через плечо, так что через несколько часов я взмокла в синтетической (никакого пуха!) одежде, которая должна была защищать от сырости. Из-за ледяного ветра холод ощущался значительно сильнее, было примерно минус 30°, но я чувст-вовала, как пот стекает по пояснице и впитывается во внутренние слои одежды вдоль тела и между ног. Когда мы остановились на привал, мне было так ужасно холодно и сыро, что я не смогла съесть ничего существенного. Однако нужно было предотвращать обезвоживание, поэтому я заставляла себя снимать маску, делала быстрый глоток и снова надевала ее. Вдох. Снять маску. Глотнуть. Надеть маску. Вдох. И так с каждым глоточком и каждым кусочком. В любом случае, было слишком холодно, чтобы возиться с напитками и наполовину замерзшим перекусом. И слишком холодно, чтобы снимать рукавицы и возиться с камерами, поэтому у меня не осталось ни одного снимка потрясающего пейзажа.

К концу второго дня у меня начался лающий кашель и серьезно испортилось настроение. Неполадки с креплениями лыж мешали двигаться в устойчивом ритме, но с отрицательным дрейфом дела обстояли не так уж плохо, так что в целом у нас все было в порядке. Остин чувствовал себя хорошо; с лыжами у него все нормально, так что рассчитывал, что мы уложимся в срок и уже строил планы на потом.

– Мы отлично вписываемся в график, – заявил Остин за ужином. – Как думаешь, у нас получится вернуться, чтобы я успел на официальный обед в следующие выходные?

Он начал рассказывать о мероприятии, там ждали Билла и Хиллари Клинтон, и я поняла, что это и правда важно, но мне было так плохо, что от болтовни Остина занемело лицо. Мой внутренний диалог оживился и принялся разглагольствовать: «Вот, значит, почему ты поднялся на Аконкагуа только со второй попытки, а на Эверест так и не дошел? Может, тебе просто надо поменьше таскаться по всяким…» – я спохватилась и расстегнула спальник, чтобы глотнуть воздуха. «Прекрати. Не говори того, о чем потом пожалеешь. Не перекладывай свои проблемы на других».

Когда-то давно мой глупый младший брат увидел, как я целуюсь со своим первым парнем, и пообещал:

– Я расскажу маме и папе.

– Только попробуй, – огрызнулась я. – Тогда я расскажу им о твоей травке. И о журналах с порнушкой.

– Ты стерва!

– Отвали, – ответила я, уходя. – Чтоб тебе сдохнуть.

А через неделю он умер. Этот момент навсегда остался со мной, застряв в сердце, как осколок стекла под кожей. Я ощущаю его всякий раз, когда собираюсь сказать что-то, чего никак нельзя говорить.

– Послушай, Остин, я очень плохо себя чувствую. У меня инфекция в легких, потею, как лошадь, и не могу идти быстрее, потому что лыжи мне велики. Тем не менее я готова выкладываться на два часа дольше каждый день, чтобы ты успел вернуться домой и попасть на свое мероприятие, если только ты поможешь мне отснять видео. Это важно, а у меня пока ничего не получается.

Остин был так доволен, что предложил мне свою сухую компрессорную куртку, которую он нес про запас (такого же размера, как и моя), а Дуг сам вызвался поработать видеооператором.

– Я позабочусь о том, чтобы у тебя получилось классное видео, – заявил он, и мы стали командой.

Несколько минут мы обсуждали стратегию, а затем застегнули спальники и на несколько часов погрузились в сон.

Я дрейфовала на неприятной грани между сном и реальностью, то и дело резко просыпаясь при ярком свете от кошмаров, в которых проваливалась в воду. Мне все время представлялся под водой Бен – посиневший, раздутый, и течение шевелило вокруг его головы чуть длинноватые каштановые волосы.

Глава 21

Обобщу парой слов, что о жизни узнал:

Продолжается жизнь, хотя срок наш и мал.

Роберт Фрост[51], поэт, на праздновании своего восьмидесятилетия

Летом после того, как Бен стал старшеклассником, пока все еще было нормально, пока ничего не случилось, я работала кассиршей на причале, продавала выпивку и бензин американцам и канадцам, чьи лодки и яхты сновали по реке Детройт. В Канаде покупать алкоголь можно с 18 лет, а в Мичигане – с 21 года, так что на участке от Уинсора в провинции Онтарио до Детройта шла оживленная торговля. Я сама много раз моталась туда-обратно по туннелю Детройт – Уинсор или по мосту Амбассадор, принадлежавшему местному миллиардеру.

– Тебе звонят, детка, – босс протянул мне засаленную трубку.

– Алло? – я с досадой услышала на другом конце провода голос матери. Казалось, она была пьяна.

– С твоим братом беда. Он попал в аварию. Думаю, тебе лучше вернуться домой.

– Я работаю. Освобожусь не раньше полшестого.

– Приезжай домой, и все.

– Я не могу просто взять и уйти. Мне работать надо, – я повесила трубку.

– Все нормально? – спросил мой босс.

– Думаю, да. Не знаю. Мать говорит, брат попал в аварию.

– Хочешь уйти? Я сам сяду за кассу, – я была признательна ему за это предложение, но знала, что это тот самый случай, когда предлагающий надеется, что я не соглашусь.

– Уверена, что все в порядке, – сказала я. – Давайте сначала обслужим оставшиеся лодки.

Я проработала еще час, выкладывала товар на полки, обзванивала покупателей, но не могла перестать думать о том, какой голос был у матери по телефону. Странный. Он дрожал. Пьяна, наверное. Или напугана.

– Если ваше предложение еще в силе, я, пожалуй, пойду домой, – сказала я боссу, – если только вы не против.

Я направилась домой, ускорив шаг, чувствуя неприятную тревогу внизу живота. Завернула за угол в начале своей улицы. Там было полно полицейских машин. Крутились мигалки. Соседи стояли на улице, вытянув шеи в сторону освещенного окна нашей гостиной. Пока я пробиралась сквозь толпу между дорогой и нашей входной дверью, под взглядами и перешептываниями соседей, мамина подруга Дотти увидела меня и выбежала навстречу. Она что-то говорила быстро, лихорадочно. Обрывочные сведения облепили меня, как пчелиный рой.

– Он был в воде. И попал под лодку. Тело пока не нашли.

– Его тело? – я отстранилась. – Он отлично плавает. Не мог же он… Да нет, ерунда какая-то. Не мог он попасть под лодку.

Дотти схватила меня за руку и потащила через парадную дверь. Внутри было еще хуже, чем перед домом: комната была переполнена подругами матери, женщинами, которых я ненавидела; я ни разу не видела, чтобы кто-то из подруг матери делал хоть что-то хорошее для кого-нибудь. Все они пили, сжимая высокие бокалы трясущимися руками, следя за разворачивающейся драмой. Мама была не в себе, совершенно подавлена и оглушена, подруги крутились вокруг нее, и все плакали во весь голос. Отец заперся в спальне наверху с большой бутылью виски и просидел там три дня. Черт бы все побрал.

На третий день я сидела в спальнике, прижав ладони к глазам. Я понимала, что не смогу уснуть, когда 24 часа в сутки в глаза бьет высоко стоящее на небе солнце, а внизу, под палаткой, не умолкает шуршание и по-трескивание тающего льда. Я не зацикливаюсь на гибели Бена. И не думаю об этом, если только не оказываюсь окружена водой. В палатке было душно и пахло немытыми ногами. Снаружи было так холодно, что мне жгло глаза. Я вскипятила воду для чая. Мы позавтракали лапшой и двинулись через ледовое поле. Некоторое время все шло хорошо. При помощи скотча мне удалось довольно неплохо зафиксировать крепления лыж, но идти все равно было тяжело. Шуршание и потрескивание, составлявшие постоянный звуковой фон, становились громче, пока мы скользили по тонкому слою воды, сменявшейся слякотью, а затем перед нами оказалась первая полынья.

– Лед истончается, – Дуг постучал лыжной палкой между ботинок, – будьте осторожнее.

Мы пошли в обход и какое-то время надеялись обо-гнуть полынью, однако, всматриваясь в горизонт, понимали, что остается только перебираться на другую сторону. Вариантов, как я уже говорила, у нас было два. Чтобы плыть на санях, сидя на них верхом, как на пони, надо уметь идеально удерживать равновесие. Для этого требуется терпение и спокойствие. Другой вариант – погрузиться в черную воду – заставил меня снова вспомнить о том, о чем я старательно пыталась не думать. Я ждала, пока кто-нибудь из спутников заговорит, но они посмотрели на меня, и я пожала плечами.

– Не нравится мне идея раздеваться, чтобы переодеться в гидрокостюм, – сказала я. – Я так взмокла, что наверняка стану первой, кто получит обморожение.

– Если окажешься в воде без гидрокостюма, обморожения не избежать, – ответил Дуг. – Тебе придется чертовски постараться, чтобы переплыть на другую сторону, но нельзя оставаться в воде дольше 3–4 минут.

– Не одно, так другое, – кивнула я в ответ.

– Я серьезно.

– Ладно, выберу «другое».

Остин согласился. Мы сняли лыжи и закрепили по-клажу на санях. Я уселась верхом на свое снаряжение и нашла подходящую опору для ног.

– Не спеши. И держи ноги выше, – сказал Дуг. – Будь осторожна.

– А надо?

Он засмеялся и взялся за задний конец моих саней.

– Готова?

– Всегда готова.

Он решительно толкнул сани вперед. Они скользнули по слякоти, а затем лед подо мной провалился, и сани, как поплавок, закачались в глубокой воде. Я старалась сохранить равновесие, отчаянно молясь про себя. О Господи… Блин… Помоги мне, Иисусе… Черт…

Я замерзла и устала до дрожи в ногах. Я приказала себе расслабляться и дышать ровно, стараясь не кашлять. Слышно было, как Остин скользнул в воду позади меня, а за ним Дуг. Когда я почувствовал, что смогу двигаться, сохраняя равновесие, осторожно вытянула лыжную палку и окунула ее конец в воду. Сани накренились и закачались из стороны в сторону. Я крепче обхватила ногами снаряжение, стараясь отыскать в себе тот центр равновесия, про который твердят на пилатесе. Более минуты ушло на то, чтобы найти это равновесие и начать двигаться в плавном ритме, подгребая то с одной стороны, то с другой. Я не решалась обернуться, но слышала, как Остин и Дуг позади меня тоже нашли собственный ритм, и каждый из нас думал о том, как держать равновесие и дышать.

Ветра не было. Не слышно было ни звука. В промерзшем мире царило безмолвие, если не считать попеременного плюх, плюх лыжных палок в воде и мягкого шуршания и скрежета, который раздавался всякий раз, как тупой нос моих саней натыкался на обломок льда. Мелкие осколки от крошащегося края ближайшей льдины падали на поверхность воды, то погружаясь, то всплывая. Более крупные обломки отбрасывали тени на прозрачную воду внизу, создавая призрачное царство, уходившее вглубь, пока не становилось совсем невидимым.

25 июня 1981 года моторный катер, за штурвалом которого стоял человек, думавший лишь о летней вечеринке и ни о чем больше, попытался проскочить в узкий промежуток между плотом и парусной лодкой. Мой брат в это время плыл с плота на лодку. Он был уже на полпути. Дети на плоту видели приближающийся катер. Они махали руками и кричали мотористу, чтобы тот остановился, но на катере все пили, а из-за рева мотора и громкой музыки не слышали криков. Зная, что ему некуда плыть ни вправо, ни влево, и основываясь на траектории движения катера, Бен нырнул, надеясь спастись. У него ничего не вышло. Когда вращающиеся лопасти мотора вонзились ему в грудь, они выкинули тело вверх, и двигатель заглох. Согласно полицейскому протоколу, моторист заявил, что услышал «скрежет» в задней части лодки и подумал, что наскочил на обломок бревна. Но потом он увидел расплывающееся в воде облако крови и то, что напоминало «похожий на человека объект».

Свидетели рассказывали, что видели, как Бен вынырнул на поверхность, и слышали, как он звал на помощь, то есть после столкновения он ненадолго пришел в сознание. Короче, Господи, прошу тебя. Парень с катера схватил Бена за руку, но, увидев, насколько обширна открытая рана на груди, в ужасе отпрянул. Мальчик прыгнул с плота и попытался схватить Бена, но не смог удержать скользкую неподатливую тяжесть. Без сознания или уже мертвый, Бен исчез в багровой воде.

Кто-то позвонил моему отцу, и тот немедленно прибежал. У него был друг в полиции, державший лодку у причала. В распоряжении местного шерифа не оказалось на тот момент водолазов, но авиация Детройтской полиции стала летать над акваторией, осматривая поверхность воды и береговую линию. На второй день водолазы начали поиски с помощью подразделений Береговой охраны, но ничего не нашли. На третий день поисковые работы были отложены из-за большого количества плавсредств в этом районе, но в середине дня два спортсмена прервали пробежку и остановили полицейскую машину, чтобы сказать патрульным, что примерно в двухстах метрах от берега «на камнях виднеется что-то синее». Береговая охрана принесла проволочный контейнер для трупов и сняла с камней останки белого мужчины в темно-синих плавках. Длинные каштановые волосы. Глубокие порезы на правой ноге и на правой стороне грудной клетки и тела. Кость правого плеча перебита. Браслет на запястье правой руки опознал полицейский, друг нашей семьи.

Бена объявили погибшим 28 июня 1981 года в 15:10. В свидетельстве о смерти указали причины смерти: 1) открытые раны грудной клетки и 2) утопление. Того, кто находился за штурвалом катера, арестовали, но, насколько мне известно, так и не привлекли к уголовной ответственности. Следствие установило, что это был несчастный случай. Люди качали головами, говорили, что пути Господни неисповедимы, и напоминали мне, с каким ужасом в душе этому человеку придется существовать всю оставшуюся жизнь. Я надеялась, что они правы. Надеялась, что для него это будет невыносимо. Мне хотелось, чтобы каждую ночь он закрывал глаза и снова слышал тот глухой деревянный удар и видел, как на воде расплывается пятно темной крови. Я надеялась, что он никогда не забудет, какой безжизненной была рука Бена, когда он взялся за нее, и как жизнь вытекала из его груди. Я понимала, что ненависть к этому человеку не вернет мне брата. И все равно ненавидела этого мерзавца. И ненавижу до сих пор. Просто сейчас не осталось той горечи, которую я ощущала, когда была подростком. Первоначальная ярость сменилась тяжким отчаянием, когда я осознала, что смерть брата на самом деле стала гибелью моей семьи.

Я пыталась утешить мать. Она тяжело страдала, большую часть времени была не в себе и постоянно в окружении своих ужасных подруг. Я поднялась наверх и постучалась в дверь спальни.

– Пап, это я.

– Уходи.

– Открой мне.

– Нет.

– Папа, открой.

– УХОДИ! – заревел он, словно раненый зверь.

– Хорошо! – заорала я в ответ. – Я просто сяду и буду сидеть тут, пока ты не решишь открыть дверь.

Я сидела под дверью и время от времени издавала звуки, чтобы он знал, что я еще тут. Минут через двадцать я услышала неверные шаги. Щелкнул замок. Я встала и осторожно открыла дверь. В комнате пахло сигаретами, бурбоном, немытым телом, мочой и рвотой. Отец сидел на кровати, лицо его осунулось, глаза налились кровью, а щеки были мокры от слез.

– Пап, – я подошла к кровати и села рядом с ним. – Мне так жаль.

– Мне все равно, – пробормотал он невнятно.

Последовала пауза. Я подыскивала слова.

– Тебе не понять. Я потерял сына. Единственного сына.

– Я знаю, но… у тебя осталась я. У тебя есть я, – тут я попыталась обнять его, но он оттолкнул меня.

– Мне все равно! – выплюнул он громко. – Ты – не он. Мне нужен мой сын!

Я вздрогнула, ощутив на лице его несвежее дыхание. Губы его задрожали, по щекам покатились новые слезы. Его шея была ярко-красной от яростного гнева, лоб блестел от пота. Он опрокинул бутылку виски в стакан с водой так резко, что жидкость плеснулась через край.

– Уходи, – пробормотал он, – оставь меня в покое.

Я почувствовала, как лицо вспыхнуло от стыда, злости и ощущения беспомощности. Казалось, целую вечность я сидела молча. Говорить было не о чем. Я вышла и закрыла за собой дверь. Кожа будто горела, но глаза были сухи, как песок. Я не плакала. В этом доме не было места моему горю; весь кислород был поглощен пьяной агонией родителей.

Я почти не помню похороны Бена. Закрытый гроб установили под сводом храма Святых Кирилла и Мефодия. KLANAJME SA VECNE SVIATOSTI OLTARNEJ! Я сидела, ничего не чувствуя, с сухими глазами, и слушала длинную заупокойную мессу, которую проводили на латыни. Потом, уже уходя, я увидела отца моей подруги Гейл, мы с нею были неразлучны, пока их семья пять лет назад не переехала в другой район. Я проводила много времени в ее доме, когда была маленькой, а моя мама училась на медсестру, так что, полагаю, они имели некоторое представление о том, что творится у нас. Отец Гейл перенес инсульт и передвигался в инвалидной коляске, но он прочитал новости о случившемся с Беном и достаточно любил меня, чтобы не остаться равнодушным. Он любил меня так сильно, что выбрался в храм. Любил так сильно, что плакал. Черт, он даже говорить не мог, и он плакал. Когда я увидела это, то почувствовала, как мои глаза переполняют слезы, и тоже заплакала. Он будто разбил окно автомобиля, впустив воздух для щенка, что задыхался внутри. Всего лишь проявление сочувствия, и я начала всхлипывать. И это чувство со мной до сих пор.

День или два спустя отец уехал. Потом уехала мать. А потом я осталась одна со своим горем, гневом и пониманием того, что никто не придет, чтобы стать моим проводником и помочь преодолеть эту эмоциональную пустошь. Трагедия будто подносит увеличительное стекло к любым отношениям. Если фундамент прочен, они становятся сильнее. Если фундамент прогнил, имевшиеся трещины расширяются, между людьми возникают пропасти, на поверхности образуются сераки гнева и обиды, и оказываешься в ледопаде полного дерьма. Смерть ребенка способна разрушить и такую семью, где все в порядке, так что у моей, неблагополучной, не было ни единого шанса.

Не прошло и пяти недель после гибели брата, как развод родителей был признан состоявшимся. Я была старше-классницей, поэтому суд спросил меня, с кем бы я хотела жить, и я ответила, что предпочла бы жить с отцом. Я была достаточно умна, чтобы умолчать о том, что уже живу одна в доме, где выросла. Мать сняла жилье километрах в двадцати оттуда. Отец перебрался к новой подружке. Раз в неделю он заезжал и забирал счета. Когда я закончила школу, он заехал и сообщил мне, что продает дом.

Мать сумела восстановить свою жизнь, ее окружали по-други и друзья, она снова стала работать и больше не хотелавыходить замуж. Отец почти сразу же женился во второй раз. Не на первой подружке, а на второй. С тех пор как мать умерла, у меня на чердаке лежат коробки и ящики, семейные альбомы, письма, которые хранили мать и бабушка, бесчисленные страницы, исписанные разглагольствованиями и уверениями, бесконечной хроникой семейных обид и распрей. Я благодарна за то, что мне никогда не придется иметь с этим дело. Всякий раз, услышав поговорку о том, что «кровь людская – не водица», я качаю головой. Поговорка утверждает, что семейные отношения всегда важнее дружбы. Это просто не моя реальность. В моем случае именно те, кого я практически не знала, оказали самую важную помощь и поддержку. Я испытываю доверие к тем, кого сама выбрала и впустила в свою жизнь, и они дороги мне. Это Джонатан и вся моя команда друзей, о которых я написала или умолчала в этой книге, а также другие товарищи по восхождениям, появившиеся в моей жизни позже. Это люди, которых выбрала для меня судьба, – и я благодарна ей за них. Семья – не то, что я принимаю как должное. Семью я выбираю себе сама.

Поэтому я сохраняю равновесие. Дышу и иду вперед.

Сидя высоко на санях со снаряжением, я ощутила под лыжной палкой мягкий скрип ледяной слякоти. Мы выволокли сани на твердую поверхность, пристегнули лыжи и еще полтора дня шли по предательски опасной местности сквозь широкие полыньи. На пятый день я отстала, стараясь поправить крепление на ботинке, а когда догнала Остина с Дугом, увидела, что они ходят по кругу, опустив головы и всматриваясь вниз, будто ищут потерянную контактную линзу.

– Эй! – я замахала им, когда была уже так близко, что могла окликнуть их. – Чем вы там заняты, ребята?

– Пять, четыре, три, два, один – девяносто градусов! – заорал Остин.

Как только он отметил местоположение на своем GPS, дрейф сдвинул льдину в сторону. (Полярная исследовательница Фелисити Эстон говорит, что не столько добираешься до Северного полюса, сколько стремишься поймать его, и я не могу с ней не согласиться.) Тем не менее мы торжествующе подняли лыжные палки и отпраздновали это событие групповыми объятиями. Я склонила голову и прошептала: «Спасибо. У нас получилось!» Кажется, других молитв у меня не осталось.

16 апреля 2013 года, 17:21. Я достигла 90 градусов северной широты, 0 градусов западной долготы, установив мировой рекорд скорости, и стала самой быстрой из женщин, завершивших Большой шлем исследователей.

И у меня есть видеозапись. Да, Пенни, чудеса случаются! Мне помогли Остин и Дуг. Мы достали флаги и баннеры, устроили подобие футбольного поля и даже отсняли забавное видео, на котором я забрасываю футбольный мяч в ворота. Мое лицо закрыто лыжной маской, так что я с таким же успехом могла бы грабить в это время банк, но, честное слово, это я. Мы с Остином стоим там с огромным флагом Красного Креста, гордо развернув его. Есть также много видео, где я тащу сани по торосам и ледяным ухабам либо пытаюсь вытащить лыжи, застрявшие в сугробах. Выгляжу я там ничуть не изящно, щеки красные, движения резкие, но я все равно осталась довольна.

Дуг связался с базой по телефону, чтобы официально зафиксировать наше достижение и договориться о том, чтобы нас забрали с «Барнео». Мы вскипятили воду для чая и пару часов отдыхали в ожидании вертолета. Я так измучилась, что готова была лечь и отключиться, но в лагере «Барнео» царила спешка и суета. Ожидали прибытия какого-то важного русского чиновника, так что от нас хотели поскорее избавиться. Две другие команды все еще были на льду. Я почти не думала о них из-за проблем с лыжными креплениями, напряжения и открытой воды, через которую приходилось перебираться, но норвежцы отстали от нас на световой день, а британцы – на целые сутки. Мы были бы рады пообщаться с ними и оказать им достойный прием, но Русское географическое общество вручило нам сертификаты – причем имена были вписаны правильно, что всегда приятно, – и отправило обратно в Лонгйир.

Я вернулась в Лонгйир, собираясь устроить себе празд-ник: позвонить Джонатану, подольше поплескаться под горячим душем, распить с товарищами бутылку шампанского в баре отеля. Я, вероятно, смеялась над чем-то, уже и неважно, над чем, когда подошла к стойке регистрации отеля Radisson Blu в Лонгйире. На стойке лежала аккуратная стопка газет. Слова, которые я не поняла. Фото Бойлстон-стрит недалеко от площади Копли-сквер. Витрины магазинов, мимо которых я проходила тысячу раз, были разбиты, металлические рамы искорежены, кирпичи раскрошены. Тротуары были усеяны кровавыми ошметками.

– Это же Бостон… Я тут живу… Это же… О, Господи. Марафон!

Ком подступал к горлу, я просматривала газету, выискивая на ужасающих фотографиях знакомые лица, текст рассыпался на отдельные слова, из которых я только и поняла – взрывы, теракт, паника – казалось, понять все это можно, лишь приблизив текст к лицу или, наоборот, только издалека. Статья была на норвежском, но заголовок кричал о БОСТОНСКОЙ БОЙНЕ[52].

Муж. А вдруг он до сих пор в Германии? Уверена, он рассказывал мне о своих планах, и уверена, что кивала ему, будто внимательно слушала, но на самом деле я была сосредоточена на своих приготовлениях к экспедиции. Затем я подумала о друзьях, которые собирались бежать марафон. Я и сама была бы там, если бы не отправилась на Северный полюс, а Джонатан, скорее всего, стоял бы где-нибудь на людной улице. (На следующий год так и было.)

– Сколько сейчас времени? – спросил я у портье.

– Половина одиннадцатого.

– А утро или… – я потрясла головой, не зная точно, лучи какого солнца льются в окно, дневного или полуночного.

– Утро, – прозвучало в ответ.

Моя британская сим-карта работала тут, так что я смогла позвонить Джонатану прямо из своего номера.

– Ванесса, где ты?

– В Лонгйире. А ты где?

– Все еще во Франкфурте.

– Слава Богу, – я вдохнула по-настоящему первый раз с тех пор, как взяла в руки газету. – Что происходит? Что говорят?

– Несколько убитых. И очень много серьезно раненых.

– А имена уже известны?

– Нет, но если ты зайдешь в Facebook, там есть группа Красного Креста, они помогают людям найти друг друга.

– У меня тут не очень хороший Wi-Fi.

Он рассказал мне все, что удалось увидеть по телевизору в Германии. 15 апреля 2013 года, пока я воевала с неровными льдинами и полыньями на пути к Северному полюсу, 23 тыс. человек приняли участие в Бостонском марафоне. Первая бомба в скороварке взорвалась в 14:49 у спортивного комплекса «Марафон» на Бойлстон-стрит. Через 12 секунд прозвучал второй взрыв. Более 5700 бегунов еще не пересекли финишную черту. Сотни тысяч зрителей выстроились вдоль дистанции. Два дня спустя ФБР опубликовало записи с камер наблюдения. Два брата, чечено-киргизско-американские фанатики, изготовили взрывные устройства из предметов домашнего обихода, добыв инструкцию в Интернете. Старший брат погиб во время задержания. Младший был найден спрятавшимся в стоявшей в сухом доке лодке и в настоящее время находится в камере смертников.

– Как я понимаю, ни один из нас не сможет вернуться в ближайшие нескольких дней, – сказала я.

– Скорее всего, нет. Аэропорт закрыт. Даже, если завтра его откроют, с рейсами будет неразбериха, – он тяжело, устало вздохнул, но потом попытался искренне поздравить меня. – А у тебя тем временем все получилось. Большой шлем исследователей. Молодец, дорогая. Правда. Отличный результат.

– Спасибо.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке, – выговорила я, борясь с приступом сухого кашля. – Плечо перетрудила. И просто устала.

– Хорошо будет вернуться домой.

– Да.

Я прошлась по номеру, ощущая опустошение. Ведь я собиралась радоваться и праздновать, а тут такое. У меня не было ни возможности, ни способа найти информацию или отправить пожертвование. Как только удалось найти адаптер для зарядного устройства, я стала искать фотографии флага Красного Креста на Северном полюсе, ведь некоторые снимки были сделаны на мой телефон вместо камеры. Внезапно показалось совсем неважным то, что я добралась до Северного полюса; куда важнее была работа Красного Креста в Бостоне, они всегда там, где нужны, их роль трудно переоценить. Я выложила в Твиттер свое фото с полюса с флагом Красного Креста, флагом надежды, с кратким сообщением о том, что посвящаю свое достижение жертвам теракта в Бостоне.

