Джейми Салливан

Лондон. Полная история города

© Д. Салливан, текст, 2023

© ООО Издательство АСТ, 2023

* * *

Лондон представляется мне самым интересным, самым прекрасным и удивительным городом на свете, и я не могу смотреть на него, только как на музей или старую книжную лавку.

Герберт Джордж Уэллс. Новый Макиавелли

Хронология истории Лондона

Около 43 года

Основание в Римской Британии города Лондиниума.

60 год

Разграбление Лондиниума войсками восставшего кельтского племени иценов под предводительством правительницы Боудикки.

Вторая половина II века

Снижение численности населения Лондиниума и уменьшение его площади.

Между 190 и 225 годами

Постройка оборонительной стены в Лондиниуме.

286 год

Римский наместник Караузий провозглашает себя императором Римской Британии.

296 год

Римский император Констанций I Хлор возвращает Лондиниум под власть Рима.

Середина IV века

Пикты и скотты начинают нападать на северную Британию.

Около 368 года

Лондиниум переименован в Августу.

410 год

Окончание римского владычества в Британии.

Конец V века

Жители Лондиниума (Августы) перебираются на другой берег реки Флит и называют свое поселение Люнденвик (торговый город Люнден).

Середина VI века

Люнденвик становится частью королевства Эссекс.

604 год

В Люнденвик прибывает епископ Меллит, основавший здесь епархию и построивший собор Святого Павла, что положило начало христианизации.

672 год

Первое упоминание о Люнденвикском порте.

842 год

Нападение викингов, известное под названием «великая резня».

871 год

Викинги захватывают Люнденвик.

886 год

Король Уэссекса Альфред Великий отвоевывает Люнденвик и бывшую территорию Лондиниума; начало восстановления Лондиниума, который стал называться Люденбургом.

962 год

Большой пожар, во время которого сгорел собор Святого Павла.

1042 год

Английский трон занимает Эдуард Исповедник, что знаменует восстановление саксонской Уэссекской династии.

1065 год

Освящение первой церкви на месте, которое ныне известно, как Вестминстерское аббатство.

1066 год, октябрь

Нормандский герцог Вильгельм, известный как Вильгельм Завоеватель, в битве при Гастингсе разгромил Гарольда II и захватил его владения, включая и Лондон (Люденбург).

1066 год, декабрь

Коронация Вильгельма в Вестминстерском аббатстве.

1067 год

Вильгельм издает хартию, утверждающую права, льготы и законы Лондона.

1097 год

Вильгельм II, сын Вильгельма Завоевателя, начинает строительство Вестминстер-Холла, с которого начался Вестминстерский дворец.

Около 1175 года

Секретарь архиепископа Кентерберийского Уильям Фиц-Стефен пишет «Описание благороднейшего города Лондона».

1176 год

Начинается сооружение каменного моста через Темзу.

1191 год

Принц Джон (впоследствии — король Иоанн Безземельный), захвативший английский трон в отсутствие своего брата Ричарда Львиное Сердце, признает за Лондоном право на самоуправление.

1215–1217 года

Первая баронская война, в ходе которой Лондон был оккупирован последний раз в истории.

Около 1260 года

Создана «Хроника лондонских мэров и шерифов» — первое сочинение, повествующее об истории города.

1290 год

Король Эдуард I Плантагенет издает Эдикт об изгнании евреев.

1327 год

При поддержке лондонцев парламент низвергает короля Эдуарда II, создав таким образом прецедент.

Тридцатые-сороковые годы XIV века

созданы две латинские хроники, посвященные истории Лондона, — «Лондонские анналы» и «Анналы собора Святого Павла», а также написанная на англо-нормандском языке «Хроника Лондона».

1348 год

Аторая в истории человечества пандемия чумы, известная как «черная смерть», уничтожает около половины населения Лондона.

1381 год

Крестьянское восстание под предводительством Уота Тайлера.

1397 год

Мэром Лондона становится легендарный Ричард Уиттингтон.

1530 год

Король Генрих VIII переносит свою официальную резиденцию в Уайтхолл, а Вестминстерский дворец предоставляет в распоряжение парламента.

1544 год

Фламандский художник-топограф Антон ван ден Уингард создает панораму Лондона.

1576 год

Строительство в Шордиче первого английского стационарного театра.

1582 год

Под покровительством Елизаветы I создана Королевская труппа, в которую входил Уильям Шекспир.

1598 год

Историк Джон Стоу публикует хронику «Обзор Лондона».

1613 год

По каналу Нью-ривер лондонцы начинают получать питьевую воду из реки Ли и ряда других источников.

1619–1622 годы

Строительство при Уайтхолльском дворце Банкетинг-хауса, одного из выдающихся памятников английского зодчества.

1652 год

Паскуа Рози открывает в переулке Святого Михаила первую в Лондоне кофейню.

1660 год

Первое заседание Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе.

1663 год

Открытие Королевского театра на Друри-Лейн, старейшего из непрерывно действующих театров Великобритании.

1665–1666 годы

Великая эпидемия чумы в Лондоне.

1666 год

Великий лондонский пожар.

1694 год

Учрежден Банк Англии (частный акционерный банк).

1696 год

Владелец кофейни на Тауэр-стрит Эдвард Ллойд начинает выпускать трижды в неделю специальный листок «Новости Ллойда», первый в мире информационный бюллетень для страховщиков.

1707 год

Лондон становится столицей единого королевства Великобритания, образованного в результате принятия унии Англии и Шотландии.

1708 год

Завершено строительства нового собора Святого Павла на месте его предшественника, сгоревшего во время Великого лондонского пожара.

1733 од

«Канализационная» река Флит заключена в трубу.

1749 год

Создаются первые профессиональные полицейские силы Лондона, известные под названием «Бегуны с Боу-стрит»

1762 год

Король Георг III приобретает у герцога Букингемского его дом-дворец, который после перестройки становится резиденцией британских монархов.

1801 год

Численность населения Лондона достигла одного миллиона.

1807 год

Улица Пэлл-Мэлл начинает освещаться газовыми фонарями.

1824 год

Основана Национальная картинная галерея.

1836 год

Основан Лондонский университет; в Лондоне открывается первая в Великобритании железная дорога, соединившая Лондонский мост с Гринвичем.

1840 год

Начало строительства нового Вестминстерского дворца.

1858 год

Великое зловоние дает старт созданию новой системы городской канализации; построена башня Биг-Бен.

1863 год

В Лондоне начинается строительство первого в мире метрополитена.

1865 год

Завершено строительство первой очереди централизованной канализационной системы Лондона.

1888 год

В Уайтчепеле и прилегающих районах орудует серийный убийца, получивший прозвище «Джек-потрошитель».

1894 год

Открытие Тауэрского моста.

1901 год

Численность населения Лондона достигает 6,7 миллиона; запущен электрический трамвай.

1902 год

По улицам Лондона начинают ходить автобусы.

1909 год

Гарри Гордон Селфридж открывает на Оксфорд-стрит первый в Лондоне универсальный магазин.

1915 год

Первые бомбежки Лондона.

1919 год

В Лондоне проходит военный парад в честь окончания Первой мировой войны и победы Антанты.

1924–1925 годы

Проходит Британская имперская выставка.

1940–1941 годы

«Лондонский блиц» — массированные бомбардировки Великобритании гитлеровской авиацией.

1946 год

В Лондоне проходит военный парад в честь победы над гитлеровской Германией и ее союзниками.

1948 год

В Лондоне проходят XIV Летние Олимпийские игры.

1952 год

«Великий смог» становится сильнейшим загрязнением воздуха за всю историю Лондона.

1985 год

Столкновения между полицией и жителями лондонского района Бродуотер-фарм.

2004 год

Принимается Лондонский план, определяющий стратегию развития Большого Лондона на период до 2031 года.

2012 год

В Лондоне проходят XXX Летние Олимпийские игры.

2015 год

Население Лондона вновь достигает уровня 1939 года в 8,6 миллиона человек.

Именитые жители Лондона

Байрон, Джордж Гордон (1788–1824) — один из наиболее выдающихся английских поэтов-романтиков, известный во всем мире.

Боуи, Дэвид (1947–2016) — выдающийся рок-музыкант, предпочитавший в творчестве новаторские пути.

Бэкхем, Дэвид (1975) — знаменитый футболист, полузащитник.

Дефо, Даниель (1660–1731) — выдающийся писатель и публицист, один из основоположников английского романа, автор «Робинзона Крузо».

Камбербэтч, Бенедикт (1976) — выдающийся британский актер, известный по роли Шерлока Холмса в сериале BBC «Шерлок» и журналиста Джулиана Ассанжа в биографическом триллере «Пятая власть».

Китс, Джон (1795–1821) — выдающийся английский поэт-романтик, звезда Викторианской эпохи.

Пипс, Сэмюэл (1633–1703) — член парламента, президент Королевского научного общества (1684–1686), автор известного дневника, дающего подробное представление о повседневной жизни лондонцев во второй половине XVII века.

Фарадей, Майкл (1791–1867) — один из самых известных ученых-физиков в истории человечества, основоположник учения об электромагнитном поле, создатель первой модели электродвигателя.

Чейз, Джеймс Хедли (Рене Брабазон Реймонд; 1906–1985) — один из наиболее известных в мире авторов детективов, написавший около сотни романов.

Эттли, Клемент Ричард (1883–1967) — известный политик, лидер Лейбористской партии (1935–1955), премьер-министр Великобритании (1945–1946), выдающийся реформатор, многое сделавший для реализации концепции «государства всеобщего благосостояния».

Глава первая

Лон-дон, динь-дон, лон-дон!

Dear, damn’d distracting town, farewell!

Thy fools no more I’ll tease:

This year in peace, ye critics, dwell,

Ye harlots, sleep at ease!

Alexander Pope. Farewell to London[1]

Легенда о Дике Уиттингтоне

У нашего древнего города нет легенды, рассказывающей о его происхождении. С этим Лондону не повезло. Легенды стали появляться позже, и самой трогательной из них, пожалуй, является предание о бедном сиротке Дике Уиттингтоне, жившем в правление короля Эдуарда III (1327–1377).

Кстати говоря, Эдуард III был первым английским правителем, который включил порядковый номер в свой официальный титул. До этого короли как-то обходились без номеров, что создавало некоторую путаницу в хрониках.

Жизнь у Дика была та еще — ни дома, ни семьи, ни денег, ни перспектив. В поисках лучшей доли Дик ушел из родной деревни в Лондон, где ему посчастливилось найти работу на кухне богатого торговца Фитцуоррена. И все было бы хорошо, если бы не злая кухарка, которая невзлюбила Дика и всячески тиранила его, в том числе и колотила всем, что попадалось под руку. Была и другая напасть — на чердаке, где по обычаю той поры селили низшую прислугу, было очень много крыс и мышей, которые не давали спокойно спать по ночам.

Писец и кот. Миниатюра. Фрагмент. XV век

Дик работал за еду и кров, денег ему не платили, поэтому для того, чтобы купить кошку…

«Купить кошку?! — удивятся сейчас наиболее внимательные читатели. — Разве нельзя было подобрать на улице? Уж этого добра во все времена хватало!».

Что можно на это ответить? Во-первых, мы не знаем всех подробностей повседневной жизни лондонцев при Эдуарде III, правившем целых пятьдесят лет. Возможно, голодные бродяги вылавливали всех беспризорных кошек, или же Дику была нужна особо крупная кошка, с развитыми охотничьими навыками. Да и вообще к старинным преданиям следует относиться почтительно, без ехидных придирок и прочего умничанья. Умничание приводит к появлению альтернативных версий, и потомкам приходится ломать голову над тем, как оно было на самом деле. Стояла на камне наковальня или нет? Или же Артуру вообще не пришлось напрягаться с вытягиванием меча, потому что Экскалибур преподнесла ему Владычица Озера?[2] Так что мы не будем придираться к наследию, которое досталось нам от предков, а станем принимать все, как есть.

Церковь Сент-Мэри-ле-Боу. Гравюра. 1887

Итак, Дику нужна была кошка. Он купил ее на пенни, заработанный чисткой обуви, поселил в своей каморке и с тех пор наслаждался покоем по ночам. Но тут судьба приготовила ему искушение. Фитцуоррен снарядил в заморские края очередной корабль и предложил своим слугам попытать счастья, дав капитану что-нибудь для продажи. Затея была рискованной — выгорит дело или нет? — да и с кораблем всякое могло случиться, но все слуги откликнулись на предложение. Даже Дик соблазнился и отдал капитану свою кошку, поскольку больше никакого движимого имущества у него не было. Отдал — и вскоре пожалел, потому что мелкая чердачная живность снова стала ему досаждать. Да и кухарка вконец озверела — редкое приказание отдавалось без колотушек. Доведенный до отчаяния мальчик решил уйти из Лондона, в котором окончательно разочаровался. Решил — и сделал. Сбежал от хозяина еще до рассвета (а дело было в День Всех Святых[3], благоприятный для любых начинаний), дошел до Холлоуэя, который тогда был городской окраиной, присел на камень и задумался о том, в какую сторону лучше бы пойти. И тут зазвонили колокола Сент-Мэри-ле-Боу…

Вернись в Лон-дон,

Дин-дон! Дин-дон!

Вернись Уит-тинг-тон,

Трижды лорд-мэр Лондона!

Вернись в Лон-дон!

Дик послушался призыва и вернулся к Фитцуоррену прежде, чем его там хватились. Тем временем корабль, на борту которого пребывала кошка Дика, доплыл до некоей восточной страны, страдавшей от засилья мышей. Кошек в этой стране не было (и не спрашивайте, что это за страна такая, ведь мы договорились строго следовать канве повествования). Капитан за баснословные деньги продал кошку правителю этой страны и благополучно вернулся обратно в Англию. Так Дик приобрел состояние. Впоследствии он женился на дочери Фитцуоррена, а с деньгами да связями и мэром стать недолго.

Тем, кто рискнет усомниться в правдивости этой истории во время дегустации напитков в лондонском пабе, придется туго. Прежде всего, ему напомнят, что девичья фамилия супруги реально существовавшего Ричарда Уиттингтона, трижды бывшего лорд-мэром Лондона, именно Фитцуоррен. А если дерзкий нечестивец отмахнется от столь веского доказательства, то к нему могут быть применены особые меры… Впрочем, вот вам магическое заклинание, мгновенно прекращающее любые конфликты в пабах. Нужно набрать в грудь побольше воздуха и крикнуть на весь зал, перекрывая все прочие шумы: «Угощаю всех присутствующих!». И все сразу станет хорошо.

Ричард Уиттингтон и его кот. Гравюра. 1805

К чему мы вспомнили в самом начале повествования сына зажиточного глостерширского[4] дворянина (да, именно так!), впервые ставшего лорд-мэром Лондона в 1397 году? Из-за звона колоколов! Именно он заставил забежать так далеко вперед. Лон-дон! Лон-дон! Лон-дон! Какая мелодичность! Название города просто создано для того, чтобы произносить его нараспев… Лон-дон! (А теперь попытайтесь перенести юного Дика в Рослланеркхрагог[5] или в Драмнадрокит[6] и послушайте — станут ли вообще звонить ваши колокола?).

Колокола Боу-Черч

И раз уж мы упомянули о церкви Сент-Мэри-ле-Боу, которую лондонцы по-свойски называют Боу-Черч[7], то нужно коснуться одного важного обстоятельства. Еще в середине XVII века возвышенные аристократы придумали простым жителям Лондонского Сити прозвище «кокни», которое поначалу считалось настолько оскорбительным, что за него могло прилететь кулаком в зубы. А как иначе? Кому понравится, если его назовут «петушиным яйцом»? Но со временем кокни осознали свою великую сущность и поняли, что именно на их крепких плечах (а не на деньгах аристократов) держится Лондон. Обидное прозвище превратилось в почетный титул, на который никто из чужаков посягать не вправе. А если кто и посягнет, то его сразу же выведут на чистую воду при помощи невинного вопроса: «А где вы родились?». Дело в том, что настоящим кокни может считаться только тот, кто родился в пределах слышимости волшебных колоколов Боу-Черч, иначе говоря — в радиусе пяти миль от места впадения тихой Боу-лайн в шумный Чипсайд[8]. Все кокни — лондонцы, но далеко не всякий лондонец — кокни.

Но вернемся к истокам — к тому, откуда взялось такое название. Средневековый хронист Гальфрид Монмутский в «Истории королей Британии» возводит название к легендарному (то есть — мифическому) королю Луду. В незапамятные времена, еще до пришествия римлян, Луд захватил город Триновантум и назвал его в свою честь Керлудом — «[городом] Короля Луда». По прошествии лет Керлуд превратился в Керлундейн, а затем — в Лондиниум, и в конечном итоге стал Лондоном. На первый взгляд такая версия выглядит вполне логичной, только вот законы лингвистики опровергают ее начисто, утверждая, что подобная трансформация невозможна. И им можно верить, поскольку языки развиваются не как придется, а по определенным стандартам. Грубо говоря, если «Керлуд» превратился в «Керлундейн», то условный «Вервуд» должен стать «Верлундейном», «Брибдуд» — «Брибдудейном». Однако примеров аналогичных трансформаций не существует, так что давайте поставим «Историю королей Британии» (интересный, кстати говоря, трактат) на полку и обратимся к другим предположениям.

Некоторые авторы составляют «Лондиниум» из кельтских слов «llyn» («озеро» или «река») и «dun» («крепость»). Вместо «llyn» можно взять валлийское «lhwn» («роща») и тоже получится убедительно, ведь у реки, на которой был основан Лондиниум, непременно должны были быть рощи, иначе никак. При желании можно вспомнить о богине Диане, олицетворявшей у римлян Луну, и тогда получится «l[l]an Dian» («храм Дианы») или «l[l]an gelach» («храм Луны») с последующей трансформацией «gelach» в «don», которую причудливые законы лингвистики вполне допускают. Правда, в этой версии есть один существенный «прокол» — Диана была популярна в низших слоях римского общества, особенно среди рабов, покровительницей которых она считалась. Не странно ли, что римляне, покорившие далекие острова, вздумали назвать город именем «плебейской» богини? Скорее бы они основали «l[l]an Iuno» («храм Юноны»), ведь Юнона была покровительницей Рима и всей империи.

Ну а если вам нужно особо оригинальное объяснение, то можно вспомнить о двенадцати коленах Израилевых, а именно о том колене, которое произошло от Дана, пятого сына патриарха Иакова. «Lan-dan» — это «пристанище Дана» или «обитель Дана». Но было бы странно предположить, что евреи проникли в Британию сразу же после ее завоевания римлянами, начавшемся в 43 году, который условно считается годом основания нашего города. Должно было пройти какое-то время, чтобы за солдатами устремились торговцы, разве не так?