#bostonmarathon

#handsoverhearts

#bostonstrong

Я заставила себя перестать прокручивать изображения в ленте новостей. Столько страданий. Стоя в тщательно спроектированном душе скандинавского отеля, оттирая с лица и тела грязь и пот экспедиции, я чувствовала себя оглушенной и опустошенной. Я легла на кровать, обернув мокрые волосы толстым белым полотенцем, и натянула на себя одеяло. Я была совершенно измучена, физически и духовно, но стоило закрыть глаза, как снова видела этот огромный урон. В том и состоит разница между страданием и уроном. Страдание – то, что чувствуешь. Урон – то, что видишь и не можешь отрицать.

Полярная ледовая шапка – квинтэссенция артефакта изменения климата. Разглядывать бескрайний простор, усеянный пятнами льда и черными полыньями, – все равно что видеть дом с привидениями, почтенный старый особняк с разбитыми окнами и выломанными балками. Это вовсе не естественный процесс благородного старения. Это вандализм. Это урон, такой же жестокий, неправильный и несовместимый с жизнью, как разбитые витрины магазинов в Бостоне. Теперь у ущерба появилась новая аватарка, но ничего нового на самом деле не произошло. Он, как безжалостный полубог, сотрясал мой мир с тех пор, как я была ребенком. На покрытом пятнами крови тротуаре мне представлялась жилистая культя ноги моей матери. За разрушающейся ледовой шапкой полюса мне представлялась беззаботная жизнь брата. Все насилие в мире, как в зеркале, отражало насилие в моей семье. Все утраченные части планеты были отражением утраченных частей меня самой.

Как бы поэт ни размышлял о жизни, как о пути или путешествии, а не о цели, он забывает упомянуть о пресловутых развилках на дороге. Я вижу это теперь, со своей новой точки зрения. Единственный выход находился наверху. Как бы мне ни было больно, я должна была не прекращать подъем.

Часть III

Друзья наверху

Глава 22

К черту торпеды, полный вперед!

Адмирал Дэвид Фаррагут во время сражения в заливе Мобил (в сокращении)

Я вернулась с Северного полюса в апреле 2013 года, пережила целый шквал участия в утренних шоу и публикаций в СМИ, начала выступать перед академическими и корпоративными аудиториями с рассказами о своем опыте. Пенни была довольна, когда одна из радиостанций в Бостоне присудила мне титул Крутышка недели / Badass Chick of the Week, а потом я (полностью одетая) дала интервью программе The Playboy Radio Show. Я отвечала на одни и те же вопросы в сотне различных интервью и придумала сотню способов растолковать слушателям, насколько негативными могут быть последствия таяния льдов в Арктике.

При этом я не прекращала тренировки. В 2014 году в апреле я поднялась на гору Уитни (4422 м), в июне – на Монблан (4810 м) и в сентябре – на Манаслу (8156 м). А потом ни с того ни с сего я получила по электронной почте письмо.

Вас бы не заинтересовало восхождение на К2?

Короткий ответ: заинтересовало бы. И интересовало еще раньше. Какой серьезный альпинист не думает об этом?

Всякий раз, когда кто-нибудь упоминает о К2, все присутствующие альпинисты приосаниваются. К2 – только для доблестных, проверенных, настоящих альпинистов. Женщины даже не начинали восхождение на эту гору до 1986 года, а первые пять из поднявшихся, погибли либо на самой К2, либо на других горах, что породило слухи о «проклятии К2 для женщин». На этой вершине погибает каждый четвертый альпинист из тех, кто предпринимает попытку восхождения. Я ничуть не против признаться, что эта гора пугала меня до чертиков, а мой ответ на все устрашающее – изучение. Так что я принялась за то, чем занималась перед Эверестом. Сравнивала, читала, вычисляла, искала в Интернете и составляла таблицы со всевозможными данными. Изучила политическую обстановку в регионе и состав горных пород. Меня очаровали повествования о самых первых экспедициях, я углубилась в историю, и тут до меня дошло, что состязания за первенство подъема на высочайшие вершины были в действительности Кубком мира за честь и превосходство своей страны. Вдохновленная историями об этих экспедициях, я больше не боялась К2. Больше всего меня теперь пугал предстоящий разговор с мужем.

Прежде чем начать беседу с Джонатаном, я позаботилась о том, чтобы максимально укрепить тылы и выстроить в идеальном порядке подразделения поддержки. Я заказала нам столик в хорошем ресторане с превосходным меню и подходящими винами.

– У альпинистов на К2 выдался удачный год, – я по-старалась произнести это непринужденным тоном, но супружеский счетчик работал в фоновом режиме.

– Ах, вот оно что. Понятно.

– Подожди, подожди. Прежде чем ты скажешь….

– К2 – не Эверест, – сказал он. – Это сложно. Там погибают. На этой горе погибла куча народу.

– Знаю. Я провела целое исследование. И понимаю, что нужно, чтобы идти туда с разумной долей осторожности.

– Ах, с разумной долей осторожности. Молодец. Может, у тебя и получится.

Вот таким бывает спор с англичанином. Джонатан располагает встроенным в чип протоколом Разума и Чувств, которого у меня нет. Когда он ест рыбу, ему нужен нож для рыбы – не потому, что этого требует аристократизм, а потому, что кончик у этого ножа достаточно острый, чтобы им удобно было вынимать тонкие кости, а зубчатое лезвие достаточно плоское, чтобы отделять мясо от кожи. Джонатан закатывает глаза, если вдруг ошибешься и назовешь леди Такую-то по имени, хотя, если она получила титул от своего супруга, ее следует именовать исключительно по фамилии. Он открывает двери и отодвигает стулья. Он никогда не позволит женщине оплатить счет. Сначала феминистка во мне протестовала против этого, но затем я вспомнила, что за каждый доллар, который получает мужчина в качестве оплаты, женщинам платят всего 78 центов, и решила, что я же не дура.

– Не мое дело говорить тебе «нет», – сказал Джонатан, – но советую хорошенько подумать, действительно ли тебе этого хочется.

– Я думала об этом. И много.

– Ну что же, – он сложил салфетку. – Итак, ты получишь гору. А что получу я?

– Дорогой… – я не знала, что ему ответить, честно говоря, его откровенность застала меня врасплох. – А что ты хочешь?

– Яхту.

– Яхту? – я рассмеялась. – Конечно. Отличная идея.

– Я готова была с полной уверенностью считать это блефом, – рассказывала я друзьям позднее. – У него была яхта в Гонконге, и он терпеть ее не мог.

Мне пришлось согласиться, чтобы поладить с ним, и я начала тренироваться перед экспедицией на K2. Снова стала бегать вверх и вниз по лестницам. Вернулась в спортзал, к Джею Миллзу. Снова начала принимать ледяной душ в несусветную рань по утрам. Я лазала по канатам, карабкалась на скалы и забиралась на ледяные хребты в Колорадо и Канаде. В одиночку, под сильным снегопадом, на Леди Макдональд, относительно несложной вершине высотой 2606 м в канадской провинции Альберта, я пересекла узкий, как лезвие ножа, хребет, намереваясь вписать свое имя и дату восхождения в список, хранящийся на вершине в термоканистре. Из-за льда и снега я не могла просто идти по гребню или даже балансировать на нем. Когда гребень стал полностью покрыт льдом, а его ширина составила менее 90 см, мне пришлось спрыгнуть с края и, держась руками, упираться ногами в склон. Справа был отвесный обрыв высотой 914 м, а слева – около 760 м 80-градусного уклона. У меня не было ни палок, ни кошек, ни микрошипов для обуви, ни налобника. Так или иначе, но ошибиться было нельзя.

Я заставила себя идти медленно, нащупывая дорогу, пока не добралась до сугроба, под которым скрывалась каменная пирамидка, установленная на истинной вершине. Как охотник за трюфелями, я принялась копаться в снегу, соображая. А что, если там не окажется ручки? Вот была бы потеха. Я отыскала канистру и открыла ее. Карандаш и бумага. Аккуратно, насколько получилось окоченевшими пальцами, я нацарапала свое имя и дату, немного посидела на куче обломков докембрийских скал, рассматривая, как тени облаков крадутся по долине реки далеко внизу.

Кто ты, когда никто на тебя не смотрит?

Обычно речь идет о личной и профессиональной этике, но это был один из множества моментов, когда я приняла вызов, как альпинист. Не сразу я поняла ответ. Я альпинист, который разруливает проблемы; который идет вверх, иногда без изящества; которому все равно, смотрит кто-нибудь на него или нет, я тут ради себя самой, потому что гора тут и потому что я могу быть тут.

Помимо напряженного графика тренировок, я была занята планированием логистики путешествия через Пакистан, что было связано с целым рядом проблем и сложностей. Размышления о том, какую одежду стоит выбрать для экспедиции, осложнялись моим желанием проявить чуткость и уважение к местным традициям и культуре. Но в какой момент для меня стало так важно правило о том, что не стоит лезть в «чужой монастырь со своим уставом»? Я разглядывала фото госпожи Беназир Бхутто, бывшего премьер-министра Пакистана, и отметила насыщенные цвета и элегантный покрой ее нарядов. Я была бы счастлива одеваться в том стиле, который не оскорбит чувства высокогорных и обычных носильщиков – хиджаб, никаб, паранджа, абайя или шальвар-камиз, но как прикажете подниматься на гору в ином костюме, нежели одинаковый для всех пуховик пряничного человечка, который носили и мои спутники-мужчины? Восьминедельная экспедиция попадала как раз на месяц Рамадан. Я беспокоилась, что носильщики, повара и прочий персонал, соблюдая пост от восхода до заката, будут недовольны, видя, как не-мусульмане лопают гели-энергетики и пьют воду, по крайней мере, я сама была бы недовольна на их месте.

В июне 2013 года шестнадцать боевиков взяли штурмом высотный базовый лагерь на Нанга-Парбате, недалеко от К2, убив местного проводника и десять альпинистов. Об этом инциденте мало писали в американской прессе, но в альпинистском сообществе он вызвал настоящую ударную волну. Принимая во внимание все мои экспедиции, готова сказать, что понятие «чужой» может быть связано с географическими границами, а может ассоциироваться с экзистенциальными вопросами типа «Кто, черт побери, способен на такие поступки?». В миролюбивом, многонациональном мире альпинистов и проводников это было немыслимо. Теперь я старалась узнать как можно больше о культуре и стране, где Талибан, ИГИЛ, «Аль-Каида» и куча террористов-выскочек разделяют общую ненависть к западным идеалам в целом и к Соединенным Штатам в особенности. Я консультировалась с американскими военными и различными международными охранными организациями, особенно уточняя, что у меня попросту нет средств на обеспечение безопасности, потому что каждый грошик, который у меня был, я тратила на снаряжение, снабжение и логистику.

– Откажитесь от экспедиции, – отвечали эксперты в один голос.

– Ну и как мне получить ответ «да»?

– Слушайте, мне все равно, кто вы – Хиллари Клинтон, Тереза Мэй или Анджелина Джоли в одном лице. Платите по 10 тыс. в день и все тут, но нет никаких гарантий, что кто-нибудь сможет защитить вас в Пакистане. Мой вам совет, откажитесь.

– Хорошо, но, когда я буду там…

– Не привлекайте к себе внимания, – услышала я отчетливый вздох.

– Ясно. Что-нибудь еще?

– Не окажитесь в неподходящем месте в неподходящее время.

Черт возьми. Я бы предпочла точные сведения.

Средства массовой информации, казалось, были заняты лишь тем, до чего опасно в Пакистане, но выходца из Детройта сложно напугать. Когда речь заходит об опасных районах, я могла бы с ходу назвать вам кое-какие места в США и Великобритании, которые заставили бы Пакистан переживать за свое первенство. Я была готова рискнуть, полагаясь на разумную долю осторожности наряду с законом притяжения, в соответствии с которым, казалось, мне удалось притянуть немало хорошего в моих предыдущих путешествиях в стороне от проторенных дорог. Джеймс Мишнер очень хорошо сказал об этом в журнале Holiday: «Если вы отказываетесь от местной еды, игнорируете обычаи, пугаетесь религии и шарахаетесь от людей, вам лучше оставаться дома».

Я подписала контракт с альпинистской компанией, которая год назад провела успешную экспедицию на К2, но их проводник, Винсент, в данный момент находился на Эвересте, поэтому я обратилась к своей подруге Аурелии Бонито, которая помогла выйти на лучшие информационные ресурсы: люди, друзья друзей, те, которые бросают вызов всем расхожим стереотипам и плохим отзывам в прессе. Аурелия познакомила меня со своими пакистанскими друзьями, так начала формироваться команда поддержки из людей в Лондоне и Пакистане, которые гордились тем, что могут помочь мне принять этот вызов. Чем больше пакистанцев я встречала, тем большее впечатление они на меня производили. Вскоре мой проект впервые одобрили Мухаммад Ариф Анис и Всемирный конгресс пакистанцев за рубежом, а затем я по-знакомилась с другом, которого, рискуя показаться слишком загадочной, просто назову своим Напарником. (Если я расскажу вам подробнее, мне придется убить вас.)

В июне 2015 года я прилетела в Исламабад, надев приобретенный в аэропорту Дубая красочный кафтан. В отеле я познакомилась с остальными членами команды. Нас было семеро: два эстонца, три американца, француз и я. Никто из нас раньше не бывал на К2, кроме Винсента, руководителя экспедиции, а он сам только что спустился с Эвереста. Он был там во время недавнего землетрясения, унесшего в Непале жизни 9 тыс. человек, в числе погибших были и 22 альпиниста в базовом лагере Эвереста. Мы все, естественно, были потрясены случившимся, но он был в самой гуще событий, и я видела, что тяжесть пережитого до сих пор давит ему на плечи.

Экспедиции в район Каракорума всегда сопровождает ОС (офицер связи), нечто среднее между агентом секретной службы и той верной подругой спецагента, которая традиционно прикрывает его спину. Предписанное протоколом обязательное присутствие этого персонажа дает дополнительное преимущество: ОС всегда выступает на вашей стороне, к тому же он, скажем так, крут. Обычно на эту должность назначают офицеров пакистанской армии в отставке, но наш ОС, майор Сатти, был офицером ВВС. Мирза Али, владелец Karakorum Expeditions, должен был предоставить Винсенту всю местную логистику и собирался присоединиться к нам на К2 вместе со своей сестрой, что было довольно необычно. Я была взволнована знакомством с ними обоими, особенно с его сестрой, Саминой Байг, первой пакистанкой, поднявшейся на все Семь вершин. Мирза тоже покорил все эти горы, кроме Эвереста, и как раз был в экспедиции, когда в начале того сезона произошло землетрясение. Винсент пользовался услугами Nazir Sabir Expeditions (NSE) во время своего успешного восхождения на K2 в прошлом году, и я гадала, почему сейчас он решил обратиться к другой компании, но я доверяла Винсенту, а Мирза произвел на меня хорошее первое впечатление, это был и знающий, и дружелюбный человек.

После быстрого завтрака с альпинистской командой у меня была назначена встреча в посольстве США, кроме того, находясь в этом районе, я также надеялась встретиться с Верховным комиссариатом Великобритании. Когда подъехало вызванное мною такси, я схватила мятную конфетку из вазочки на стойке регистрации.

– Ас-саляму алейкум, – поздоровалась я с таксистом. – В Дипломатический анклав.

Исламабад – красивый город. Когда мы проезжали мимо пышных зеленых зон, цветущих деревьев и величественных особняков, казалось, что я нахожусь в лондонском Холланд-парке, а не в Исламабаде. Я развернула конфетку, сунула ее в рот и, должно быть, нечаянно надкусила, потому что вдруг ощутила тошнотворную сладость с резким привкусом соли. Нет, нет, нет, нет, нет! Я схватила бумажную салфетку и выплюнула кусочки конфеты, кровь и свой чертов зуб. Мне припомнилась сцена из шпионского романа, в котором пустые лунки от зубов использовали для пыток. На высоте боль станет непереносимой, не говоря уже о риске заражения. Ну за что мне такое счастье? Что же делать? Что же делать? В списке с оценкой возможных рисков, который я составила, утрата зуба не упоминалась. Зуб был коренной, не передний, так что я могла отправиться на встречу и даже улыбнуться, здороваясь. Но что же после? Сейчас месяц Рамадан. Все закрыто. А рано утром нам вылетать в Скарду[53].

В американском посольстве Саба, мой ОС, встретила меня теплой улыбкой.

– Ванесса! Так здорово наконец-то познакомиться с вами!

– Саба, да, и мне тоже. Но… Мне так неудобно. У меня только что случилась ужасная неприятность, – объясняя, я старалась свести свое отчаяние к минимуму.

– О, нет, – ответила она. – Целый зуб?

– Целый зуб и ничего, кроме зуба, Богом клянусь, – подтвердила я.

– Не переживайте, сейчас все решим, – рассмеялась она.

– Вы моя спасительница.

Встреча, к счастью, оказалась недолгой. Мы с послом провели несколько минут за светской беседой, затем позировали для фотографий. (Я даже представила себе, как помощник посла суфлирует фотографу: «Сохраните снимки на случай, если она не дойдет».) Вернувшись в вестибюль, Саба взяла меня под руку и повела к лестнице.

– Нам нужно поторопиться. Дантист уже ждет.

За несколько минут, прошедших с тех пор, как я ушла от нее, Саба успела сделать пару звонков, свернула не просто горы, а целые горные хребты, и вот уже тот самый дантист, услугами которого пользовалось все посольство, настаивает на том, чтобы я немедленно приехала к нему.

– Машина с водителем будет ждать, чтобы отвезти вас обратно в отель, – сказала Саба, указывая на громозд-кий, пуленепробиваемый автомобиль, готовый домчать меня через весь Исламабад к доктору Абрару, моему ангелу милосердия.

Кабинет врача был оборудован по последнему слову техники, а сам он был полностью осведомлен о том, насколько опасна высота и что может случиться, если в полость зуба попадет хоть чуть-чуть воздуха.

– Вам повезло, – заметил он. – Сам зуб остался цел.

Тщательно обработав все, что надо, он поставил мне пломбу и рассказал о своей поездке в Нью-Йорк десять лет назад.

– Я был так растерян. Все эти высокие здания и система метро – центр, пригород, экспрессы, местные линии – так сбивают с толку. Молодая женщина остановилась, чтобы помочь мне разобраться в карте метро, и показала, на какой поезд сесть. Еще кто-то помог обменять деньги. Люди были так добры, они изо всех сил старались помочь незнакомому человеку. Это было замечательно. Мне бы только хотелось, чтобы побольше моих друзей приезжало сюда навестить меня, но они напуганы тем, что рассказывают западные СМИ о Пакистане. Это устаревшая точка зрения. Все изменилось, но восприятие осталось прежним.

Возможно, это и к лучшему, что челюсть у меня была зафиксирована, потому что я ничем не могла смягчить его беспокойство.

– Все, готово, – объявил он. – Теперь на любой высоте вам ничего не страшно.

– Спасибо вам огромное. Вы спасли мою экспедицию. Сказать не могу, как многим я вам обязана, – я предложила заплатить ему наличными или кредиткой, но он отказался.

– Нет, нет. Пожалуйста, даже не берите в голову, – сказал он. – У меня никогда не было возможности отплатить жителям Нью-Йорка за доброту, – сказал он. – Я только надеюсь, что после путешествия по Пакистану вам захочется рассказать всему миру, что жизнь здесь совсем не такая, как людям представляется.

– Непременно, – пообещала я.

Я чувствовала себя так, словно попала в поток доброты, которому предстояло совершить полный круг к тому времени, как я подняла на вершину К2 в знак дружбы, мира и солидарности три флага– британский «Юнион Джек», «Старую Славу / Old Glory» США и пакистанский флаг с Полумесяцем и Звездой. Закон притяжения – могучая сила.

– Идемте. Я хочу познакомить вас кое с кем. Это может вам пригодиться, – доктор Абрар провел меня в приемную и представил высокому джентльмену с серебристо-белыми волосами, который стиснул мою руку с пугающей нежностью белого медведя.

– Значит, это вы пойдете на К2, – сказал он. – Вы должно быть, очень храбрая.

Я улыбнулась той половиной лица, на которую не подействовала заморозка новокаином, и пробормотала:

– Для меня такая честь познакомиться с вами.

Я еще не знала, насколько важным станет этот человек в моей собственной жизни – давайте называть его Всадником (за его увлечение игрой в поло), как не знала и то, что он станет моим первым «пакистанским дядюшкой», но по его званию и осанке поняла, что передо мной VIP-персона на сложной территории, по которой я собиралась перемещаться.

– К2 – непростая гора, – сказал он, – а вы – совсем маленькая девочка. Пожалуйста, возьмите мой номер WhatsApp и присылайте сообщения, чтобы мы знали, что у вас там все в порядке. А когда вернетесь, мы устроим в вашу честь праздничный ужин.

Я была больше, чем ошеломлена, но поблагодарила его, сохранила номер в своем телефоне, и через пару минут уже снова сидела в бронированном автомобиле. Я пробыла в Пакистане меньше 10 часов, и все мои представления перевернулись с ног на голову. Иностранные военные эксперты советовали не оказаться в неподходящем месте в неподходящее время, но эти рекомендации были не верны. Секрет как раз в том, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время.

У меня еще осталось время, чтобы отправиться в Khaadi, популярный магазин одежды, чтобы купить шальвар-камиз – костюм-тройку из длинной рубахи, просторных брюк и декоративного длинного шарфа, который по-разному можно накинуть на плечи, на голову или на локти. Некоторые из этих нарядов слишком шикарны – украшены бисером, вышивкой и очень красочны, но, поверьте мне, нет такого типа фигуры, который не смотрелся бы в этом костюме великолепно. Чувствуя себя крутой и стильной, ответила в отеле Serena Hotel на приветствия представителя «Женщин ООН» в Пакистане, встречу с которой организовала Ясмин, моя помощница. Организация передаламне свой флаг. Мне хотелось, чтобы восхождение на вершину символизировало путь каждой женщины к равной оплате труда и представительству, их борьбу за право считаться полноправными гражданами, и не людьми второго сорта. Даже в Соединенных Штатах нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем женщины будут в равной степени защищены законом. В то время как я пробиваюсь сквозь снежные бури, которые природа бросает мне в лицо, организация «Женщины ООН» борется с угнетением, нормативными и правовыми системами и религиозными преследованиями по всему миру. Возможность поднять на вершине их флаг многое значила для меня.

Стоило мне вернуться в гостиницу, как день, в течение которого меня швыряло, как на американских горках, подготовил мне еще один сюрприз. Коридор был завален чемоданами и одеждой, а толпящиеся там люди лихорадочно укладывали и перекладывали свои вещи.

– Наш рейс отменили, – пояснил Винсент. – Мирза предлагает отправиться в полночь по Каракорумскому шоссе.

– Ни за что. Ерунда какая. Это займет два дня.

Джеймс, один из американских альпинистов и IT-специалист, показал нам онлайн-карту и сказал:

– Короткий путь вот тут займет всего около двенадцати часов.

– Нет, – сказал Мирза. – Иностранцам запрещено путешествовать по этому маршруту.

– А почему бы не взять билеты на послезавтра?

– Мест нет.

– Мирза! Какого черта? – сказала я, перешагивая через груды снаряжения и тихо злясь на Винсента.

Я позвонила своему Напарнику, который специально проинструктировал меня «Не вздумайте ехать в Скарду по дороге».

– Сколько вас там? – уточник Напарник.

– Восемь, включая шерп. Носильщики уже в Скарду.

– Это будет нелегко, – ответил он. – Самолеты летают не каждый день, а система посадки военных, гражданских, иностранцев и дипломатов, причем не обязательно в таком порядке, на обратных рейсах очень запутана. Давай я посмотрю, что можно сделать, и перезвоню.

Он перезвонил через час.

– Могу купить для вас четыре билета на рейс послезавтра.

– Четыре билета на самолет, – я поманила Мирзу и Винсента.

– Группу нельзя разделять, – сказал Мирза. – Наш офицер связи, майор Сатти, должен сопровождать нас всех. Если вы прибудете в Скарду раньше остальных, там с вами никого не будет.

Мы судили и рядили, Мирза упорно уговаривал меня ехать на автобусе, я упрекала его за то, что он не сумел разобраться с билетами на самолет, а Напарник слушал нас и постепенно бесился все сильнее. Наконец, стало ясно, что без путешествия по шоссе не обойтись.

– Как только сядете в автобус, – потребовал Напарник, – пришлите мне фотографию его номерного знака. Прием.

– Вас понял. Мой навигатор Garmin inReach раз в десять минут будет отправлять вам наши координаты.

– Только если есть связь со спутником.

– Так точно.

Мы выехали из Исламабада в полночь, чтобы успеть проехать самые сложные места при свете дня. Баулы были сложены и привязаны на крыше микроавтобуса. Усевшись впереди, где, как я надеялась, будет меньше трясти, я отправила Напарнику фото номерного знака, как было условлено, и включила навигатор. Ночной воздух был горячим и влажным, от усталости у меня не осталось сил нервничать. Через час пути или около того я уже клевала носом, когда автобус вдруг резко остановился и в него запрыгнул солдат армии Пакистана с АК-47. Некоторое время он ехал с нами, потом спрыгнул, и на него вскочил другой солдат. Майор Сатти и Мирза нервно переглянулись. Лишние персонажи с автоматами – только этого нам не хватало.

– Никогда не видел столько охраны, понятия не имею, что происходит, – раздраженно сказал Мирза, но я улыбнулась, благодаря благосклонную к нам Вселенную за нежданное вмешательство.

Втиснутые в удушающую жару микроавтобуса, мы не могли пить воду, потому что остановка, чтобы пописать, подвергала бы всех опасности быть замеченными на открытой местности, так что мы мучились от жажды, потели и смотрели в окна, а микроавтобус, подпрыгивая, двигался с головокружительной скоростью 40 км в час. Эта извилистая грунтовка – одна из самых высокогорных дорог в мире, она является частью древнего Шелкового пути, целой паутины торговых маршрутов. Дорога тут была проложена за двести лет до Рождества Христова, и я не сомневаюсь, что многие ухабы и выбоины ведут свою историю с тех самых пор. Казалось, я слышу, как кости стучат в ушах. На дороге едва хватает места для движения в одну сторону, так что появление встречного транспорта превращалось в игру «Ястребы и голуби» на жизнь или смерть.

За 11 часов мы преодолели меньше 362 км, так что нам вполне хватило времени полюбоваться пейзажем. Поросшие кустарником предгорья возвышались над бушующими водами. Извилинам реки Инд, казалось, не будет конца. Мы остановились на ночлег в Чиласе, потому что в этом секторе иностранцам запрещено передвигаться ночью. Вместо того чтобы поесть в буфете гостиницы, где было полно обильной, но незнакомой еды, я заказала сэндвич с картошкой фри и кока-колу. В туалете работала электрическая лампочка, но остальные помещения освещались свечами, поэтому я воспользовалась налобником, чтобы провести ритуальное сканирование своего номера на наличие насекомых, а потом задремала. На следующее утро я проснулась с болью в животе. Сэндвич. Майонез. Черт бы все побрал!

Мы ехали весь день. В этом месте сходятся три горных хребта – Гималаи, Гиндукуш и Каракорум, а вдали возвышается Нанга-Парбат. Я пыталась осознать увиденное, но стоило мне поднять глаза, как сводило живот. Когда мы остановились на ланч, я выбрала самый безопасный пункт в меню – кока-колу, но долгий день был еще не закончен, и нам предстояло проехать еще 260 км сплошного страдания. Мне удалось продержаться до тех пор, пока я не вошла в номер отеля в Скарду, где меня стало буквально выворачивать наизнанку от сочетания рвоты с поносом.

Кто-то постучал в дверь.

– Ужин, Ванесса.

– Я пас, – прохрипела я, не открывая глаз.

Я еще не вынырнула из липкого сна, когда майор Сатти постучался ко мне, а я почувствовала, что хочу умереть.

– Ванесса? С тобой все в порядке?

Очевидно, мой Напарник забеспокоился, когда я не ответила на его звонки, и отправил моего ОС проверить. Майор Сатти вывел меня из комнаты, торопливо накинув что-то на голову, чтобы прикрыть волосы.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

– В Объединенный военный госпиталь.

– Они примут женщину? Иностранку?

Он не ответил. Мы подъехали к госпиталю, и я увидела две вывески: Приемный покой и Морг. Орел или решка. Меня покатили в приемный покой в инвалидном кресле. Где-то по дороге меня вырвало прямо на цветы. Следующее, что я помню, – занавешенный бокс. Я очнулась с капельницей в руке. Поморщилась, услыхав чей-то кашель с мокротой на другом конце палаты. Мне вспомнилось одно Рождество, когда мы с Беном упаковывали в цветную бумагу обувные коробки со всевозможными подарками, подписывая на них «мужчине» или «женщине», а потом помогали матери доставить их в больницу. Помню, как радовались пациенты, получая подарки, на самом деле им было неважно, что в коробке, они были счастливы, что кто-то вспомнил о них. Позже Напарник рассказал, что мое лечение в госпитале стало возможным благодаря моему второму пакистанскому дядюшке, Арифу Асламу-Хану, владельцу отеля Шангри-Ла в Скарду, с которым мне еще предстояло познакомиться и которого я обожаю.

На следующий день ко мне зашел командир местного гарнизона. Я сумела слабо улыбнуться ему и попыталась сесть.

– Ас-саляму алейкум.

– Как так вышло, что в мой госпиталь попала альпинистка? – поддразнил он. – Разве не альпинисты твердят нам, как важно пить побольше жидкости?

– И как вредно долго трястись в микроавтобусе.

Он засмеялся, и мы немного поболтали. К тому времени, как он ушел, я почувствовала, что обрела еще одного ангела-хранителя. Затем главврач госпиталя и его сын притащили мне большущую корзину фруктов с открыткой «Скорейшего выздоровления».

– Ну, как тут наша особая пациентка? Чувствуете себя получше?

– Чувствую себя неловко, – ответила я. – Думаю, я уже в состоянии идти. Мне сделали три капельницы, а в аптечке у меня есть ципрофлоксацин.

– Может быть, отдохнете у нас еще денек?

– Нет, вы и так были слишком добры. Я занимаю здесь чью-то койку. Я чрезвычайно благодарна вам и вашей команде.

Трудно подобрать слова, чтобы выразить, насколько я им благодарна. Народ Пакистана заботился обо мне с искренним уважением, заботой и радушием, превосходившими все, что мне доводилось испытывать где-либо в мире, включая и дом, в котором я выросла. Вернувшись в отель, я заметила, что распухла рука. Один из моих товарищей по команде был врачом, он осмотрел мою руку.

– Возможно, капельница немного подтекла, – сказал он. – Давай поставим метки, чтобы понять, расползается ли краснота, – взяв черный маркер, он изобразил на моей отекшей руке нечто вроде двух здоровенных амеб. Ладно, пускай. Если сумею втиснуть руку в пуховик для восхождения на вершину, со мной все нормально.

Из Скарду мы выехали на джипе, ехали по дорогам и по бездорожью, забираясь выше на холмы, мимо недавно скатившихся сверху валунов и скользких от грязи оползней – это не очень тонкое напоминание о том, что время решает все. Наконец, мы добрались до пешеходного моста и перетащили снаряжение на другую сторону, где нас поджидали другие джипы. На них нам предстояло доехать до Асколе, а уж оттуда идти пешком.

Мы выступили на рассвете, надеясь побороть июльскую жару, и я, поскольку еще не вполне оправилась, быстро отстала от остальных. Шагая вдоль реки Бралду, я не отводила глаз от серебристо-янтарных вершин и старалась размеренно дышать, когда очередной приступ недомогания скручивал живот судорогой и выворачивал наизнанку мою двенадцатиперстную кишку. Когда сил идти дальше у меня не оставалось, я ныряла в подлесок и присаживалась на корточки в тени абрикосовой рощи, рассасывая на языке таблетку имодиума и наблюдая за пасущейся на берегу реки лошадью. Я больше не удивлялась, как это у лошадей получается идти и гадить одновременно. Теперь я стала в этом настоящим экспертом. Да, такова гламурная жизнь исследователей. Мой путь продолжался. Солнце поднималось все выше и выше, становилось жарче. Когда я остановилась, чтобы выпить воды, рядом остановилась поболтать двигавшаяся в том же направлении группа альпинистов и высокогорных носильщиков.

– Кто ваш проводник? – спросили они.

– Мирза. А вы с кем?

– Nazir Sabir Expeditions.

Я узнала название. Это была логистическая компания, с которой Винсент сотрудничал за год до того во время своего успешного восхождения на К2. Она принадлежала Назиру Сабиру, первому пакистанскому альпинисту, поднявшемуся на Эверест.

– Вы хорошо себя чувствуете? – уточнил один из носильщиков NSE.

– Нет, совсем нет, – ответила я. – Желудок.

– И они оставили вас одну? – ему это не понравилось.

Я заверила его, что со мной все в порядке, и спутники идут чуть впереди, но он настоял на том, чтобы сопроводитьменя, пока мы не догнали Мирзу и Винсента, расположившихся в тени перекусить.

– Shukriya[54], – сказала я носильщику и дала ему несколько рупий в благодарность за его доброту.

– Как дела? – спросил Мирза.

– Как есть, – пожала я плечами.

– Еще немного, и будет мост, а там доберемся до нашего лагеря в Джхоле.

– Как скажешь, – я прислонилась к дереву, обхватив голову руками. – Черт возьми, Мирза, почему ты не смог достать билеты? Теперь я больна. Это может испортить мне всю экспедицию.

От звуков собственного жалобного голоса в голове звенело, словно там кружила туча комаров. Терпеть не могу ощущать себя слабой, но на следующий день я почувствовала себя еще слабее. Мы были на тропе уже в 5 утра, чтобы не попасть в самую жару, и поднимались по песчаному пляжу (можете себе представить?), направляясь в Пайю. Я молилась и поглощала таблетки имодиума моментального действия, словно облатки для святого причастия. Ничего не помогало. Мы поднялись по леднику Балторо к Урдукашу, затем к Горо II, затем к Конкордии в 12 км от базового лагеря К2. Я впервые увидала К2. Такая близкая, такая высокая, такая величественная и прекрасная. Я ощутила смирение. Несмотря на плохое самочувствие, от потрясающей красоты этой горы у меня перехватило дыхание.

7 июля мы добрались до базового лагеря К2, и следующие двое суток я провалялась у себя в палатке, почти не двигаясь. Я прикончила недельный запас лекарств и выкинула несколько пар нижнего белья, так что у меня осталось всего две пары, которые я попеременно надевала и стирала. Я обустроила палатку, которой предстояло стать домом на ближайшие 7 недель. Хотелось только одного – принять душ и начать экспедицию заново.

Следующий день был благоприятным, так что я собрала свое снаряжение и приношения для нашей церемонии пуджи. Вокруг заметила несколько знакомых лиц. У Рассела Брайса была экспедиция, так что я обрадовалась, увидев проводников со времени подъема на Манаслу, и еще нескольких людей, с которыми за последние 6 лет познакомилась в экспедициях или во время случайных встреч. Трудно представить себе общество, более отличное от круга друзей, с которыми я провожу большую часть своего времени дома, но я чувствовала себя здесь так же комфортно, как и среди друзей. Мы отпраздновали день рождения Масуда со свечами, которые искрили, как фейерверк, и чуть не подожгли палатку-столовую. Джеймс наладил нам Интернет, и с появлением Ками, моего любимого шерпы, друга и доверенного лица на Шишабангме, дела, казалось, пошли на поправку.

У меня было десять литровых бутылок от воды Nalgene, в них я планировала набрать образцы ледникового снега, чтобы ученые смогли определить, отступают ли ледники и содержат ли загрязнения. Я собиралась взять пробы с глубины от 0 до 140 см при помощи лавинного зонда. Образцы материала предполагалось пропустить через масс-спектрометр и проверить, есть ли там компоненты свинца, и какие именно. В ходе таких событий, как советские ядерные испытания в 1960-х годах или авария на японской АЭС Фукусима в 2011 году, происходят выбросы компонентов свинца, оседающие во льдах. Это позволяет точно датировать каждый образец, получив, таким образом, пиксельное изображение нашего меняющегося климата. Я была в восторге от возможности принять участие в этом научном проекте. В предыдущих экспериментах я использовала свое тело, чтобы проверить, способны ли большие дозы ацетазоламида (диамокса), мочегонного средства, применяемого для лечения острой высотной болезни, привести к образованию камней в почках. К сожалению, в моем случае так оно и вышло. Я также проверила, можно ли использовать для предварительной акклиматизации и изменения состава крови на малой высоте специальные нормобарические гипоксические палатки, в которых применяют замкнутую систему газообмена. К сожалению, в моем случае высотная палатка оказалась неэффективной.

Мы совершили первый акклиматизационный выход к подножию ребра Абруццкого[55], но Ками, который до этого уже поднимался на вершину К2, предложил взять образцы на некоторых интересных ледниках у третьего лагеря.

– Чем выше, тем лучше, – согласилась я.

Мы заночевали в передовом базовом лагере и на следующее утро прошли полпути до первого, но потом начавшийся снегопад заставил нас повернуть назад. «Ладно, – подумала я, – сезон только начинается, не такая уж большая неудача». После дня отдыха мы поднялись в 3:30 утра и дошли до первого лагеря, где места для палаток было маловато, но вид был великолепен. Я спала в одной палатке с Джеймсом, он храпел не очень громко, так что мы оба выспались и отлично себя чувствовали на следующий день.

Дальше мы направились ко второму лагерю, готовясь пройти один из сложнейших участков на К2, так называемый Дымоход. Это вертикальная щель, вырезанная в скале высотой 30 м и покрытая коркой льда и снега. Во время крутого подъема надо прищелкиваться к перильным веревкам, а затем начинается подъем по вертикальной скале. Одной рукой проталкиваешь жумар вверх по веревке, а другой придерживаешься за каменную стену. Ненавижу, когда приходится оказываться в кошках на камнях. Это неподходящий инструмент, но другого нет, поскольку у нас нет обувки инспектора Гаджета, способной убирать шипы при нажатии кнопочки. (Когда же кто-нибудь это придумает? Когда?) В конце концов чиркаешь передним зубцом кошки, как ворона когтем, по каменной стене, пытаясь отыскать хоть малюсенькую зацепку, хоть самый крошечный выступ. Очень досадно, что когда-то давным-давно кто-то из альпинистов закрепил в верхней части Дымохода пролет лестницы, так что там он и болтается в целой паутине спутанных веревок. Сначала думаешь: «Э, да это лестница. Отличная идея». А теперь подумайте еще раз. Она тут не от природы. И идея эта ужасная. Когда хватаешься руками за лестницу, центр тяжести отодвигается от скалы, от чего положение оказывается еще более неустойчивым, но лестница до сих пор там, и эту ошибку совершают все. Одного раза хватает.

Когда я втиснулась в Дымоход, рюкзак зацепился за выступ и дернул меня назад. Я испугалась и ухватилась за опору руками, чтобы восстановить равновесие. Я сменила «якоря», продралась сквозь перепутанные веревки и, наконец, забралась в Дымоход. Мой большой рюкзак напоминал пробку в бутылке. Чтобы подняться по Дымоходу, нужно проявить творческий подход, уметь отступать, подтягиваться вверх или опускаться на руках и вообще использовать гимнастические упражнения. «Пожалуйста, не пожалейте минуту своего времени и определите, где находится ближайший выход. Он может оказаться у вас за спиной!» Извиваясь и дергаясь, выскакиваешь из Дымохода наверх, словно луговая собачка из норы. Когда я впервые проходила этот участок, у меня не все сразу получилось, но я справилась, и наградой стал панорамный вид на базовый лагерь и Каракорум внизу.

Во втором лагере мы с Джеймсом приготовили палатку и воспользовались Action Wipes, чудесными влажными салфетками для тела, содержащими масло чайного дерева и эвкалипта. Эти салфетки позволяют альпинистам не только обрести свежий взгляд на жизнь, но и провести ночь в тесной палатке рядом с практически незнакомым человеком. На следующий день мы забрались к основанию Черной пирамиды, еще одной технически сложной скалы высотой почти 460 м. Мы с Джеймсом оба чувствовали себя достаточно хорошо, чтобы идти дальше, и принялись обсуждать детали подъема.

– Может быть, мы могли бы подняться так же, как в 1938–1939 годах, – предложила я. – Американцы тогда поднялись почти на 8400 м.

– И…?

– Тогда стемнело, – ответила я. – Шерпа нервничал и боялся духов ночи. Обе пары кошек они выронили, и им пришлось уйти в базовый лагерь. Одному из альпинистов они обещали вернуться за ним, но после 26 дней на высоте 6705 м это было все равно что… – я покачала головой, и Джеймс все понял. – Так что вверх за оставшимся отправили трех шерп.

– И…?

– Первые четыре человека погибли на К2[56].

– Да уж. На этой веселой ноте…

На следующий день мы отправились в базовый лагерь, любуясь тем, как послеполуденное солнце подсвечивает дымку ледяных кристаллов, от чего в воздухе переливались радуги.

– Похоже, погода меняется, – сказала я Ками и Джеймсу.

– Эль-Ниньо в этом году, – Ками кивнул.

Через два дня нас завалило снегом, и начались разговоры об опасности схода лавин, так что мы ждали, читали, спали и играли в игры. Француз развлекался со своим дроном и сумел снять эффектные кадры начавшегося на склоне оползня. Неизменно бдительный майор Сатти волновался, что для такой съемки необходимо разрешение правительства, и проверил все наши видео, чтобы убедиться, что мы снимали только вид на палатки сверху и ничего больше. Стояла не по сезону теплая погода с неблагоприятными снежными условиями: кругом был твердый голубой лед, сверху напоминавший сахарный леденец по консистенции, поэтому маршрут стал более сложным. Лавины, снежные оползни и камнепады случались практически каждый день. Передовой базовый лагерь другой экспедиции оказался погребен под снегом. К счастью, никто не погиб, но многие вещи пропали. Затем катастрофа не обошла стороной и нас.

Во время работ по переносу снаряжения из высотного лагеря Ками ранило упавшими камнями. Я слушала панический радиообмен, и сердце упало. Все было плохо. Нашему доктору пришлось бежать за врачом из лагеря Рассела. Мы разобрали складскую палатку, устроив там временный госпиталь, и принялись ждать, когда его принесут. К тому времени, когда они добрались до нас, Ками уже что-то невнятно бормотал и всхлипывал, вокруг него шли шерпы и носильщики, а искалеченная рука была замотана окровавленной одеждой. Я никогда не видела, чтобы шерпы плакали, а это был не просто шерпа, это был Ками, мой товарищ со времени восхождения на Шишабангму, отец Финджо Дорджи.

Люди толпились в дверях, и доктор закричал, чтобы они убирались к чертовой матери. Он разорвал на Ками рубашку, и тот вскрикнул от боли.

– Вывих плеча, – сказал доктор. – Перелом руки. Перелом запястья.

Ками хныкал, в отчаянии от мысли о том, что навсегда станет инвалидом. Я сжала его здоровую руку и прошептала:

– Не переживай, Ками. Все будет хорошо.

Я передала врачу чистые мокрые тряпки и спирт, и он поставил капельницу с морфином и кетамином, чтобы стереть болезненные воспоминания. Под действием препаратов Ками впал в забытье, а врач попытался вправить ему плечо, дергая руку туда-сюда, но безрезультатно. От такого зрелища я содрогнулась, достала из аптечки обезболивающую смесь ацетаминофена и гидрокодона. Они понадобятся Ками, когда закончится действие морфина. Я спала рядом и проводила его, когда на следующее утро за ним прилетел спасательный вертолет. Теперь настала моя очередь плакать. Ками эвакуировали в ОВГ в Скарду, и я написала Напарнику: «Пожалуйста, проследите, чтобы о нем хорошо позаботились».

Лавины, несчастные случаи, Эль-Ниньо – это было уже чересчур. Команды складывали вещи, собираясь уходить. Опустошенные, мы с Джеймсом направились к мемориалу Джилки, где я обещала зажечь свечи.

В 1953 году у американского альпиниста Арта Джилки случился тромбоз сосудов левой голени. Если бы один из сгустков оторвался и попал в легкие, это было бы смертельно. Команда попыталась спустить Арта в спальнике, они вышли в одной связке и двигались вниз по камням и льду в сильную метель. В какой-то момент один из спускавшихся поскользнулся, и в силу эффекта падающих костяшек домино, остальные тоже сорвались с горы. Шедший по-следним Пит Шенинг успел зацепиться ледорубом за вмерзший в склон валун и остановил падение всей шестерки, включая Арта Джилки. К сожалению, жизнь Арта впо-следствии это не спасло, но остальные выжили, и самый известный в истории альпинизма инцидент с удачной страховкой при срыве стали связывать с тем самым ледорубом. Арт, как полагают, был захвачен лавиной, накрывшей лагерь на спуске, но свидетелей не было. Товарищи и носильщики собрали камни и построили пирамидку, теперь этот мемориал стал святыней, у которой поминают погибших альпинистов. Если останки погибшего не найдены, пропавший считается мертвым, и его гибель помечают, написав его имя и забив крюк в оловянную тарелку.

В мрачной тишине я зажгла свечи и помолилась среди гор за погибших, словно в колоссальном соборе, а потом мы сидели и смотрели на К2, а К2 смотрела на нас.

– Теперь, когда Ками нет, а шансов подняться на К2 не осталось, – обратилась я к Джеймсу, – может, стоит подумать про Броуд-Пик? До него всего около часу ходу.

Броуд-Пик – двенадцатая по высоте гора в мире, 8050 м. Глубокий снег затрудняет продвижение, а высотного лагеря там нет. Подъем из третьего лагеря до вершины и спуск обратно может занять до 23 часов. Некоторые альпинисты из другой команды решили пойти туда, но, когда я задала вопрос за обеденным столом нашей экспедиции, только Винсент не сказал «нет». Остальные отказались, сославшись на скверную погоду и еще более скверный прогноз.

– Ну и ладно, – ответила я, – вдвоем мы обернемся еще быстрее. Может, даже догоним другую команду.

Винсент попросил носильщиков увести остальных членов команды в Асколе, но на следующее утро, на рассвете удивительно ясного дня, товарищи передумали и захотели пойти с нами. Стараясь ублажить своих клиентов, Винсент вел себя так, словно это было совершенно нормально, но я сказала:

– Нет, погоди. Снаряжение собрано и упаковано для спуска в Асколе, а не для подъема на Броуд-Пик. Носильщики уже здесь. Они задержат нас, и это будет стоить лишних денег. А ну как погода изменится, и они снова передумают, когда мы будем по колено в снегу? Ведь других проводников с нами нет, и кому придется вести их вниз? Тебе. Так что я тоже вынуждена буду уйти.

Высказав все эти опасения, я не стала более популярной в команде, но в конечном счете нерешительные решились. Пора было выходить. День выдался пасмурный, но мы с Винсентом отправились в путь. Другая команда уже находилась во втором лагере на Броуд-Пик, поэтому мы поднялись до первого и решили, что на другой день выйдем пораньше, не станем заходить во второй лагерь, а отправимся сразу в третий. Однако утром увидели, как альпинисты спускаются нам навстречу.

– Снег слишком глубок выше третьего лагеря, – сказал один из альпинистов. – Это невозможно.

Ну-ну, – подумала я, – и где же я это уже слышала? Людям свойственно преувеличивать, чтобы не создавать себе проблем, поэтому, желая уточнить, я поинтересовалась:

– Насколько глубок снег? Можете показать на своих ботинках?

Он показал чуть ниже колена и продолжил спуск. Винсент связался по рации с третьим лагерем. Несколько человек остались там, надеясь, что погода наладится.

– Ладно, – сказал он, – давай посидим здесь. По-смотрим, не пойдут ли они вниз.

Господи, терпеть не могу групповое мышление. Эй, а вот это отличная идея! Давайте сядем ровно и по-смотрим, что будут делать другие. Где лидерство? В конце концов, ответ очевиден, потому что остальных вариантов просто не осталось. Конечно, указывать на это – опять-таки – не повышает популярность. Ну и черт бы с ним! Популярность дается дорогой ценой. Как и удачные восхождения. И угловые кабинеты[57]. Я готова отдать другому альпинисту последнюю рубашку – и я уже поступала именно так! – но не просите меня улыбаться, быть милой и держать мой красивый ротик на замке. Я на такое не способна.

На следующее утро снова пошел снег. Идеальный предлог для того, чтобы всем сбежать. (Нет, правда. На этот раз я говорю серьезно. Опасность схода лавин приходится оценивать в реальном времени, холодно рассматривая принятие желаемого за действительное.) Я увидела, как спускается сверху еще один альпинист, и спросила:

– Насколько глубок снег? Можете показать на своих ботинках?

Он показал чуть выше колена. Так что это означало конец восхождения на Броуд-Пик.

– Похоже, нам никогда ничего нельзя планировать заранее, – заметила моя подруга Майя позже, когда я поведала ей свои злоключения.

– Ага, – подтвердила я, – долгосрочное планирование моя специальность.

Я сосредоточилась на том, чтобы за оставшееся время собрать самые лучшие образцы с ледников, а это означало, что придется вернуться в передовой базовый лагерь. Я упаковала свой лавинный зонд, гигиенические перчатки и несколько предметов первой необходимости, зная, что, когда я вернусь, в базовом лагере уже никого не будет (кроме Джеймса), и мне придется спешить, чтобы догнать уходящую вниз команду. Я обрадовалась, когда два носильщика решили сопровождать меня, и мы отыскали отличную трещину на высоте чуть ниже 5500 м. Мы трудились все вместе: один отмечал на бутылках координаты с GPS, другой держал лавинный зонд, третий рубил лед. Работа заняла несколько часов, так что, когда мы двинулись вниз по леднику, уже спускалась ночь, приходилось оббивать ботинки о камни и лишний раз следить, как бы не подвернуть лодыжки.

Обратный путь в Исламабад превратился в настоящую комедию ошибок, связанных с еще одним бесконечно долгим переездом на автобусе, несмотря на то что можно было поехать более коротким маршрутом. Майор Сатти настаивал на том, чтобы все делалось по правилам. Напарник связался со мной, когда мы проезжали мимо его альма-матер, Армейского колледжа Берн-Холл в Абботтабаде, который раньше входил в систему английских закрытых школ-интернатов. Это был сигнал, что нам уже недалеко до дома.

Перед отъездом из Исламабада у меня был запланирован важный ужин в ресторане «Монал», расположенном высоко на холме на окраине города. «Монал» рекламировали как «отличное место, чтобы насладиться шикарной погодой», а с кем лучше всего наслаждаться погодой, как не с коллегой-альпинистом, Назиром Сабиром. Легендарная карьера Назира – хождение по проволоке между политикой и скалолазанием, и он вполне согласен с моим мнением о том, что оказаться в кошках на скале совсем не весело. Только настоящий мужчина и альпинист признает, что это напоминает катание на роликах по льду. Мы сидели до глубокой ночи на открытой веранде ресторана, пили зеленый чай и рассказывали истории, не обращая внимания на непрерывный теплый ливень. Назир слушал мои горестные жалобы, кивал, давал ценные советы и уговаривал меня найти в пережитом веселые моменты. Его рассказы о восхождениях были захватывающими, настолько схожи и одновременно несхожи с тем, что довелось пережить и испытать мне, что было смешно. Этот ужин положил начало крепкой дружбе, и любой, кто взглянул бы на нас в тот вечер, сразу определил бы, кто мы такие – альпинисты, до нитки вымокшие под дождем, и одновременно не обращающие на него никакого внимания.

Когда я пришла к Ясмин и ее коллегам из «Женщин ООН», чтобы вернуть им флаг, который так и не получилось развернуть на вершине, они сказали:

– Оставь флаг у себя. Мы знаем, что ты вернешься.

И я с надеждой полетела домой, думая об удивительных ледяных радугах, предвестниках переменчивой погоды, о том, какой урок мне следует усвоить на тему «нет худа без добра», и о новых удачных связях. Эта экспедиция не была успешной ни по каким показателям, но при этом от нее не осталось горького послевкусия. Я познакомилась с легендарной горой, и все ужасные рассказы как-то отошли на второй план, познакомилась и подружилась с замечательными людьми, которые взяли меня под крыло, многому научили и стали могущественными союзниками.

Пусть повода праздновать удачное восхождение, на что я надеялась раньше, у нас не было, но Всадник пригласил нас с Винсентом в Исламабадский клуб на ужин со своей семьей. Я засмеялась, когда Винсенту быстро доставили туфли и куртку. Метрдотелю не удалось заставить альпиниста снять джинсы, поэтому Винсенту велели сидеть и не двигаться, пока ему не принесут еду из буфета.

По возвращении домой я сдала привезенные образцы на анализ: в них действительно были обнаружены следы загрязнения. Микрочастицы преодолели на крыльях западных ветров тысячи километров и осели в Каракоруме. Я знала, что могу помочь пакистанскому правитель-ству бороться с этим в будущем, для этого мне достаточно просто дойти туда и взять новые образцы. В конце концов этот ледник растает, питая верховья рек, ручьи и ирригационные системы, и это напоминает нам, что, к лучшему или худшему, ни одно место на свете на нашей хрупкой планете никогда не бывает по-настоящему изолировано от мира, как не бывает одинок ни один человек.

Глава 23

Нет плохой погоды, есть просто неподходящая одежда.