Если уж выбирать из множества вариантов кажущийся наиболее достоверным, то это (при всем уважении к другим версиям) все же будет «llyndun» — «крепость на реке». Ну а самый простой вариант происхождения названия связывает его с человеком по имени Лондинос, некогда владевшим этими местами. Кстати, «Лондинос» можно перевести с бретонского языка как «дикий». На стадионе, где «Челси» играет с «Арсеналом»[9], последнее объяснение выглядит наиболее убедительным.

Римляне в Британии

Сначала, в 55 и 54 годах до н. э., Британию пытался завоевать Гай Юлий Цезарь, и оба раза — неудачно. Во второе его пришествие местный вождь по имени Кассивелаун вроде как согласился выплачивать Риму ежегодную дань, но ни в одном из дошедших до нас источников о подобных выплатах не упоминается. К тому же во второй раз, как и в первый, римляне уходили из Британии полностью, не оставляя гарнизонов, как это положено в покоренных странах. Так что упоминание о дани можно считать вымыслом для подержания престижа Великого Рима.

Праправнучатый племянник Цезаря император Клавдий, правивший с 41 по 54 год, решил укрепить свой довольно слабый авторитет присоединением новых земель и с этой целью в 43 году отправил на север консула Авла Плавтия, дав ему четыре легиона, усиленных двадцатитысячным вспомогательным войском. Высадившись на территории современного Кента, римляне в скором времени захватили юго-восток Британии и продолжили завоевание острова с этого удобного плацдарма. В месте, выбранном для переправы через Темзу, римляне построили мост и основали возле него поселение, которое назвали Лондиниумом. Без поселения никак нельзя было обойтись, ведь мост нуждался в охране.

С этого все и началось.

В далеком 43 году, почти две тысячи лет назад.

P. S. Совсем недавно, в 2016 году, в Лондоне была найдена табличка, датируемая примерно 65 годом, с надписью Londinio Mogontio («В Лондиниум, Могонтиусу»). На сегодняшний день эта табличка является наиболее ранним историческим документом, в котором упоминается Лондон.

Глава вторая

Превратности судьбы Лондиниума

It is a goodly sight through the clear air,

From Hampstead’s heathy height, to see at once

England’s vast capital in fair expanse,

Towers, belfries, lengthened streets and structures fair.

St. Paul’s high dome amidst the vassal bands

Of neighb’ring spires, a regal chieftain stands,

And over fields of ridgy roofs appear,

With distance softly tinted, side by side,

In kindred grace, like twain of sisters dear,

The Towers of Westminster, her Abbey’s pride;

While, far beyond, the hills of Surrey shine

Through thin soft haze, and shew their wavy line.

View’d thus, a goodly sight!

Joanna Baillie. London [10]

Римский город

Все пограничные города римлян, строивших свои поселения по единым стандартам, были укрепленными. Собственно, с крепости — обнесенного стеной военного форта — и начинался город. Рядом открывалась харчевня, заводилась кое-какая торговля, селились местные жители и отслужившие свое римские солдаты, которым при демобилизации полагались земельный надел и какие-то деньги на обзаведение хозяйством. Центральное правительство стимулировало развитие поселений на завоеванных землях, так что особо важные сооружения, в первую очередь — храмы и акведуки, обычно возводились за казенный счет, и прокладка дорог оплачивалась оттуда же. Поэтому небольшое поселение за короткий срок могло превратиться в большой (по меркам того времени) город. На строительство римляне тратили значительные средства, даже в пограничных городах, поскольку вся эта монументальная помпезность являлась воплощением римского величия.

Марк Аврелий Мавзей Караузий — римский император-узурпатор в Британии и северной Галлии.

Развитые, а также стратегически важные города, наделялись статусом римской колонии, дававшим его жителям права, сравнимые с теми, которыми пользовались жители Рима. Древнеримский историк Публий Корнелий Тацит, прославившийся сочетанием аналитического подхода с тонким психологизмом, описывает Лондиниум в своих «Анналах» как «город, не называвшийся колонией, но тем не менее весьма многолюдный, благодаря обилию торговцев и товаров». Стало быть, Лондиниум имел статус муниципия, дававший ему право на самоуправление, а его жителям — часть прав римского гражданства.

Лондиниум возник «на пустом месте», а не стал результатом развития какого-то доримского поселения, так что он имел правильную прямоугольную форму и типичные для позднеримского города прямые улицы, перекрещивающиеся под прямым углом. Если форма еще могла отступать от стандарта (не перестраивать же заново завоеванный город!), то прямые улицы были безусловным признаком древнеримского города императорского периода. Пожалуй, только сам Великий Рим не удалось привести к этому стандарту, поскольку он долгое время развивался хаотично.

Восстание Боудикки

Жизнь в приграничных городах-форпостах была неспокойной. Стоило только основным силам римлян уйти обратно, как среди покоренных правителей начиналось брожение. Зачастую римляне, привыкшие всегда и во всем полагаться на свои мечи, сами провоцировали бунты.

«Царь иценов Прасутаг, славившийся огромным богатством, назначил в завещании своими наследниками Цезаря и двух дочерей, рассчитывая, что эта угодливость оградит его царство и достояние от насилий. Но вышло наоборот, и царство стали грабить центурионы, а достояние — рабы прокуратора, как если бы и то и другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее, у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться как с рабами. Возмущенные этими оскорблениями и страшась еще худших, поскольку их земля стала частью провинции, ицены хватаются за оружие и привлекают к восстанию тринобантов, а также всех тех, кто, еще не сломленный порабощением, поклялся на тайных собраниях отвоевать утраченную свободу, питая особую ненависть к ветеранам [т. е. отставным римским солдатам-поселенцам]. И в самом деле, недавно выведенные в колонию Камулодун, они выбрасывали тринобантов из их жилищ, сгоняли с полей, называя пленниками и рабами, причем воины потворствовали своеволию ветеранов и вследствие сходства в образе жизни, и в надежде на то, что им будет дозволено то же… Восставшим казалось делом отнюдь не трудным уничтожить колонию, не имевшую никаких укреплений, ибо наши военачальники об этом не позаботились, думая более о приятном, чем о полезном»[11].

Уильям Шарп. Боудикка взывает к британцам. Фрагмент. 1793

Восстание, поднятое в 61 году вдовствующей царицей кельтского племени иценов Боудиккой, началось в удачно выбранный момент — римский наместник Гай Светоний Паулин отправился усмирять непокорных бриттов, укрепившихся на острове Мона (ныне Англси)[12]. Вдобавок к Боудикке присоединились соседние кельтские племена, в первую очередь — тринованты, жившие на территории современного Эссекса[13]. Мнения историков сильно разнятся, но, согласно наиболее достоверной версии, Боудикка вела за собой около ста тысяч воинов.

Боудикка. Гравюра. 1892

Светоний успел явиться в Лондиниум раньше Боудикки, но «учтя малочисленность своего войска… решает пожертвовать этим городом ради спасения всего остального. Ни мольбы, ни слезы взывавших к нему о помощи горожан не поколебали его решимости, и он подал сигнал к выступлению, взяв с собою в поход пожелавших ему сопутствовать; те, кого удержали от этого пол или преклонный возраст или привлекательность этого места, были истреблены врагами»[14]. Бритты не только поубивали горожан, но и сожгли дотла город, бывший для них символом ненавистного римского владычества, хотя разумнее было бы укрепиться в нем, особенно с учетом того, что он охранял важный мост через Темзу.

Не стоит упрекать Светония в сдаче Лондиниума на верную гибель, ведь у него и впрямь было мало войска. Когда он собрал все, что только можно было собрать, в том числе и ополченцев, то в его распоряжении оказалось около десяти тысяч воинов — в десять раз меньше, чем у противника. Но недаром же говорилось, что один римский солдат равен десяти варварам. В решающем сражении, вошедшем в анналы как «битва при Рокстере», римляне смяли бриттов стремительным натиском, после чего сражение превратилось в бойню. Тацит пишет, что бриттов было убито «немногим менее восьмидесяти тысяч», тогда как потери римлян составили около четырехсот человек.

Возрождение Лондиниума

За десять лет римляне отстроили Лондиниум заново, причем новый город стал много лучше прежнего и не только обрел статус римской колонии, но и сделался столицей региона. Пика своего развития он достиг к середине II века, когда в нем проживало около пятидесяти тысяч человек. Тацит писал, что Лондиниум не имел никаких укреплений и ставил это в вину римским военачальникам. Можно предположить, что причиной отсутствия укреплений было не легкомыслие или небрежение, а чрезмерно оптимистическая оценка ситуации в Британии — если не ожидаешь нападений, то какой смысл укрепляться? Но к концу II века стало ясно, что полного спокойствия в этих местах никогда не будет, и римляне начали обносить Лондиниум с трех сторон каменной стеной.

Строительство растянулось на тридцать пять лет — с 190 по 225 год, но зато стена получилась впечатляющей даже по современным меркам — пять километров в длину, шесть метров в высоту и два с половиной метра в ширину. Остатки ее сохранились до нашего времени. Фрагменты стены разбросаны по Лондону. Для получения представления о стене достаточно осмотреть один из них, хотя бы тот, что находится у станции метро «Тауэр Хилл». Примечательно, что наряду с версией, согласно которой стена предназначалась для защиты Лондиниума от бриттов, существует и другая, объясняющая ее постройку внутренними римскими разборками (борьбой за императорский скипетр между наместником Британии Клодием Альбином и наместником Верхней Паннонии[15] Септимием Севером).

Лондиниум в I в. н. э. Современная реконструкция

В северо-западной части Лондиниума находился форт, стены которого имели в длину два римских стадия (около 400 метров). Гарнизоны всегда размещались на окраине города, что было удобно как со стратегической, так и с бытовой точки зрения.

К юго-востоку от форта был расположен амфитеатр — круглый античный театр без крыши, в котором проводились гладиаторские бои, соревнования колесниц и прочие массовые зрелища. Погодные условия Альбиона гораздо суровее, чем на Апеннинском полуострове, но тем не менее и здесь «храмы зрелищ» строились открытыми.

«Сердцем» любого римского города являлся форум — центральная городская площадь, на которой проводились народные собрания и судебные разбирательства, велась торговля, менялись деньги и заключались сделки. Форум ограждался со всех сторон зданиями или стенами, причем по внутреннему его периметру тянулись портики, служившие защитой от солнечного зноя или дождя. На форуме находились храмы, здание городского совета — курии и базилика, где вершился суд, решались финансовые вопросы, а в плохую погоду собирался народ (в хорошую погоду собрания проводились под открытым небом).

Портики можно было встретить и на улицах, примыкавших к форуму. Они подчеркивали строгость геометрических пропорций и придавали строениям монументальность. Городские ворота представляли собой не просто проемы в стене, а подобие триумфальных арок. Человек, входящий в город, должен был сразу проникаться его величием.

Дома состоятельных горожан относились к распространенному в имперском Риме атриумно-перистильному типу. Любоваться жилыми постройками могли только те, кто в них проживал, потому что от посторонних взоров и воров дом защищали глухие высокие стены. Изначально римские дома, в которые состоятельные граждане переселялись из глиняных хижин, представляли собой замкнутый четырехугольный комплекс, в центре которого находился атриум — помещение с очагом и отверстием в кровле над ним. Атриум служил кухней и столовой, также здесь могли устроить бассейн. В атриуме жильцы могли наслаждаться чистым воздухом в спокойной и удобной обстановке. Променады в Древнем Риме совершались только на природе — в полях или садах, поскольку прогулка по многолюдным и пыльным городским улицам никакого удовольствия не приносила.

С течением времени предназначение атриумов изменилось. Они превратились в парадные залы, а к дому добавился перистиль — открытый внутренний двор, отделенный от атриума таблинумом, кабинетом владельца дома. Теперь жильцы отдыхали в перистиле (если позволяла площадь, там и сад можно было разбить), а в атриуме проводили общие трапезы или принимали гостей.

Бронзовый бюст Адриана, найденный в Лондоне

Почувствовать себя жителем древнего Лондиниума несложно. Оденьтесь в просторные «балахонистые» одежды (из обуви предпочтительны открытые сандалии) и выходите в полдень на Оксфорд-стрит. Разумеется, часы, мобильные телефоны и прочие дары прогресса нужно оставить дома. Пройдите под Мраморной аркой, представив, будто это городские ворота, и идите к Холборну[16], наслаждаясь толкотней. Дойдя до Холборна, можете считать, что вы прошли весь Лондиниум с запада на восток. Подкрепить силы можно чем-то соответствующим — куском мяса или простого сыра с хлебом, никаких фиш энд чипс или тандури чикен в древности не было.

Оксфорд-стрит выбрана для прогулки не случайно, а из-за Мраморной арки, которую архитектор Джон Нэш создал по образцу знаменитой римской триумфальной арки Константина. С 1828 года она была установлена на улице Мэлл и служила парадным входом в Букингемский дворец, но в 1851 году ее перенесли на нынешнее место. Считалось, что причиной переноса стали размеры арки, которые не позволяли проехать Золотой королевской карете[17]. Это заблуждение, просуществовавшее сотню с хвостиком лет, было опровергнуто в 1953 году, во время коронации Елизаветы II, когда Золотая карета без помех проехала под аркой. На самом деле перенос был вызван тем, что она не нравилась королеве Виктории, считавшей, что творение Нэша нарушает гармонию дворцового ансамбля.

По своей длине (два с половиной километра) Оксфорд-стрит тоже подходит для прогулки по условному Лондиниуму, можно считать, что вы пройдете город от западных ворот до восточных.

Лондонский митреум

В 1954 году на улице Уолбрук в Сити совершенно случайно — в ходе рытья котлована для постройки здания был обнаружен митреум — храм бога Митры, построенный в середине III века в центральной части Лондиниума. Митреумы устраивались под землей или же вырубались в скалах, поскольку Митра был рожден из камня в пещере, и представляли собой прямоугольное помещение с куполообразным потолком, в котором могло разместиться около двадцати человек. Митреумы были «камерными», но весьма многочисленными храмами. Так, например, в Древнем Риме их насчитывалось около восьми сотен. Не исключено, что в будущем в центре Лондона могут найтись и другие митреумы.

Вообще-то, Митра — персидский бог. От персов его культ переняли греки, а от греков — римляне. Во II веке культ Митры распространился по всей Римской империи, благодаря тому что главными его приверженцами стали солдаты, считавшие, что Митра дарует победу. Кроме того, митраизм был привлекателен декларацией всеобщего равенства и обещанием посмертного блаженства тем, кто при жизни не нарушал законов Митры (в этом он был сильно схож с христианством).

Для того чтобы не мешать строительству, митреум в 1954 году перенесли в Темпл-Корт, на улицу королевы Виктории. В последнее время ведутся разговоры о его возвращении на прежнее место, благо то здание, во время постройки которого он был обнаружен, уже снесено, но пока что «репатриация» откладывается.

Закат Лондиниума

Лондиниум возрождался дважды — после нашествия Боудикки и после опустошительного пожара, случившегося около 120 года. Большая часть города была деревянной, поэтому пожар нанес ему серьезнейший урон.

Случались и перевороты. Первый произошел в 286 году, когда римский наместник Марк Караузий объявил себя императором Британии. Под властью Караузия и сменившего его Гая Аллекта Лондиниум утратил часть своего величия, а в 296 году, когда сюда во главе крупной армии явился император Констанций I Хлор[18], солдаты Аллекта основательно разграбили город. Второй переворот, устроенный полководцем Магном Максимом в 383 году и подавленный спустя пять лет императором Феодосием Великим, тоже не обошелся без ущерба, особенно с учетом того, что к концу IV века город начал приходить в упадок. А вот прекращение римского правления в Британии стало для Лондиниума роковым…

Стилус и дощечка для письма — старейшая из известных записей о коммерческой сделке в Лондонском сити. Оно датировано 8 января 57-го. Черный воск, который первоначально был на нем, исчез, но автор оставил на дереве следы, которые можно прочитать. Автор, Тибулл, вольноотпущенник Венуста, пишет, что он должен Гратусу, вольноотпущеннику Спурия, 105 динариев в обмен на товары. Выставлен в лондонском Митреуме.

Освободительного восстания бриттов не было. В 407 году в Британии провозгласил себя императором простой солдат по имени Константин, личные качества которого явно перевешивали его «неблагородное» происхождение. Во главе присягнувшего ему войска Константин переправился на материк и пошел к Риму, где находился законный император Гонорий. В Британии осталось несколько малочисленных римских гарнизонов — по сути, жители оказались предоставлены самим себе. В 410 году, когда дела Константина были весьма плохи, жители Британии попросили защиты у Гонория, но тому было не до далекой и, честно говоря, малодоходной провинции. Гонорий ответил в стиле «позаботьтесь о себе самостоятельно», и, таким образом, Лондиниум вместе со всей Британией «выпал» из Западной Римской империи[19]. А в 476 году не стало и самой империи.

Что происходило с Лондиниумом в V веке, неизвестно, поскольку после ухода римлян никаких исторических хроник не велось. Точно известно одно — к концу V века на противоположном берегу реки Флит, впадавшей в Темзу неподалеку от Лондиниума, возникло новое поселение, а Лондиниум опустел. То ли жители города переселились на новое место, то ли все они ушли вместе с римлянами, а англосаксы решили здесь не селиться. Почему? Может, в Лондиниуме случился очередной пожар или же город, основанный римлянами, сочли «проклятым». Впрочем, в данном случае не так важны причины, как результат — Лондиниум прекратил свое существование, а близ него возник Люнденвик.

Возвращение Боудикки

В правление королевы Виктории резко возросла популярность Боудикки, ставшей олицетворением славного национального прошлого свободолюбивых бриттов. Определенную роль сыграло и совпадение значения имен двух правительниц — и «Боудикка», и «Виктория» означают «победа». Наиболее известный памятник Боудикке, работы Томаса Торникрофта, был установлен в 1902 году в Вестминстере. Скульптор намеренно придал королеве иценов сходство с молодой Викторией. Можно считать, что это памятник королеве Виктории в образе Боудикки. Против истины Торникрофт нисколько не погрешил, потому что никто не знает, как выглядела настоящая Боудикка.

План древней Лютеции. Реконструкция XIX века

Но вообще-то интерес к Боудикке пробудился еще во второй половине ХVI века, в правление Елизаветы I, дочери Генриха VIII и несчастной Анны Болейн[20]. Энергичной Елизавете, которую следовало бы называть не «доброй королевой Бесс», а «сильной королевой Бесс», весьма импонировал образ древней британской воительницы. А то, что Боудикка выступала против римлян, приобрело особое значение после разрыва Генриха VIII с Римской католической церковью. Но после смерти Елизаветы английских Тюдоров сменили на троне шотландские Стюарты, которым Боудикка была чужда, и потому о ней снова забыли.