Сэр Ранульф Файнс, величайший из ныне живущих исследователей мира, по версии Книги рекордов Гиннесса

Не успела я подобрать в качестве эпиграфа эту цитату, как обнаружила, что популярный альпинист, блогер и автор Марк Хоррел прокомментировал в своем блоге «очередную досадную банальность, развенчнную рейнджером из Кернгормса[58] Ником Булливантом»: «Это было придумано для мест, где просто не бывает по-настоящему плохой погоды». Не могу с этим поспорить. Всегда присутствует такой компонент, как «жизнь продолжается», пока преследуешь статичную цель. Гора никуда не денется. Она будет на месте, когда ты вернешься к ней. Другие люди, которых вы любите, и предметы, которые вам нравятся, далеко не так свободны от власти времени. Болезнь Паркинсона у отца прогрессировала, поэтому я старалась время от времени видеться с ним. Друзья в Лондоне, Гонконге и Соединенных Штатах неизменно поддерживали меня, поэтому я старалась выслушивать их и пообещала почаще отвечать согласием на приглашения провести время вместе, а не посвящать всю себя одним только тренировкам.

Джонатан получил отличную работу в Нью-Йорке, и я с радостью поддержала его. Видит Бог, он пошел на множество компромиссов ради меня. Мы нашли кондоминиум на границе Сохо и Чайнатауна, что, пожалуй, логично подвело итог тому, откуда мы приехали. Поверните направо – попадете в Гонконг, налево – в Лондон. Я жила в Нью-Йорке много лет назад, когда была студенткой, но сказать, что я знала город после Коча, Джулиани и Блумберга, было не вполне верно. Я искала новые пути и места для тренировок, и К2 всегда подспудно присутствовала в мыслях. Тектонические плиты моего подсознания продолжали смещаться, и гора поднималась все выше, несмотря на подземные толчки и оползни. Настало время для разговора.

– Что ты думаешь о второй попытке: так сказать, К2. Сезон 2, – спросила я в начале 2016 года, решив обойтись без вилки для рыбы. – Теперь я знаю больше и, если воспользуюсь всей информацией, все будет по-другому.

Я чувствовала себя достаточно уверенно, обещая это, потому что решила – по многим причинам – возглавить новую экспедицию сама. Возможно, это был тот переломный момент, о котором говорит Малкольм Гладуэлл, утверждая, что стоит посвятить 10 тыс. часов решению определенной задачи, как вы станете настоящим мастером. Восхождение на горы – занятие, требующее познания самого себя, а не только техники альпинизма, и я провела кучу времени внутри собственной головы с тех самых пор, как начала тренироваться перед Эверестом. Я скорее готова раздвигать границы, чем позволить ограничениям удержать меня, однако познать истинную высоту и глубину собственного потенциала очень сложно. Внезапно мы сталкиваемся с тем, насколько тяжело оказывается выполнить эту задачу.

Женщины становятся руководителями очень малого числа экспедиций. Их в команде редко бывает больше, чем мужчин, и нечасто видишь женское имя в разрешении на восхождение. Я никогда не воспринимала как должное те возможности, наставников и помощь, которые мне достались. Я благодарна всем, кто поделился своим опытом, чтобы помочь мне добраться до вершин. Теперь я чувствовала ответственность за то, чтобы сделать шаг вперед и подать хороший пример, потому что я, наконец, ощутила, что это такое – твердо понимать «я могу». Лидерство в реальном времени и принятие решений – ключ к успеху в горах, где все движется не быстрее ледников до того самого момента, пока события не начинают мелькать с быстротой молнии. Я была готова отдавать приказы и рисковать, не обращая внимания на то, будут мои решения популярными или непопулярными, и я отлично представляла себе, какого типа команду мне хотелось сформировать.

NSE готово обеспечить местную логистику. Это и другие важные решения дались мне легко, но подбор команды требует особо тонкой настройки. Истории известно немало случаев неудачного сотрудничества, нарушения обещаний и казавшихся превосходными стратегиях без плана Б. Команды, наиболее склонные к борьбе, находятся на противоположных концах спектра: большие группы, в которых в конечном итоге царит полная неразбериха, или малые, которым не хватает ресурсов для решения задач. Моя команда должна быть где-то посередине: маленькой, чтобы быть маневренной, но самодостаточной, со своими припасами, снаряжением, кислородом и веревками. Нас набралось восемь человек: Бениньо, проводник из Эквадора, присоединился к нам, Ками Шерпа поправился и принял мое предложение вместе с тремя другими шерпами-альпинистами. У нас было два высокогорных носильщика, в том числе Фазаль Али, который раньше уже побывал на вершине К2. Фарман Улла Бейг, превосходный повар, которого я пригласила, должен был (образно говоря) поддерживать огонь в нашем домашнем очаге.

Хотелось привлечь к этому делу спонсоров, надеясь, конечно, компенсировать затраты, но, что куда важнее, я хотела разделить эту невероятно редкую возможность с людьми, в которых верю. Тяжелый труд, сосредоточенность, упорство, готовность сглаживать конфликты и разделять риски – настоящие ценности альпинизма – прекрасно сочетаются с четкой формулировкой цели компании, и K2 служит для всего этого идеальным средством. Моя оживленная переписка была встречена представителями старой школы довольно сдержанно, именно потому, что это старая школа. Когда иссякли последние остатки моих сбережений, на помощь пришел Джонатан.

Я проанализировала расходы вплоть до последнего чайного пакетика, собрала исторические данные о восхождениях и подвергла их пересмотру в соответствии с данными о погоде за каждый день июня и июля в предыдущие три года. В декабре я отправилась в Эквадор для исследования отступающих ледников и предварительной акклиматизации. Мы с Бениньо поднялись на вершину Кариуайразо высотой 5017 м в туманный день, шагая по грязи, но на следующий день, когда мы спускались с небольшого вулкана под дождем, ноги подвели меня, и я оступилась. Инстинктивно я приготовилась к падению, поэтому, как только приземлилась на задницу, моя рука дернулась назад, и я порвала три связки в плече. Теперь каждый шаг вперед сопровождался острой болью, прон-завшей кости, словно копьем.

Сидя в клинике Отавало в ожидании результатов рентгена, я получила очень своевременное сообщение от друга, знаменитого журналиста и экстремальщика Джима Клэша: «Не забывай о главной цели». Я преодолела боль, чтобы подняться на горы Иллиниза-Норте и Кайямбе, потому что в той экспедиции надо было зафиксировать и задокументировать изменения ледников на экваторе. Пошла на МРТ в Кито, и Бениньо попытался интерпретировать результаты, которые выглядели примерно так: adfalsdjf jafjklasdj fjafjda Iks 9 dfjladjal.

Я написала Майе, на поддержку которой всегда могу рассчитывать: «Я просто хочу понять, к чему там девятка. Вряд ли это хорошо». «Девятка вызывает подозрение, – согласилась она, – зачем ей там балансировать на задней лапке?»

Как говорят в Нью-Йорке в такие минуты, надо знать нужного человека, а я, к счастью, знала Роджера Хартла, доктора медицины. Я запланировала у доктора Скотта Родео операцию по восстановлению сухожилия вращательной манжеты плеча на осень, после К2. Тем временем я добавила кеторолак, нестероидный противовоспалительный препарат, в аптечку, которая была чудовищных размеров, потому что у меня и без того есть проблемы со здоровьем. Из-за снижения функции щитовидки я мерзну, у меня возникают проблемы с сохранением энергии и обменом веществ. Винты и скобы в стопах, похоже, проводят холод до самых костей. Генетически у меня повышена свертываемость крови, есть риск сердечных приступов и инсульта, но никто не желает выписывать мне препараты для разжижения крови, опасаясь, что я истеку кровью от мелкой царапины. У меня не проходит тромбоз, хотя и в легкой степени, а на веке одного глаза вздулся неслабый такой халязион[59], который, по сути дела, является чем-то вроде геморроя. Честно говоря, вот только всего этого мне и не хватало. Ни у кого – вот честное слово, ни у кого – не бывает все хорошо, а экстремальные требования к телу требуют исключительной бдительности. Стараешься беречь свое тело и не подвергать его никаким злоупотреблением, чтобы они ни в коем случае не усугубили состояние.

Раньше экспедиции, в том числе экспедиция Чарли Хьюстона на К2 в 1953 году, использовали краткие моменты на вершине горы, чтобы сделать мощное заявление, пропагандирующее дружбу и солидарность между народами, даже рисовали флаги США, Соединенного Королевства, Объединенных Наций и Пакистана, когда те забыли о них. В 1990 году восхождение Джима Уиттакера на Эверест способствовало налаживанию мирных отношений России, Китая и Соединенных Штатов. Теперь дружба, солидарность и стойкость были необходимы здесь, в Пакистане, поэтому я последовала примеру Хьюстона и Уиттакера и решила развернуть на вершине три национальных флага и флаг организации «Женщины ООН».

В июне 2016 года я приземлилась в Исламабаде, нанесла визит Ясмин в офисе «Женщины ООН» и связалась с друзьями и знакомыми. Мне было очень приятно вернуться в Пакистан в качестве посла доброй воли. Я была рада использовать свою растущую платформу соцсетей, чтобы вести хронику моего путешествия по этой прекрасной стране. Моя работа открыла двери для всех видов связей, включая более ранний вылет из Равалпинди в Скарду на грузовом самолете ВВС. Мы с командой провели несколько дней, упаковывая снаряжение и приводя в порядок документы. Меня предупредили об огромном оползне очень близко от нашей точки отправления, но Рехмат Али, менеджер NSE, сказал:

– Не волнуйтесь. Водитель привезет динамит.

– Динамит. Ну, конечно, – я рассмеялась.

– Не волнуйтесь. Под пассажирским сиденьем его нет.

Чтобы избежать путаницы с неправильным произнесением моего имени, наш ОС из ВВС Пакистана капитан авиации Анвар, называл меня «Лидер». Он был спокоен и сдержан, когда мы выехали из Исламабада в Скарду, но, чем дальше мы отъезжали от города, тем заметнее он оживлялся. Рассказывая об освоенном им курсе альпинизма, капитан Анвар сказал:

– Чтобы у меня был последний значок, нужно, чтобы вы подписали бумагу о том, что мы побывали на высоте 6000 м.

– Вы знаете, и я знаю, и армия Пакистана знает, что базовый лагерь К2 находится на отметке всего 5000 м, или, может, 5500 м, если говорить о передовом базовом лагере. Вам придется присоединиться к экспедиции, когда мы отправимся в первый лагерь.

– Лидер, это всего лишь бумага. Другие лидеры экспедиций подписывают ее. Я думал, мы поладим. Мы нравимся друг другу.

– Вот именно. Смотрите, дело вот в чем: если бы Вы мне не нравились, я бы подписала эту бумагу. Выше 3000 м приобретают особое значение каждые 300 м. А что, если у Вас будет приступ высотной болезни в острой форме, а Вы не распознаете симптомы? Вы должны узнать, каково это и что следует делать.

Уверена, он бы предпочел, чтобы я попросту подписала эту бумагу, но он принял мое решение.

– Я даю обещание, Лидер. Пока я жив, с вами ничего не случится.

– Отлично. Тогда давайте побережем Вашу жизнь, ладно?

Сезон в тот год выдался напряженный, западным альпинистам, непальским шерпам-сопровождающим и высокогорным носильщикам, работающим в районе К2, Броуд-Пик и гор поблизости, выдали в общей сложности 112 разрешений. Винсент вернулся и привел группу из пяти альпинистов, наверх также шла большая экспедиция из Европы во главе с Кари Коблером. После 2015 года, когда восхождений не было, все мы горели нетерпением подняться на гору.

В Асколе взвесили и перепаковали вещи. Мы прошли пешком половину расстояния до Урдукаша и устроили дневку для акклиматизации. (Насколько же иначе я воспринимала все вокруг в этот раз, чувствуя себя здоровой и сильной!) Шесть часов каждый день, начиная с 5 утра, чтобы успеть до полуденного зноя, мы двигались в сторону ледника Балторо, Горо II, Конкордии и базового лагеря К2. Первая половина маршрута длиной почти 100 км была сухой и пыльной, но, когда мы взбирались по леднику, поднялся прохладный ветерок. Помня о камнях под ногами – щебень, потом более крупные камни, потом целые валуны, – я сильно напрягала корпус, яростно стараясь не терять концентрацию. Я понимала, что ни в коем случае нельзя падать, и твердо решила, что если уж свалюсь, то не стану выставлять вперед хрупкое плечо, а уж лучше стукнусь головой о жесткий грунт.

В базовом лагере К2, пока моя команда устраивалась, я забралась на камень, чтобы поблагодарить всех носильщиков, а брат Фармана, Имам Яр Байг, помог распределить среди них жалованье. Мы вытянули соломинки, определяя, кто первым пойдет в душ, и уселись ужинать.

– Завтра удачный день, – сказал Пасанг Шерпа, который оказался еще и ламой. – Очень кстати. День, благоприятный для пуджи.

Мы были единственной командой, в составе которой был лама, поэтому я разрешила Пасангу пойти и провести обряд для других, подсматривая нужные детали в своем телефоне, как и положено настоящему шерпе нового тысячелетия. На следующий день мы начали такую же акклиматизацию, что и в прошлый раз: сменяя друг друга, мы поднимали поклажу в передовой базовый лагерь, ночевали там, потом на половине пути к первому лагерю, поворачивали и возвращались в базовый, где я по-тратила весь свой день отдыха, сражаясь с Интернетом. Я выбрала более дешевое из двух устройств, на котором были зеленые стрелочки, якобы указывающие на некий спутник, проплывающий над головой, но это было все равно, что пытаться синхронизировать Венеру с Марсом. Я пыталась загрузить дорогие метеосводки, но пропускная способность моего бюджетного гаджета оказалась настолько мала, что казалось, будто я пытаюсь прокатиться на роллс-ройсе по леднику Балторо.

Я возилась под столом в палатке связи, подключая солнечные панели к корпусу гаджета, когда рядом остановилась, чтобы поздороваться, руководительница одной из групп. Шерпы, всегда готовые посплетничать, много рассказывали мне о Диаханне Гилберт[60]. «Она шумная и настырная, Вам она не понравится. У нее розовые волосы и усы», – говорили они мне. Святые небеса, сколько невероятно скандальной информации можно сказать о незнакомой женщине несколькими словами! Да как она смеет не лезть вон из кожи, чтобы только всем по-нравиться? Я стала совершеннолетней в восьмидесятые, когда иметь розовые волосы было практически обязательно, и, если пушок над губой тебе не мешает, то кому какое дело? Она шотландка, а я родилась в Америке, так что технически мы обе говорим по-английски с заметным акцентом, но мы гражданки Великобритании, и единственные женщины, возглавлявшие экспедиции на К2 в том сезоне.

Она заглянула под стол и спросила:

– Это вы Ванесса? Привет, а я Ди Гилберт.

– О, привет, приятно познакомиться, – я улыбнулась ей из-под стола.

В этот момент зеленые стрелочки на моем гаджете вдруг перестали мигать, показывая, что звезды и луна вот-вот соединятся в девятом доме.

– Вот черт! Давай я зайду к тебе чуть позже? Я целый день пытаюсь выйти онлайн. Этот Интернет – просто что-то с чем-то, и мне, похоже, первый раз удалось подключиться.

– Конечно, – и она ушла.

Стоп. Неужели она неверно меня поняла? Женщины, верно? И жить с ними невозможно, и управлять миром без них нельзя. Ладно, проехали. Наконец-то я получила первое сообщение по электронной почте через очень непостоянный Интернет! В сообщении говорилось: «Вы использовали Интернет на сумму 1000 долларов». Какого черта! Такого просто не может быть. Мне не нужны метеосводки с нарядными картинками, мне нужны цифры и факты. Скорость ветра, направление, осадки, температура на разной высоте и атмосферное давление. В лагере внизу европейцы получали те же прогнозы погоды, что и я, но делиться ими не желали. Вот блин! А ведь у меня просто нет таких денег!

Проснувшись в 3 часа ночи, я услышала, как Фарман трясет палатки, пытаясь заставить всех подняться, позавтракать и выйти из лагеря до начала жары, чтобы успеть поставить палатки в первом лагере, печально известном тем, что там еле-еле хватает места для всех желающих. Из передового базового лагеря надо подниматься в свободном стиле по склону, крутизна которого составляет примерно 50 градусов. Постоянные сигналы предупреждения– Камень![61] – эхом отдавались в горах, когда крошки, обломки камней и валуны, ранее вмерзшие в грунт, выскакивали из него в результате изменения климата и скатывались вниз.

На следующее утро мы опять вышли ни свет ни заря, на этот раз, чтобы успеть до образования очереди, которая может сформироваться под Дымоходом. Каждый раз, когда я подхожу к этому образованию, пытаюсь вспомнить, когда в последний раз лазила по нему. Это просто каменная труба, и в ней нет ничего страшного, если бы только она располагалась в другом месте. На К2 все непросто. После целого дня восхождения мы добрались до второго лагеря, известного своими ветрами. Все палатки жмутся друг к другу на крутом склоне, а рядом видны вмерзшие в лед клочья старых разорванных палаток, их покореженные каркасы и всевозможные остатки снаряжения предыдущих экспедиций. Когда ветер воет, а температура резко понижается, нет ничего лучше, чем заползти в свою палатку, скинуть снаряжение, снять носки, обтереться, выпить чашку горячего чая и подготовиться к плотному ужину. Не имеет значения, который на дворе час, 2 часа дня или 6 часов вечера, это ритуал. Простые привычные занятия компенсируют яростную концентрацию и интенсивную физическую работу на пути к по-ставленной цели.

Где-то там, в оставшемся внизу мире, Джонатан заходил на сайт метеобюро, загружал сводки, обрабатывал их и отправлял информацию для моего Garmin inReach, на котором я могла получить только текстовые сообщения, но не картинки. Я всегда чувствую себя лучше, вооружившись максимально достоверными данными: одаренный менее Нострадамуса не может точно предсказать погоду на К2 на такой высоте. Мы провели два дня, сгрудившись вчетвером в палатке, прислушиваясь, как воет ветер и валит снег, пока Фарман по рации не сообщил, что нам придется спуститься ради важного обеда: 6 июля отмечался Ид аль-фитр, конец Рамадана. Для многих из нашей команды, кто соблюдал пост в течение 30 дней, была возможность осмыслить это время, а для остальных – повод вспомнить о том, как важны такие ценности, как благодарность и сострадание. Персонал кухни постарался и приготовил настоящий пир. В гигантской палатке-столовой мы преломили хлеб, от души угостились рисом балти, мясом и сладостями и чудесно провели вечер, наслаждаясь пением, танцами и шутками.

На следующий день мы с Ди Гилберт сидели у меня в палатке, пили чай с печением, болтали и смеялись, обсуждая шесть степеней отчуждения между нами. У нее очень специфическое чувство юмора, и я была рада как следует по-смеяться. Погода ухудшалась, и мы рисковали застрять тут на неделю. Мы беспокоились, выдержат ли бурю перильные веревки, которые были протянуты до третьего лагеря, и переживали, будет ли в погоде окно для восхождения.

Когда погода вдруг наладилась, мы помчались наверх – первый лагерь, второй, Черная пирамида, еще один крутой участок склона из камней и льда на пути к третьему лагерю. Снова голые камни, которые я возненавидела, и сложный траверс. Камни были такими гладкими, что я с трудом находила, куда ткнуть зубцом кошки. Я медленно ползла вперед, думая, «блин, я же сейчас сорвусь». Бениньо, видимо, прочитал мои мысли и успокоил. Это было очень мило, но росту во мне – примерно метр шестьдесят. Мне нужны были ноги подлиннее. Или руки. Или…

Короче, я сорвалась, скрежеща кошками по камню. Я так и знала! Так и знала! Блин!

Я взяла себя в руки и нашла опору для ног, заставила себя сделать долгий выдох, чтобы выровнять дыхание. Я была не столько напугана, сколько обеспокоена и зла и пыталась сосредоточиться на том, как бы поскорее закончить этот траверс. Не стала оглядываться, чтобы увидеть выражение лица Бениньо, но уверена, что ему было весело.

Я никогда раньше не бывала так высоко на К2. Не то, чтобы это имело значение. Погода здесь никогда не бывает одной и той же, поэтому всем при повторном подъеме выпадают иные погодные условия. В одну минуту светит яркое солнце, а воздух прогревается до -12, так что рискуешь зажариться в пуховике, и потом вдруг – бац! – 40. Как такое возможно?

Поднялся ветер, и тут я впервые пожалела, что не надела костюм для восхождения. Пока команда торопливо двигалась вверх, к третьему лагерю, один шерпа и его клиент, у которых был тот же ОС, что и у меня, связались по радио с лагерем, и оттуда мне принесли костюм для вершины. В тот день я в последний раз рискнула двигаться на К2 выше второго лагеря без самого теплого пуховика. Я еле добрела до третьего лагеря перед закатом и была совершенно измотана. Положа руку на сердце, скажу, что переход от второго лагеря к третьему на К2 – самый трудный маршрут, которым мне довелось идти до сих пор. Обычно суп для опоздавших готовлю я. В этот раз я с благодарностью взяла свою порцию. Заснула моментально, и мне казалось, что я только задремала, как стало слышно, что команды укладывают вещи, готовясь к спуску. Ожидалась буря. Сюрприз. Чтобы подняться на вершину К2, придется пройти этот же участок еще раз. А может, и дважды.

Вернувшись в базовый лагерь, я стала обрабатывать метеоданные, сравнивая погоду с историческими событиями, пытаясь определить, когда выдастся следующее окно для восхождения, и выходило, что это произойдет не раньше 25 июля. Четыре лагеря и восхождение… Я спрашивала себя, успеем ли мы провесить веревки до четвертого лагеря. Чтобы убить время и поднять всем настроение, мы устраивали киносеансы по вечерам, а я начала придумывать викторину про К2, вроде тех, что устраивают в барах. Мы праздновали дни рождения, занимались стиркой (удивительно, и откуда только она набирается?) и ходили в гости в другие лагеря. Тем временем персонал кухни и другие помощники проводили время за какой-то карточной игрой, подразумевавшей азарт и ставки, и от этого капитан авиации Анвар жутко бесился. Он был справедлив и остро воспринимал неравенство доходов альпинистов и парнишек из кухонной обслуги. Едва только Анвар услыхал, что помощник повара продает свои часы, как разверзся ад: парни оказались тут, чтобы зарабатывать деньги для своих семей, а не просаживать их в азартных играх.

– Кто организовал эту игру? – требовал он, когда персонал кухни быстро разбежался. – Ну ничего, я все равно узнаю.

Как только образовалось ближайшее погодное окно, мы пошли в первый лагерь, где мигом стало тесно, так как и другие команды тоже воспользовались этой возможностью, чего мы и опасались. Вчетвером мы втиснулись в палатку на троих, и оттуда я слушала, как подходят новые альпинисты и видят, что в гостинице нет больше мест.

– Они не взяли с собой палаток, – сказала я. – О чем только они думали?

Может, они планировали устроить бивуак – соорудить укрытие из любых доступных природных материалов, но при таком ветре подобное было невозможно, а спать под открытым небом, конечно, тоже нельзя. Голоса звучали все громче, неприятное удивление сменилось гневом и паникой.

Какого хрена… Чья это палатка? Можно там разместиться? У вас есть место? У кого-нибудь есть место?

Вот именно из-за таких ситуаций на К2 столько погибших. Налегке можно быстро подняться, но идти налегке – безумие. Нужны самые важные припасы. Отказываться от необходимого опасно, это может привести к этической дилемме, когда команды попытаются действовать «правильно», пытаясь спасти попавшего в беду. Но что делать, если все попадают в беду с самого начала? Неужели ветер сдувает ответственность? Это очень тонкая моральная грань. Я была рада помочь им наполнить бутылки водой, но, учитывая, что перед носом торчали ноги Бениньо, пришедшие вынуждены были уйти вниз.

Некоторые из уходивших были друзьями Бениньо, и он ни с того ни с сего вдруг заявил:

– Я хочу уйти вниз.

– Бениньо, какого черта?

Я дважды поднималась с ним на вершины в Эквадоре. Он отличный проводник с сертификатом ASEGUIM (Эквадорской Ассоциации горных проводников) и превосходный альпинист, но он никогда не бывал на восьмитысячниках, и суматоха снаружи начинала действовать ему на нервы.

– Эй, эй, эй, послушай, – заговорила я. – У тебя есть палатка. У нас есть запас провизии. Ты в безопасности, мы собираемся подняться на вершину. Зачем тратить силы на спуск и новый подъем? Ты должен остаться.

Буря бушевала всю ночь и следующий день, и вот, пока мы сидели друг у друга на головах, я пыталась заниматься своими исключительно интимными занятиями и была неприятно удивлена, поняв, что у меня, судя по всем явным признакам, развился самый настоящий геморрой.

«Ни хрена не выходит. Что мне делать?» – в ярости написала я сообщение Пиппе.

«Сохраняй спокойствие и продолжай действовать», – ответила она.

«Отвали. В трудный час ты шлешь мне лозунг времен Второй мировой войны для поднятия боевого духа?»

«Preparation H».

«Если бы у меня было это лекарство под рукой, я бы не писала тебе. Ты ж мать. Как насчет народных средств?»

«Гуглю».

«Тик-так».

«Долька лимона. Исключительно для наружного применения».

«Но разве от этого вкус лимона не станет хуже?»

«Очень смешно. Ты хочешь, чтобы узел уменьшился, или что?»

«Да, мамочка. Спасибо. Если у меня ничего не получится, я стану трупом с чертовым геморроем. Шучу. Пока».

На следующий день команды в первом лагере решили бросить вызов ветру и двинулись вверх во второй, где, как голуби, уселись рядком в палатках, и на другое утро, несмотря на дерьмовую погоду, я увидела, как Ди с командой, тепло одетые, направляются вверх, в сторону третьего лагеря, пробиваясь сквозь жесточайший ледяной ветер. Мне хотелось последовать за ними, но никто из моих товарищей по команде не хотел идти. Через несколько минут я увидела, что Ди первой отщелкнула страховку и повернула назад.

Вскоре после полудня из рации послышались треск помех и оживленные переговоры.

– Ди, это Джейк Мейер. Третьего лагеря нет вообще. Его накрыло лавиной. Повторяю: сошла лавина. Третьего лагеря больше нет. Прием.

Никто не пострадал, но все наши палатки, все снаряжение, спальники, баллоны с кислородом – короче, все, что мы так старательно подняли и сложили наверху, пропало. Первой моей реакцией было задержаться во втором лагере, обсудить ситуацию с командой и попытаться поднять из нижних лагерей дополнительные припасы, чтобы не упустить погодное окно. Именно так поступили бы экспедиции старой школы. Обдумывая дальнейшие шаги, я слышала, как более крупные экспедиции подсчитывают свои убытки, включая, например, один только кислород на 200 тыс. долларов. Я слишком хорошо знаю, что альпинизм – экономическая игра. Более крупные команды выбыли из числа участников, так как у них было вложено слишком много ресурсов: вот так все просто.

Экспедиции уходили в базовый лагерь, а некоторые шерпы и носильщики пошли посмотреть, нельзя ли подобрать что-нибудь из того, что могло быть сметено с горы. Я увидела, как один из них хвастается перед другими шикарным новым спальником, и у меня не хватило духу заявить, что это мой спальник. Он был рад, как малое дитя в Рождество, и я решила, что пропало – то пропало.

Той моей половине, что склонна мечтать, импонировала мысль о вмешательстве горных богов, но мое левое полушарие, отвечающее за логику, на это не купилось. Лавина для горы – то же, что брызги воды для собаки. Намокнув, собака встряхивается, чтобы удалить с шерсти воду. Когда на горе скапливается снег, у природы есть свой способ стряхнуть его. Вот почему альпинисты выжидают после снегопада двое суток или даже дольше, чтобы погода наладилась. Мы знаем, что лавины сходят. Мы ожидаем этого. Так зачем сейчас принимать решение, основанное на страхе? Ди думала так же. На следующее утро мы принялись анализировать собственные данные. Она сертифицированный проводник AMI (Ассоциации альпинистов-инструкторов), и наши с ней аналитические подходы дополняли друг друга. Вооружившись свежими сведениями, мы посоветовались с капитаном Анваром, который предложил нам обратиться к самому старшему ОС, офицеру пакистанской армии, который до этого был занят тем, что помогал другим экспедициям уйти с горы.

– Мы хотели обсудить, нельзя ли нам остаться, – сказала я. – Во-первых, у нас небольшие команды, так что мы с Ди потеряли не так много снаряжения и припасов, если сравнить с крупными экспедициями. Кроме того, судя по истории восхождений, 68 % всех удачных восхождений были совершены в даты, которые еще впереди.

– А еще посмотрите вот на это, – сказала Ди, показывая несколько фото на своем телефоне. – Я внимательно изучила снимки снежного покрова, сделанные после схода лавины в третьем лагере. Видите, вот тут и тут: это доказательства того, что лавина не обязательно была недавней. Конечно, есть и очевидные признаки, вроде того, что мы ничего не видели и не слышали, а ведь были прямо внизу. Так что мы могли бы и сейчас пойти к вершине.

Офицер был явно впечатлен. Он все выслушал, и на лице его расплылась широкая улыбка.

– Вы хотите сказать, что единственные две экспедиции, желающие продолжить подъем на К2 – те, во главе которых женщины? – уточнил он.

– Да, сэр, это верно.

Он кивнул, глаза его блеснули, и я почувствовала, что нас троих сейчас объединяет знаменательный момент в истории Пакистана, совсем как в тот славный день, когда основатель Пакистана Мухаммед Али Джинна сказал: «В мире есть две силы: одна – меч, а другая – перо. Между ними существует огромная конкуренция и соперничество. Но есть и третья сила, и она сильнее их обеих – это сила женщин». Нострадамус ничего не знал о Мухаммаде Али Джинне.

Мы с Ди старались изо всех сил, но в конце концов и нам пришлось складывать вещи. Ирония заключалась в том, что, да, мы могли остаться и получили разрешение на это. Проблема была не материальной, она не была связана со снаряжением, припасами, кислородом или палатками. Проблемой стали человеческие ресурсы. Я знала, что старшие шерпы суеверны. Когда говорит гора, они прислушиваются. Иногда лавины символизируют гнев горных богов. И нет такой мотивационной речи или суммы денег, которой было бы под силу изменить это глубоко укоренившееся убеждение. Шерпы нового тысячелетия не всегда верят в это, но им не хватает трудовой этики старших. (Я никого не осуждаю, я просто сообщаю, как обстоят дела!) Возьмем, например, нас: мы руководим своими экспедициями и верим, что контролируем человеческие ресурсы, в то время как на самом деле один шерпа может захотеть вернуться домой, стоит только ему увидеть, что домой уходит другой. Шерпам, отправляющимся обратно, заплатят столько же, сколько и остающимся, за вычетом бонуса за восхождение, который будет выплачен лишь в том случае, если это самое восхождение будет успешным.

Мы с Ди хотели узнать, не согласиться кто-нибудь из шерп остаться с нами, и для этого встретились с Чаргом Давой Шерпой из Seven Summit Treks. Он рассказал нам о «незначительный осложнениях с субподрядчиками» и проблеме видения (как будут чувствовать себя его клиенты, если мы поднимемся на вершину, а он уйдет), но, что важнее, он акцентировал то, что я сочла достаточно разумным и обоснованным аргументом: наши шерпы не хотят оставаться просто потому, что не воспринимают ни Ди, ни меня как долгосрочных нанимателей. Это было блестяще подмечено. Разумеется, люди готовы сделать лишний шаг – и это вовсе не каламбур – ради того, кому они хотят угодить в долгосрочной перспективе. Придется поразмыслить над этим в следующий раз, если только он когда-нибудь будет. На тот момент все было кончено. И вот я снова медленно поднимаюсь на склон к мемориалу Джилки, на этот раз с Ди и двумя ОС.

– Положа руку на сердце, – сказала я, – мне точно известно, что погибло 84 человека, но не пойму, как там может поместиться столько имен.

Был только один способ узнать это. Мы начали каталогизировать имена на табличках, сверяя их со списком всех альпинистов, погибших на К2, и составили таблицу, в которой указали всех, не упомянутых на мемориале. Некоторые таблички были изъедены ветром, так что было трудно прочитать их. Другие упали в скалы или их перекрывали новые, время от времени их удерживал один и тот же крюк. Некоторые имена упоминались дважды или даже трижды, многие были на иностранных языках, и часто в составе команды. Мы занимались этим уже два часа, когда сильный снегопад вынудил спуститься и начать отступление к базовому лагерю, но на следующий день мы снова пришли туда, чтобы закончить сверять список и установить там свечи на батарейках.

Мы отыскали двадцать недостающих имен, представляющих тринадцать наций. Это были не безликие образы. Я ощущала тесную связь с каждым из них, чувствовала их напряжение, понимала истории и осознавала оставленный ими след. Их сила поддерживала меня в моем собственном странствии. Я чувствовала, что многим обязана им. Хотелось проследить за тем, чтобы свое место на каменной пирамиде заняли имена всех погибших альпинистов. Перед уходом от мемориала я написала Напарнику: «Veni, Vidi, Victus Sum»[62].

Шер-Хан из NSE помог мне подобрать оловянные тарелки, похожие на те, что крепились крюками на мемориале.

– Я купила их в Равалпинди и заказала гравировку, чтобы потом, когда вернусь, разместить их там, – объяснила я Джонатану.

– Конечно, – ответил он, желая, видимо, быть добрым, но нельзя было не распознать скептический подтекст.

Одну неудачу можно считать отклонением. Вторую – досадным совпадением. Третье попадание, однако, позволяет выявить закономерность. После двух неудачных экспедиций на протяжении двух лет подряд было бы разумно сдаться. Если не дойдешь до вершины раз, все тебя поддержат и будут подбадривать, желая достичь цели в следующий раз. Когда терпишь неудачу дважды, ряды группы поддержки стремительно редеют. Таким образом, риск, на который идешь, предпринимая третью попытку выполнить задуманное, намного больше, чем сумма его частей. Или добьешься своего, или сломаешься.

Как бы там ни было, все было кончено.

Глава 24

Как стать миллионером, занимаясь альпинизмом? Начните с двух миллионов.

Любимая шутка Джонатана

Удачных восхождений на К2 не было ни в 2015, ни в 2016 году, так что в воздухе повис вопрос: что-то не так с этой горой или все же со мной? Пока я не предприму третью попытку, получался какой-то «кот Шредингера»: нельзя утверждать, что возможность восхождения еще жива, но при этом никто другой, кроме меня, не мог утверждать, что мечта уже мертва.

Оставить все как есть и жить дальше, продолжая размышлять, что было бы, если бы, – все равно что жить со сломанным зубом, но бесполезно было даже заводить с Джонатаном разговор об этом. Еще одна дорогостоящая и опасная экспедиция – нет, точно нет, даже для него. Шесть лет восхождений и исследований фактически уничтожили пенсионные накопления, которые я так старательно собирала раньше. Занятия альпинизмом обошлись моему телу так дорого, что ущерб было трудно оценить. С тех самых пор, как при подъеме на Джаю я врезалась головой в ствол дерева, а чуть позже боднула соседа, меня преследовали головные боли. Однажды Джонатан вернулся домой и рассердился на меня на то, что я не вынесла мусор.

– Как ты можешь не обращать внимания на эту кошмарную вонь?

– Какую вонь? – переспросила я и тут же поняла, что совсем утратила обоняние.

Головная боль возникала в результате того, что у меня оказались забиты семь (из восьми) пазух носа, и их пришлось очищать хирургическим путем, при помощи проколов, а пока доктор Ральф Метсон занимался этим, он заодно поправил мне искривление перегородки. И вдруг я снова начала дышать! После операции на вращательной манжете и нескольких сеансов физиотерапии я не прекращала попытки увеличить растяжку мышц. Несмотря на то что несколько лет подряд мой организм тренировался ради конкретной цели, восхождений на вершины, у меня ушло несколько месяцев на то, чтобы наладить нормальную работу коленей, спины и ног.

К декабрю я все по-прежнему могла поднять правую руку не больше, чем на 30 градусов вперед или вбок, и из-за того мне было сложно из машины подавать знаки пешеходам, переходящим улицу и еще сложнее бежать по прямой. Нет, серьезно, попробуйте бежать, не отнимая одну руку от груди. Ничего не получился. Мне хотелось поучаствовать в апреле 2017 года в Бостонском марафоне в команде Красного Креста. У меня было немало кардиотренировок ради нагрузки на большой высоте, но я ни разу не участвовала в марафонских забегах. Собственно говоря, я ни разу не бегала дистанцию больше 10 км. Я была незнакома с методикой марафонского бега и ее жаргоном – медленное сокращение мышц, быстрое сокращение и всякое такое. Это интересовало меня куда меньше, чем наука альпинизма. Однако в планы по-прежнему входило сотрудничество с Красным Крестом, поэтому в феврале, после очередной операции ради удаления рубцовой ткани, я начала увеличивать дистанцию на пробежках: сначала 11 км, потом 13, затем 18.

В марте я решила попробовать пробежать 24 км, но прогноз погоды обещал снегопад. Джонатан, будучи душкой, посмотрел, какая погода ожидалась в окрестностях Нью-Йорка, выискал окно в погоде возле Вашинг-тона, округ Колумбия, и повез меня туда на выходные. Я пробежала 24 км, поняла, что заблудилась, и пришлось вызвать Uber. На следующий день я была не в силах двигаться, а ниже левого колена вздулась шишка размером с грецкий орех. Воспаление сухожилия надколенника.

– Любопытно, – прокомментировал доктор Джон Коннорс. – Чаще всего такое бывает у мальчиков-подростков.

Каждый день я спрашивала Джонатана:

– Как, по-твоему, шишка не становится больше?

И каждый день он отвечал:

– Нет. То же, что и вчера.

Воспаление терпения!

За три недели до Бостонского марафона я пробежала по Центральному парку, постепенно замедляясь все сильнее, пока не была вынуждена остановиться. Сводило судорогой… заднее место. Это буквально ощущалось, как заноза в заднице. На следующий день я едва могла опираться на правую стопу.

– Вы сжимаете ягодицы при беге? – поинтересовался физиотерапевт, делавший мне массаж.

– Не уверена, – ответил я.

– Не сжимайте.

Я сделала мысленную пометку. Не сжимать задницу.

После МРТ крестцового отдела и области таза обнаружился перегрузочный перелом, поэтому доктор Родео порекомендовал пропустить Бостонский марафон, но я не могла позволить себе бросить Красный Крест. На субботнем обеде перед марафоном я сказала координатору забега, что присоединюсь к ним на старте просто ради нескольких фото для команды. На каждой миле во время марафона устраивают пункты Красного Креста, помеченные воздушными шариками с номерами от 1 до 26, что помогает бегунам определить, сколько миль остается до финиша. Когда команда позировала перед фотографами, кто-то протянул мне шарик с цифрой 1. Я решила, что это знак. Надо пробежать одну милю, подумала я. По-пробую, а на первом же пункте Красного Креста сойду с дистанции.

В понедельник, когда должен был состояться марафон, я отправилась к месту старта. У меня гостила Майя, так что они с Джонатаном загрузили специальное приложение, чтобы отслеживать на дистанции перемещение моего номера, в который вшит электронный чип.

– Я не взяла мобильник, – сказала я, – но вы сможете проследить, где я сойду с дистанции. Найдите меня, и мы пообедаем вместе.

В толпе я не могла разыскать своих коллег из Красного Креста, а на старт вызвали благотворительные организации, так что присоединилась к ним и побежала, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых и напоминая себе: Не спешить. Задницу не зажимать. Я бежала и бежала, обгоняя более неторопливых участников. Десять минут бега, и первая миля позади. Становилось жарко, и я остановилась, чтобы снять майку с длинными рукавами, но потом вдруг оказалось, что я пробежала еще милю, и еще, и еще. Я останавливалась у каждого киоска Gatorade, чтобы попить, и болтала со всеми добровольцами Красного Креста, которых видела.

Тем временем Джонатан с Майей немного подождали, а затем зашли в местный бар. Как мне рассказали потом, Джонатан проверил приложение у себя в телефоне и сказал:

– Какого черта? Похоже, она до сих пор бежит.

– На что спорим, что она пробежит всю дистанцию? – спросила Майя.

– Нет. Быть того не может, – он переустановил приложение и нахмурился. – Ей нельзя бегать с переломом крестцового отдела. Она не марафонец.

– Но она решительнее всех, кого я знаю.

А я тем временем просто бежала себе и бежала. Не сжимать задницу. Не сжимать задницу. Я поняла, что пробежала 10 км, и решила преодолеть еще немножко. Полуденное солнце уже палило вовсю. Я подныривала под все разбрызгиватели и с благодарностью принимала каждую предложенную чашку воды. Почти 20 км. Еще 10 минут, и полумарафон. Я замедлилась и перешла на быструю ходьбу, посасывая энергетический гель и смутно удивляясь, что меня не тянет в туалет. Должно быть, вся жидкость уходит в пот. Надо лучше следить за пить-евым режимом. А Джонатан с Майей в баре нервно пили воду за меня и наблюдали, как мой номер движется по дистанции вперед, милю за милей.

– Ха! – Майя стукнула Джонатана по руке. – Что я тебе говорила?

Я отключила сознание и позволила телу решать за меня. Если организм скажет, что надо остановиться, я остановлюсь. Но он молчал, и я продолжала бежать, отпустив мысли на свободу.

Восемьдесят восемь бутылок пива стояли на стене…

Мысленно я то и дело возвращалась на К2. Все что угодно ради новой попытки. Все было против меня. Сколько народу пыталось подняться раз за разом, сколько умерло, скольких оставили на горе… Как бы ошеломляюще это ни звучало, отрицать этого невозможно: мне хотелось попытаться еще раз.

Не сжимать задницу.

Пятьдесят три бутылки пива стояли на стене…

Я думала о таблице, о длинном списке имен, обо всех альпинистах, чьих имен еще нет на мемориале Джилки. Если я не поднимусь и не добавлю их туда, кто сделает это? Такая миссия была очень важна для меня, хотя это трудно объяснить, прежде всего потому, что мне так сложно говорить о смерти моего брата, особенно о тех трех ужасных днях, когда его уже объявили погибшим, но тело его еще не было найдено, оно плавало где-то, неизвестно где, в темноте. Я знаю, каково это – пережить смерть близкого, но не иметь его тела. Точно то же ощущали и те, кто потерял своих любимых на К2.

Я не знала, как сказать Джонатану, но была уверена, что должна вернуться на К2 и попытаться еще раз. Все, чего не дает нам успех, было теперь на моей стороне: опыт, умение устранять проблемы, смирение. Я была достаточно бесстрашна, чтобы круто менять курс, инстинкт помогал придерживаться взятого курса, а закаленный опытом здравый смысл давал возможность отличать одно от другого.

Сорок одна бутылка пива стояли на стене…

Не сжимать, не сжимать, не сжимать задницу…

Добежав до Фенуэй-Парк и Кенмор-Сквер, я решила, что до финиша совсем недалеко, поэтому отправилась дальше, по Коммонуэлс-Авеню, а потом, свернув направо, на Херефорд-Стрит, понеслась чуть не вприпрыжку. Я свернула налево, на Бойлстон-Стрит, и через четыре квартала вышла на финишную прямую около Центральной библиотеки. Я замедлилась, и тут кто-то набросил мне на шею медальон. Направляясь к группе представителей Красного Креста, я вдруг увидела Джонатана и Майю. Она добралась до меня первой, и, хотя я пыталась отстраниться, потому что майка у меня была мокрая, а шея потная, Майя, визжа, обняла меня.

– Ви-и-и-и! Я ужасно, просто ужасно горжусь тобой! Мы тут сидели и говорили: «Господи, нет, не может быть, что она решила пробежать еще милю», а ты просто бежала и бежала.

Джонатан догнал нас и крепко обнял меня. Он не стал бранить меня за то, что я проигнорировала предостережение врача, не стал жаловаться, что мы, мол, договорились об ожидании в один час, а в итоге он ждал целых пять. Муж был так изумлен, что почти целый час не мог поверить в происходящее.

– Я никогда не видел столько решимости. Я и подумать не мог, что ты пробежишь этот марафон, – сказал он за праздничным ужином. – Тебе надо вернуться на К2.

– Да, – я испытала подлинное облегчение, поняв, что не надо больше ничего говорить и объяснять.

– Займись этим. А с финансами мы разберемся, – кивнул он.

Тут уж настала моя очередь изумляться и пытаться понять, не послышалось ли мне.

Глава 25

Мне каждый день говорят «нет»… «Нет» стало великим источником вдохновения.

Дэвид Копперфильд, иллюзионист, интервью журналу Forbes

Перед экспедицией на К2 в июне 2017 года я встретилась с Джимом Клэшем и Норбу Тенцингом Норгеем[63], вице-президентом Американского Гималайского фонда. Мы пили чай и кофе, хорошо поболтали, они пожелали мне удачи, и, когда я уже собиралась уходить, Джим сказал:

– У меня для Вас кое-что есть.

Он снял с пальца кольцо Марио Андретти[64]. Друзья, это как кольцо Суперкубка. Кольцо, которое нигде не купишь Кольцо, ради которого вы бы дрались на кулаках с Владимиром Путиным. Джим заработал его, прокатившись на скорости 320 км в час на гоночном болиде, за рулем которого сидел Марио Андретти.

– Нет. Я просто не могу, – я была ошарашена.

– Верните мне его, – предложил он, глядя мне в глаза, чтобы я яснее поняла подоплеку его слов.

Застигнутая врасплох, ошеломленная, я не знала, что сказать. Обняла Норбу и Джима и сбежала. Я добавила кольцо Джима к коллекции талисманов, которые носила на шее, а при мысли о третьей попытке подняться на К2 в голове так и крутились крылатые выражения, от «в третий раз повезет» до «Бог троицу любит».

Мой рейс из Дубая совершил посадку в Исламабаде: в первый и единственный раз в моем нынешнем воплощении мои баулы оказались самыми первыми на ленте выдачи багажа, но теперь я воспринимала хорошие предзнаменования с недоверием. Я отправилась в свой отель в секторе F-7 (в котором размещаются иностранцы) и приготовилась к брифингу для прессы, назначенному на вечер этого дня. Пресс-конференции в Пакистане отличаются от американских. Вопросов задают очень мало, так как всем хочется встретиться с вами лично. В предыдущей экспедиции один пакистанский журналист перевел «самый быстрый» как «самый низкий», так что, согласно заголовку его статьи, я была «самым низким альпинистом Семи вершин».

– Он отчасти прав, – высказала свое мнение Пиппа. – Без обуви от Ferragamo в тебе максимум метр шестьдесят.

В этот раз я зачитала заранее подготовленное заявление, тщательно следя за словами.

– Ас-саляму алейкум. Спасибо, что пришли сюда до Ифтара[65]. Приятно видеть новые и знакомые лица. Меня зовут Ванесса О’Брайен, и я приветствую вас. Итак, К2: Сезон 3. Моя третья попытка подняться на К2. Так что будем надеяться, в этот раз мой «сезон» закончится хорошо.

Ответом стал дружный смех. Я ободрилась и рассказала о своих предыдущих попытках восхождения на К2, о желании принести на вершину четыре флага, о наших общих ценностях и о том, как я горжусь тем, что являюсь послом доброй воли Пакистана, ведь эта страна так заметно выросла и развилась за последние два года. Я немного рассказала об огромном объеме подготовки к этой экспедиции и добавила:

– В этом году мы добьемся успеха, иншалла.

Это слово – inshallah, «если Аллаху будет угодно» – слишком легко слетает с языка некоторых людей, вроде обещания «помолюсь за тебя», которым слишком часто заменяют реальные действия. Я считаю, что это слово выражает не только энтузиазм и надежду, но и вздох смирения. Не сомневаюсь в роли судьбы, но я из тех, кто не перестанет стучать в закрытую передо мной дверь хотя бы ради того, чтобы напоминать, что я тут.

Опыт предыдущих восхождений на К2 научил меня не полагаться ни на кого, кроме самой себя, в вопросах снабжения и рабочей силы. Благодаря партнерству с Пембой он выступил от моего имени в роли работодателя для персонала. Шерпы относились ко мне с почтением и уважением, однако он был для них именно той фигурой, ради которой они готовы были пойти на все. Я обратилась в NSE и попросила эту компанию заняться местной логистикой и оформлением разрешений для всей команды отправиться в восьминедельную экспедицию на К2 по маршруту через ребро Абруццкого. В эту команду вошли три китайца, еще один американец, два исландца, одна норвежка и один сингапурец. Все мы собирались установить ряд рекордов: первый подъем представительницы Норвегии на вершину Броуд-Пика, первый китаец, поднявшийся на все 14 восьмитысячников, первый исландец на вершине К2 и, конечно же, первая американка и первая британка, успешно взошедшая на К2. (Две британки поднялись на К2 в предыдущие годы, но обе погибли при спуске, поэтому я намеревалась посвятить свое восхождение и их памяти.)

В третий раз я забрала флаг в офисе «Женщины ООН», чувствуя, до чего это унизительно. Непоколебимая поддержка этих женщин трогала меня до слез. Оттуда я отправилась на встречу со своим новым ОС, лейтенантом Шаббаром из пакистанского ВМФ, что несколько беспокоило. Я взывала ко всем высшим силам, «лишь бы только он был… на уровне моря». Он планировал получить степень по математике. Шаббар прошел тот же курс альпинизма в составе вооруженных сил Пакистана, что и наш предыдущий ОС, и быстро покорил меня своим умом и дисциплиной.

На следующий день мы втиснулись в грузовой самолет пакистанских ВВС, направлявшийся в Скарду, пилот позволил нам по очереди посетить кабину и полюбоваться оттуда захватывающими видами на Нанга-Парбат и Каракорум. Мы пролетели над курортным отелем «Шангри-Ла», и я улыбнулась, увидав с высоты озеро в форме сердца, и поняла, что мой приемный дядюшка Ариф желает мне удачи.

Пемба и альпинисты из Китая планировали попытку подъема на Нанга-Парбат, прежде чем встретиться с нами в Скарду, поэтому, как только мы заселились в мотель «Конкордия», я полезла в Facebook, надеясь увидеть новости. Но новостей не было. Видимо, восхождение не удалось. Хуже того, Пемба Шерпа пострадал от обморожения, а когда он пришел в больницу, там не оказалось врача. Прочитав это, я открыла рот от изумления: «Пемба, что ты делаешь, подумай, черт тебя возьми».

Обморожение могло закрыть ему путь в горы, а он, вместо того чтобы сообщить мне, просто написал об этом в Facebook? Моя большая пакистанская семья могла бы помочь ему, если бы гордость не помешала попросить. К тому времени, когда они вернулись, Пемба уже упорно настаивал, что с ним все в порядке, но попросил, чтобы мы вступили на день позже. Мы потратили это время на повторную упаковку снаряжения и проверку весовых ограничений багажа. Я была довольна, что Фарман снова со мной, а он радовался, что у нас образовался лишний день на закупку припасов. В тот вечер я оглядела за обеденным столом самую сильную команду, с которой когда-либо поднималась в горы, по крайней мере на бумаге. Третий раз я отправлялась на К2, и второй раз должен был идти туда Пемба. У большинства членов команды было за плечами как минимум по 4 восьмитысячника. Фазаль Али, высокогорный носильщик и друг, дважды дошел до вершины К2 и был со мной на там в прошлом году. Если он поднимется на гору и в этом году, то станет первым из пакистанцев, столько раз побывавшим на К2.

На следующий день мы добрались до Асколе, остановившись по дороге, чтобы расчистить последствия камнепада динамитной шашкой. К тому времени, как мы прибыли, Фарман уже поставил палатку, и я почуяла насыщенный аромат лука и чеснока, служивших основой его сытного супа. Пока остальные распаковывали вещи, мы с Пембой обсуждали маршрут, прикидывая, сколько дней у нас может уйти, и сознавая, что все планы могут измениться из-за погоды или обычных носильщиков, но, скорее всего, мы все же доберемся из Асколе в Джхолу, затем в Пайю, потом в Урдакаш, а оттуда в Горо II и базовый лагерь К2. Передвижение по этому маршруту и в конечном итоге выход на ледник Балторо означало, что нам придется идти вверх, то набирая, то теряя высоту, а не подниматься непрерывно, как на Эвересте.

– Если носильщики справятся, – сказала я Пембе, – я предпочитаю не устраивать дневки на отдых в промежуточных пунктах.

Я сидела и смотрела на группу мальчишек, которые играли на поле неподалеку, не сводя с меня любопытных взглядов. Я изобразила пальцами бинокль и тоже стала смотреть на них, словно желая сказать: «Я вас вижу». Они убежали, смеясь, и спрятались за джипом, но через несколько минут вернулись, изображая направленные в мою сторону бинокли. А я опять передразнила их, и они опять со смехом убежали. Я изменила игру и притворилась, будто что-то бросаю им, а они поняли и бросали это «что-то» мне в ответ, чтобы я поймала. Я с преувеличенной осторожностью шарахнулась в сторону, словно они неудачно кинули мне мяч, и они засмеялись. Казалось, это настоящее волшебство – языковой барьер преодолели любопытство и воображение.

На следующий день, во время перехода до базового лагеря К2, длившегося более 5 часов, я не могла не прихрамывать. Я перенапрягла колено во время Бостонского марафона, и сейчас предстояло впервые проверить на практике инъекцию кортизона и продолжение пути, не обращая внимания на боль, пока сустав получал смазку. Я шагала, слушая тихую музыку и напоминая своим товарищам по команде пить побольше воды и следить за темпом движения. Возможно, они думали, что я веду себя, как наседка, но я вспомнила свой первый неудачный поход к этой горе. Я знала, как важно поддерживать силы у каждого из членов команды.