Глава третья

Люнденвик — Олдвич

London, thou art of townes A per se.

Soveraign of cities, semeliest in sight…

Citie that some tyme cleped was New Troy.

William Walton. In Honour of the City of London [21]

Считать или не считать, вот в чем вопрос

Правильно ли считать Люнденвик этапом в развитии города Лондона? Не кроется ли в этом весьма распространенная хитрость, помогающая увеличить возраст города до значений, сравнимых с возрастом Рима или, скажем, Багдада? Делается это просто — у города, история которого уходит корнями в Средневековье (пусть даже и в позднее), находится предшественник — какое-нибудь древнее поселение, от основания которого и начинает отсчитываться история города. Есть убедительное начало, есть наглядный конец, но нет связи между ними — история города не непрерывна, однако на это «незначительное» обстоятельство можно и не обращать внимания. Уж не служит ли Люнденвик «инструментом», позволяющим увеличить возраст Лондона на восемьсот с лишним лет?

Нет, не служит. Два поселения, существовавшие в разные временные отрезки практически на одном и том же месте (полтора километра — это не расстояние) при условии четко прослеживаемой преемственности между ними, можно рассматривать как один и тот же город. И неважно, переселились ли на новое место жители Лондиниума или же там поселились другие люди, важно то, что Лондиниум передал эстафету Люнденвику, что называется, «из рук в руки». Ну а дотошным педантам, которым непременно нужно «полное соответствие», можно посоветовать прогуляться по улице Олдвич, огибающей Стрэнд в районе церкви Сент-Мэри-ле-Стрэнд (кстати — именно здесь в 1809 году сочетались браком Джон Диккенс и Элизабет Бэрроу, родители Чарльза Диккенса). На месте этой улицы и находился Люнденвик. В конце IX века, когда король Альфред Великий начал восстанавливать Лондиниум, Люнденвик переименовали в Эалдвик, что можно перевести как «Старый торг», поскольку суффикс «вик» указывал на торговое место, рынок. Со временем «Эалдвик» трансформировался в «Олдвич», так что Люнденвик неотделим от Лондона.

Бенедиктинский монах Беда Досточтимый, один из Учителей Церкви [22], в своей «Церковной истории народа англов» (731) описывает Люнденвик, который он называет «Лондонией», как «торговый порт для многих народов, приходящих сюда по суше и по морю». Эти слова можно принять как версию, объясняющую перенос поселения на полтора километра к западу — возможно, новое место было более удобным для торговли, чем старое.

Королевство Эссекс и его столица

В начале VI века на территории, ныне занимаемой графствами Эссекс, Хартфордшир и Мидлсекс, было основано королевство Эссекс.

О британских королевствах раннего Средневековья нам известно очень мало. Источниками информации служат немногочисленные документы, подтверждающие получение земель или каких-то привилегий. Из них мы знаем, что около 477 года к берегам Британии приплыли с материка саксонские племена под предводительством вождей Эллы и Сэксы. Сэкса укрепился на территории современного графства Эссекс и начал теснить бриттов. К 527 году саксы захватили территорию, ставшую королевством Эссекс — одним из семи англосаксонских королевств[23]. Таким образом, в первой половине VI века Люнденвик перешел под руку саксов.

Британия в конце VIII века

К римлянам саксы относились в лучшем случае нейтрально, поэтому ни о каком сохранении римского наследия не могло быть и речи. История Британии начала писаться с чистого листа.

Статус города вырос — из провинциального центра он превратился в столицу пускай и небольшого, но все же самостоятельного королевства. Археологические находки, которые часто оказываются информативнее документальных источников, позволяют нарисовать в воображении картину оживленного поселения, ядром которого был большой рынок, окруженный мастерскими ремесленников, скотобойнями, постоялыми дворами и харчевнями, служившие в те далекие времена чем-то вроде развлекательных центров — за едой можно было посмотреть выступление бродячих артистов, послушать менестрелей, найти с кем скоротать ночку. Немного дальше широкой полосой тянулись фермы… И все это буйное великолепие умещалось между Лонг-Акр[24] и Темзой.

Распространение христианства

В Риме, несмотря на падение империи, помнили о далеких северо-западных землях. В 595 году папа римский Григорий I, которого протестант-реформатор Жан Кальвин считал «последним хорошим папой», отправил в Британию миссию для обращения в христианство короля Кента Этельберта и его подданных. Миссию возглавил бенедиктинский монах Августин, бывший приором монастыря Святого Андрея в Риме. Можно представить, как ему не хотелось оставлять свою обитель и тащиться в дальние края ради приобщения к христианству каких-то дикарей, но дисциплина есть дисциплина — Августин благополучно добрался до Британии, поселился в Кентербери, окрестил короля и множество его подданных, основал монастырь и в 601 году стал архиепископом. Так Британия вошла в орбиту европейской политики, центром которой был новый христианский Рим. Королевство Эссекс было тогда вассальной территорией Кента.

Часть евангелистария святого Августина, возможно, привёзенная в Кент миссионерами в 601 году

«В год от воплощения Господа 604-й архиепископ Британии Августин посвятил двух епископов, а именно Меллита и Юста. Меллита он поставил епископом провинции восточных саксов, отделенной от Кента рекой Таменсой и на востоке граничащей с морем. Ее столица Лондония стоит на берегах упомянутой реки»[25].

Меллит основал в Люнденвике-Лондонии собор Святого Павла и начал нести жителям свет истинной веры. В то время здесь правил король Саберт, который первым принял христианство и побуждал к тому своих подданных. Однако сыновья Саберта не разделяли взглядов своего отца и втайне продолжали поклоняться языческим идолам. Стоило только королю умереть (а это случилось в 616 году), как сыновья его изгнали Меллита вместе с его сподвижниками. Меллит отправился в Кент к епископам Лаврентию и Юсту. «Сообща они решили вернуться в свою страну и с чистой совестью служить там Господу вместо того, чтобы бесплодно пребывать среди этих варваров, восстающих против веры»[26].

О верованиях англосаксов нам известно немного, в основном — от того же Беды Досточтимого, который пишет о жрецах, идолах и капищах, а также о том, что капище можно было осквернить, метнув в него копье, и что жрецы не имели права носить оружие. Отсюда не следует выводить, что боги воинственных англосаксов были миролюбивыми, запрет на присутствие оружия в религиозной сфере являлся проявлением уважения к богам.

Теордор из Тарсуса. Витраж. XX век

С точки зрения правителя, монотеистическое христианство было предпочтительнее язычества, поскольку из идеи единого бога вытекала идея единого земного правителя, иначе говоря, христианство способствовало централизации власти и укрепляло эту централизацию. Простым же людям были ближе и привычнее языческие боги, каждый из которых отвечал за определенную сферу жизни. К тому же среди языческих божков-идолов присутствовало много «местных», которые оберегали жителей определенного региона и потому были им особо дороги.

В начале 668 года король Нортумбрии Освиу и король Кента Эгберт обратились к папе Виталиану с просьбой прислать нового архиепископа Кентерберийского. Папа остановил свой выбор на некоем Теодоре из Тарсуса[27], который жил в одном из римских монастырей… Скорее всего, никто из почтенных монахов не горел желанием ехать в негостеприимную Британию, изгоняющую своих просветителей, вот и пришлось посылать того, кто согласился. Теодор был посвящен в монахи по восточно-христианскому обряду, так что его перепосвятили на западный лад и весной того же года отправили в Англию, где он показал себя весьма деятельным пастырем. Беда Досточтимый писал, что Теодор сделал для англосаксонской церкви гораздо больше своих предшественников, притом, что и его преемники не могли с ним сравниться. Для нашей истории важно то, что в 675 году Теодор поставил в Люнденвике епископом некоего Эрконвальда, останки которого сейчас покоятся в лондонском соборе Святого Павла. Так христианство вернулось в Лондон, и теперь уже навсегда.

Кстати говоря, папа Григорий I склонялся к тому, чтобы учредить архиепископскую кафедру не в избранном Августином Кентербери, а в Люнденвике. Об этом свидетельствует папское послание Августину, которое Беда Досточтимый приводит в своей «Истории» полностью. «Ты можешь посвятить в разных местах двенадцать епископов, — пишет папа, — чтобы они находились в твоем подчинении; епископ же города Лондонии в будущем должен всегда посвящаться собственным своим синодом и получать паллий от святого апостольского престола, которым я ныне управляю милостью Божьей»[28]. Паллий — это белая лента с вышитыми на ней шестью крестами, которую папы и епископы надевают во время богослужений. Посылая епископу паллий, папа подтверждал свое согласие с его кандидатурой. Несмотря на то что со времен Реформации прошло почти пятьсот лет, паллий продолжает присутствовать на гербе Кентерберийской епархии.

Впрочем, Лондону достаточно королей и парламента, а главе Церкви удобнее находиться в тихом и уютном Кентербери. Современный Лондон, даже при наличии огромной любви к нему, назвать «уютным» язык не повернется, здесь такими могут быть только отдельные места, а Кентербери уютен весь целиком. Как говаривал адмирал Джон Джервис[29], получая очередные инструкции от Адмиралтейства: «Мне на месте виднее». Так и Августину было виднее на месте, где именно основывать архиепископскую кафедру. Скорее всего, Августину хотелось находиться поближе к королю, ведь Кентербери был столицей Кентского королевства.

Герб Кентерберийской епархии

«Правда Этельберта»

Король Этельберт Кентский известен тем, что дал своему народу свод законов, созданных на основе римского права. «В первую очередь он установил, какое возмещение должны платить те, кто украдет что-либо у церкви, у епископа или иного церковного служителя; так и все эти законы призваны защищать тех, чью проповедь и учение король принял»[30].

Статуя короля Этельберта Кентского в Кентерберийском кафедральном соборе

К счастью, эти законы, объединенные под названием «Правда Этельберта», дошли до нас в рукописи, датированной началом XII века и известной как «Книга Рочестера» (Textus Roffensis). Законы Этельберта, как и было принято у германцев, носили компенсационный характер — в них оговаривалось возмещение за причиненный ущерб.

«[За кражу] божьего и церковного имущества [пусть возместят] в двенадцатикратном размере; имущества епископа — в одиннадцатикратном; имущества священника — в девятикратном; имущества дьякона — в шестикратном; имущества клирика — в трехкратном. За нарушение церковного мира — вдвойне. За нарушение мира народных собраний — вдвойне…

Если свободный украдет у короля, пусть возместит в девятикратном размере…

Если кто-либо убьет свободного, [пусть уплатит] пятьдесят шиллингов королю как господину…

Если свободный украдет у свободного, пусть втройне заплатит, а король пусть получит штраф и все имущество вора…»[31]

Примечательно, что кодекс начинается с положений, обеспечивающих защиту интересов церкви, и что король уравнивает себя в статусе со священником — обоим устанавливается девятикратное возмещение за украденное.

Нашествие викингов

В первой половине VIII века, а именно около 730 года, Люнденвик, вместе со всем Эссексом, перешел под власть Мерсии, королевства западных англов, которое между 716 и 825 годами доминировало на юге Британии, а затем уступило первенство Уэссексу. Вряд ли в жизни горожан происходили какие-либо серьезные перемены при смене верховного сюзерена, поскольку в большинстве случаев принадлежность территорий изменялась без масштабных войн. Да и вообще, здравомыслящие правители старались не причинять вреда мирному населению, поскольку видели в нем источник своего благосостояния.

Другое дело — викинги-датчане, начавшие набеги на Англию в тридцатые годы VIII века. Они не завоевывали земли, а разграбляли их. В первую очередь викингов привлекали монастыри, представлявшие собой богатые и плохо защищенные объекты, но в целом они не гнушались никакой добычей. Принцип был простым: «откупись или умри», но случалось и так, что после уплаты выкупа людей убивали, а их дома сжигали. Древние хронисты не приводят точных сведений о численности разбойничьих отрядов, но называют число кораблей, а один большой драккар[32] викингов вмещал не менее сотни воинов, и это — не считая шестидесяти или семидесяти гребцов, которые тоже могли браться за оружие. Имело значение не только количество, но и качество — викинги, для которых грабежи были основным занятием, значительно превосходили по боеспособности большую часть англосаксонского войска, состоявшую из ополченцев.

В 842 году викинги устроили в Люнденвике, Кентербери и Рочестере «большую резню», после которой горожанам пришлось приложить много усилий для восстановления своих поселений. Спустя девять лет викинги, приплывшие на трехстах пятидесяти кораблях (!) снова разграбили Люнденвик, однако после этого король Уэссекса Этельвульф задал незваным гостям хорошую трепку, после которой они на шестнадцать лет оставили его владения в покое, предпочитая нападать на более слабые королевства — Мерсию, Восточную Англию и Нортумбрию.

Рунный камень был установлен в память двум викингам, умершим в Лондоне

Anglo-Saxon_Chronicle_-_Lundenbyrig_(British_Library_Cotton_MS_Tiberius_A_VI,_folio_19r)

Фрагмент Англосаксонской хроники. «Lunden byrig», — одно из англосаксонских названий Лондона. XI–XII вв.

«Тогда [в 871 году] войско язычников пришло из Рединга в Люнденвик и там перезимовало», — говорится в «Англосаксонской хронике», самой древней английской летописи. На сей раз Люнденвик был захвачен надолго. «Жители Мерсии заключили с этим войском мир», — добавляет летописец. В данном контексте слова «заключили с этим войском мир» следует понимать как «откупились», а не как «стали союзниками».

Что ж — рано или поздно следовало ожидать, что викинги сменят тактику и от набегов на побережье Британии перейдут к созданию здесь опорных пунктов, которые облегчали грабеж населения острова и служили плацдармом для дальнейшей экспансии (в конечном итоге викинги доплыли аж до Ньюфаундленда!)[33]. Хронисты не рассказывают о судьбе жителей захваченного Люнденвика, но тут, как говорится, двух вариантов быть не может — те, кто не успел убежать, были убиты.

Викинги оставались в Люнденвике до 885 года, когда город отбил у них король Уэссекса Альфред, прозванный за свои дела «Великим». «Весь народ англов перешел под его руку, кроме тех, кто был под датчанами», — сообщает «Хроника».

Глава четвертая

Новый старый Лондон

Mortality, behold and fear!

What a change of flesh is here!

Think how many royal bones

Sleep within this heap of stones:

Here they lie had realms and lands,

Who now want strength to stir their hands:

Where from their pulpits seal’d with dust

They preach, ‘In greatness is no trust’.

Francis Beaumont. On the Tombs in Westminster Abbey[34]

Люденбург

Король Альфред решил использовать городские стены Лондиниума, оставшиеся от римлян. Римляне строили основательно, и большая часть стены сохранилась. Восстановить разрушенное было гораздо проще, чем строить новые укрепления, да и вообще, со стратегической точки зрения расположение Лондиниума было предпочтительнее, недаром же захватчики-римляне поселились именно здесь. Поэтому ядро города вернулось в Лондиниум, а Люнденвик был восстановлен в незначительной степени, чисто как место торга.

Возрожденный Лондиниум стал называться Люденбургом, но, пожалуй, пора уже забыть о старых именах и начать называть город его нынешним именем, тем более что название «Люденбург» просуществовало недолго.

Летопись сообщает, что Люденбург был передан элдормену Этельреду. Вообще-то изначально Этельред II, избранный правителем Мерсии в 879 году, носил королевский титул, но после признания сюзеренитета Альфреда Великого он стал именоваться элдорменом (эрлом). Несмотря на то что норманны ликвидировали все привилегии англосаксонской знати (да и саму знать тоже), титул эрла сохранился и стал использоваться вместо аналогичного франкского титула comte[35]. Став вассалом Альфреда, Этельред женился на его дочери. Передача Лондона под управление зятя показывает, что король Альфред придавал городу большое значение.

Завещание короля Альферда

Восстановленный Лондон не стал столицей королевства, поскольку еще 871 году, сразу же по восшествии на трон, Альфред Великий объявил столицей город Уинчестер, также, как и Лондон, основанный римлянами.

«Правда короля Альфреда»

Возрожденный Лондон стал жить по законам короля Альфреда, которые, по сути своей, не отличались от прежних установлений. «Ныне я, король Альфред, собрал все законы и приказал переписать многие из тех, что соблюдались моими предшественниками и были одобрены мною, — говорилось во вступлении к „Правде“ (так традиционно назывался кодекс), — а многие из тех, которые не получили моего одобрения, я отбросил и с согласия моих мудрых советников приказал внести изменения. Также я не решился устанавливать большое количество своих собственных законов, поскольку неизвестно — придутся ли они по душе тем, кто придет после нас».

Заслуга Альфреда (точнее — его советников, непосредственно занимавшихся составлением кодекса) состоит в более детальной разработке постановлений и расширении сферы действия законов. Разумеется, церкви были предоставлены особые привилегии, и преступления против нее карались строже прочих. Штрафы за причинение имущественного ущерба стали едиными, более подробно были расписаны штрафы за преступления против личности. «Если кто-то выбьет кому-то глаз, то пусть уплатит ему шестьдесят шиллингов и шесть шиллингов, и шесть пенсов и третью часть пенса в возмещение. Если же глаз остается на месте, но им ничего нельзя видеть, то следует вычесть третью часть этого возмещения».

«Правда короля Альфреда» состоит из сорока девяти вступительных и семидесяти семи основных статей. Вступительные статьи разнятся по содержанию. Некоторые из них представляют собой заповеди («сторонись лжи» или «никогда не принимай подношений»), а другие определяют наказание за содеянное («кто ударит своего отца или мать, пусть умрет смертью») или же регламентируют правила поведения в определенных ситуациях («мясо, растерзанное зверями, есть нельзя, отдавайте его собакам»).

Неугомонные датчане

Король Альфред Великий умер на рубеже веков — не то в 899 году, не то в 901. Трон унаследовал его сын Эдуард, зрелый муж и опытный полководец. Расклад был следующим — в северо-восточной Англии, вплоть до Нортумбрии, правили датчане, а юго-запад находился в руках Эдуарда, короля англов и саксов. Помимо сухопутного вторжения с севера владениям Эдуарда угрожала опасность с моря. Лондон находился между двух молотов, потому что до него можно было и дойти, и доплыть, но морская угроза была более весомой. Впрочем, и сухопутную нельзя было сбрасывать со счетов, поскольку по заключенному с Альфредом соглашению датчане получили земли, лежавшие к востоку от реки Ли, которая в наши дни впадает в Темзу на юге Лондона.