Одним из принципов, которые мы с Пембой согласовали с самого начала, была необходимость оставаться самодостаточными. Чтобы добиться успеха на этот раз, нам придется изменить ситуацию, перестать следовать за другими и взять контроль в свои руки. Для нашей сравнительно скромной команды – двенадцать альпинистов, повар и ОС – восьминедельный запас продуктов, снаряжения, прочих материалов, кислорода, палаток и других необходимых предметов весил более 7 тонн, и для переноски этого груза потребовалось 250 носильщиков. Я была благодарна каждому из них и ревностно следила за тем, чтобы все были здоровы и в порядке.

Много лет назад один уважаемый китайский астролог предсказал мне, что я должна работать на себя, заниматься чем-то, что послужит интересам женщин, и никогда, ни при каких обстоятельствах, не сообщать никому мой возраст.

– Вы много даете другим, но не просите о помощи, когда она вам нужна, – сказал он.

– Что-нибудь еще? – спросила я.

– Не отращивай ногти, и кто-нибудь назовет тебя «мама».

– Это вряд ли, – рассмеялась я.

Годы спустя предсказание сбылось. «Спасибо, мам», – говорилось в комментарии.

– Милая, смотри! – воскликнула Пиппа. – Все сбылось.

Она прислала мне по электронной почте копию комментария какого-то пакистанца на YouTube. Он хотел написать «мэм», но написал «мам». Пиппа явно посчитала это сбывшимся пророчеством старого прорицателя.

Я радовалась затянутому облаками небу, вспоминая, какая удушающая жара стояла в предыдущие два раза, когда я шла этим маршрутом, и как липла пыль на разгоряченное тело. Но потом зарядил дождь, а это означало, что некоторые носильщики стали застревать в грязи. И все же вечерняя прохлада на высоте 3170 м была чудесна. На следующий день мы продолжили путь к базовому лагерю Пайю на отметке 3666 м. («Пайю» означает «соль», и символизирует наличие минеральных солей в этом регионе. #funfact) Нам стала доступна роскошь в виде душа – плоского цементного поддона с коротким шлангом, по которому текла талая ледниковая вода. Мы с Сильви, нашей норвежкой, по очереди держали друг другу шланг, и торопились ополоснуть голову такой ледяной водой, что перехватывало дыхание. Я рассказал ей о велнес-ретрите в Австрии, где врач велел мне сначала прыгнуть в озеро, а потом поблагодарить озеро, выходя их него. Я шла туда и думала. Блин. Это же будет чертовски холодно. Может, надо прыгнуть с разбега? Или бомбочкой? Или просто ступить с мостков в воду? Я просто шагнула с мостков прямо в воду. Вода сомкнулась над головой, такая ледяная, что у меня чуть не остановилось сердце. Выгребая по-собачьи и бормоча ругательства, я выбралась на берег и кинулась к двери. А потом пришлось снова выйти на холод, потому что я забыла поблагодарить озеро.

Мы с Сильви стряхнули оцепенение – Спасибо тебе, ледник! – и отправились ужинать. Один из высокогорных носильщиков, который одновременно был мясником, милосердно быстро одним движением зарезал козу в соответствии с правилами халяля, и мясо раздали носильщикам в благодарность и на удачу нашего следующего дневного похода до ледника Балторо. Я страшилась предстоящих нам километров каменистой морены: большие камни, по которым нужно карабкаться, средние камни – испытание для подколенных сухожилий, и мелкие, которые только и ждут, чтобы мы подвернули на них лодыжки. В прошлом сезоне на этом участке несколько человек получили вывих, а один даже сломал ногу.

Солнце поднималось над обнаженным ледником, делая путь более трудным для альпинистов, носильщиков и мулов, но мы двигались ровным шагом, опустив глаза и сосредоточенно глядя под ноги, пока не добрались до быстрой реки. Раньше я всегда переправлялась через неглубокие водные преграды самостоятельно, завернув брюки до колен и взяв в руки ботинки с носками. На этот раз течение было бурным, реку покрывали белые пятна пены. Двое носильщиков предложили нам с Сильви перенести нас через реку на спине, и мы, ни секунды не тратя время на ложную гордость, тут же согласились.

Последний подъем, и мы в Урдукаше на высоте 3950 м, вокруг и над нами раскинулся шумный лагерь, выстроенный плотными ярусами на склоне горы. На нижних уровнях люди готовили и пекли чапати. Средние уровни были отведены для животных и торговцев (как Уолл-стрит), и тех, кто был готов продать по несуразно высокой цене бутылки газировки. Верхние ярусы усеивали ярко-желтые и оранжевые палатки, в которых спали альпинисты.

– Рекомендую беруши, – посоветовала я Сильви, пока мы пробирались через шумный лагерь.

Я называю Урдукаш «Лагерем павших мулов» из-за лежащих вокруг останков животных, павших от непосильной работы на большой высоте. Всегда стараюсь поставить палатку подальше от самой давней падали, будь это туловище, голова или хвост. Если за это меня назовут «слишком разборчивой», я готова с гордостью носить это звание. Я также стараюсь выбрать хороший вид на величественные вершины. Отсюда видны Башни Транго, Катедрал-Пик и тысяча их младших собратьев. Центр Урдукаша – знаменитая скала, расколовшаяся пополам. Верхняя половина рухнула вниз, убив трех носильщиков, имена которых сохранены на оловянных тарелках вроде тех, что закреплены на мемориале Джилки.

Каждый вечер на протяжении всего пути перед моей палаткой выстраивалась очередь носильщиков, желавших навестить меня, чтобы получить облегчение после дневного перехода. Они знали, что я не врач, но имела при себе аптечку: я беседовала с ними по очереди, напрямую или через переводчиков, спрашивая, что их беспокоит – головные боли, мозоли, расстройство желудка, проблемы со сном – да что угодно. Один из наших альпинистов был настоящим врачом, но они предпочитали приходить ко мне, может быть, потому что я их веселила. Какова бы ни была причина, мне льстило их доверие и, предвидя очередь на «прием» вечером, я всегда закупала в больших количествах безрецептурные лекарства, чтобы щедро делиться ими.

В Урдукаше первыми ко мне пришли с жалобами на головную боль. Я выдала ибупрофен и посоветовала пить побольше воды. Затем последовал широкий ассортимент волдырей и мозолей, которые я заматывала пластырем Compeed, поскольку сама предпочитаю этот британский бренд. Переводчик повторял один и тот же совет снова и снова, пока я, вероятно, не смогла бы сама повторить эти фразы на языке балти.

– Кожа должна быть чистой перед нанесением. Пластырь не снимать.

Затем появился носильщик с ужасным метеоризмом. Он стеснялся и все никак не мог объяснить мне, что с ним такое, пока, наконец, я сама не догадалась и не сказала ему:

– Это хороший знак. Ты хорошо акклиматизируешься. Вот бы нам всем так повезло.

Последний посетитель заявил, что у него занемог мул. Его мул! Вот уж точно расползание границ проекта! Против своей воли я отправила его к нашему врачу, который сочувственно выслушал и приласкал животное, что могло помочь, а возможно, и нет.

На следующий день мы дошли до Горо II на высоте 4300 м. В этом базовом лагере ледник Балторо предстал перед нами во всей своей красе, внушительные, извилистые контуры массы его льда широкой лентой обвивают огромные вершины Каракорума, разветвляясь, словно ствол дерева, на капилляры зеленого, серебристого, черного и синего оттенка. Военнослужащие армии Пакистана находились здесь уже более 3 месяцев. Я не могла себе представить, насколько жестокой может оказаться реальность при необходимости длительного пребывания в этой чуждой всему живому среде, особенно зимой. В тот вечер несколько солдат завороженно следили за тем, как носильщики выстроились в очередь у моей палатки.

– Он говорит, что не может уснуть, – пояснил переводчик.

– Это нормально на большой высоте. Я пью мелатонин. Если он не поможет, могу дать ему маленькую дозу диамокса. Скажите ему не думать так много по ночам, предложите закрыть глаза, сложить все свои заботы на маленький плот и отпустить его от берега по течению.

Он перевел мои слова, и мы все рассмеялись.

Следующий парень открыл рот, показывая воспаленную лунку зуба, заполненную гноем. По запаху я поняла, что у него сильное и, видимо, давнее заражение. Я содрогнулась, представив себе, каково это на такой высоте, и вспомнила о добром дантисте в Исламабаде. Черт. Что же делать?

– Мне нужно позвать врача, – сказала я переводчику.

– Нет, он хочет, чтобы ему помогли вы.

– Я помогу, но я не врач. Просто друг. Я останусь с ним. Не волнуйтесь. (Я переняла у местных привычку заканчивать все фразы просьбой «не волнуйтесь».)

Я попросила позвать врача, и он принес ланцет и антисептик. Носильщик схватил меня за руку, яростно мигая, но не издавал ни звука, пока доктор проводил процедуру. Я предложила ему анбесол, пероральный обезболивающий препарат, и попросила:

– Скажите ему, что рот нужно содержать в чистоте. Ему все равно нужно будет как можно скорее обратиться к дантисту.

В глазах молодого человека застыло отражение мучений долгих месяцев, которые он провел на леднике, но он улыбнулся и благодарно кивнул.

На следующий день, когда выдалась на удивление теплая погода, я совершила типичную для новичка ошибку, надев рубашку с короткими рукавами без солн-цезащитного крема. Ну и получился у меня хороший такой крестьянский загар, четкий и сухой, который постепенно сходил, словно бледная змеиная кожа. Местность была более холмистой, чем я представляла, это было напоминание о том, что ледник живет своей жизнью и постоянно меняется, оставаясь при этом самим собой. Изрезанные бороздами и полосами горы вокруг него вели древнее повествование об истории его развития из века в век. Эта часть пути была похожа на музей льда: нам попадались забавные «грибовидные скалы» – валуны, будто подвешенные в воздухе, но на самом деле опирающиеся на тонкие острия льда – и чрезвычайно большие ледяные «плавники», возвышающиеся в полном одиночестве, словно какой-то смотритель горы выставил их на всеобщее обозрение.

Мы добрались до Конкордии на отметке 4550 м, Тронного зала Горных Богов, где сливаются ледники Балторо и Годвин-Остена. Впервые в этом сезоне мы увидели К2. Мне нравилось наблюдать за теми из нашей команды, кто еще никогда не видел гору вблизи. Облака реактивного потока образовывали на вершине постоянно движущуюся корону. Вокруг нас возвышались пики, похожие на величественные органные трубы или пирамиды. Воздух был прозрачным и морозным, небо – кобальтово-синим.

Через 10 дней после прибытия в Исламабад мы обо-гнули ледник Годвин-Остена и увидели вдали лагерь Рассела Брайса. Я, наверное, никогда не узнаю, как ему удается успеть разбить лагерь раньше других. Его команда собиралась подниматься по маршруту Чезена[66], а наша – по ребру Абруццкого, выйти на которое можно было чуть дальше по леднику. Мы с Пембой прошли мимо лагеря, выкрикивая приветствия, и присмотрели место для нашего Базового лагеря примерно там же, где и в прошлом году. Наш дом на ближайший месяц состоял из большой палатки-кухни с соединенной с ней складской палаткой, палатки связи и около двух дюжин спальных. У нас также были две душевые палатки с ведрами и ковшиками, туалет «по-маленькому» и две палатки-туалета «по-большому».

Я установила свою спальную палатку: посередине в ней лежал односпальный матрас, с одной стороны была аккуратно разложена по типам одежда, а с другой стоял мини-шведский стол с перекусами, лекарствами и туалетными мелочами. В углу я поставила маленькое складное кресло-«бабочку», и получилось идеальное местечко, чтобы читать или писать. Снаружи расположились две большие солнечные батареи из снаряжения прошлогодней экспедиции, и они были бы куда полезнее, если бы не постоянная облачность. На растяжках внутри палатки я развесила шарфы-хадаки и миниатюрные молитвенные флаги.

27 июня стал замечательным днем для проведения пуджи. Мы развернули флаги стран нашей международной команды, «Женщин ООН» и Красного Креста, а также флаг «Дорога в Париж» для борьбы с изменением климата (его вручила мне Джесси Смит, дочь самой Патти Смит из Мичигана). Стоя под яркими флагами на фоне ясного неба, лама попросил у богов разрешить нам подняться на гору и заранее попросил прощения за то, что мы оставим там свои следы. После того как церемония была завершена, а на наши лица нанесли тсампу, у нас был официальный день отдыха, но после обеда мы начали планировать первый раунд акклиматизационных походов. Все подъемы и спуски планировались отдельно для каждого альпиниста, потому что некоторые уже прошли предварительно акклиматизацию на Нанга-Парбате. На следующий день, выходя из лагеря, я, как было принято, задержалась у алтаря нашей пуджи, возложила на него рис и подожгла ветки можжевельника ради удачи и благополучного возвращения.

К настоящему времени мы уже были опытными альпинистами, так что правила акклиматизации были хорошо всем знакомы. Поднимайся повыше, устраивайся на ночлег пониже. Два шага вперед, один назад. Четыре недели мы ходили вверх – вниз, вверх – вниз, разбивали лагеря и переносили припасы, стимулируя образование эритроцитов и адаптацию легких. В промежутках я следила за погодой, связывалась с нашим базовым лагерем и ОС, читала одну книгу за другой, консультировалась с другими командами, время от времени устраивала игры и киносеансы и поглощала невероятное количество чая. Стирала в ведре и перепробовала сотню хитроумных способов заставить белье высохнуть в холодную, пасмурную погоду. В разреженном воздухе базовый лагерь под сенью непреклонной горы был для нас целым миром, и мы суетились там, снуя туда – сюда. Члены нашей команды ходили в гости в другие лагеря, а члены других команд приходили к нам.

Одним из таких гостей стал Фредрик Стрэнг, шведский альпинист, который находился на К2 в 2008 году, когда погибли одиннадцать человек. Фильм «Вершина» основан на реальных событиях, и я, познакомившись с Фредриком, стала расспрашивать его о трагедии, но на глаза его навернулись слезы, и он не мог продолжать. Я видела, как сильно травмировало его случившееся, и все же он снова был тут, полный решимости достичь вершины. Но ему нужна была веревка.

– Я могу заплатить, – сказал он, – или могу перенести ваше снаряжение. Как скажете.

– Нет, платить не надо, – ответила я. – Здесь много альпинистов-одиночек. Если мы начнем предлагать друг другу деньги, особенно в разных валютах, все запутается. Я не буду знать, как мне распределять средства.

– Вы не согласитесь отнести веревки в верхний лагерь? – спросил Пемба.

– Конечно, – сказал Фредрик.

Это обычное дело для команд, которые договариваются о сотрудничестве. Мы были самым многочисленным отрядом, планирующим восхождение по ребру Абруццкого, поэтому в конечном итоге альпинисты-индивидуалы, естественно, использовали провешенные нами веревки. По правилам этикета им следовало предложить что-то сделать для нас взамен. Предлагали не все, но мексиканские альпинисты Бадия Бонилья и Маурицио Лопес также сотрудничали.

Мы ежедневно оценивали вероятность схода лавин и толщину снежного покрова, проверяя прогнозы по ветру. С учетом регулярно выпадающего белого снега и мерцающих огоньков, ночами лагерь напоминал Рождество, только в июне. Мы следили за состоянием льда, ведь ледник из года в год смещается в течение сезона, иногда его субстрат бывает твердым и сухим, как цемент, иногда влажным и скользким, и поверхность от движения слоев трескается и смещается. Пересекать замерзший ледник непросто. Прямо перед передовым базовым лагерем был мини-ледопад, это было просто хранилище кошек, а не место, где команды действительно задерживались больше одного раза. Проход через столбы ледопада был отмечен флажками на вешках. Время от времени нам приходилось перепрыгивать через трещины или спускаться по крутому склону, соблюдая крайнюю осторожность.

Подъем к первому лагерю шел круто вверх и занимал 5 часов упорной, напряженной работы. Пемба решил, что Сильви тоже будет акклиматизироваться на К2 с нами, хотя она пришла сюда, чтобы подняться на Броуд-Пик. Меня не вполне устраивала такая ситуация, но мы оба понимали, что не хватит ресурсов разделить команду так рано. Я тренировала Сильви всякий раз, когда могла, особенно на участке после лагеря японцев, где склон становился круче. Я предложила придерживаться такого темпа, двигаться в котором будет комфортно для всех.

– Давайте будем использоваться технику ходьбы с остановкой, – сказала я. – Пять шагов, отдых, еще пять шагов, снова отдых. Следите за концентрацией. Если мысли станут уплывать в сторону, начнете замедляться.

Мы дошли до первого лагеря и двинулись ко второму. Ветер завыл с новой яростью, мы пригибали головы, стараясь противостоять его напору, и упорно приспосабливались к погоде, то добавляя, по мере необходимости, то снимая слои теплой одежды, пока не добрались до Дымохода.

Пемба принял решение поставить палатки нашего второго лагеря ниже Дымохода, хотя другие команды делали это выше. Завывание шквалистого ветра над образованием казалось почти невыносимым, это было совсем непохоже на то, что я видела в прошлые сезоны. Ниже Дымохода было немногим лучше. Мы чувствовали, как вздрагивают палатки, словно они изо всех сил цеплялись за гору, пока альпинисты внутри них – по двое или трое на палатку – читали свои любимые молитвы и мантры. Утром все были готовы без разговоров спуститься в базовый лагерь.

Когда наступает ненастье, настроение у всех падает. Превратившиеся в громадные треугольники горы, как косматые сторожевые псы, рано или поздно зашевелятся, стряхнут лишний снег и снова успокоятся. Люди нервничают, прислушиваясь к очередному отдаленному – или не очень – гулу и шипению. Каждая лавина порождает два в равной мере страшных обстоятельства: 1) экспедиция окончена или 2) экспедиция продолжится. Иногда трудно понять, о чем лучше молиться. Каждая метеосводка, так или иначе, пророчит гибель. Как раз в такое время физически слабые члены команды обычно заболевают. Стресс разрушает иммунную систему организма и высасывает энергию. Когда кто-то решает вернуться домой, за разочарованием часто скрывается вздох облегчения. Люди просто хотят избавиться от страданий.

Труднее бороться со слабостью сердца, которое принимается нашептывать голове тысячу превосходных причин прекратить экспедицию – день рождения ребенка, стареющие родители, что-то, чем непременно надо заняться в социальной или деловой сфере, – все это, по мере того, как идут недели, заставляет постоянно переоценивать уменьшающиеся шансы успешного восхождения на вершину. Некоторые особо целенаправленные и мужественные альпинисты в такой момент утверждают, что прекращают экспедицию в силу «ответственного решения». И мне нравится, что мужчину, который выходит из игры, объясняя, что просто обязан быть дома на утреннике балетной школы малышки Мэдисон, восхваляют, называя лучшим в мире отцом, но женщину, которая «бросает» своих детей, чтобы подняться на гору, считают беспринципнее одичавшей кошки.

Все, что дремлет в глубине души, на большой высоте выступает наружу, и зачастую многое из этого связано со страхом. Страх – охота на ведьм, которая происходит у нас в голове, осуждающий голос, который утверждает, что ты не имеешь права, ты не заслуживаешь, ты недостаточно хорош, чтобы все сложилось именно так, как нужно. Альпинистам непременно нужно справляться как с физическими, так и с душевными трудностями. Я видела подобное каждый год. Страх заразен, но я не позволю ему заставить этих альпинистов уступить. Полезнее было отвлекать команду фильмами и играми, а не давать их мыслям уплывать в сторону.

Пора снова подниматься на гору. Снег стал глубже, скалы были скользкими, а ветер таким же свирепым, как и раньше. Я беспокоилась о двух альпинистах, у которых на то, чтобы добраться до лагеря, ушло больше времени, чем обычно. К тому моменту, как мы дошли до второго лагеря, один альпинист уже повернул назад. Я начинала кашлять и молила Бога, чтобы только это не оказалось инфекцией в носоглотке или легких. Весь следующий день я провела в спальнике, читала и заставила себя выпить почти 5 литров воды. Дава Гьялдже Шерпа, который поднялся с нами и был со мной в одной палатке, предложил мне тигровый бальзам и спросил:

– Что вы думаете насчет завтра?

– Давай встанем в шесть и поднимемся в Дымоход. Затем можем направиться в третий лагерь и посмотреть, много ли там снега, – ответила я. – Пемба и Фазаль хотят пойти в третий лагерь и проверить, на месте ли перильные веревки после всех лавин.

Утром мы с Давой Гьялдже поднялись в верхний второй лагерь и увидели там тот же самый продуваемый ветрами город-призрак, который я видела раньше: искореженные каркасы палаток, обрывки ярко-желтой ткани, местами придавленные упавшими камнями, хлопающие на ветру. Мы продолжали подниматься, медленно и осторожно, прошли половину расстояния до третьего лагеря и только потом решили повернуть назад. К тому времени, как мы добрались до нижнего второго лагеря, Пемба передал по рации, что они с Фазалем достигли третьего. Они собирались заночевать там и посмотреть, не наладится ли погода. После двух ночевок во втором лагере мы с Давой Гьялдже решили спуститься в базовый лагерь. Уже темнело, а это самое неподходящее время для того, чтобы преодолевать лабиринт ледопада, но я слышала, с каким хрипом воздух, плотный и колючий, на вдохе и выдохе проходил через мои легкие. Все, чего мне хотелось – добраться до своей палатки.

– Видишь впереди свет? – спросила я Даву Гьялдже.

Когда я устаю, зрение подводит меня, так что я вполне могла принять за свет отблеск луны с неба.

– Думаю, да, – он помахал рукой и крикнул: – Эй!

Если кто-то и ответил нам, звук унес ветер, но, когда свет налобника закачался ближе, я рассмотрела, что это один из помощников повара вышел нам навстречу с колой и печеньем. Я едва смогла хрипло проговорить слова благодарности. Руки внезапно так ослабели, что я не смогла удержать кружку. В тот вечер я пропустила ужин. Начала пить курс антибиотиков, и только потом заснула прямо в носках.

На следующее утро исполнила ненавистный мне альпинистский ритуал, сунув голову под полотенце над миской с горячей водой и ментоловым маслом. Хитрость при проведении ингаляции состоит в том, чтобы назначить надежного человека следить за временем, причем желательно выбирать того, кто еще не возненавидел вас. Эту процедуру часто проводят в палатке-столовой, и это отвратительно, потому что, можете мне поверить, стоит только одному кашляющему альпинисту засесть там, и можно готовить миски с кипятком для всех и каждого, настолько быстро эта гадость распространяется. Через минуту я ощутила, как от быстродействующего эликсира поднимается горячий пар, и меня охватил приступ лающего кашля, заставив извергать в миску омерзительные сгустки кровавой мокроты.

Была уже середина июля, и похоже, что еще один сезон пройдет без единого восхождения на К2. Дождь превратил наш лагерь в болотистую трясину, которая покрылась опасной ледяной коркой, чуть только село солнце, но благодаря ливням у меня образовалось несколько дней на отдых и прием антибиотиков. Когда команда начала нервничать из-за того, что время уходило, а дома всех ждали неотложные дела, мы начали гипотетическое планирование.

– Два вопроса, – сказал Пемба, сидя напротив меня в палатке-столовой. – Во-первых, как думаете, не скооперироваться ли нам с Расселом Брайсом по поводу восхождения ближе к концу июля? А во-вторых, готовы ли вы пойти сначала на Броуд-Пик, а потом уже на К2? Сильви должна уехать в конце июля.

Я чувствовала, что все взгляды устремлены на меня, пока остальные в палатке ждали моего ответа, и снова почувствовала уникальный момент принятия решения женщиной-руководителем, точь-в-точь, как на горе Рейнир. Нужно принять решение. Что же выбрать? Попробовать определить, далеко ли мы продвинемся, если будем действовать всей группой? Или некоторым захочется остаться тут, пока другие пойдут на вершину?

– Послушайте, – сказала я, – с самого начала самым важным принципом этой экспедиции была наша самодостаточность. Вот почему мы привезли семь тонн снаряжения, палатки, припасы и кислород. Вот почему у нас больше 6,5 км веревки. У нас есть талантливые, опытные альпинисты, способные подняться на вершину. Что нам нужно, так это окно погоды, но пока оно не больше игольного ушка. Команда Рассела на один дневной переход и один лагерь отстает от нас, к тому же они пойдут по другому маршруту. Думаю, это плохая идея.

– Но эти два маршрута сойдутся в четвертом лагере.

– Только если они догонят нас. Если не догонят или если мы станем дожидаться их, упустим окно, и тогда до вершины не дойдет никто.

Я рассматривала свою кружку чая, старательно подбирая слова. Я поднималась с Расселом на Манаслу. Он мне нравится, как человек, и я уважаю его опыт. В этом сезоне я даже надавила на некоторые рычаги, чтобы он без задержек получил пакистанскую визу, потому что он с опозданием вернулся с Эвереста. Но за три сезона на К2 я ни разу не видела, чтобы кому-нибудь удалось подняться на вершину по маршруту Чезена. Здесь всегда было и будет важно чувствовать, так сказать, компромисс между риском и доходностью. Я могу стремиться к риску, однако без соответствующей доходности предложение снижало ожидаемую выгоду, повышая риск.

– Вот о чем я хотела бы спросить, – заговорила я. – Что такое есть у другой экспедиции, чего нет у нас?

Пемба долго и напряженно размышлял, а потом покачал головой:

– Ничего.

– Тогда я голосую против. Зачем вводить дополнительные факторы риска, не повышая наших шансов на удачное восхождение? Мы и так уже заняты невероятно рискованным предприятием. Все, что нам нужно сделать, – это провесить веревки от четвертого лагеря до вершины – и при этом не разболеться.

– Верно, – согласился он.

– Что касается Броуд-Пика, – продолжила я, – боюсь, если мы полностью переключимся с К2 на другую вершину, то сместим фокус с основной цели для всех, кроме одного члена команды, а это вообще не имеет никакого смысла. Мы измотаемся и упустим следующее окно погоды на К2. Опять-таки – слишком рискованно.

Состоялась общая дискуссия, но, насколько я могла судить, никто не стал опровергать факты. Пемба считал, что надо либо сосредоточить усилия на восхождении и соответствующим образом распределять ресурсы, либо наша попытка подняться на К2 потерпит неудачу. Я пожелала всем спокойной ночи и ушла, надеясь, что остальные за ночь все обдумают и разделят мое мнение.

– Нам с Сильви пора отправляться на Броуд-Пик, – объявил Пемба на следующий день.

Я читала слишком много некрологов альпинистов, в которых упоминались подобные компромиссные решения, целью которых было угодить всем действующим лицам. Пемба был опытным альпинистом, он только что основал свою собственную компанию по сопровождению индивидуальных клиентов при подъемах и спусках с гор. Я решила, что просто сяду и посмотрю, чем все это закончится. В четыре часа утра Пемба ушел с Сильви, высокогорным носильщиком и двумя шерпами, намереваясь на следующий день добраться до третьего лагеря на Броуд-Пик и послезавтра подняться на вершину. В полдень первого дня мы получили информацию, что отряд пошел дальше на Броуд-Пик без Пембы. Он решил дать Сильви с ее маленькой командой шанс подняться на Броуд-Пик без него, и мы стали планировать восхождение на К2 через два дня, надеясь вписаться в погодное окно.