Еще при жизни Альфреда, в 892 году, викинги предприняли попытку захвата Лондона, но затея оказалась неудачной. Город успели хорошо укрепить, да и мотивация его защитников, хорошо представлявших, что ожидает их в случае поражения, была весьма высокой.

Лондон в Х веке

Давайте отложим в сторону легенды о Тристане и Изольде, поэмы о короле Артуре и даже (да простят нас все ценители классической литературы!) роман Вальтера Скотта «Айвенго». Романтика — это не для нас, ведь нам нужно представление, близкое к реальности.

При словах «дом» и «домашний обед» в нашем воображении сразу же рисуются печи, из которых доносятся восхитительные ароматы готовящейся еды, и уютно потрескивающие дрова в камине… Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate[36]. Далеко не каждый, точнее — редко какой дом обладал такой роскошью, как печь. Для печи требовалось большое пространство, мало того, что она была велика сама по себе, так еще и вокруг нее должна была наличествовать некая «зона безопасности», не позволяющая огню перекинуться на обстановку и весь дом в целом (большинство домов были деревянными). Камин? Не смешите! Камин — это забава знатных людей, которые могут позволить себе тратить дрова без оглядки. К тому же он тоже должен устраиваться в просторном помещении, иначе при первой же топке сгорит весь дом. Как обогревались в холодное время года те, у которых не было ни печей, ни каминов? А никак! Затыкали все щели, надевали на себя все, что только можно было надеть, и ложились спать бок о бок, согревая друг друга теплом своих тел. Напрашивается вопрос — а как же бедные люди готовили пищу? Да никак они ее не готовили! Питались в харчевнях или на ходу, купив в пекарне горячий свежевыпеченный хлеб, а где-то поблизости — кусок мяса, колбасы или рыбы. Но можно было сразу купить пирог с начинкой и никуда больше не ходить. Фастфуд придумали не в ХХ веке, а много веков назад… Ну а если уж возникала необходимость приготовить что-то горячее в праздник или в какой-то иной знаменательный день, то люди складывали подготовленные продукты в горшок или котел и шли в ближайшую пекарню, благо далеко идти не приходилось, поскольку пекарни стояли на каждом углу. За скромную плату горшок ставился в горячую печь — то была стандартная услуга того времени.

Отличительной чертой крупных торговых городов, к которым относился Лондон, было широкое употребление вкусовых добавок к пище — различных пряностей и специй, большинство которых привозилось издалека и стоило недешево. Но на что только не пойдет человек ради своего удовольствия, а кроме того, все эти добавки сильно выручали в тех случаях, когда продукты начинали «доходить» (это типично лондонское выражение является синонимом слова «портиться»). Если кто не в курсе, то первые электрические холодильники появились в Лондоне практически одновременно с началом Первой мировой войны — богатые оригиналы заказывали их из Соединенных Штатов.

В наше время рестораны завлекают клиентов рассказами о том, что их блюда «приготовлены по старинным аутентичным рецептам», но знаете ли вы о том, что в незапамятные древние времена в мясо добавляли много соли? Мясные блюда чаще готовили из засоленного впрок мяса, нежели из свежего. Так что давайте оставим рассуждения о древней аутентичности в стороне… И вот вам еще одна кулинарная особенность больших старинных городов — вместо говядины здесь чаще употребляли телятину. Почему? Да потому что в стесненных городских условиях, на покупных кормах, было невыгодно доращивать телят до взрослых размеров.

Общеизвестно, что консервы впервые начали изготавливать в период Наполеоновских войн, но… Но прообраз консервов существовал с незапамятных времен, и чуть выше о нем было упомянуто вскользь. Пирог с начинкой — это не только удобство, но и возможность подольше сохранить начинку в хлебной оболочке. Иной раз тесто служило только оболочкой и ничем больше. С пирога снимали верхнюю корку, съедали начинку, а хлеб выбрасывали, поскольку он был несъедобным — пригорелым или чересчур сухим.

Городские стены строились на века, поэтому средневековые города не столько расширялись, сколько «уплотнялись». Не все могли позволить себе жить за пределами городских стен, ведь даже в городе, при наличии стен и стражи, жизнь нельзя было назвать спокойной. Богатые люди могли построить где-нибудь на приволье укрепленную резиденцию и содержать охрану, фермеры могли поселяться за стеной на свободных землях, но большинство все же жило внутри, где дома буквально лепились друг к другу. А почти все эти дома были деревянными. Одна выскочившая из печи искра могла уничтожить город…

«[В 962 году] случился очень смертоносный мор и был большой пожар в Лондоне, — сообщает летописец. — Собор Павла сгорел, и в том же году его начали строить заново». «Смертоносный мор» — это чума, которую завезли на остров то ли купцы, то ли викинги. То был отзвук пандемии, вспыхнувшей во второй половине VI века и названной «Юстиниановой чумой», поскольку ее начало пришлось на правление византийского императора Юстиниана I. Двадцатью годами позже в Лондоне произошел еще один крупный пожар, но в дошедших до нас документах не сообщается о том, что пострадали какие-то значимые постройки. Можно с уверенностью предположить, что без локальных пожаров в те далекие времена не обходилось ни одно вражеское нападение, ведь при осаде было принято обстреливать город зажигательными стрелами, от которых сразу же занимались соломенные крыши или легкие деревянные конструкции. И вообще, когда в древних хрониках речь заходит о датчанах, то слова «грабили» и «жгли» обычно стоят в связке. Не надо думать, что викинги были особо жестокими людьми. По складу характера и поведению они не отличались от тех же англов и саксов. Сожжение жилищ было устрашающе-карательной мерой, которая оказывала сильное воздействие на мирных жителей, снижая охоту к сопротивлению и побуждая к уплате выкупа, только и всего.

Кстати говоря, основателем противопожарной службы Лондона и всей Англии можно считать короля Ричарда I из династии Плантагенетов, более известного как Ричард Львиное Сердце. В 1189 году он повелел, чтобы около каждого дома, на случай пожара, стояла бочка с водой, и обязал подданных помогать соседям в тушении пожаров.

В 978 году Лондон ненадолго стал столицей королевства. Так повелел король Этельред II, прозванный Неразумным, правление которого началось в том году. Точнее, не сам десятилетний король, а его мать, вдовствующая королева Эльфтрита, исполнявшая обязанности регента при несовершеннолетнем сыне. «Неразумный» — очень редкое прозвище для короля, чаще можно встретить «Безумный», но тому Этельреду, которого мы знаем по хроникам, оно подходило идеально. Он был именно Неразумным — легкомысленным, недальновидным да вдобавок еще и слабовольным. Лондон оставался столицей до тех пор, пока Англией не начали править датчане — король Кнуд, занявший трон в 1016 году, обосновался в Уинчестере.

Мерр-Жозеф Блондель. Ричард Львиное сердце. 1841

Столичный статус — это не только престиж, но и мощный стимул к развитию. Королевский двор и вращающаяся вокруг него знать были крупнейшими потребителями товаров и услуг (дальше, наверное, развивать эту мысль не стоит, поскольку и так все ясно).

То, что сейчас называется Лондонским Сити, в Средние века было городом Лондоном, умещавшимся на площади менее трех квадратных километров. К началу XII века в Лондоне проживало около восемнадцати тысяч человек, а сейчас — более девяти миллионов! Совершенно несопоставимые цифры, не так ли?

Город делился на округа-уорды, возглавляемые олдерменами[37]. Трижды в год, а также при особой необходимости, в городе собирался фолькмот[38] — народное собрание, на котором решались важные вопросы городского бытия и выносились судебные решения (но существовал также и постоянно действующий суд, без которого никак невозможно было обойтись). Как и везде, лондонский фолькмот из общего собрания горожан постепенно превратился в собрание знати, но в любом случае его наличие придавало городу республиканские черты.

Неугомонные датчане побеждают

Конец Х века ознаменовался учащением нападений викингов. Датский король Свен Вилобородый поставил целью не грабежи, а завоевание Англии. Большая цель требовала большого войска, поэтому Свен привлек на помощь норвежского короля Олафа Трюггвасона и еще нескольких предводителей викингов. В 994 году викинги не смогли захватить Лондон, но без прибыли они не остались — король Этельред II откупился шестнадцатью тысячами фунтов серебра и предоставил датчанам право проживания и торговли в английских городах. Неразумный король полагал, что лучше откупаться от разбойников, нежели тратить те же деньги на охрану рубежей. Неизвестно, существовала ли в те времена пословица «Когда курица перестает нестись, ее отправляют в котел», но нечто подобное явно должно было быть. Нахождение датских торговцев в английских городах казалось Этельреду дополнительной гарантией спокойствия — не станут же датчане причинять вред своим соотечественникам. Таким образом, английские города были наводнены датскими шпионами, и Свен был в курсе английских дел лучше Этельреда.

Поняв, что от датчан больше вреда, нежели пользы, Этельред пошел на решительные меры. 13 ноября 1002 года все проживавшие в Англии датчане были истреблены. В анналы это событие вошло как «Резня в День святого Брайса». Разумеется, вскоре в Англию прибыл Свен, который планировал задержаться там до окончательной победы, но страшный голод 1005 года (по свидетельству летописца, «наиболее жестокий из всех известных») вынудил викингов вернуться обратно. В 1007 году Свен получил от Этельреда очередные отступные в тридцать тысяч фунтов серебра (со временем аппетиты росли), после чего тот получил пятилетнюю передышку.

В 1013 году викинги снова подступили к Лондону, но город устоял и на этот раз. Свен ушел на запад, за Темзу, и встал там лагерем. Соотношение сил было явно не в пользу англосаксов и потому элдормен Этельмер и другие представители знати западных английских провинций присягнули на верность Свену. «И весь народ признал его [Свена] своим законным владыкой, после чего лондонцы тоже подчинились ему и дали заложников, поскольку боялись разрушения города»[39].

Свену не было суждено долго радоваться своей победе — в 1014 году он скоропостижно скончался (а скоропостижная кончина правителей всегда порождает подозрения), после чего возникло двоевластие. Собрание знати и духовенства, называемое витенагемотом, избрало королем Этельреда, а датчане провозгласили наследником Свена его сына Кнуда.

Король Этельред II умер в Лондоне 23 апреля 1016 года. Витенагемот провозгласил королем Эдмунда, второго сына Этельреда, прозванного Железнобоким за стойкое сопротивление датчанам. «Он доблестно защищал свое королевство в течение всего времени, которое было отпущено ему», — пишет летописец. Но к Лондону уже продвигался Кнуд, осадивший город 7 мая. Лондон не сдавался. Будучи вынужденным снять одну осаду, Кнуд вскоре предпринял другую и тоже неудачно. Но в конечном итоге судьба Лондона решилась вдали от него. В середине сентября того же года у холма Эшингтон в Эссексе состоялось сражение между англичанами и датчанами, в котором последние одержали победу. «Кнуд победил и завоевал всю Англию», — сообщает «Хроника».

Но пока еще не всю — по соглашению, заключенному с Эдмундом, Кнуд получил земли, лежавшие к северу от Темзы, а южная часть королевства осталась Эдмунду. Разумеется, датчане получили отступные, причем не только от Эдмунда, но и непосредственно от Лондона. Город не только выплачивал датчанам деньги, но и обязался предоставить им постой на зиму. Но 30 ноября 1016 года Эдмунд внезапно скончался (возможно, что его убили агенты Кнуда), после чего витенагемот благоразумно провозгласил королем Кнуда. Так закончилась борьба англичан с викингами.

Витенагемот

Институт советников при правителе, называемый витенагемотом, что в переводе означает «собрание мудрецов», возник в VII веке. Ничего удивительного в этом не было, поскольку у германских племен с незапамятных времен присутствовала традиция народных собраний — все важные решения вожди принимали с одобрения подданных. Витенагемоты были многочисленными — до сотни человек, поскольку в них участвовали все представители светской и духовной знати. Наиболее значимой функцией витенагемота было избрание короля, потому что в англосаксонский период власть автоматически по наследству не переходила — полномочия нового правителя должна была подтвердить знать. Избрание могло проводиться без оглядки на традиции, как это было в случае со Свеном Вилобородым, которого из политических соображений в 1013 году предпочли «исконно англосаксонскому королю» Этельреду II.

Англосаксонский монарх в окружении своих советников. Миниатюра из рукописи «Шестикнижия». XI век

В отличие от парламента, заседания которого всегда созываются в Лондоне, витенагемот мог собираться где угодно — там, где находился король. Четкого временного регламента не существовало — витенагемот собирался не реже одного раза в год, а в целом по потребности. Как выразился один из историков, «витенагемот мог все, кроме превращения мужчины в женщину». Так оно и было. Считалось, что король советуется со своими приближенными по мере необходимости, но на деле ни одно важное решение не принималось без одобрения витенагемота. Помимо прочего, совет знати являлся высшей судебной инстанцией королевства, в которой разбирались споры, имеющие особо важное значение. Но не стоит рисовать в воображении образ этакой средневековой парламентской республики. Королевство англов и саксов было самодержавной монархией, в которой на первом месте стояла королевская воля, а все прочее имело второстепенное значение. Каждый из членов витенагемота был зависим от короля и дорожил его расположением, так что этот Большой Королевский совет в целом был к нему лояльным.

Глава пятая

Бастард-завоеватель

It is not here I best enjoy

The pleasure, that can never cloy,

Of idly roaming London town,

Where such familiar names look down

Upon the wanderer in the street,

From Cheapside, Cornhill, and the Fleet.

The noisy, pushing, bustling crowd,

The din of trade and traffic loud,

Confuse the too bewildered sense

And drive a thousand memories hence.

Walter Learned. In London Town[40]

Вильгельм, сын великолепного дьявола

Прежде чем заслужить почетное прозвище «Завоеватель», Вильгельм, сын нормандского герцога Роберта II Великолепного, известного также под прозвищем «Дьявол» (данным по характеру и делам), звался Вильгельмом-Бастардом. Мать Вильгельма Герлева была сожительницей Роберта. Браком с ней Роберт не сочетался, но перед отбытием в паломничество к святым местам, из которого он, к слову будь сказано, не вернулся, официально признал Вильгельма своим законным наследником.

В 1042 году Эдуарду, старшему сыну Этельреда Неразумного, удалось возвратить себе английский трон. Мать Эдуарда Эмма была родной сестрой Роберта Дьявола. В 1013 году, когда король Этельред пытался противостоять Свену Вилобородому, она увезла Эдуарда и его младшего брата Альфреда в Нормандию.

Изображение Роберта в генеалогии английских королей. XIV век

Положение короля Кнуда было довольно шатким. Несмотря на формальное признание со стороны англосаксонской знати, он мог опираться только на своих викингов. Если бы Роберт решил выступить против Кнуда (а вероятность этого была довольно велика), то еще неизвестно, сумел бы датчанин усидеть на троне. Для того чтобы отвести от себя нормандскую угрозу, Кнуд в 1017 году расстался со своей первой женой и женился на Эмме, которая родила ему сына Хардекнуда. Этот брак сделал Нормандию если не дружественной, то хотя бы нейтральной по отношению к Кнуду.

От первой жены Эльфгифы, дочери элдормена Нортумбрии, Кнуд имел двух сыновей — Гарольда и Свена. Свен, впоследствии ставший королем Норвегии, в нашей истории не участвует, нам важен Гарольд, в течение некоторого времени занимавший английский трон. Некоторые хронисты называют Эльфгифу наложницей, а не законной женой Кнуда. Возможно, что это делается только для того, чтобы принизить статус короля Гарольда, выставив его узурпатором, но нельзя исключить и того, что Кнуд женился на Эльфгифе по датскому языческому обычаю.

Умерший в 1035 году Кнуд провозгласил своим наследником Хардекнуда, но тот на момент смерти отца находился в Дании, а Гарольд пребывал в Англии и, кроме того, пользовался расположением английской знати, для которой он был наполовину своим. Поэтому королем стал Гарольд. В 1036 году в Англию явился сын Этельреда Неразумного Альфред, но с ним обошлись очень сурово — пленили и выкололи ему глаза, лишив тем самым возможности занять трон (согласно древней традиции, слепой не мог быть правителем). Вскоре после ослепления Альфред умер. Но его старший брат Эдуард был жив-здоров и пока еще сидел в Нормандии, что было весьма благоразумно.

В начале 1040 года Хардекнуд во главе большого войска отплыл из Дании в Англию. Обошлось без войны, потому что король Гарольд I внезапно умер 17 марта 1040 года. Такие совпадения случайными не бывают. Неясно только одно — убили ли его агенты Хардекнуда или же это сделали приближенные, желая избежать новой войны с викингами. Так или иначе, но высадившийся в Уэссексе Хардекнуд (единоутробный брат Эдуарда) беспрепятственно занял английский трон.

Хардекнуд ужасал подданных своей жестокостью и разорял их высокими налогами. Когда в 1041 году жители Вустера перебили королевских мытарей, Хардекнуд едва не разрушил город до основания. Жены и детей у Хардекнуда не было. В том же 1041 году он пригласил в Англию Эдуарда, к которому относился приязненно, и сделал его своим соправителем и наследником. А годом позже Хардекнуд внезапно умер во время пиршества (можно думать об этом что угодно, но коронерского[41] заключения в нашем распоряжении нет), и Эдуард стал королем Англии. Эпоха датских правителей на английском троне закончилась.

Короля Эдуарда прозвали «Исповедником», поскольку религиозным делам он уделял гораздо больше внимания, чем делам правления, недаром же наиболее значимым его деянием стало основание Вестминстерского аббатства. Королевская власть при Эдуарде сильно ослабла. Он пытался противостоять давлению эрлов, но так и не смог их обуздать. Впрочем, и эрлы не смогли полностью подчинить себе короля, вышло серединка на половинку. Наиболее могущественным среди местных правителей был эрл Уэссекса Годвин, сумевший склонить короля к женитьбе на своей дочери. Толку из этого вышло мало — жениться Эдуард женился, но ложе с супругой не делил; предание гласит, что этот благочестивый король оставался девственником до конца своей жизни.

Годвин умер в 1053 году. Его владения, а также должность первого советника короля, унаследовал сын Гарольд, который довольно скоро превратился в соправителя… Нет — в истинного правителя государства при благочестивом короле, проводящем свои дни в молитвах и постах. Неудивительно, что в январе 1066 года, после смерти бездетного Эдуарда, витенагемот избрал королем Гарольда, ставшего Гарольдом II.

Однако не все было гладко. Имелись кое-какие особые обстоятельства. Капеллан герцога Вильгельма Гийом де Пуатье пишет в своем трактате «Деяния Вильгельма, герцога норманнского и короля английского», что в 1051 году, когда Годвин Уэссекский впал в опалу и был вынужден отправиться в изгнание, Эдуард провозгласил Вильгельма своим наследником, а в 1064 году отправил к нему Гарольда, сына Годвина, чтобы тот присягнул на верность наследнику престола как самый могущественный из эрлов Англии. В пути Гарольд попал в плен к графу Ги де Понтье, владения которого находились на побережье Ла-Манша в устье реки Соммы. Вильгельм выкупил Гарольда из плена, тот принес клятву верности, после чего отбыл обратно в Англию.

Верится в эту историю с трудом. Скорее всего, она была придумана для того, чтобы оправдать претензии Вильгельма на английский трон. Хотя если исходить из права крови, кузен умершего короля, как кровный родственник, имеет больше прав на престол, нежели королевский шурин. Впрочем, как говорили в старину: «Право, не подтвержденное мечом, не стоит и фальшивого пенни». В то же время английские хронисты пишут о том, что Эдуард перед смертью назвал своим преемником Гарольда, «милого нашему сердцу брата возлюбленной супруги нашей».

«Внезапно узнали у нас [в Нормандии], что Англия лишилась своего короля Эдуарда, и что Гарольд овладел его короною. Прежде чем народ, погруженный в печаль, решил вопрос о наследстве избранием, в тот самый день, когда погребали короля, этот жестокий англосакс, этот изменник, провозглашенный несколькими друзьями, овладел троном, и Стиганд [архиепископ Кентерберийский], лишенный священного звания анафемою папы, ложно помазал его. Вильгельм посоветовался со своими приближенными и решил отмстить оружием нанесенную ему обиду; несмотря на противоречие некоторых, считавших такое предприятие весьма трудным и превышающим силы Нормандии, он решился возвратить силою наследство, которого его лишили»[42].

28 сентября 1066 года Вильгельм с отборным семитысячным войском высадился на английском побережье близ деревни Певенси, откуда проследовал к Гастингсу, где стал ждать Гарольда, сражавшегося с норвежцами на севере Англии. 14 октября состоялась знаменитая битва при Гастингсе, в которой нормандские войска нанесли англичанам сокрушительное поражение. Король Гарольд II погиб.

После этого сражения единственным очагом сопротивления захватчикам стал Лондон, где провозгласили новым королем Эдгара Этелинга, внука Эдмунда Железнобокого. Вильгельм попытался захватить непокорный город с наскоку, но это ему не удалось. Тогда норманны осадили Лондон, а Вильгельм начал переговоры с архиепископом Кентерберийским Стигандом. Стиганд, начинавший карьеру в капелланах у короля Кнуда, был подобен флюгеру — он с готовностью поворачивался туда, куда дул политический ветер. С точки зрения канонического церковного права архиепископство Стиганда считалось незаконным, поскольку он был назначен без согласия папы римского и не получил папского рукоположения. Скорее всего, именно это обстоятельство использовал Вильгельм для того, чтобы склонить Стиганда к повиновению. После того, как архиепископ присягнул Вильгельму, сопротивление норманнам пошло на спад. Кроме Стиганда, притязания Вильгельма на английскую корону были признаны королевой Эдитой, вдовой Эдуарда Исповедника и родной сестрой Гарольда II.

Вильгельм Завоеватель. Гобелен из Байё. XI век

Эдуард Исповедник посылает Гарольда в Нормандию. Гобелен из Байё. XI век

В декабре 1066 года норманны захватили Лондон. В этом им помогли сторонники из числа английской знати, открывшие главные городские ворота. Лондонцы героически сопротивлялись, но разве могло ополчение из горожан выстоять против закаленного в боях регулярного войска? Дело было не столько в короле Эдгаре Этелинге, который, по сути, был лондонцам совершенно безразличен, сколько в самосознании, сформировавшемся у горожан за два последних века. Сохраняя связи со всей остальной Англией, лондонцы считали себя свободными и независимыми, а Лондон в их глазах был чем-то большим, нежели столица государства и крупный торговый город — государством в государстве. «Англия — это Лондон, но Лондон — это не Англия», — сказал однажды литератор-философ Джордж Генри Льюис, любивший эпатировать окружающих необычными высказываниями.

25 декабря 1066 года Вильгельм был коронован в недостроенном пока еще Вестминстерском аббатстве. Коронацию провели по англосаксонскому обряду, но это не помогло новому королю стать своим среди англичан. Ему подчинились вынужденно, и Вильгельм прекрасно это понимал.

Тауэр

Утверждая свою власть, король Вильгельм строил по всей Англии замки, которые служили норманнам опорными пунктами. Строительство велось с размахом, поскольку случай был как раз таким, когда размер имеет особое значение. Огромные замки должны были внушать подданным страх и трепет перед несокрушимой королевской властью.

Лондонский Тауэр выделялся на фоне прочих норманнских замков своими размерами, и это неудивительно, поскольку он предназначался для короля. Название замковому комплексу дала Белая башня[43], которую побелили в первой половине XIII века, при Генрихе III, а до тех пор она была просто Башней. Надо признать, что идея с побелкой была замечательной — белая башня выглядит не так мрачно-угнетающе, как серая. По сути, это не башня, а целый замок, в котором, кроме королевской семьи, придворных и челяди, мог размещаться большой гарнизон — безопасность прежде всего.

Тридцать шесть метров в длину, тридцать два — в ширину, тридцать — в высоту, таковы размеры Белой башни, которую строили более двадцати лет, правда, с перерывами. Строительство было закончено к 1100 году, когда Вильгельма Завоевателя уже не было в живых. Король Генрих I, младший сын Вильгельма, использовал Башню не только в качестве королевской резиденции, но и как тюрьму, благо места было много.

Первым узником Тауэра стал епископ Даремский Ранульф Фламбар, бывший ближайшим советником предшественника и брата Генриха короля Вильгельма II. После того как Вильгельм II умер, звезда Фламбара сразу же закатилась. Сказать, что Генрих I его ненавидел, означает не сказать ничего. Однако же начинать правление с казни высокого духовного лица королю не хотелось, поэтому Фламбара было решено похоронить заживо в стенах только что достроенной Башни. Однако епископ был рисковым человеком. 3 февраля 1101 года он сумел бежать, спустившись из окна своей камеры по веревке (каскадеры в кино выполняют этот трюк играючи, но для обычного человека затея выглядит очень рискованной, одно неверное движение — и беглец падает вниз). Веревку Фламбар получил с воли, от своих друзей, которые спрятали «ключ к свободе» в бочонок с вином. Таким образом, первый узник Тауэра стал и первым, кому удалось оттуда бежать.

Из наиболее знатных узников Тауэра следует отметить французского короля Иоанна Доброго, плененного в битве при Пуатье[44], и короля Ричарда II[45], для которого Тауэр сначала был резиденцией, а потом стал темницей.

Тауэр в 1597 году. Копия XVII века по утерянному оригиналу

Принцы в Тауэре

Борьба за власть между двумя ветвями династии Плантагенетов — Ланкастерами и Йорками — получила поэтичное название Войны Алой и Белой розы или просто Войны роз, но на деле ничего поэтичного в этих кровавых разборках, растянувшихся на добрые тридцать лет (с 1455 по 1485 год), не было.

В 1461 году на английский трон сел представитель Йоркской ветви (Белая роза) король Эдуард IV, который с небольшим перерывом правил до 1483 года. После смерти Эдуарда трон должен был перейти к его тринадцатилетнему сыну Эдуарду. Во Втором продолжении Кройлендской хроники[46] говорится о том, что незадолго до кончины Эдуард IV назначил лордом-протектором своего младшего брата Ричарда, герцога Глостерского. В королевской Англии лордом-протектором называли регента при малолетнем правителе, не нужно путать эту должность с должностью главы государства в Английской республике времен Междуцарствия[47].

Ричард Глостерский начал с того, что отложил коронацию племянника на полтора месяца, перенеся ее с 4 мая на 25 июня 1483 года. В ожидании коронации Эдуард находился в Тауэре, куда 16 июня также был помещен его десятилетний младший брат Ричард.

25 июня вместо коронации Эдуарда имело место обращение высшей знати к Ричарду с просьбой занять трон в качестве «единственного законного наследника». Как такое могло произойти при наличии двух живых сыновей покойного короля? Как и всегда — при помощи банального крючкотворства. Брак Эдуарда IV с Елизаветой Вудвилл, матерью обоих принцев, объявили недействительным на том основании, что прежде Эдвард заключил брачный контракт с другой женщиной, леди Элеонорой Тальбот. Об этом стало известно со слов епископа Стиллингтона, бывшего свидетелем на их помолвке, который был напрямую заинтересован в том, чтобы его племянники оказались незаконнорожденными. Заключение контракта — это не заключение брака, так что незаконнорожденность принцев пришлось впоследствии подтверждать отдельным парламентским актом. Впрочем, Ричард короновался как Ричард III 6 июля 1483 года, за полгода до принятия парламентом акта, известного под названием «Титул короля» (Titulus Regius).

Джон Эверетт Милле. Прицы в Тауэре. 1878

Что же касается принцев Эдуарда и Ричарда, то с июля 1483 года их больше никто не видел. Нет сомнений в том, что они были тайно убиты. В 1647 году во время ремонтных работ в Белой башне были найдены два маленьких человеческих скелета, которые сочли останками принцев и захоронили в Вестминстерском аббатстве, поскольку теперь они считались законнорожденными — после гибели Ричарда III историю с брачным контрактом Эдуарда IV с Элеонорой Тальбот объявили выдумкой короля-узурпатора. В 1933 году останки были извлечены и исследованы. Возрастное соответствие костей было подтверждено, но больше ничего установить не удалось. В наше генетически продвинутое время возможности науки позволяют делать более точные выводы, но для этого нужно получить разрешение на повторную эксгумацию останков, а это не так-то просто. Официальная позиция королевского двора такова — зачем тревожить покой умерших? ДНК-анализ может определить только принадлежность костей, но он не прольет свет на самое важное — на обстоятельства смерти принцев. Версий по этому поводу существует великое множество. Шекспир в пьесе «Ричард III» приводит ставшую благодаря ему самой распространенной версию.

Неизвестный художник. Портрет Эдуарда IV. XV век

Неизвестный художник. Портрет Ричарда III. XV век

«ТИРРЕЛ. Джемс Тиррел и слуга покорный ваш.

КОРОЛЬ РИЧАРД. Покорный ли?

ТИРРЕЛ. Милорд, вы испытайте.

КОРОЛЬ РИЧАРД. Решишься друга моего убить?

ТИРРЕЛ. Готов, милорд; но предпочел бы двух врагов убить.

КОРОЛЬ РИЧАРД. Ну, ладно. Есть два кровные врага, враги покоя и помеха сну. Я на руки сдаю тебе их, Тиррел, ублюдков тех, что в Тауэре сидят.

ТИРРЕЛ. Велите только доступ к ним мне дать, и я от страха вас освобожу.

КОРОЛЬ РИЧАРД. Как музыка — слова твои! Стань ближе. Вот пропуск; подойди и дай мне ухо (шепчет ему на ухо). Ну, вот и все. Скажи, что все готово, я полюблю и отличу тебя.

ТИРРЕЛ. Все сделано, милорд.

КОРОЛЬ РИЧАРД. Услышим ли мы, Тиррел, о тебе еще до сна?

ТИРРЕЛ. Услышите, милорд»[48].

Впрочем, первым сэра Джеймса Тиррела назвал убийцей принцев Томас Мор[49] в своей «Истории короля Ричарда III». Шекспир лишь следовал авторитетному источнику.

В 1485 году, после гибели Ричарда III в битве при Босворте[50], английский трон достался дальнему родственнику Ланкастеров Генриху Тюдору, ставшему королем Генрихом VII.

С исчезновением двух принцев пресеклась Йоркская линия Плантагенетов на английском троне. С формальной точки зрения все короли Англии и Великобритании, начиная с Ричарда III, являются узурпаторами, но на это обстоятельство принято не обращать внимания. «Неважно кто восседает на папском престоле, важно, чтобы престол не пустовал», — сказал кардинал Гвидо Бентивольо д’Арагона[51]. То, что сказано о папском престоле, можно отнести и к английскому.

«Книга страшного суда»

Начнем с хорошей новости — Лондон не попал в «Книгу Страшного суда», но значение этого документа для английского общества было настолько велико, что мы не вправе обходить «Книгу» молчанием.

У англов и саксов преобладали общественные отношения — земля находилась в общественной собственности, а основную массу населения составляли свободные общинники-крестьяне, называемые «герлами». Герлы изначально владели наделами-гайдами, размер которых равнялся ста двадцати акрам или сорока восьми с половиной. Эрлы были наиболее влиятельными (и богатыми) членами общины, которые отвечали перед королем за порядок в их землях, а также за выставление определенного количества воинов. Со временем многие бедняки разорялись, а их наделы переходили в собственность богачей и обрабатывались на условиях аренды. Таким образом, одни члены общины становились зависимыми от других, но полноценных феодальных отношений, при которых сюзерен предоставлял земли своим вассалам в качестве вознаграждения за военную службу, в старой доброй Англии не было.

Нормандское завоевание привело к интенсивной феодализации английского общества. Вильгельм конфисковал земельные владения у нелояльной англосаксонской знати и распределил их между норманнами и лояльными эрлами. Себя он объявил верховным собственником земли, которая отныне предоставлялась подданным в обмен на службу. При этом король благоразумно избегал предоставлять наделы цельными массивами, поскольку это могло способствовать сепаратистским тенденциям. Можно отколоться от королевства, когда твои владения представляют собой большой единый ареал, но если наделы перемешаны, словно лоскуты на одеяле, то ни о каком сепаратизме не может быть и речи.

Прежде чем делить добычу, нужно четко представлять ее объемы, нужно произвести инвентаризацию, и итогом инвентаризации Вильгельма Завоевателя, первой в средневековой Европе всеобщей поземельной переписи, проведенной в 1086 году, стал документ, известный как «Книга Страшного суда»[52]. Перепись производилась по так называемым «сотням» — территориям, площадь пахотных земель которых составляла около сотни гайдов. Никакого поголовного анкетирования не производилось, эти передовые технологии появятся много позже. Ответственные лица — знатные землевладельцы, члены судебных коллегий, представители духовенства, старосты и шестеро крестьян от каждого поселения подтверждали клятвой на Библии предоставляемые ими сведения. Искажать данные не было смысла, да и вообще, при желании, члены королевской комиссии могли их перепроверить, так что можно надеяться на достоверность информации.

Учитывались такие сведения, как имена владельцев поместий или их арендаторов, площадь пахотной земли, пастбищ, лугов и лесов, количество крестьян разных категорий (лично свободных и несвободных), количество мельниц и стоимость поместий. Размеры наделов свободных крестьян фиксировались отдельно. Понимая, чего стоит та или иная земля, король получал представление о том, какое войско он может требовать с вассала, получившего эту землю в лен.

Напрашивается вопрос — почему инвентаризационная ведомость получила столь пугающее название? Название указывало на важность содержащихся сведений, которым полагалось быть столь же исчерпывающе верными, как и то, что будет выявлено на Страшном суде. «Ни один бык, ни одна корова, ни одна свинья, которые были там, не были забыты и были занесены в анналы», — писал один из составителей «Книги». Да, крупные сельскохозяйственные животные тоже учитывались, так, например, быки считались упряжками из восьми голов, представлявших собой одну пахотную единицу.

Монахи пишут Книгу страшного суда. Иллюстрация XIX век

Король Вильгельм не только учитывал свое имущество, но и требовал от уполномоченных лиц приумножать его. Помимо прочих сведений, в «Книге Страшного суда» приводится оценка потенциала поместий.

Почему же Лондон не попал в эту замечательную книгу? Бытует мнение, что это было обусловлено сложностью проведения учета в большом городе. Но на самом деле, при изложенной выше системе нет большой разницы, где проводить учет — в городе или в деревне, ведь сведения предоставлялись лицами, обладавшими всей полнотой информации о данном регионе. Вся суть в потребности — король Вильгельм не собирался превращать принадлежавший ему Лондон в чей-то лен, поэтому в проведении здесь переписи не было особого смысла. Столичный Уинчестер, к слову, тоже не был охвачен переписью.

Вильгельм дал Лондону хартию, в которой подтверждал законы, действовавшие при Эдуарде Исповеднике. Хартия завершалась словами: «И я никому не позволю причинить вам вред. Пусть Всевышний хранит вас». Эти слова не случайны и не являются традиционным оборотом. Их можно «перевести» как «слово мое дано от чистого сердца и по доброй воле». Да — грозный король-завоеватель в какой-то мере пытался заигрывать с жителями Лондона, поскольку их лояльность служила лучшей защитой, нежели стены Тауэра и каких-то иных крепостей. Перекраивая законы и обычаи англосаксов на свой лад, Вильгельм не произвел никаких существенных изменений в Лондоне, жизнь которого осталась такой же, какой и была. Только вот на западной окраине строили королевскую крепость…

Давайте уж скажем прямо — и хорошо, что строили. Современный Лондон невозможно представить без Тауэра, который служил и тюрьмой, и королевским зверинцем (!), и монетным двором, и королевской сокровищницей.

Кстати — стража Тауэра официально именуется «йоменской стражей», а не «бифитерами», как думают многие, благодаря знакомству с распространенной маркой джина. «Мясоедами»[53] стражников, появившихся при Генрихе VII Тюдоре, прозвали из-за того, что они могли без ограничений есть мясо с королевского стола (когда-то это было очень значимой привилегией).

В 1097 году Вильгельм Рыжий начал строительство Вестминстер-холла, парадного зала для королевских приемов. Этот зал стал центром Вестминстерского дворца и сохранился до наших дней, а тот дворец, который мы знаем сейчас, был выстроен заново по отличному от старого проекту после пожара, случившегося 16 октября 1834 года. Кроме Вестминстер-холла от старого Вестминстера также уцелела (хотя и не в первозданном своем виде) Башня драгоценностей, построенная для хранения личных сокровищ Эдуарда III в 1366 году.

P. S. Вы никогда не задумывались о том, почему в суровую эпоху Средневековья во многих европейских странах города пользовались привилегией самоуправления? Ганзейский союз объединял сто тридцать городов Северо-Западной Европы. Лондон и прочие английские города в этот союз не входили, но активно сотрудничали с ним, а король Эдуард III регулярно получал кредиты от ганзейских купцов. Так почему же?

Причин тому две. Во-первых, города были очень сложными структурами, и редко какой королевский ставленник мог бы эффективно управлять ими в одиночку. Оптимальные решения могли принимать только те, кто хорошо знал городскую жизнь изнутри, занимался ремеслами или торговлей. Во-вторых, города были наиболее крупными налогоплательщиками. Сказав, что Лондон дает треть золота, лежащего в королевской казне, король Генрих V, конечно же, преувеличил, но не сильно. Курица, несущая золотые яйца, требует к себе особого отношения, поэтому короли предпочитали не вмешиваться в сложный механизм городского управления, чтобы ненароком не сломать чего-нибудь и не лишиться доходов. Они ограничивались тем, что назначали в города надзирателей, представлявших монаршую особу и следивших за должным исполнением установленных доходов.