Выйдя пройтись по леднику на следующий день, я нашла вмерзшую в лед скомканную и изорванную одежду. Я осторожно извлекла ее изо льда и обнаружила на спине изодранной рубашки инициалы БГ. Я сделала фотографии и заметки, собираясь сравнить полученные данные со списком погибших на К2. Примерно через час подбежал лейтенант Шаббар и принес фото черепа, все еще соединенного с позвоночником. Рядом лежала оторванная рука с обручальным кольцом на одном пальце и обрывками плетеного браслета на запястье. Явно женщина. Вероятно, из тех, кто поднимался на гору довольно давно, так как теперь мы не надеваем украшения на пальцы и запястья, опасаясь отеков.

– Если мы выясним, кто это, – сказала я, – то сможем вернуть обручальное кольцо.

Я надела очки для чтения, и в свете налобных фонариков мы внимательно осмотрели кольцо, надеясь найти гравировку или инициалы, которые позволили бы установить владелицу. Поскольку это украшение было на безымянном пальце правой руки женщины, вероятно, приехала она из Северной или Восточной Европы, возможно, из России, Польши, Болгарии. Может, из Дании или Норвегии. Не так уж много женщин погибло на К2, и не все их имена были широко известны, потому что некоторые так и не побывали на вершине. Пока я просматривала свой список и заходила в Интернет в поисках фотографий, чтобы определить, не было ли на ком-нибудь из пропавших женщин украшений, я вспомнила уникальное кольцо Джима, добавленное к связке талисманов у меня на шее, и то, как он заставил меня пообещать вернуть ему кольцо.

Про себя я молилась. Пожалуйста, Господи, пошли нам окно для подъема на вершину. Пожалуйста, дай мне оставаться здоровой столько, чтобы самой увидеть К2. Иногда эти молитвы были короткими и даже напоминали игру. Если доберемся до первого лагеря, значит, мы дойдем и до вершины. Если мы пройдем мимо Черной Пирамиды, значит, дойдем и до вершины. Теперь никаких «если» уже не осталось, оставалось только гадать, когда же мы пойдем. Окно приближалось.

Я отправила Напарнику сообщение. – Quo non ascendam? Каких высот я не достигну? [67]

Это была условная фраза, означавшая, что мы отправляемся на вершину.

Глава 26

Если когда-нибудь нога человека и ступит на сверкающую вершину К2, то это будет авиатор, а не альпинист.

Луиджи Амедео, герцог Абруццкий, на лекции в 1910 году в Милане

ВОСХОЖДЕНИЕ НА ВЕРШИНУ

В 1909 году герцог Абруццкий поднялся на К2 до отметки 6199, но был вынужден повернуть назад, когда обнаружилось, что ребро хребта слишком длинное и крутое для носильщиков-балти. В первом лагере мы проходим мимо признаков его восхождения. В нижнем втором лагере поднимается ветер и на двое суток загоняет нас в потрепанные палатки. Я слышу, как двое товарищей по команде кашляют в палатках, расположенных по обе стороны от моей. Я передаю им средство от тошноты и пару таблеток противокашлевого, от которых горло и легкие будто слегка немеют – это должно пригасить кашлевой рефлекс, но на следующее утро они оба принимают решение спуститься с горы.

Мы взбираемся по Дымоходу и выходим навстречу ураганному ветру. Альпинисты из другой экспедиции, идущие следом за нами, заявляют: «Это самоубийство». Они поворачивают назад, но я вижу, что в одной из палаток верхнего второго лагеря сидят, съежившись, Фредрик Стрэнг со своим шерпой. Мы останавливаемся там ровно настолько, чтобы один из шерп успел выкурить сигарету.

– В верхнем втором всегда сильный ветер, – кричу я Фазалю. – Наверху должно быть получше.

Он кивает, соглашаясь, что надо попробовать подняться. Карабкаться в кошках по обнаженному каменному склону Черной пирамиды невероятно сложно, а тут еще этот чертов ветер. Что, еще один перекур? Я так окоченела, пока стояла там, что пришлось обернуться бивакзаком[68]. Хорошей новостью было то, что жуткий холод заставил двигаться быстрее, чтобы тело вырабатывало больше тепла, но в моем словаре не осталось таких ругательств, которые я бы не припомнила.

Мы разбили третий лагерь как раз над Черной пирамидой, чтобы избежать риска лавины, сошедшей на него в прошлом году. Судя по радиообмену, команда на маршруте Чезена еще не добралась до третьего лагеря; порадовало, что нам не приходится их ждать. На следующий день мы отправились в четвертый лагерь, где, на дальней стороне ледника Годвин-Остена, виднелись сияющие в лучах солнца вершины Броуд-Пика. Когда в 10:45 приходит известие, что Сильви первой из альпинистов Норвегии поднялась на Броуд-Пик, мы прыгаем и аплодируем, а ее команда проделывает то же на Броуд-Пике, где-то на дальнем краю затянутого дымкой неба. Такой большой успех нашей экспедиции приводит всех в прекрасное настроение. Одно дело сделано, осталось другое.

Я проверяю свое снаряжение и пытаюсь заснуть, но, когда в одну палатку втиснуты пять человек, невозможно вытянуть ноги, не свернув при этом себе шею. Приходится выбирать, в какой позе замереть. По коже ползут мурашки, каждый капилляр от бедра до лодыжки воспален в результате долгих недель пребывания на холоде.

– Кончай пихаться! – стонут мои товарищи по команде.

– Клянусь, это не блохи.

Когда наступает время выступать, я поднимаюсь с облегчением. Мы начинаем восхождение на К2 в 11 часов вечера: заснеженный скат круто уходит вверх, намного круче, чем до того. Сосредоточившись на каждом взмахе ледоруба, на каждом сцеплении кошек с поверхностью, я пробираюсь к скалистому выступу, где склон чуть выравнивается. Раньше я уже просматривала кулуары, ведущие к этому сераку. Чтобы не оказаться под ним, итальянцы в 1954 году забирались на скалу чуть левее.

Последние команды, поднявшиеся на вершину в 2014 году, остановились на скально-ледовом кулуаре чуть правее. Мы решаем поступить по-своему и выбираем кулуар, в котором будем чуть меньше рисковать, проходя под сераком. На часах 5 утра. Серый рассвет окрашивает облака. Начинается сильный снегопад, и я воспринимаю это как еще один знак от Вселенной.

За две недели до отъезда на К2 я слушала, как Эд Вистурс[69] рассказывал о своем восхождении со Скоттом Фишером[70]. Эд сказал, что, если и есть гора, про которую он может сказать, что в успешном восхождении на нее нет его заслуги, так это К2. Почему? Во время их восхождения начался снегопад. Эд не склонен рисковать, он был сосредоточен на будущем и беспокоился о том, что скопление снега может вызвать сход лавины. Скотт, наоборот, готов к риску и нацелен на настоящее, а в тот конкретный момент скопления снега еще не было. Эд сказал, что, если бы не Скотт, он бы, вероятно, повернул назад. Вместо этого они успешно поднялись на вершину. Но проблема в том, что сегодня, годы спустя, из этих двоих альпинистов жив только один, и это не тот, кто рисковал.

Ветер швыряет снег нам в лицо, видимость практически нулевая. Чертовы метеосводки: если хотите положиться на них, так будьте уверены, они окажутся ошибочны. Обстановка стремительно меняется. В памяти у меня прокручивается список альпинистов, погибших из-за резкого ухудшения погодных условий. Клубящиеся облака и бушующий ветер отнимают у нас силы и лишают воли, пока не остается ничего, кроме желания просто умереть. Ледорубом я то и дело измеряю скорость нарастания снежного покрова. Черт бы все побрал. Неужели выступление Эда Вистурса ничему меня не научило? Идти вперед или повернуть назад? Кто я из тех двух альпинистов?

Нужно проверить, как там стационарные веревки, и это дело не терпит отлагательства. Я жестом приглашаю Даву Гьялдже в связку с собой, чтобы обойти остальных и оказаться впереди. Есть несколько трещин, так что это даже неплохо. Наконец, впереди я вижу, что Пемба поручил провешивать веревки шерпе, который не использует дополнительный кислород. Хреново. При такой скорости у нас всех закончится дыхательная смесь.

– Пемба, нам нельзя так продолжать. Давай сформируем две бригады, и пусть они идут вверх, чередуясь друг с другом. Мы с Давой Гьялдже готовы помочь.

Вроде он слышит меня, но дует сильный ветер, и снег лепит прямо в лицо. Пемба кивает. Мы с Давой Гьялдже в связке идем вперед, пока не находим безопасное для остановки место. Ветер усиливается. Температура падает. У меня уже не осталось питьевой воды. Кошки плохо держат на скользком синеватом льду, поэтому я со всей силы бью по нему передним зубцом, высекая крошки, но потом соскальзываю по полоске голубого льда. Пытаясь подняться, замечаю, что Дава Гьялдже снимает видео, и показываю ему средний палец.

– Да ладно тебе, диди, – говорит он. – мы же все люди, с кем не бывает.

– Нет. Что-то я не видела, чтобы ты внизу снимал, как шерпов тошнит.

Не хочу сейчас быть, как все. Я – скала. Я – скала.

Пемба жестом указывает на часы и перекрикивает свист ветра:

– Думаете, нам надо идти дальше?

Все это время я одним глазом слежу за снегопадом, а другим – за нашей командой. Глядя на череду людей позади себя, почему-то вспоминаю об игре в «испорченный телефон», которая, учитывая отсутствие тут телефонов, кажется вовсе неправдоподобной. Вынимаю регулятор кислородной маски изо рта и кричу им:

– Кто-нибудь хочет вернуться?

Все отказываются.

– Ладно. Тогда идем дальше.

Взбираюсь по кулуару со скоростью улитки и вижу тревожный признак ухудшения состояния серака, что возвышается над нами – заметную издалека трещину и неровную текстуру, которую называют «попкорном». Меня поражает невероятная масса этой махины: размером с многоэтажное здание. Большая его часть, пожалуй, не вызывает беспокойства. В конце концов, он стоит тут уже не первое столетие. С какой бы стати ему падать? Но если землетрясению на Эвересте оказалось под силу разрушить Ступень Хиллари, выходит, другому землетрясению будет по силам сдвинуть и этого левиафана. Каждая из частей этой горы состоит из чего-то, что казалось непобедимым целую вечность. А потом в один прекрасный день все изменилось.

Глава 27

Никогда не поздно прожить дет-ство счастливо.

Том Роббинс «Натюрморт с дятлом»

Формально мы с отцом никогда не отдалялись друг от друга. По сути дела, после смерти моего брата он игнорировал меня, а я делала вид, что мне все равно. Это были функционально-дисфункциональные семейные отношения: мы сердечно общались на Рождество и в дни рождения, но не утруждали себя большими эмоциональными вложениями, как положительными, так и отрицательными. Болезнь Паркинсона у него прогрессировала, он часто попадал в больницу с различными инфекциями. От этого заболевания не умирают, но и не излечиваются, вот такое неприятное обстоятельство. Не в силах глотать, он то и дело вдыхал пищу, и она попадала ему в легкие, что приводило к пневмонии или осложнениям дыхательной системы. Он больше не мог ни ходить, ни контролировать работу мочевого пузыря. Его преследовали слабые галлюцинации. Мозг подавал телу целую серию ошибочных команд, вызывая к месту и не к месту сокращения больших и малых мышц, что вызывало тремор. В по-следние несколько месяцев жизни он едва говорил, но, если честно, говорить нам с ним было не о чем. Он все равно ничего не помнил.

Рано утром я прибыла в Лейк-Плэсид во Флориде, чтобы навестить отца в хосписе, и ему потребовалось немало усилий, чтобы выговорить:

– Зачем ты тут?

– Мне сказали, ты умираешь, – ответила я.

– Айви… – он огляделся в поисках жены.

– Ее тут нет, – сказал я. – Здесь я.

– Ага, – он закивал, или это его голова качалась вверх-вниз сама по себе.

– Пошли.

– Что?

– Пошли. Давай, – он пнул свое кресло на колесах.

– Ладно, – согласилась я: никто не может утверждать, что я не готова к приключениям.

Я сняла колеса его кресла с тормозов, проверила, не перепутались ли трубки катетера и подачи кислорода, и выкатила его из палаты в коридор. Я решила, что немного покатаю его вокруг больницы, но, когда он увидел выход, ткнул туда пальцем, настаивая:

– Давай. Пошли.

– Папа, я не знаю, не надо ли тебе принимать лекарства. Не знаю, можно ли… – выкатив его кресло за дверь, я оглянулась через плечо.

Он глубоко вдохнул свежий воздух и спросил:

– А где машина?

– Папа, я не взяла с собой сумочку. У меня нет ключей.

– Вернись. И возьми ее, – округлил он глаза.

Несмотря на все это, я пыталась соображать. Черт побери, что вообще происходит? Чего он хочет? Он что, пытается сыграть со мной в Тельму и Луизу[71]? Мы собираемся пересечь границу? Я понятия не имела.

– Папа, если ты хочешь поехать куда-то на машине, дай мне сначала поговорить с сиделками. Они должны знать, что мы уехали. И что мы вернемся.

– Нет… нет… – он бормотал слова, выражая нежелание сообщить о своем намерении кому-либо.

– Ладно. Держись крепче.

Я прошла по коридору и заговорила с дежурным:

– Простите, а можно мне свозить отца в «Макдональдс» и угостить молочным коктейлем? Я должна что-нибудь подписать?

Конечно, надо было оформлять разрешение, но это занятие несколько утешило меня.

– Он в состоянии ходить сам, – сказал дежурный, – но без опоры плохо держится на ногах, так что будьте осторожны.

– Поняла.

– Он быстро выходит из себя. Вчера всерьез разозлился на свою жену. Иногда из-за инфекции мочевыводящих путей больные слегка съезжают с катушек, так что не забывайте, что ему надо принимать лекарство. Ближайшую пару часов или около того он будет в полном порядке.

– Не беспокойтесь. Сейчас 9 утра, так что мы вернемся через час.

Я выкатила отца на стоянку и пересадила на пассажирское сиденье: пришлось поднимать его, тащить, по-правлять мочеприемник и кислородные трубки.

– Так куда мы едем? – спросила я.

Он махнул рукой, показывая мне прямо, потом направо, потом налево. Наконец, я сообразила, что мы едем к его дому. Я остановилась перед дверью и позвонила его жене.

– Алло, Айви? Привет, это Ванесса. Я около дома с папой.

– Что? Ему же нельзя покидать хоспис!

– Ну иногда стоит попросить. Ему хотелось прокатиться. Думаю, он хочет тебя видеть.

Она выскочила за дверь, готовая сцепиться с ним, но не успела окончательно взбеситься, как он выпалил:

– Прости. Прости, что накричал.

– И ты не мог дождаться, чтобы сказать мне об этом, когда я приду к тебе сегодня? – она сложила руки на груди и искоса взглянула на меня. – А тебе пришлось привезти его сюда?

– Гараж, – ткнул он меня в руку.

Мы направились в гараж. Я мерила шагами цементный пол, пока он возился со своими удочками. Боже! Это заняло целую вечность. Каждое его движение было многоступенчатым процессом: сформировать намерение, пошарить туда-сюда, выругаться, достать что-то.

– Ящик, – продолжал настаивать он, – достань мне ящик.

Я отыскал ящик со снастями, и он со стуком выставил свои раскрашенные вручную приманки на верстак. Гордая усмешка тронула губы.

– Вот. Хотел показать тебе.

– Впечатляет, – ответила я. – Ты все их сделал?

Уверена, это отдельное ремесло или даже искусство. Я не могла себе представить, сколько времени и терпения он потратил на изготовление этих приманок. С каждой была связана какая-то история, воспоминание о каком-нибудь небольшом приключении. Некоторые из самых крупных я помнила еще по поездкам на подледную рыбалку, когда мы с Беном были маленькими детьми.

– Не могу рыбачить, – бормотал он. – Больше не рыбачу.

– Ой, да ладно тебе. Сможешь, если захочешь.

Он в изумлении посмотрел на меня.

– Перестань считать, что надо или владеть лодкой или управлять ею, – я постучала себя по виску. – Новое мышление: теперь ты – капитан. Арендуй лодку и прикажи: «Отвезите меня порыбачить». Теперь делают так. Перестань тревожиться, что больше не можешь делать это сам.

– Хм, – он задумался, и руки у него тряслись, высовываясь из мятых рукавов. – Пошли.

– Что, мы с тобой? – я рассмеялась и ответила: – Ладно, пошли.

Айви была не в восторге от этой идеи и не предложила никакой помощи с его лекарствами или чем-то еще, но наша вылазка продолжалась. Мы с папой стали собираться на рыбалку. Дайте мне 5 минут времени и смартфон в руки, и я смогу сделать, что надо. Я договорилась, что нас повезет человек, сын у которого был болен рассеянным склерозом, так что лодка была приспособлена для инвалидной коляски, и владелец был готов взять на борт таких пассажиров. Прежде чем мы отправились, Айви настояла, чтобы я подписала бумагу, в которой говорилось, что мне известно, что у моего отца болезнь Паркинсона, и я принимаю на себя полную ответственность, если что-то случится. Я еще удивилась, что там не было специального приложения с подробным уточнением деталей перевозки тела.

– Мы просто поплаваем по озеру Плэсид, – заверила я ее. – Через пару часов я отвезу его в хоспис.

По дороге к причалу папа все время повторял:

– Наживка, наживка, – и мы остановились купить наживку.

В рыболовном магазине я увидела арабскую надпись на объявлении у кассы, поэтому сказала:

– Ас-саляму алейкум.

– Уа-алейкум ас-салям, – мужчина за прилавком улыбнулся, приятно удивленный, и мы с ним немного поболтали. Я рассказала ему об отце и о том, что мы едем рыбачить.

– Чудесно. Просто чудесно, – сказал он. – Я бы хотел с ним познакомиться.

Он вышел к машине с ведром мелкой рыбешки и даже потер ладаном виски отца, чтобы унять тремор, который от волнения стал у него сильнее. Не знаю, помог ли ладан, но это был по-настоящему прекрасный жест со стороны доброго незнакомца.

Из-за инфекции мочевыводящих путей отец чувст-вовал дискомфорт, но он пытался улыбаться и терпел, так что мы сумели провести в лодке добрых 3 часа. Отец был единственным, кому удалось поймать рыбу. Рыбак всегда остается рыбаком. У него был катетер и мочеприемник, так что с этим все было нормально, но в конце концов он начал нервничать, и я догадалась, что ему нужно в туалет.

– Никаких проблем, – сказала я.

Вернувшись на причал через несколько минут, я усадила его в машину, приговаривая:

– Все хорошо, все в порядке, – но он дергался и раскачивался на пассажирском сиденье, становясь все более и более беспокойным. Он сумел объяснить мне, что не дотерпит до хосписа, хотел, чтобы я остановилась на заправке.

– Н-н-н-направо. Едь направо.

– Да, папа, я вижу.

– Направо. Чертова сучка!

Как удар, ко мне вернулось воспоминание о том дне, когда нашли тело Бена. Запах в его комнате. Ощущение, что лицо у меня горит. У тебя есть я.

В мужском туалете на заправке было тесно и грязно. Отец не хотел, чтобы я видела его со спущенными штанами, поэтому я попыталась помочь ему, отвернувшись, но сказала:

– Пап, в горах я насмотрелась всего, что ты только можешь себе представить. Вот правда, не бери в голову.

Я вернула его в палату хосписа и оставила сидящим в том же кресле, где обнаружила его по приезде.

– Я вернусь через несколько недель, – пообещала я.

И я сдержала свое обещание, но он умер дома, пока я 2 часа добиралась из аэропорта на машине. Айви дождалась моего приезда, прежде чем вызвать скорую. Вот буквально, я вошла, увидела тело, и она тут же стала набирать скорую. Когда приехала бригада, меня спросили:

– Вы родственница?

– Да, – ответила я. – Родственница.

– Не надо вам на это смотреть.

Я вышла в гараж, где Айви уже начала складывать вещи перед продажей дома. На ящике, где отец хранил снасти, уже красовалась неоновая наклейка-ценник.

Не бывать этому. Я спрятала ящик в багажник взятой напрокат машины и направилась обратно в аэропорт. Через неделю Айви организовала похороны отца в Дет-ройте. Она сделала два огромных плаката, которые были установлены во время службы. Фотографии моего отца. Лодки, большой улов, широкие улыбки, горы, парки, акватории. На всех снимках он был с Айви. Там не было ни одной фотографии меня, мамы или Бена. Как будто нас в его жизни вообще и не было. Хорошо. Пусть так.

Я решила сделать собственный плакат. Говорю же вам, я могу, когда надо, быть Мартой Стюарт, черт бы все побрал. Я обтянула доску холстиной, на который решила развесить изготовленные им раскрашенные приманки. На них были острые, как бритва, крючки, но я умею обращаться с ними так, чтобы не пораниться. Я открыла ящик со снастями и залюбовалась работой отца. Каждая мормышка была испещрена тенями, темными напоминаниями обо всем, что прячется подо льдом, и они пристально смотрели вечно открытыми глазами, безжалостные черные зрачки таращились на меня с белых кружков. Но в тонких линиях их пятнистых тел мне виделись зелень Килиманджаро, серебро Рейнира и суровые тона индиго Чо-Ойю.

Я просидела всю мессу без единой слезинки, с сухими глазами, но Джонатан был рядом со мной, словно трещина в окне машины, через которую поступает ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы выжить. Он прислал цветы и взял напрокат подходящий для похорон черный лимузин. Я опиралась на его руку, шагая по траве на кладбище. Шпильки, говорю вам, в десять раз опаснее кошек. Когда мы добрались до тротуара, он открыл передо мной дверцу машины, истинный англичанин.

– Куда теперь, миссис О’Брайен?

– Домой, – ответила я.

Я изо всех сил старалась воспринимать этот момент, как формальность. Родителям не обязательно надо было умирать, чтобы бросить меня. За годы, прошедшие после похорон матери, я стала другим человеком, живу в совершенно ином теле, думаю теперь совсем по-другому. Я стала больше самой собой, чем была когда-либо или чем представляла себе. Я усвоила последний великий урок гор: гора не любит тебя; гора, какой бы величественной она ни была, неспособна любить. Всякая любовь начинается и заканчивается внутри нас, поэтому надо любить крепко и без страха. Нельзя идти к горе в надежде обрести спасение, потому что спасение – не то, что нужно найти; это то, в чем нужно жить. Спасение – не взмах ледоруба, это высота, которую мы достигаем в том разреженном воздухе, что дан нам.

Глава 28

Мы приветствуем самый прекрасный вид героизма, который противостоит научно рассчитанной опасности шаг за шагом, без колебаний и сенсаций.

Барон Пьер де Кубертен, инициатор возрождения Олимпийских игр, из речи во время вручения альпинистам золотых медалей

До вершины рукой подать. Спустя 16 часов после начала восхождения мы находимся на ребре, ведущем к вершине. Я слышу, как Пемба передает по рации в базовый лагерь:

– Вершина! Мы достигли вершины К2!

Крики, вопли, торжество. Черт возьми. Его клиент на Нанга-Парбате еще не поднялся на вершину. И я тоже. Это дико бесит, но я загоняю гнев внутрь и заставляю его поднять меня на гору.

И тут происходит нечто совершенно невероятное. Когда я приближаюсь к вершине, благодаря какому-то немыслимому слиянию молитв и ветра с чистой силой воли, передо мной широко распахивается весь мир. Облака под нами расступаются, и мы оказываемся в ослепительном свете безоблачного, сияющего дня. Над нами яркое солнце и чистое небо.

Теперь мне, конечно, приходит в голову, что солнце и небо и до того были там. Это я дошла туда и, наконец, смогла их увидеть.

28 июля 2017 года, 16:40. Я поднялась на вершину К2, 6 782 м, маршрут по ребру Абруццкого.

Развернув британский «Юнион Джек», «Старую Славу / Old Glory» США, пакистанский флаг с Полумесяцем и Звездой и флаг «Женщин ООН», я ощутила ветер перемен.

Эпилог

Стоит только осуществить одну мечту… и вскоре появится другая, чуть более сложная, немного более амбициозная, немного более опасная.

Джо Симпсон, альпинист и автор книги «Прикосновение к бездне»

Вернувшись в Базовый лагерь, я отправила Напарнику сообщение. «Орел приземлился»[72].

Об этом быстро стало известно. Одна из моих многочисленных пакистанских семей заказала торт с надписью «U DID IT!», который мы позднее съели на авиасалоне в День независимости.

Я отправилась к Мемориалу Джилки вместе с Фазалем Али, Фарманом, помощником Фармана, Шерзадом Каримом и лейтенантом Шаббаром, чтобы установить там недостающие таблички. К тому времени, когда мы закончили, он выглядел как отреставрированный объект в почтенном старом районе, но я понимала, что скоро стихия сделает новые плиты столь же выветренными и растрескавшимися, как и старые.

Несмотря на клятву никогда больше не этого делать, Фарман, Фазаль и я отправились через перевал Гондогоро, и он оказался еще сложнее, чем был за год до того: там было полным-полно льда, сланцевые обломки соскальзывали с горы вниз. Мы шли 3 дня, в течение которых я на удивление мало думала. У меня не оставалось ни умственных, ни физических способностей ни на что, кроме как переставлять ноги, одну за другой.

Вернувшись в Исламабад, я посетила офис «Женщин ООН», Верховный комиссариат Великобритании и посольство США, чтобы вернуть всем побывавшие на вершине флаги.

– Я хотел бы подарить дать вам взамен вот это, – сказал представитель Пакистана.

Он подписал крикетный мяч и протянул его мне. Я думала, что это очень странно, пока много позже не прозвенела еще одна монетка. Я была дома с Джонатаном, и BBC сообщила, что в Пакистане ожидаются выборы, а Имран-Хан, бывший капитан национальной сборной Пакистана по крикету, выражаясь спортивным языком, ведет в счете.

Я несколько раз отметила удачное восхождение на К2, устроив вечеринки с друзьями на разных континентах, включая и вечеринку, которую сюрпризом устроила в мою честь достопочтенная Александра Шеклтон (которую друзьям можно звать «Заз»), внучка сэра Эрнеста Шеклтона. Нам подали великолепный торт, украшенный снегом из белого шоколада, и я улыбнулась, вспомнив маленький круглый тортик, который не менее торжественно преподнесли нам в палатке-столовой на Чо-Ойю.