Ссоры между сыновьями Вильгельма Рыжего

Казалось бы, что норманнское завоевание должно принести Англии и Лондону долгожданный прочный мир. Интересно читать о войнах в летописях и исторических романах, но попробуйте представить себя лондонцем, жившим в период бесконечных нападений викингов. Жизнь проходила в ликвидациях последствий прошлых нападений и ожидании новых. Никакой стабильности — одни тревоги. О том, какой урон нападения наносили торговле, нет необходимости упоминать — и так все ясно. А ведь Лондон лежал на перекрестке торговых путей из Скандинавии, Прибалтики, Атлантического побережья и Центральной Европы. В Англии не было более удобного порта для зарубежной торговли, ведь от Лондона было рукой подать и до Франции, и до Фландрии, и Дания тоже находилась недалеко.

Ради спокойствия можно пожертвовать многим. Например — согласиться платить более высокие налоги (король-завоеватель, сильно нуждавшийся в средствах, драл со своих подданных по три шкуры). Собственно, для лондонцев повышение налогов стало ведущим неблагоприятным последствием норманнского завоевания. Но можно предположить, что лондонцы больше приобрели, чем потеряли. Да, им приходилось отдавать в казну больше денег, но зато не приходилось раз в несколько лет восстанавливать город после очередного набега викингов. Король Вильгельм вел войны с непокорными англосаксами или с французами где-то далеко, а Лондон жил в мире, и горожанам хотелось надеяться на то, что так будет всегда.

Но не тут-то было.

В начале 1087 года шестидесятилетний Вильгельм Завоеватель предпринял поход против французов, нападавших на пограничные нормандские земли. Он хотел убить двух птиц одним камнем — усмирить буйных соседей и завладеть французским Вексеном (эту область, служившую «ключом» к Парижу, считали своей и нормандские, и французские правители. Во время похода был взят и сожжен французский город Мант, «столица» Вексена. На пожарище конь Вильгельма споткнулся и упал вместе со всадником. Седельный рожок (выступ на передней луке) проткнул живот короля. Рана нагноилась и примерно через полгода (9 сентября) генерализованный воспалительный процесс свел Вильгельма в могилу. Перед смертью король назначил своим преемником третьего сына, которого тоже звали Вильгельмом.

Вильгельм Рыжий. Хроника Матвея Парижского. XIII век

То ли за цвет волос, то ли за красное лицо, принц Вильгельм получил прозвище Руфус, что в переводе с латыни означает «Рыжий». Старший сын короля-завоевателя Роберт по прозвищу Куртгёз («Короткие штаны»)[54] в преемники не годился, поскольку успел, при французской поддержке, повоевать против отца в 1078–1079 годах. После примирения, состоявшегося в 1080 году, Вильгельм поручил сыну покорение Шотландии, но Роберт не использовал предоставленную возможность для реабилитации. В 1083 году он отбыл в Европу и снова сблизился с французским королем Филиппом I. Второй же сын Вильгельма, Ричард, погиб на охоте еще при жизни отца, так что выбор Вильгельма Рыжего в преемники был абсолютно логичным. Тем более что речь шла об английском троне, а в Англии, в отличие от Нормандии, Франции и некоторых других европейских стран, трон традиционно наследовался не по старшинству, а по волеизъявлению правящего короля (добавим, что и с согласия витенагемота, которого при Вильгельме Завоевателе, разумеется, не было).

Мог ли Роберт Куртгез, унаследовавший по праву старшинства Нормандию, упустить возможность стать королем Англии? Конечно же нет. Он не стал присягать на верность младшему брату и, таким образом, в 1087 году единая англонормандская монархия распалась. Перчика в раскол добавляло то, что многие английские бароны имели также земельные владения в Нормандии, и им пришлось делать трудный выбор, который в любом случае приводил к потерям. В начале 1088 года большая группа английских баронов во главе с Одо, епископом Байё и одним из ближайших соратников Вильгельма Завоевателя, перешла на сторону Роберта, который прислал им в поддержку дополнительные силы. Мятежники укрепились в Рочестере, совсем близко к Лондону.

Война могла затянуться надолго, но подавляющее большинство английского духовенства и простой народ остались верны законному королю Вильгельму II, который не скупился на обещания (в частности, обещал снизить налоги и отменить ограничения на охоту в королевских владениях), а также показал себя весьма решительным полководцем. Когда королевское войско взяло Рочестер, все ожидали, что мятежные бароны будут казнены, поскольку характер у Вильгельма Рыжего был круче, чем у его отца. Но король обошелся с мятежниками на удивление мягко. Все они сохранили свои головы на плечах, а своих английских поместий лишились только руководители восстания — епископ Байё и граф Роберт де Мортен, единоутробный брат Вильгельма Завоевателя. На примере епископа Даремского Вильгельма де Сен-Кале король продемонстрировал свое добросердечие (которого у него, если уж говорить начистоту, не было и в помине) — сначала его английские владения были конфискованы, а затем возвращены вместе со всеми былыми правами. Вильгельм Рыжий явно придерживался правила, гласящего, что неудачи учат повиновению.

Гражданская война 1088 года так и не дошла до Лондона, но вероятность этого была весьма велика. Помимо разорения, неизбежного в случае сопротивления, город мог лишиться своего почти столичного статуса и возможности в скором будущем стать полноценной столицей Англии. Если бы победу одержал Роберт, то новой столицей объединенного государства мог стать бы Ман[55], в котором Роберт чувствовал бы себя спокойнее, чем в Рочестере или Лондоне.

Вильгельм не исполнил свои обещания — налоговое бремя в его правление значительно возросло, наказания за охоту в королевских лесах были ужесточены, а прощеные бароны-мятежники оказались в жестокой опале. Да и вообще роль знати при его дворе была сведена к участию в церемониях, реальным влиянием бароны не обладали, поскольку все вопросы король решал сам или в узком кругу близких советников. Все эти обстоятельства вызвали новый мятеж, вспыхнувший в 1095 году. Вильгельму удалось подавить и его, но на сей раз он уже не церемонился с мятежниками, многие из которых восставали против него вторично — одних казнил, других заточил в темницах, а со своим дальним родственником Вильгельмом д’Э расправился показательно — вдобавок к конфискации владений граф д’Э был ослеплен и оскоплен.

2 августа 1100 года Вильгельм Рыжий погиб во время охоты в Нью-Форесте. Обстоятельства его гибели туманны, но, согласно официальной версии, король был убит стрелой, пущенной Вальтером Тирелом, сыном в пикардийского рыцаря, переселившегося в Англию во время нашествия норманнов. Вроде как Тирел ошибся, выстрелив не туда, куда следовало, но нельзя исключить, что имел место заговор. «На охоте короля сопровождало несколько человек, которые отделились от него во время преследования добычи. Король остался с Тирелом. Солнце уже заходило, когда Вильгельм натянул лук и послал стрелу, легко ранившую пробежавшего перед ним оленя, который продолжил бежать, а за ним бросился король… В этот момент Вальтер решил убить другого оленя. О, милосердный Бог! Стрела, пущенная Вальтером, пронзила грудь короля! Раненый король не издал ни звука, но сломал древко стрелы, торчавшей из его тела, что ускорило кончину. Вальтер немедленно подбежал к королю, но тот уже был мертв. Он вскочил на коня и помчался прочь. Его никто не преследовал, одни помогли Вальтеру бежать из страны, а другие жалели его»[56].

Джеймс Дойл. Роберт ранит своего отца. 1864

Тирела не преследовали, несмотря на то что гибель короля (пусть даже и случайная) требовала разбирательства. Младший брат Вильгельма Генрих, принимавший участие в той злополучной охоте, сразу же помчался в Уинчестер для того, чтобы захватить королевскую казну. Уже 5 августа состоялась его коронация в Лондоне. «На четвертый день после смерти брата», с явным неодобрением уточняет Вильям Мальмсберийский.

Старший брат Роберт Куртгез в то время возвращался домой из Первого крестового похода[57]. Он прибыл в Нормандию в начале 1101 года и сразу же начал подготовку к захвату английского трона.

21 июля 1101 года войско Роберта высадилось в Портсмуте. Лондону повезло — столицей пока еще оставался Уинчестер, и Роберт направился туда. Город был захвачен легко, но от разграбления это его не спасло — прибывшие с Робертом норманны и французы прибирали к рукам все, что имело хоть какую-то ценность. На этот раз в Англии у Роберта нашлось гораздо меньше сторонников, чем во время восстания 1088 года, но тем не менее Генриху не хватило сил для того, чтобы изгнать интервентов. А Роберт, в свою очередь, не мог успешно продвигаться дальше захваченного плацдарма, «сердцем» которого был Уинчестер. Братьям пришлось договариваться. В обмен на отказ Генриха от всех владений в Нормандии, кроме дорогого его сердцу Домфрона, и согласие на ежегодную выплату трех тысяч марок, Роберт признал Генриха законным королем Англии.

Мог ли Генрих доверять старшему брату? Нет, он и не собирался этого делать, а просто хотел выиграть время, необходимое для подготовки к победоносной войне. Первая попытка вторжения в Нормандию, предпринятая в 1104 году, оказалась удачной, но не до конца — Генрих смог отнять у Роберта только графство Эврё. В следующем году он расширил свои владения на материке до Кана, а 28 сентября 1106 года англичане, при поддержке местных отрядов из Бретани, Фландрии и Анжу, нанесли Роберту сокрушительное поражение в битве при Теншбре[58]. Роберт попал в плен и до своей кончины, наступившей в 1134 году, содержался в заключении.

Неизвестный художник. Портрет Генриха I. XVI век

15 октября 1106 года король Англии Генрих I был провозглашен герцогом Нормандии. Единство англо-нормандского государства было восстановлено и сохранилось до 1204 года. Дальнейшее правление Генриха I, продлившееся до декабря 1135 года, было периодом спокойствия и стабильности.

За свою ученость (редкое качество у правителей того времени) король Генрих I получил прозвище Боклерк[59], что в переводе с французского означало «прекрасно образованный». «Мальчик… был превосходно воспитан, — пишет о нем Вильям Мальмсберийский, — потому что он единственный из всех сынов Вильгельма был рожден для правления, и, казалось, что именно ему и должно достаться королевство. В первые годы обучения в школе он изучал свободные искусства и так впитал сердцем сладостную премудрость книг, что впоследствии никакие военные или государственные дела не могли стереть их из его замечательной памяти. Его образование, хотя и приобретенное, честно говоря, бессистемно, существенно помогало ему в делах правления, в соответствии со словами Платона, который сказал: „Счастливо было бы государство, если бы в нем правили философы или же философствовали правители“»[60].

Хартия, данная Лондону Генрихом I Боклерком

По воцарении король Генрих I дал подданным хартию, главными установлениями которой были следующие. Первое: «Рыцарям, которые служат за свои земли, жалую свое согласие на то, чтобы земли их владений были свободны от всяких денежных поборов и от всяких повинностей ради того, чтобы они, избавившись от столь крупного обременения, могли бы надлежащим образом снарядиться лошадьми и оружием, чтобы подготовиться должным образом для службы моему величеству и для защиты моего королевства». С баронов были сняты подати, введенные Вильгельмом Рыжим, что сразу же усилило их расположение к королю. Вторым установлением Генрих подтверждал свою приверженность законам, установленным Эдуардом Исповедником (надо же подчеркивать преемственность власти): «Закон короля Эдуарда отдаю вам с теми правками, которые внес мой отец по совету своих баронов».

Отдельную хартию Генрих дал Лондону. Она была больше по объему и содержанию, чем та, которую город получил от Вильгельма Завоевателя. Подобно рыцарям, лондонцы избавлялись от многих налогов, наиболее крупным из которых был так называемый данегельд («датские деньги»), изначально взимавшийся Вильгельмом Завоевателем для выплат своим датским рыцарям, а затем превратившийся в поземельный налог на военные нужды. Также были существенно снижены торговые и таможенные пошлины, что послужило мощным стимулом к дальнейшему развитию города. В знак своего расположения король предоставил Лондону на откуп графство Мидлсекс, после чего эта территория начала урбанизироваться и со временем стала частью города. Но самым важным «подарком короля» стало пожалование Лондону прав графства, с возможностью избрания собственного шерифа и юстициария (верховного судьи). «Графский» статус упрочил самостоятельность города.

«Он был деятельным и дальновидным в государственных делах и стойким в защите своего королевства… — хвалит Генриха Вильям Мальмсберийский. — Постоянный как в приязни, так и в неприязни, он карал одних и награждал других; врагов он доводил до отчаяния, а друзей и верно служивших возвышал до такого положения, что все им начинали завидовать… Будучи непреклонным в делах правосудия, он народом управлял спокойно, а знатью — деликатно».

У этого замечательного во всех отношениях короля (конечно же — замечательного с поправкой на условия того времени) был один существенный «недостаток». Генрих I, будучи весьма любвеобильным мужчиной и многодетным отцом, не оставил после себя законных наследников мужского пола, вследствие чего Англия снова вверглась в пучину гражданской войны. Правда, у короля был один законнорожденный сын Вильгельм, но он утонул в семнадцатилетнем возрасте в результате кораблекрушения[61].

Глава шестая

Благороднейший город

I love thee, London! for thy many men,

And for thy mighty deeds and scenes of glory;

For all great thoughts and things into thy story

Drain themselves-of the heart or hand or pen.

I love thee in all hours: the most, though, when

The busy heart of universal man

Seems throbbing through thee, without pause or plan

Yet, haply well, to God’s all loving ken.

Philip James Bailey. London[62]

Лондон во время гражданской войны 1135–1154 годов

После гибели сына Вильгельма у Генриха I остался один законнорожденный ребенок — дочь Матильда, которую он намеревался сделать своей наследницей. Но позиции женщины в качестве престолонаследницы в те времена были весьма слабыми, потому Генрих старался укрепить их посредством вассальных клятв, которые при его жизни приносили Матильде английские и норманнские бароны. Среди присягнувших был и племянник Генриха Стефан Блуаский, сын дочери Вильгельма Завоевателя Аделы и муж графини Матильды Булонской.

Узнав о смерти дяди, Стефан срочно прибыл из Нормандии в Лондон. «Жители Лондона приняли его… и провозгласили королем в середине зимы», — сообщает Вильям Мальмсберийский. Действия лондонцев нельзя считать мятежом, поскольку Матильда на момент провозглашения Стефана королем еще не была коронована. Присяга, ранее данная Стефаном Матильде, была объявлена недействительной на основании ее незаконнорождённости. Повод для этого, что называется, был высосан из пальца — придрались к тому, что Матильда Шотландская, мать принцессы Матильды, до своего замужества некоторое время находилась в монастыре, связанная обетом безбрачия. В свое время, когда на Матильде пожелал жениться король Генрих, разрешение на брак давал собор английского духовенства, на котором Матильда поклялась в том, что никогда не принимала постриг, а просто жила в монастыре, спасаясь за его стенами от мирских соблазнов. Тогда этой клятве поверили, а теперь ее объявили ложной, согласно требованиям политического момента.

Фамильное древо Стефана: его мать Адела сверху, ниже, слева направо, Гийом, Тибо и Стефан. Миниатюра XIV век

Стефан стал королем благодаря поддержке своего младшего брата Генриха Блуаского, который был епископом Уинчестерским и пользовался огромным влиянием как среди английского духовенства, так и у светской знати. Генрих помог брату завладеть королевской казной, обеспечил ему поддержку церкви и расположение лондонцев, но он не мог нейтрализовать принцессу Матильду и ее второго мужа Жоффруа V Красивого, графа Анжуйского. Анжуйский дом обладал значительными владениями и пользовался большим влиянием, которое особенно усилилось после женитьбы отца Жоффруа Фулька V (вторым браком) на королеве Мелисенде Иерусалимской[63].

Матильда. Миниатюра. XV век

Сначала чаша весов склонилась на сторону Матильды, высадившейся в Англии с войском в 1139 году. В феврале 1141 года король Стефан попал в плен во время битвы при Линкольне. Его изоляция дала Матильде возможность избрания королевой Англии на церковном соборе, состоявшемся в Уинчестере в апреле 1141 года. Но Матильда сделала большую ошибку, оставив Стефана в живых, а затем совершила еще одну, обменяв его в ноябре того же года на своего сводного брата (и основного союзника) графа Роберта Глостерского.

«Императрица [Матильда] достигла высочайшей точки своей власти и добилась расположения всего королевства, — пишет в „Истории Англии“ монах-августинец Вильям Ньюбургский. — Но после того как она достигла такой большой высоты, она проявила себя немудрой — ее недавние успехи сделали ее столь высокоумной и надменной в речах, что и еще благодаря нестерпимой гордости ее пола, настроило все еще колеблющиеся умы знати против нее. Жители Лондона, хотя и вначале они приняли ее благосклонно, теперь, из-за ее гордости, прониклись к ней отвращением и вновь отвергли ее. Раздражившись из-за этого обстоятельства, она заковала в оковы короля, который по Божественному правосудию попал в ее руки и с которым она до сих пор обращалась снисходительно. Но именно этими суровыми мерами она смягчила суровость божественного приговора над ним, и (как показали дальнейшие события) ускорила его освобождение. Так, по прошествии нескольких дней, начав вместе со своим дядей, королем шотландцев, и со своим братом Робертом осаду замка епископа Винчестерского, она на себе испытала переменчивость фортуны, после того ее гордость была награждена потерей ее славы.

В конце концов, епископ, который приходился королю братом и обладал большой властью в королевстве, будучи человеком хитрым и чрезвычайно богатым… собрал несметные силы… Подошедшие отряды из Лондона усилили противостоящую императрице партию до такой степени, что она сочла свои войска непригодными для битвы и, оставив на разграбление Винчестер, нашла спасение в бегстве. В этом отступлении, вместе со многими другими, был взят в плен и Роберт, граф Глостерский… В итоге состоялся размен знатных пленников — короля и графа»[64].

Оказавшись на свободе, Стефан созвал в Вестминстере новый собор, подтвердивший его право на английскую корону, после чего гражданская война разгорелась с новой силой, и теперь фортуна благоволила Стефану. В феврале 1148 года королева Матильда была вынуждена отплыть (точнее — бежать) из Англии в Нормандию. На этом «большая война» в Англии завершилась, но взять под контроль все королевство Стефану так и не удалось — большинство баронов Запада и Севера, бывших сторонниками Матильды, отказывались признавать его королем. А те, которые признавали власть Стефана, делали это только на словах, а в жизни вели себя как самостоятельные правители — устанавливали собственные законы, чеканили собственную монету, не платили налогов королю и без конца воевали друг с другом.

«В провинциальных областях, благодаря несогласию знатных людей все кругом опустошалось всеобщей смутой. Вновь в некоторых провинциях были возведены многочисленные замки, и теперь в Англии существовало, в какой-то степени, много королей, или, вернее, тиранов, которыми и являлись на деле хозяева замков. Каждый чеканил свою собственную монету и обладал властью, схожей с королевской, диктуя зависимым от себя свой собственный закон… Их смертоносная вражда заполняла грабежами и пожарами всю страну до самых далеких уголков, и страна, которая в последнее время отличалась наибольшим изобилием, теперь была почти лишена хлеба»[65].

В то время как Англия подчинялась Стефану лишь номинально, Нормандия к 1144 году полностью вышла из-под его контроля, попав под власть Анжуйского дома, поддерживаемого французским королем Людовиком VII.

Противоборство закончилось тем, что в 1153 году король Стефан, потерявший старшего сына, был вынужден признать своим наследником Генриха, сына Жоффруа Красивого и Матильды Английской. Генрих, ставший королем в октябре 1154 года после смерти Стефана, был первым из династии Плантагенетов. Это прозвище, вошедшее в исторический обиход лишь в конце XVII века, принято связывать с латинским наименованием цветка дрока (planta genista), которым любил украшать свой головной убор Жоффруа Красивый.

Генрих II Плантагенет был коронован в Вестминстерском аббатстве. Лондон, который при Стефане жил «сам по себе», стараясь держаться в стороне от царившей в Англии смуты, стал столицей королевства, теперь уже единственной и полноправной.

Уильям Фиц-Стефен и его путеводитель по Лондону

У лорда-канцлера Томаса Бекета, который в 1162 году стал архиепископом Кентерберийским, а в 1170 году был убит прямо в Кентерберийском соборе по причине разногласий с королем Генрихом II Плантагенетом, был личный секретарь по имени Уильям Фиц-Стефен, увековечивший своего патрона в трактате «Жизнь святого Фомы»[66]. Для того, чтобы прославить место рождения священномученика, Фиц-Стефен создал «Описание благороднейшего города Лондона» (оба труда, как было принято в те времена, написаны на латыни).

«Описание благороднейшего города Лондона» можно с полным на то правом назвать первым лондонским путеводителем, поскольку в нем рассказывалось о Лондоне для того, чтобы вызвать у читателя желание здесь побывать — места рождения святых традиционно посещаются паломниками. Потомкам «Описание» тоже пригодилось, но создавалось оно все же для современников. Прочел — подумал — посетил.

«Среди благородных и прославленных городов мира город Лондон, столица королевства англов, особенно возвеличен молвой, более других обладает богатством и товарами и выше других вздымает голову, — пишет Фиц-Стефен. — Он славен целебным климатом и христианским благочестием, мощью стен и местоположением, честью горожан и целомудрием горожанок, он приятен своими развлечениями и знаменит благородными мужами. Обо всем этом следует рассказать отдельно. Там благорасположение небес так смягчает души людей, что они не проявляют „слабости в царстве Венеры“ и не подобны диким животным, но щедры и свободны» [67].

Работа секретарем вырабатывает способность к четкому и не пространному изложению мыслей на бумаге. Фиц-Стефен предельно конкретен, с его путеводителем можно гулять по городу. Знакомство с Лондоном начинается с собора Святого Павла, где находится епископская кафедра. Вспоминая о том, что некогда Лондон был столицей, автор выражает надежду на то, что в будущем город вернет себе этот высокий статус, с оговоркой «если только архиепископский титул святого мученика Фомы и пребывание его тела в Кентербери не сохранят навечно, как и ныне, эти почести за последним». Следом он сообщает, что в Лондоне и его пригородах насчитывается тринадцать больших монастырских церквей (то есть — тринадцать монастырей) и сто двадцать шесть приходских.

Отдав должное церкви, Фиц-Стефен переходит к важнейшим светским постройкам — большой и мощной королевской цитадели в восточной части города, королевскому дворцу (Тауэру) и двум хорошо укрепленным замкам на западной стороне. «Стены города высокие и толстые, с семью двойными воротами и на севере укреплены через равные промежутки башнями».

Величественную картину, созданную в воображении читателя, нужно разукрасить яркими красками — изобилующей рыбой Темзой (не верится, но ведь было же так!), великолепными пригородными садами, живописными лугами и огромным лесом, служащим убежищем диким зверям, из которых автор перечисляет только наиболее предпочтительных для охоты оленей, серн, вепрей и туров. Разумеется, упомянуты и источники с целебной водой в северном пригороде — Святой источник, Источник монахов, Источник святого Клемента и другие. «Город благоденствует, если имеет доброго господина», — заключает Фиц-Стефен.

В любом путеводителе реальность немного приукрашивается. Пахотные поля вокруг города смело сравниваются с «тучными полями Азии». Лондонцы отличаются от жителей других городов достойными нравами, одеждой и роскошью стола настолько, что их называют не «горожанами», а «баронами»… Заодно сообщается о том, что во время военной угрозы город выставляет двадцать тысяч всадников и шестьдесят тысяч пехоты. Цифра невероятная, поскольку население Лондона на тот момент составляло около восемнадцати тысяч человек.

В то же время Фиц-Стефен пытается сохранять объективность. Рассказывая о некоей общедоступной харчевне, стоящей на берегу реки (уж не реклама ли это?), он сообщает, что «здесь ежедневно, в зависимости от времени года, можно найти тертые, жареные, вареные кушанья, крупную и мелкую рыбу, грубое мясо для бедных и более изысканное для богатых, дичь и разную птицу», но сразу же предупреждает, что осетров, ионийских рябчиков и африканскую птицу[68] здесь не подают.

О лондонской торговле Фиц-Стефен рассказывает высоким поэтическим стилем:

Золото шлют арабы, специи и ладан — cабеи, оружие — скифы,

Пальмовое масло из богатых лесов — тучная земля Вавилона,

Нил — драгоценные камни, Китай — пурпурные ткани,

Галлы — свои вина, норвеги и руссы — беличьи меха, соболей.

Сравнивая Лондон с Римом, автор приходит к выводу о большом сходстве двух городов, ведь «оба они происходят от одних предков-троянцев», то есть — основаны римлянами[69], и сразу же ошеломляет сообщением, что «по свидетельству хроник, город Лондон более древен, чем Рим». Это ложное утверждение тем не менее имеет большую историческую ценность, поскольку оно свидетельствует о том, что к концу XII века Лондон (еще не ставший столицей Англии) достиг такого уровня развития, что начал противопоставлять себя Риму, центру европейской цивилизации.

У замечательного во всех отношениях города Фиц-Стефен находит всего два недостатка — «неумеренные кутежи глупцов и частые пожары». Пожары и впрямь были частыми. Во второй половине XI века произошло четыре больших пожара, а в первой половине XII века — еще два. Пожар 1087 года называли «Великим лондонским пожаром» вплоть до 1666 года, когда случился еще более грандиозный пожар, в котором сгорело более тринадцати тысяч домов, восемьдесят семь приходских церквей и большая часть правительственных зданий. Что же касается кутежей, то они были главным развлечением богатых людей.

Городским зрелищам Фиц-Стефен уделяет большое внимание, поскольку «нужно, чтобы город приносил не только выгоду для дела, но также веселье и удовольствие». Прежде всего он подчеркивает, что «вместо театральных зрелищ, вместо сценических игр [Лондон] имеет представления более благочестивые, изображающие чудеса, которые совершали святые, а также прославляющие стойкость и страдания мучеников». Борьба развлекательного с назидательным проходит красной нитью через всю историю средневековой сцены. Высокая мораль покровительствовала благочестивым зрелищам, душа требовала «низкопробного» веселья, а ум — динамичного развития сюжета. Драматурги были вынуждены сочетать одно с другим, и лучшим примером такого сочетания является творчество Шекспира.

Роберт Фиц-Стефен. Миниатюра XII век

Лондонцы развлекались игрой в мяч, петушиными боями, скачками, упражнениями в военном искусстве, зимними играми на льду и охотой. Отголоском римских забав служили бои диких кабанов и травля собаками больших медведей или быков. Можно предположить, что на всех боях делались ставки, иначе жестокая забава теряла половину своей привлекательности.

«Под занавес» Фиц-Стефен снова ошеломляет: «город Лондон породил нескольких [мужей], которые покорили многие королевства и Римскую империю». Что тут можно сказать? Только одно — путеводители нужно писать так, чтобы они вызывали зуд в пятках даже у самых тяжелых на подъем читателей. Если бы Уильям Фиц-Стефен жил в наше время, то, несомненно, стал бы одним из ведущих авторов Dorling Kindersley или Thomas Cook Publishing[70].

P. S. Удивительно, но вероломное убийство столь выдающегося лондонца, вдобавок — убийство архиепископа, совершенное у соборного алтаря, не вызвало никакого протеста у жителей Лондона (во всяком случае, в исторических документах ни о чем подобном не упоминается).

Лондонский мост

Стоя на флорентийском мосту Понте-Веккьо, некоторые британцы вспоминают недобрым словом короля Георга IV (весьма достойного, в общем-то, правителя), при котором Лондон лишился своего знаменитого моста, заложенного в 1176 году. Понте-Веккьо был построен гораздо позже — в 1345 году — и габариты у него совсем другие, можно сказать камерные…

С мостами у Лондона существует мистическая связь, и это неспроста, ведь именно с форта при мосте когда-то начался город. С каждым мостом связаны свои легенды, у каждого моста есть свои фанаты, считающие его наиболее удобным или наиболее живописным, каждый мост хорош сам по себе, а мост Ватерлоо даже увековечили в одноименной картине с Вивьен Ли и Робертом Тейлором в главных ролях.

Первый мост, построенный римлянами, был деревянным. Вообще-то римляне предпочитали дереву камень, поскольку верили, что их империя будет стоять вечно, но при них город не дорос до соответствующего статуса. О мосте из камня первым подумал король Генрих II, в правление которого деревянные мосты через Темзу несколько раз горели. И в 1176 году его Величество повелел выстроить каменный мост.

По сути, строился не мост, а целая улица. При тесноте средневековых городов было бы непозволительной роскошью оставлять пространство моста пустым. Из восьми метров ширины для проезда и прохода оставили четыре, а остальную площадь застроили двумя рядами домов, которые еще и нависали над рекой (люк в полу, открывающийся прямо в реку, это не выдумка авторов детективных романов, а самая что ни на есть историческая реальность). Длина моста составляла двести восемьдесят пять метров, на преодоление которых уходило очень много времени, потому что толчея на мосту была невероятной. Те, кто хотел переправиться на другой берег в комфортных условиях, нанимали лодку, благо от предложений не было отбоя. Арендная плата, получаемая с выстроенных на мосту домов, должна была обеспечивать его содержание — весьма изящное решение. Снимать дом на мосту для проживания было неудобно из-за царившей здесь сутолоки и невыгодно из-за высокой стоимости аренды. А вот торговцам ходившие туда-сюда толпы народу были весьма к месту, да и аренду они спокойно могли потянуть. На первых этажах торговали, а на верхних устраивали склады и жили. Проживание при своем деле было характерной чертой того времени.

Все старинные каменные мосты были каменными только наполовину — сверху, а стояли они на деревянных сваях. Каменную часть опор изящно оформили в виде арок.

Строительство завершилось в 1209 году. В хрониках не упоминается о торжественной церемонии открытия, но можно предположить, что в часовне Святого Фомы Кентерберийского, возведенной посередине моста, состоялась торжественная служба — надо же было испросить у покровителя города благословения для столь важной постройки. Часовня, о которой идет речь, размерами и убранством превосходила многие церкви. Генрих II построил ее в знак раскаяния по поводу инспирированного им убийства своего бывшего друга и советника.

Клод де Йонг. Вид на Лондонский мост. 1632

С одной стороны, расположение часовни посреди моста выделяло ее из числа других храмов, а с другой — создавало на тесном мосту дополнительные неудобства в виде многочисленных паломников, а также горожан, желавших обратиться к святому именно отсюда. Считалось, что все просьбы, высказанные в Часовне на Мосту, непременно дойдут по назначению, а дополнительной гарантией служило совершение трех добродетельных поступков до молитвы. С этим проблем не возникало, поскольку у часовни постоянно толпились нищие. Дай троим по пенни — и условие выполнено. Нищих в Лондоне, как и в других крупных средневековых городах, было много. Принято считать, что нищенством занимались около пяти процентов населения. Разумеется, столь многолюдный промысел не мог оставаться неорганизованным — нищие объединялись в братство-гильдию, глава которой распределял их по городу, следил за порядком и контактировал с городскими властями.

В правление короля-реформатора Генриха VIII часовня была закрыта. «Добрый король Генри» считал Бекета не святым, а изменником, что и попытался доказать при помощи суда над покойным. Однако, несмотря на то что все связанное со святым Фомой было изъято из церковного обихода, в народе его продолжали почитать. А в 1970 году на кладбище собора Святого Павла Томасу Бекету установили памятник.

Большинство построек на мосту были деревянными, так что огонь продолжал создавать проблемы, но теперь после пожара хотя бы не требовалось отстраивать заново сам мост. После Великого пожара 1666 года мосту попытались придать гармоничный вид, выстроив все здания по единому канону (о том, как он выглядел незадолго до пожара, можно судить по картине голландского художника Клода де Йонга «Вид на Лондонский мост», написанной в 1632 году и ныне хранящейся в Йельском центре британского искусства). Для прохода особо крупных судов между двумя опорами устроили подъемную часть, которая, впрочем, использовалась крайне редко.

Многочисленные опоры служили своеобразными дамбами, ввиду чего разница уровня воды на противоположных сторонах моста могла доходить чуть ли не до двух метров. Это приводило к образованию бурного течения между опорами и вокруг них. Для того чтобы провести лодку под мостом между опор, требовались сила и опыт. Отсюда родилась поговорка: «Умные ходят по мосту, а дураки — под ним».

В 1579 году на Лондонском мосту собрали четырехэтажный дом, привезенный из Голландии. Этот шедевр столярного искусства, известный под названием Nonsuch House[71], возвели с помощью одних лишь деревянных колышков, без единого гвоздя. Дом перегораживал мост, а для проезда в нем была устроена арка. Наружная резьба и четыре угловые башни с позолоченными верхушками луковичных куполов придавали дому вид дворца.

Памятник Томасу Бекету в Лондоне

До 1750 года, когда открылся Вестминстерский мост, Лондонский мост был единственным в большом городе. В наше время решительно невозможно представить, что когда-то Лондон обходился одним мостом (и снующими возле него лодками). Но так и было. В современном Лондоне более трех десятков мостов, и принято считать, что для пущего удобства их должно быть больше.

Все постройки на Лондонском мосту были снесены к 1761 году, а в 1831 году снесли и сам мост, поскольку рядом с ним был построен новый. Многие из тех, кто наблюдал за сносом, повторяли про себя (а может, и вслух) известную песенку:

Лондонский мост падает,

Падает, падает.

Лондонский мост падает,

Моя милая леди.

Большой пожар 1212 года

«В этом [1212] году был Большой пожар в Саутворке, и он сжег церковь Святой Марии, а также Мост с часовней и большую часть города», — сообщает «Книга древних законов», историческая хроника, составленная в 1274 году. Этот пожар вошел в историю как «Большой пожар 1212 года» или «Великий Саутворкский пожар». Благодаря тому что пожар возник за рекой[72], он не стал Великим Лондонским пожаром, однако большинство строений на новом каменном мосту сгорели, в том числе и часовня Святого Фомы.

Незадолго до пожара, в правление Генриха II, Саутворк, бывший прежде самостоятельным королевским городом, стал частью Лондона. Это приобретение обошлось Лондону в тысячу марок[73].

Сгоревшая в Саутворке церковь Святой Марии над Рекой была сердцем женского монастыря с интересной историей основания. В незапамятные времена, задолго до норманнского нашествия, жил-был некий лодочник, у которого была дочь по имени Мэри. После смерти отца Мэри унаследовала лодку и продолжила семейное дело. Из денег, полученных за перевоз, она брала малую толику на скромное пропитание и прочие нужды, а основную часть откладывала для того, чтобы когда-нибудь основать монастырь на том месте, где стоял ее дом. Можно предположить, что отец Мэри владел не лодкой, а большим паромом, потому что по прошествии некоторых лет Мэри смогла скопить нужную сумму. Изначально монастырь был женским, но позже стал мужским.

Богоматерь Саутворкская считалась покровительницей женщин и дарительницей потомства, поэтому бесплодные женщины стекались в церковь Святой Марии над Рекой со всего города. Согласно поверью, Святая Дева особенно благоволила тем, кто приплывал к ней на лодке и, подобно основательнице монастыря, греб самостоятельно. С учетом того, что ширина Темзы здесь составляет около девятисот футов, женщинам приходилось изрядно потрудиться.

Пожар привел к ужесточению противопожарных правил. В первую очередь в Лондоне запретили крыть дома соломой и тростником — только черепица или, как вариант, черепица над дощатой крышей. Черепица стоила недешево, и сразу заменить ею солому могли далеко не все домовладельцы, потому было принято компромиссное решение, допускающее «оштукатуривание» соломенных крыш глиной. Также запретили строить деревянные дома вплотную к каменным, а те, что были построены ранее, начали сносить. Впоследствии после каждого большого пожара вводили очередное противопожарное новшество. Домовладельцы, не соблюдавшие установленных правил — противопожарных, санитарных и прочих, могли быть привлечены к суду по обвинению в причинении вреда (de parvo nocumento) и оштрафованы на крупную сумму. В случае неуплаты штрафа или же при злостном несоблюдении правил недвижимость подлежала конфискации. Городские власти всегда были не прочь получить круглую сумму или же прибрать к рукам очередное здание, так что надзор за соблюдением правил был довольно строгим. Но тем не менее возле каменных строений продолжали появляться лачуги и деревянные торговые павильоны, нечистоты то и дело выплескивались на улицы, а вокруг рынков стояло такое амбре, что непривычный человек мог бы и в обморок упасть. Знаете, откуда пошел «аристократический» обычай надушивать платки? С давних-предавних времен, когда без ароматизированного фильтра нельзя было пройти по улице.

Король Иоанн по прозвищу «Мягкий меч» и его хартии

Иногда государствам капитально не везет с правителями. Отдельные ошибки бывают у всех, и никто от них не застрахован, ибо еще древние римляне признавали, что errare humanum est («человеку свойственно ошибаться»). Но попадаются правители, которые ошибаются буквально на каждом шагу… и тем не менее приносят государству определенную пользу. Да — наш мир соткан из противоречий, и одним из наиболее противоречивых правителей Англии считается король Иоанн Безземельный, младший сын Генриха II, правивший Англией с 1199 по 1216 год.