Мы с Заз позировали перед статуей сэра Эрнеста. Знакомы мы были уже несколько лет. Вскоре после моего возвращения с Северного полюса мне довелось работать с ней на юбилейном мероприятии в честь столетия Имперской трансантарктической экспедиции ее знаменитого деда, проходившем в Экономическом и Социальном Совете ООН (ЭКОСОС), а спонсором выступило постоянное представительство Великобритании при ООН. Марта Стюарт во мне решила, что забавно было бы создать потрясающую церемонию представления на этом мероприятии, заменив названия стран на исследователей. Выступив с этой идеей, я понятия не имела, что придется предоставить четыреста имен. Я заручилась помощью Джонатана, и пока он копался на различных сайтах и вставлял добытую информацию в электронную таблицу для меня, он вызывал меня в свой офис, чтобы я просмотрела список в Книге рекордов Гиннесса онлайн.

В разделе «Семь вершин» говорилось: «О’Браен, Ванесса Оди Рис (род. 2 декабря 1964 года в США) американка и британка (двойное гражданство), поднялась на все вершины в списках, включая Костюшко и Джаю, за 295 дней (или 9 месяцев 19 дней), начав с Эвереста 19 мая 2012 года и закончив Килиманджаро 10 марта 2013 года. Книга рекордов Гиннесса 2015 года».

– Ты только посмотри, – задумчиво проговорила я. – А вот интересно, есть ли в Книге рекордов Гиннесса рекорд самого долгого прохождения вершин, когда человек шел себе и не знал, что попадет в Книгу рекордов Гиннесса.

Единственные рекорды, которые не могут быть побиты, – достижения первопроходцев, но как-то уж так вышло, что я первой оказалась самой быстрой. (Возможно, я же окажусь и самой короткой!) С нетерпением жду, когда новое поколение альпинисток начнет ставить свои рекорды. Важность этого события в том, что оно служит подмостками, с которых можно рассказать свою историю, а всякая история важна. Каждый из нас владеет маленьким обрывком карты опыта всего человечества. Мы помогаем другим исследователям найти свой путь, делясь с ними накопленным опытом, навыками, которые оттачиваем, страданиями, которые закалили наш характер, и мудростью, которая навсегда остается с нами.

Хотим мы того или нет, перемены все равно происходят: в нашей жизни, в наших странах и на нашей планете. Глаз истории наблюдает за теми, кто достаточно смел, чтобы сделать трудные шаги, кто не желает молчать, кто неспособен отвернуться от единственной цели, которая управляет судьбой.

Однажды норвежец, сидевший рядом со мной в самолете, поинтересовался:

– Важно ли для исследователя упрямство?

– А, – улыбнулась я, предчувствуя трудности языкового барьера, – вы имеете в виду упорство?

– Нет. Именно упрямство.

Я подумала о негативных коннотациях этого слова, в противоположность буквальному значению, а затем подумала обо всех известных мне удивительно упрямых людях, которые, возможно, не изменили бы мир без бескомпромиссной преданности конкретному желанию. В своем исследовании жизни я старалась выбирать то, что было трудным, но верным, а не то, что представлялось легким и было неверным. Ничего на свете не получается так просто, как хотелось бы. Жизнь – это беспорядочный, бесконечный ландшафт, результат тектонического столкновения препятствий и возможностей, эпических неудач и случайного возврата долгов. Спотыкаешься. Страдаешь. Встаешь и идешь дальше.

В Первой песне Энеиды, после страшного шторма, разметавшего троянский флот, Эней обращается к своим измученным спутникам с такими словами: «Может быть, будет нам впредь об этом сладостно вспомнить»[73].

На современном языке его высказывание звучит так: «Дождаться не могу, когда же мы уберемся отсюда подальше».

Примечание автора

Мне трудно высказать, что, черт возьми, я на самом деле имею в виду.

Лиам Галлахер, легенда музыки и бывший музыкант группы Oasis, интервью журналу GQ, октябрь 2019 года

Это мемуары, написанные с моей личной точки зрения. Ни одна часть этой истории не должна быть использована или неверно истолкована в качестве медицинских, юридических либо технических рекомендаций. Деятельностью, описанной в этой книге, я занималась с большим риском для себя. Ни одну из частей этой книги не следует воспринимать, как поощрение или инструкцию для тех, кто рассматривает подобные или любые другие опасные увлечения.

Я очень благодарна Ларе Джонс, моему редактору в издательстве Emily Bestler Books, подразделении Simon & Schuster, за первоначальный интерес к этой истории. Ее собственная любовь к горам и природе намного упростила для меня работу над этой книгой. Огромное спасибо моему литературному агенту Джен Маршалл из Aevitas Creative Management, которая разбирается в этой индустрии «от и до» и при этом успевает заниматься обожающей приключения семьей – «двойное попадание» в издательском мире!

Эта книга никогда бы не увидела свет без Джони Роджерс, которая не просто была моим вдохновителем. Она терпеливо прилагает усилия и выстраивает доверие, стремясь помочь таким авторам, как я, копнуть немного глубже, даже когда это причиняет боль. Учитывая количество записок, которые она размещает на стенах во время рабочих встреч, я бы сказала, что Джек Уэлч тоже гордился бы ею.

Спасибо за то, что вы воодушевляли меня, за то, что поддерживали меня, и за то, что поднялись на эту книжную вершину вместе со мной.

Джонатану! Я благодарна за твою поддержку и очень тебя люблю. Хоть я и говорю, что мы с тобой похожи не больше, чем день и ночь, мы все же совместимы, иначе ни за что не удалось бы прожить вместе 20 лет! Я не смогла бы подняться ни на одну из вершин без твоей поддержки, эмоциональной и финансовой.

Моим друзьям! Вы – мое вдохновение. Ваша дружба значит для меня целый мир и обеспечивает перспективу и равновесие. Всем тем, с кем я поднималась или шла на лыжах, спасибо за то, что ваши пути пересеклись с моими. Спасибо всем экспедиционным компаниям, с которыми я сотрудничала на протяжении многих лет, за то, что, благодаря им, мои экспедиции стали запоминающимися и успешными. Я благодарна тем, кто давал мне советы, в том числе Иджазу Малику, сэру Хамфри Уэйкфилду, Ауре Веласкес, сэру Крису Бонингтону, Филу Эрарду, Майлзу Янгу, Кевину О’Лири, Пенни Вискарре, Ким Бернард и Брайану Новаку. Я благодарна всем, кто обучал меня, включая Дэна Брюиса, Герта Коовита, Росса Эторна, Бретта Отери, Марка Сейфера, Лизу Грей и Филипа Карпентера Ли. Тем, кто оказывал медицинскую помощь, я также многим обязана, в их числе доктор Дж. Аарон Бэггиш, Джон Коннорс, Ральф Метсон, Сол Сион, Питер Хаккетт, Роджер Хартл и Скотт Родео. Я также хотела бы выразить свою благодарность Эрику Симонсону, Александре Шеклтон, Диаханне Гилберт, Брайану Отсу, Давине Кейл, Лизе Шонинг Йерц, Трейси Кэмпион, Патриции Макдональд, Стейси Северн, Мередит Уэйтс, Нильсу Кребсу, библиотеке Американского Альпийского клуба, Американской ассоциации альпинистов Непала, Дэвиду Гринбауму и Бриджит Каннингем из Vornado Office Management, а также Катарине Хедберг и семейству Ашрама.

Огромная благодарность народам Непала и Пакистана за то, что радушно приняли меня и оказали замечательное гостеприимство. Я не смогла бы сделать это без шерпов и высокогорных носильщиков, которые были моими напарниками по восхождению: среди них Анг Чирринг (Ками) Шерпа и Фазаль Али. Такая же благодарность относится и к вспомогательному персоналу экспедиций: от замечательных поваров, таких как Каджи Шерпа и Фарман Улла Байг, до многочисленных носильщиков, которые помогают экспедициям по всему миру. Особая благодарность Секвойе Шмидт, основательнице Фонда Денали, Шеру Али из мотеля «Конкордия» в Скарду и всем моим офицерам связи – майору Салману Али Сатти, командиру эскадрильи Рахиму Анвару и лейтенанту Хасану Шаббару из ВМФ Пакистана. Для меня было высокой честью проводить время с такими уважаемым людьми, как вы.

Я также хотела бы поблагодарить Верховный комиссариат Пакистана в Лондоне, Генеральное консульство Пакистана в Нью-Йорке, Пакистанские вооруженные силы, Посольство США в Исламабаде, Организацию ООН «Женщины в Пакистане», Сабу Гхори, Ясмин Амин-Джасвал, отставного командора ВВС Амира Малика, отставного полковника Муджахида Умара, отставного полковника Мансура Хусейна, Кристиана Бэкера, Мухаммада Ариф Аниса, Всемирный конгресс пакистанцев за рубежом (WCOP), доктора Абрара и Арифа Аслам-Хана из отеля «Шангри-Ла Резорт» в Скарду.

Без отставного подполковника Хасана Бен Афтаба и Назира Сабира не состоялись бы многочисленные сезоны восхождений на К2. А без Бакстона – моих глаз, ушей и представителя в целом – никто не узнал бы, кто я и куда я поднималась. Бакстон – гений мультимедиа. Он буквально остается моим «я» онлайн, когда собственные две руки нужны мне в физическом мире. И не забудьте об этом в следующий раз, как задумаете флиртовать со мной онлайн, очень может быть, что вам ответит Бакстон! И если я кого-то чем-то задела онлайлн, так это была вовсе не я, а наверняка Бакстон!

Я хочу поблагодарить всех, кто читал версии этой истории, включая Джонатана О’Брайена, Уитни Викри, Мела Бергера, Роберту Берроуз, Рене Ландеггер, Джима Клэша, Джорджи Помпер, Деклана Квиллигана и Роберта Андерсона. Я хотела бы поблагодарить всех, кто предоставил цитаты для эпиграфов, помог подобрать название и проверил факты, включая Джерушу Роджерс, Розалинду Бенджамин, Алекса Колтона, Гинтаре Мулерскайте и Рэнди Боу.

Меган и Лара Ричардс, две мои крестницы, я надеюсь, что ваши родители не станут ругать меня за ненормативную лексику. Оскар и Раффи Ли, спасибо, что улыбались мне до самой вершины; уверена, что до меня вы помогли многим другим, и это очень помогло мне.

Напоследок мне хотелось бы поделиться с вами одним из самых любимых пожеланий от автора книги «Восхождения: в одиночку на Семь вершин[74]»:

Пусть волосы после наращивания у вас всегда будут на месте, а кошки остаются острыми. Роберт Андерсон, альпинист, перед восхождением на К2.

1

Серак – ледяной пик, вертикальное образование, образующееся на передней кромке ледника. В русском языке сераки иногда именуют ледяными столбами или зубами (Здесь и далее – Прим. пер.).

2

«Американский психопат» – фильм ужасов 2000 года по одноименному роману Брета Истона Эллиса. Главную роль исполнил Кристиан Бейл.

3

Мандариниский диалект – крупнейший из диалектов китайского языка, самый употребительный в стране. В западной литературе севернокитайский обычно называют мандаринским китайским, название возникло как калька c китайского «гуаньхуа» – «речь чиновников-мандаринов». В России, говоря «китайский язык», как правило, имеют в виду именно его северную разновидность.

4

Кантонский, или гуанчжоуский. диалект – один из китайских диалектов, появившийся в Кантоне (французское название Гуанчжоу). В материковом Китае выполняет роль языка межнационального общения в провинции Гуандун и некоторых прилегающих к ней районах. Его используют жители Гонконга и Макао в повседневной жизни.

5

Новая волна – музыкальное направление, обозначает различные жанры рок-музыки, возникшие в конце 1970-х – начале 1980-х годов и порвавшие стилистически и идейно с предыдущими жанрами рока. Характерной особенностью направления стало использование синтезаторов, важность стиля и разнообразие.

6

Джон Фрэнсис Джек Уэлч-младший (1935–2020) – американский предприниматель. В 1981–2001 годах – генеральный директор General Electric (GE).

7

Кумранские рукописи, или Свитки Мертвого моря, – название манускриптов, обнаруженных в пещерах Кумрана и ряде других пещер Иудейской пустыни. Свитки датируются периодом с III века до н. э. по I век н. э. и имеют огромное историческое, религиозное и лингвистическое значение.

8

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор, известен своими идеалистическими, необычными или сентиментальными изображениями жизни в Америке.

9

Пик Ухуру – высшая точка кромки кальдеры и, соответственно, высочайшая точка Африки, о чем гласит специально установленный там знак. Высота – 5895 м.

10

Тенцинг Норгей (1914–1986) – непальский шерпа, альпинист. Вместе с Эдмундом Хиллари первым покорил Эверест в 1953 году.

11

Манящий краб, или краб-скрипач, – представитель типа членистоногих класса ракообразных. Особенность – гигантская (весящая до половины самого краба) правая (боевая) клешня. Во время перемещения краб проделывает ею определенные движения, словно приманивая к себе особей противоположного пола или отпугивая возможных врагов.

12

«Зона смерти» – альпинистский термин, которым обозначаются высоты от примерно 8000 м над уровнем моря и выше, либо высоты, где атмосферное давление ниже 267 мм рт. ст, а уровень кислорода в воздухе недостаточен для поддержания нормальной жизнедеятельности человека.

13

«Спящая красавица» – труп американской альпинистки Фрэнсис Арсентьев (1958–1998). Она стала первой женщиной в истории США, совершившей подъем на Эверест без дополнительных источников кислорода.

14

«Зеленые ботинки» – труп альпиниста в ярко-зеленых ботинках, который в 2001–2014 годах был широко известной отметкой высоты 8500 м на северо-западном склоне Эвереста. Тело исчезло после землетрясения 2014 года.

15

Пушка Гатлинга, картечница Гатлинга – многоствольное скорострельное стрелковое оружие.

16

Ледник Фокса находится в Национальном парке Вестленд на Южном острове Новой Зеландии.

17

Сэр Эрнест Генри Шеклтон (1874–1922) – англо-ирландский исследователь Антарктиды, участник четырех антарктических экспедиций, тремя из которых командовал.

18

«Тайна» – книга Ронды Берн о возможности изменить судьбу (2006 года), основана на более раннем одноименном фильме и вере в закон притяжения, согласно которому осознанное мышление способно напрямую изменить жизнь человека.

19

«Ревущие сороковые» – название, данное моряками океаническим пространствам между 40° и 50° ю. ш. в Южном полушарии Земли, где дуют сильные и устойчивые западные ветры, вызывающие частые штормы.

20

ХОБЛ – хроническая обструктивная болезнь легких, прогрес– сирующее угрожающее жизни заболевание легких, которое характеризуется воспалением дыхательных путей и обструкцией (отеком) бронхов.

21

Западный Кум (Western Cwm) – слово валлийского происхождения, обозначающее долину или цирк.

22

Денали – двуглавая гора на юге центральной части Аляски, высочайшая в Северной Америке, расположена в центре национального парка Денали. Высота – 6190 м.

23

Роберт Селден Дюваль (род. 1931) – американский актер, режиссер и продюсер, снялся в культовых картинах «Военно-полевой госпиталь», «Крестный отец» и «Апокалипсис сегодня».

24

Такова жизнь (франц.).

25

Ули Штек (1976–2017) – швейцарский альпинист, двукратный обладатель (2009, 2014) «Золотого ледоруба», международной награды, ежегодно присуждаемой за достижения в альпинизме французским журналом Montagnes и Le Groupe de Haute Montagne. Погиб вскоре после описываемых в книге событий, 30 апреля 2017 года в Гималаях во время акклиматизационного восхождения в ходе подготовки к скоростному прохождению траверса Эверест – Лхоцзе без использования дополнительного кислорода.

26

Хайди Занд – знаменитая немецкая альпинистка. Скульптор по профессии, мать троих детей. В 2010 году при спуске с Денали почувствовала острую боль в животе. Через несколько дней ей был поставлен диагноз: колоректальный рак. После экстренной химиотерапии и операции, Хайди сказала: «Если выживу, хочу вознаградить себя восьмитысячником». В 2012 году успешно поднялась на Эверест, а в последующие годы – еще на целый ряд высочайших и сложнейших вершин планеты.

27

Термин «Большой шлем» появился из обозначения некоторых этапов карточных игр и сначала стал популярен в спорте и охоте. В среде путешественников и приверженцев активных видов спорта Большой шлем исследователей – успешное восхождение на высочайшие семь вершин семи континентов, а также Северного и Южного полюсов.

28

Nieves penitentes в переводе с испанского означает «снега кающихся». Это кальгаспоры – причудливые образования на поверхности снеговых и фирновых полей в виде наклонных игл или пирамид высотой до 6 м, издали они напоминают толпу коленопреклоненных монахов. На леднике Кхумбу на Эвересте были замечены nieves penitentes высотой до 30 м.

29

«Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать» (англ. Keep Calm and Carry On) – культовый агитационный плакат, выпущен в Великобритании в 1939 году в начале Второй мировой войны.

30

Намасте – традиционное непальское приветствие, переводится как «я приветствую божественное в тебе».

31

Желтая Полоса / The Yellow Band – осадочные породы из песчаника, протянувшиеся широкой горизонтальной лентой в районе Гималаев, верхняя отметка 7620 м на Эвересте.

32

Джордж Смит Паттон-младший (1885–1945) – один из главных генералов Генштаба США, действовавшего в период Второй мировой войны; командир танкового корпуса, принявшего участие в военных действиях во Франции, активный участник кампаний в Северной Африке, на Сицилии, во Франции и Германии с 1943 по 1945 год. Харизматичный и жесткий, генерал был известен своей бескомпромиссностью и резкостью, в том числе в отношении подчиненных.

33

Ironman – серия соревнований по триатлону на длинную дистанцию, проводится Всемирной корпорацией триатлона (WTC).

34

Марта Хелен Стюарт (род. в 1941) – американская бизнес-леди, телеведущая и писательница, получила известность и заработала состояние благодаря советам по домоводству.

35

Так называемый Балкон расположен на высоте 8442 м, примерно на середине ночного восхождения к вершине. На этом Балконе альпинисты обычно подключают дополнительные кислородные баллоны, которые шерпы заранее доставляют туда.

36

«Десять зеленых бутылок», иногда просто «Десять бутылок», – популярная английская детская песня, которую обычно поют в длинных поездках, чтобы «убить время» и отвлечься от скуки. В США известен также более длинный вариант – 99 бутылок пива или любого другого напитка, иногда просто 99 бутылок.

37

Конрад Анкер (род. в 1962) – американский скалолаз, альпинист и писатель. До 2018 года 26 лет был руководителем группы альпинистов The North Face.

38

Джон Кракауэр (род. в 1954) – американский альпинист, писатель, журналист. Очевидец трагедии на Эвересте в 1996 году.

39

Ледник Кахилтна входит в состав Аляскинского хребта на юге штата Аляска в горной системе Кордильер. Длина образования составляет 76 км, площадь – 580 км^2.

40

Хантер – гора в составе Аляскинского хребта на территории штата Аляска (США) в национальном парке Денали. Имея абсолютную высоту 4442 м, является третьей по высоте горой хребта.

41

Скалы Пастухова находятся на Эльбрусе на высоте 4700 м. Название им дано в честь А.В. Пастухова – топографа, составившего карты Кавказа и одного из пионеров – покорителей Эльбруса.

42

Белые горы, или Уайт-Маунтинс, – горный хребет в США, занимает четверть площади штата Нью-Гэмпшир и небольшую территорию на западе штата Мэн. Входит в горную систему Аппалачи. Считается наиболее труднодоступным местом в Новой Англии.

43

Пороги IV категории считаются в рафтинге сложными. Потоки воды там отличаются большой мощностью, а неподготовленные рафтеры к прохождению порогов не допускаются.

44

Горы Элсуорта – высочайшая горная система в Антарктиде. Имеют протяженность около 401 км и ширину 223 км. Самые крупные хребты – Сентинел и Херитидж. Массив Винсон в горах Сентинел (4892 м) – главная вершина Антарктиды.

45

Зеленые трассы горнолыжных склонов подходят для новичков и детей. Они – самые пологие из трасс четырех уровней: угол наклона не превышает 25 %. Синие трассы подготовлены для тех, кто уже знаком с горными лыжами, но еще не готов осваивать скоростной спуск.

46

Тройной антибиотик – популярное средство первой помощи из индивидуальных аптечек служащих ВС США. Оригинальный состав мази содержит три различных антибиотика: «Бацитрацин», «Неомицин» и «Полимиксин». Используется для борьбы с инфекцией и ускорения заживления ран, в том числе в условиях сильной загрязненности (во время марш-броска, переправы через водоемы, ночевок в полевых условиях или просто в походе).

47

Заструга (заструг) – одна из форм снежного рельефа, неподвижный, вытянутый поперек ветра узкий и твердый снежный гребень длиной до нескольких метров и высотой иногда до 1,5 м (обычно 20–30 см).

48

Лоуренс Эдвард Грейс Отс (1880–1912) – капитан кавалерии британской армии, ветеран Второй Англо-бурской войны, исследователь Антарктики, принимал участие в экспедиции «Терра Нова». Под руководством Роберта Скотта достиг Южного полюса на 34 дня позже группы Руаля Амундсена. Отс стал известен в связи с обстоятельствами своей смерти, что рассматривают как акт самопожертвования: зная, что его неспособность нормально передвигаться сокращает шансы товарищей на спасение, он выбрал верную смерть на сорокаградусном морозе.

49

Эль-Капитан – одна из крупнейших горных вершин-монолитов в Северной Америке. Расположена в национальном парке Йосемити, штат Калифорния, США. Вершина находится на высоте 2307 м над уровнем моря и поднимается примерно на 910 м над долиной Йосемити.

50

Тефра – собирательный термин, которым обозначают отложения, выброшенные вулканом в воздух и затем осевшие на землю.

51

Роберт Ли Фрост (1874–1963) – американский педагог, один из крупнейших поэтов в истории США, четырехкратный лауреат Пулитцеровской премии. Цитата – из его стихотворения Love Is Like an Animal (перевод Любови Борис).

52

Речь идет о теракте в Бостоне, взрыве, случившемся 15 апреля 2013 го– да на финише Бостонского марафона. Погибли три человека и пострадали более 280. Заголовок в газете, «Бостонская бойня» – аллюзия на событие времен борьбы США за независимость от Великобритании. Так назвали уличную стычку 5 марта 1770 года в Бостоне между горожанами и английскими солдатами, когда солдаты застрелили трех и ранили одиннадцать бостонцев, после двое не смогли оправиться от ран и умерли. Этот инцидент закончился удалением из города всех английских военных.

53

Скарду – город в пакистанской провинции Гилгит-Балтистан; бывшая столица Балтистана. Находится на высоте 2226 м и является одним из туристических центров Северного Пакистана, недалеко от него расположены горы-восьмитысячники, в том числе и К2.

54

Спасибо (урду).

55

Ребро Абруццкого – самый популярный маршрут на К2. В 1909 году Луиджи Амедео, герцог Абруццкий, страстный и опытный альпинист, финансировал и возглавил итальянскую экспедицию, которая дошла до отметки 6250 м. Профессиональный фотограф в составе экспедиции сделал фото в технике сепии, которые до сих пор считаются одними из прекраснейших изображений Чогори. Экспедиция стала всемирно знаменитой именно благодаря этим фотоснимкам и ставшему крылатым высказыванию Абруццкого о том, что если вершину кто и покорит, то это будут авиаторы, а не альпинисты.

56

Останки одного из погибших тогда были найдены в 1993 году, останки другого неожиданно обнаружены возле базового лагеря в 2002 году. Двое других так и не найдены.

57

Угловой кабинет в американском офисном здании обычно считается особенно престижным, так как имеет окна на двух внешних стенах.

58

Кернгормс – национальный парк на северо-востоке Шотландии, основан в 2003 году. В парке расположен хребет Кернгорм и окружающие его предгорья.

59

Халязион – хроническое (в отличие от ячменя) воспаление края века. Заболевание появляется при закупорке выходного канала мейбомиевых желез и скопления в них секреторной жидкости.

60

Диаханна Ди Гилберт (род. в 1973) – британская горнолыжница, альпинистка, горный проводник. На чемпионате мира по горнолыжному спорту 2011 года была в составе женской эстафетной команды и заняла 9-е место. Поднялась на Семь вершин.

61

«Камень!» – голосовая команда в альпинизме и скалолазании, подается, если идущий заметил падающий камень или сам его упустил. Также применяется при падении любых предметов, способных травмировать группу (лед, ветки, вещи, выпавшие из рюкзака).

62

«Пришел, увидел, был побежден» (потерпел поражение) (лат.) – аллюзия на знаменитый латинский афоризм Veni, Vidi, Vici – пришел, увидел, победил.

63

Норбу Тенцинг Норгей (род. в 1965) – сын первого человека, побывавшего на вершине Эвереста. В начале 2000-х годов сам совершил аналогичное восхождение вместе с сыном Эдмунда Хиллари.

64

Андретти Марио (род. в 1940) – американский автогонщик итальянского происхождения, чемпион мира в классе Формула-1. Имя Марио Андретти в США до сих пор употребляют как синоним скорости.

65

Ифтар – разговение, вечерний прием пищи во время месяца Рамадан. Проходит до или после вечерней молитвы по местному времени.

66

Маршрут Чезена, или маршрут по Юго-Юго-Восточному ребру, назван в честь словенского альпиниста Томо Чезена, который в 1986 году смог соединить маршрут американской экспедиции 1983 года и стандартный маршрут восхождения на К2. Однако он не дошел до вершины и повернул назад на отметке 7600 м.

67

Это латинское выражение является девизом Армейского колледжа Берн-Холл в Абботтабаде, элитного учебного заведения, где получил образование Напарник автора.

68

Бивакзак, или бивуачный мешок, – элемент туристического снаряжения, чехол-мешок, который может заменить палатку или спальник, нечто вроде усовершенствованной плащ-палатки для стационарного использования.

69

Эдмунд Вистурс (Эд) (род. в 1959) – один из самых известных американских альпинистов, единственный американец, поднявшийся на 14 восьмитысячников.

70

Скотт Фишер (1955–1996) – американский альпинист и гид, первый американец, поднявшийся на Лхоцзе, четвертую вершину в мире по высоте. Погиб в мае 1996 года на Эвересте.

71

«Тельма и Луиза» – фильм Ридли Скотта 1991 года о двух девушках, решивших сбежать от надоевшей рутины, что приводит к череде тяжких преступлений.

72

«Орел приземлился» – название и кодовая фраза из фильма 1976 года по роману британского писателя Джека Хиггинса.

73

Энеида, Песнь 1. Цитата дана в академическом переводе советского филолога С. Ошерова.

74

Summits: Climbing the Seven Summits Solo – книга Роберта Мэдса Андерсона, впервые издана в 1995 году. Андерсон, Роберт Мэдс – современный альпинист, писатель, публицист. Возглавил восхождение по новому маршруту на Стену Кангшунг, и совершил подъем с четырьмя спутниками, без шерпов и дополнительного кислорода, а затем поднялся в одиночку на остальные Семь вершин.

Content

Ванесса О’Брайен
К величайшим вершинам
Как я столкнулась с опасностью, обрела смирение и поднялась на гору истины

Пролог

Часть I Готовь ледоруб!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II Восхождение и наказание

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III Друзья наверху

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечание автора

1