Применительно к королю прозвище «Безземельный» выглядит нелогичным, но оно не отражает реальную суть вещей. Иоанна прозвали так из-за того, что он изначально не получил от своего отца Генриха II никаких земельных владений во Франции (но зато впоследствии получил обширные владения в Англии). Однако же больше подходило Иоанну другое прозвище — «Мягкий меч», данное ему за слабость характера и отсутствие качеств, необходимых для управления государством и войсками. Но, как сказано выше, и из плохого может выйти польза, если обстоятельства сложатся надлежащим образом.

С 1189 по 1199 год правителем Англии был другой сын короля Генриха II — Ричард I, прозванный за свою храбрость Львиным Сердцем. Он по праву считается одним из величайших крестоносцев и выдающимся полководцем, но как правитель он себя ничем не проявил, поскольку большую часть своего пребывания на троне провел в походах и войнах, не связанных с интересами Англии.

Классик английской литературы и основоположник жанра исторического романа Вальтер Скотт отразил события конца ХII века в своем знаменитом романе «Айвенго». «В ту пору английский народ находился в довольно печальном положении. Ричард Львиное Сердце был в плену у коварного и жестокого герцога Австрийского. Даже место заключения Ричарда было неизвестно; большинство его подданных, подвергавшихся в его отсутствие тяжелому угнетению, ничего не знало о судьбе короля. Принц Джон, который был в союзе с французским королем Филиппом — злейшим врагом Ричарда, использовал все свое влияние на герцога Австрийского, чтобы тот как можно дольше держал в плену его брата Ричарда, который в свое время оказал ему столько благодеяний. Пользуясь своим положением, Джон вербовал сторонников, намереваясь в случае смерти Ричарда оспаривать престол у законного наследника — своего племянника Артура, герцога Британского, сына его старшего брата, Джефри Плантагенета. Ловкий интриган и кутила, принц Джон без труда привлек на свою сторону не только тех, кто имел причины опасаться гнева Ричарда за преступления, совершенные во время его отсутствия, но и многочисленную ватагу „отчаянных беззаконников“ — бывших участников крестовых походов. Эти люди вернулись на родину, обогатившись всеми пороками Востока, и, обнищав, теперь ждали междоусобной войны, чтобы поправить свои дела»[74].

Король Иоанн. Хроника Матвея Парижского. XIV век

После того как король Ричард I отправился в Третий крестовый поход[75], принц Джон (он же — будущий король Иоанн)[76] попытался отнять корону у своего отсутствующего старшего брата. При этом ему была необходима поддержка подданных, в частности — жителей Лондона. «Кошка готова на все ради сливок», — гласит народная мудрость. Понимая, насколько сильно мятежный принц нуждается в поддержке столицы, купеческая гильдия Лондона в 1191 году добилась от него издания королевской хартии, предоставляющей городу право на самоуправление, а его жителям — право судиться в избранном городском совете, а не у королевских судей.

Самоуправлением Лондон обладал и без этой хартии, но в ней город впервые был провозглашен самостоятельной политической единицей (коммуной). Кроме того, хартия отметала попытки посягательств на самостоятельность города, которые предпринимал лорд-канцлер епископ Уильям де Лоншан, правивший королевством в отсутствие короля Ричарда. И, наконец, в ней впервые было прописано ежегодное избрание мэра, который должен был быть представлен королю или замещавшему его сановнику. Представление по факту было утверждением кандидатуры, ведь неугодную личность король мог не принять, и тогда пришлось бы выбирать другого мэра. При мэре состоял совет из олдерменов. Первым мэром Лондона был избран Генри Фиц-Эйлвин де Лондонстоун, который оставался на этом посту добрую четверть века, вплоть до своей кончины в 1212 году, и стал единственным «пожизненным» мэром Лондона.

Таким образом, благодаря перевороту, совершенному младшим братом короля, Лондон обрел окончательно подтвержденную самостоятельность и выборного мэра.

В 1215 году король Иоанн, сначала изгнанный Ричардом за попытку захвата власти, затем прощенный и даже назначенный наследником престола, был вынужден пойти на уступки английской знати, стремившейся к ограничению королевской власти. Эти уступки дали Иоанну возможность усидеть на троне, ибо противостояние короля и знати, как принято выражаться нынче, «зашло в тупик».

Великая хартия вольностей (Magna Charta Libertatum), утвержденная королем, состояла из шестидесяти трех статей, регулировавших различные вопросы, начиная с налогообложения и заканчивая наследственным правом. Но наиважнейшее значение имели статьи, ограничивающие королевскую власть. В них неоднократно оговаривается, что ни король, ни какой-то иной сеньор не вправе требовать от своих вассалов никаких выплат и служб, помимо тех, что установлены феодальными традициями. Любые дополнительные поборы («щитовые деньги»[77] или какое-то «пocобиe») могут взиматься только с согласия общего совета королевства, о созыве которого король должен объявить не позже, чем за сорок дней до начала его работы. На совет приглашались непосредственные вассалы короля, то есть — верхушка духовной и светской знати, но тем не менее такое новшество можно было считать демократичным. Общий совет королевства стал прообразом парламентской палаты лордов.

Великая хартия вольностей

Относительно установления новых поборов были сделаны две оговорки. Первая касалась короля: «Если это не для нашего выкупа из плена и не для возведения в рыцари первородного сына нашего и не для выдачи замуж первым браком первородной нашей дочери; но для этого должно выдавать лишь умеренное пособие». А вторая — Лондона: «Подобным же образом надлежит поступать и относительно пособий с города Лондона». Иначе говоря, Лондон, как самостоятельная политическая единица, уравнивался в правах с высшей знатью королевства.

Две статьи Великой хартии защищали подданных от королевского произвола. Статья тридцать девятая гласит, что «ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен вне закона, или изгнан, или каким-либо способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных ему и по закону страны». В следующей статье содержалось обязательство беспристрастного отправления правосудия: «Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или их замедлять». Слова «иначе, как по законному приговору равных ему» имели особо важное значение — осудить барона или епископа можно было только с согласия представителей высшей знати. Вскоре после утверждения Хартии Иоанн перестал соблюдать многие ее установления, но тем не менее был создан прецедент, были оглашены права, впоследствии подтверждавшиеся другими английскими монархами.

Тринадцатая статья подтверждала права Лондона и распространяла самоуправление на другие города. «Город Лондон должен иметь все древние вольности и свободные свои обычаи как на суше, так и на воде. Кроме того, мы желаем и повелеваем, чтобы все другие города и бурги, и местечки, и порты имели все вольности и собственные свободные обычаи».

Гарантией соблюдения пожалованных вольностей служил совет из двадцати пяти баронов. В случае нарушения Хартии совет мог посылать четырех делегатов с требованием восстановления справедливости к королю или к замещавшему его юстициарию. Если справедливость не была восстановлена в течение сорока дней, баронский совет получал право выступления против короля: «Будут принуждать и теснить нас всеми способами, какими только могут, то есть путем захвата замков, земель, владений и всеми другими способами, какими могут, пока не будет исправлено по их решению; неприкосновенной остается наша личность и личность королевы нашей и детей наших».

Великую хартию вольностей и хартию, данную Лондону, можно считать двумя единственными достижениями короля Иоанна.

Первая баронская война и последняя оккупация Лондона

Успокоив баронов изданием Великой хартии вольностей, Иоанн выиграл время, необходимое для подготовки к реваншу. Он призвал под свои знамена наемников (норвежцев и датчан) и стал теснить баронов. Одновременно король обратился к папе римскому Иннокентию III, который особой буллой[78], изданной 24 августа 1215 года, объявил Хартию «несправедливой и противозаконной», и освободил Иоанна от клятвы соблюдать ее. Таким образом, король-клятвопреступник пытался «сохранить лицо» и придать своему вероломству законный характер. Вдобавок папа призвал в Рим на Четвертый Латеранский собор идейного вдохновителя восстания архиепископа Стефана Лэнгтона. В его отсутствие бароны не смогли организовать сплоченного сопротивления королю и потому тоже стали искать поддержку за пределами королевства. Они призвали на помощь французского наследного принца Людовика (Луи), сына короля Филиппа II Августа. Выбор был не случайным, поскольку двадцативосьмилетний принц был женат на Бланке Кастильской, которая приходилась внучкой Алиеноре Аквитанской, матери Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного. Такая, пусть и весьма призрачная, связь с английским троном придавала Людовику веса в глазах англичан — все же не совсем чужой.

В декабре 1215 года авангард французских сил высадился в Кенте и начал брать под свой контроль земли, лояльные королю Иоанну. Вскоре к авангарду присоединился с основными силами Людовик. К маю 1216 года вся Восточная Англия (вместе с Лондоном) была оккупирована французами. 26 мая Людовика провозгласили в Лондоне королем Англии, однако позиции его были довольно слабы. Англичане успокаивали себя тем, что хороший король-чужак лучше плохого своего короля, но стоило только «плохому своему королю» скончаться в октябре 1216 года, как акции Людовика тут же обесценились, поскольку баронов больше привлекал девятилетний наследный английский принц Генрих, ставший королем Генрихом III. Точнее, баронам не столько нравился сам Генрих, сколько выдвинутый в регенты при нем Уильям Маршал, доблестный рыцарь, возвысившийся при короле Иоанне, но с 1205 года пребывавший в опале. К тому же права Генриха поддержал недавно избранный папа Гонорий III, сильно опасавшийся объединения Англии и Франции в одно государство. Король Филипп Август не осмелился открыто противиться папской воле, а Людовик без отцовской поддержки не мог сопротивляться английским баронам. После непродолжительной осады французы сдали Лондон и начали эвакуацию. От Лондона Людовик получил пять тысяч фунтов на дорожные расходы.

Король Англии Иоанн в битве с франками (слева), принц Франции Людовик VIII в походе (справа). Хроника Сен-Дени. XIV век

Однако провозглашение Людовика королем, с одной стороны, выглядело не имевшим силы, поскольку коронация не состоялась, а с другой — создавало опасный прецедент.

Что же касается внезапной кончины Иоанна, то принято считать, что он умер от дизентерии (при отсутствии правильного лечения это заболевание часто заканчивается летальным исходом). Однако же многие были уверены, что короля отравили. Вполне возможно, что так оно и было, поскольку Иоанн умер весьма вовремя. В своей исторической пьесе «Король Иоанн» Шекспир придерживается версии с отравлением.

ХЬЮБЕРТ. Боюсь, не отравил ли короля

Один монах: его почти безмолвным

Оставил я, чтоб вас предупредить

И чтобы вы могли во всеоружье

Беду, на нас нагрянувшую, встретить.

БАСТАРД. А что он пил? Кто пробовал питье?

ХЬЮБЕРТ. Я вам сказал — один монах, злодей,

Который тут же сам издох от яда.

Король — в сознаньи. Выживет, быть может[79].

Во время Первой баронской войны Лондон практически не пострадал, потому что активные боевые действия в нем не велись.

Дела гильдийные

Подобно прочим средневековым европейским городам, Лондон был гильдийным городом — представители всех профессий (в том числе и нищие) имели свои объединения-гильдии. К сожалению, большая часть городских архивов была уничтожена страшным пожаром 1666 года, так что в нашем распоряжении имеется лишь отрывочная информация о лондонских гильдиях. Но при желании и понимании, и из отдельных осколков можно сложить цельную картину.

Гильдии не были средневековым изобретением. Общества ремесленников, называемые «этериями», существовали в Древней Греции еще в VI веке до н. э. Были такие объединения и в Древнем Риме, где они назывались «коллегиями». Правда, в отличие от гильдий, членство в этериях и коллегиях было добровольным, точно так же, как и в братствах торговцев, создаваемых в Англии еще до норманнского нашествия. А систему «обязательных» гильдий принесли в Англию норманны. Впрочем, рано или поздно она появилась бы и без них, поскольку после того, как объединения ремесленников или торговцев достигали такого уровня развития, что получали возможность диктовать обществу свои правила, членство в них становилось обязательным.

Не будучи членом гильдии, человек не мог заниматься определенной деятельностью. С одной стороны, это было полезно для общества, поскольку членство в гильдии служило гарантией квалификации или платежеспособности. Ремесленники сдавали экзамен для получения статуса мастера, который давал право на самостоятельную работу. Нужно было изготовить какое-то сложное изделие, причем наилучшим образом, поскольку выставляли только две категории оценок — «справился» и «не справился». И вот еще: членом гильдии мог стать только хозяин, владелец собственного дела. Наемные рабочие не могли подняться выше подмастерьев. Ну а торговцам для вступления в гильдию нужно было предъявить капитал и иметь рекомендации своей благонадежности. Делая заказ члену гильдии, заказчик мог быть уверенным в том, что он вовремя получит желаемое, причем — в качественном виде.

Лавка мясника. Миниатюра. XIV век

С другой стороны, принцип гильдийности позволял поддерживать цены на высоком уровне посредством ограничения количества мастеров и дозволяемого сговора между ними. Это в наше время картельный сговор считается преступлением, а в Средние века никто не мешал членам гильдии разрабатывать общие прейскуранты или же определять круг поставщиков. Законное право! Что же касается мастеров, то им, безусловно, было выгоднее состоять в гильдии, чем быть «вольной птицей», другое дело, что не каждый мог это сделать. Для вступления в гильдию нужно было не только сдать экзамен, но и иметь средства для уплаты значительного вступительного взноса, а также в гильдии должны были иметься свободные места. Но зато гильдия обеспечивала работой и давала защиту от произвола власть имущих. В одиночку ремесленник не мог заставить знатного человека оплатить изготовленный заказ, а вот гильдия могла этот сделать. Гильдия могла ссужать своих членов средствами на закупку материалов или же давала возможность покупки сырья по льготным ценам. А еще гильдии выплачивали пособия своим нетрудоспособным членам или вдовам своих членов.

О важности гильдий свидетельствует то, что в большинстве случаев (во всяком случае — в Лондоне и по всей Англии) они учреждались королевскими хартиями. Ну, казалось бы, какое дело королю до дел торговцев птицей? Большое, потому что правильная организация любого занятия служит упрочению порядка в государстве, да и налоги с гильдий собирать было удобнее, чем с отдельных ремесленников.

Лондонские гильдии было принято называть «ливрейными компаниями», поскольку во время торжественных церемоний их представители надевали роскошные ливреи. В настоящее время в Лондоне существует немногим более сотни ливрейных компаний, которые бережно хранят память о своих корнях и в ряде случаев сохраняют свою первоначальную специализацию, а те, кто не сохранил ее (например — Почтенное общество бойеров, изготовителей луков и арбалетов), занимаются благотворительностью или же социальными вопросами. Другим своим названием — «почтенное общество» — гильдии обязаны королевским указам, в которых говорилось о создании «Почтенного общества таких-то…».

К концу XVIII века система гильдий себя изжила. Выражаясь словами Адама Смита[80], гильдии стали «кандалами на ногах экономики». Права ремесленников теперь защищались государством, рынок становился все свободнее, а государственное регулирование деятельности удобнее было осуществлять через систему патентов. В Викторианскую эпоху[81] деятельность «почтенных обществ» свелась к регулярному устройству торжественных обедов, то есть, по сути, они превратились в клубы. Последним по времени учреждения стало Почтенное общество мастеров-моряков, официально зарегистрированное Лондонским Сити в 1932 году. Это общество помогает морским школам и занимается продвижением морских исследований. Почтенным обществам положено иметь свои места для собраний, называемые «Ливрейными залами», но Общество мастеров-моряков использует в качестве такового военный корабль «Веллингтон», пришвартованный на Темзе у набережной Виктории.

Наиболее крупные ливрейные компании образовали группу Двенадцати Больших ливрейных компаний, в которую входили гильдии суконщиков, меховщиков, галантерейщиков, бакалейщиков, ювелиров, рыбников, мерсеров (торговцев предметами роскоши), торговцев скобяными изделиями, готовым платьем, солью, вином, а также шелком и бархатом.

Фримены

Члены ливрейных компаний образовывали сословие свободных горожан-фрименов, пользовавшихся максимумом прав, вплоть до избрания из своей среды олдерменов и мэра. Отдельно от фрименов стояли дворяне и представители духовенства, также обладавшие широкими правами. Подмастерья, ученики и разного рода наемные работники, несмотря на свою многочисленность, не могли участвовать в жизни города и не считались горожанами в полном смысле этого слова. Фримены не были замкнутой кастой, дверь в это «сословие» была открыта — для того, чтобы стать фрименом, нужно было обзавестись собственным делом, и, разумеется, состоять в какой-то гильдии. Надо сказать, что в этом «имущественном цензе» прослеживалась определенная логика, ведь решать судьбу города могли только ответственные люди, владеющие значительным имуществом, люди, которым есть что терять, и потому благоразумные в своих решениях.

Статистики по фрименам не велось, но на основании множества косвенных сведений можно предположить, что «полноправным горожанином» был каждый четвертый житель Лондона.

Столица короля Генриха III

Генрих III считается у историков «ничем не примечательным королем», но кое-то примечательное у него все же есть — это пятидесятишестилетний срок правления, длившийся с 1216 по 1272 год. По продолжительности правления Генрих занимает четвертое место среди английских и британских[82] монархов после Елизаветы II, Виктории и Георга III.

Давайте прогуляемся по Лондону Генриха III, отстроенному после пожара 1212 года. Прогулку лучше начинать около полудня, пока в городе светло. Лондон — отнюдь не Неаполь, здесь не так уж и часты солнечные дни, к тому же свет на улицах закрывали выступающие верхние этажи домов. Такое решение позволяло выигрывать пространство, но некоторые улицы превращались в подобие крытых галерей. Это не радовало ни пешеходов, ни жильцов нижних этажей, которым доставалось очень мало света. Что поделать — за возможность жить в столице королевства приходилось расплачиваться, то есть жертвовать многим.

Чем привлекала людей такая возможность? Тем же, чем и сейчас — в Лондоне было проще и легче заработать, и заработки были выше, чем где-нибудь в провинции. Опять же, большая часть ремесленников (разве что за исключением кузнецов, гончаров или шорников) могла сбывать свою продукцию только в крупных городах.

Одеваемся соответствующе — закутываемся в широкие плащи и не забываем о головных уборах, ведь сверху на нас в любой момент может обрушиться водопад нечистот. Закон, запрещающий выплескивать содержимое ночных горшков из окон, появится лишь при короле Эдуарде III, правнуке Генриха, примерно в одно время с законами, запрещающими выбрасывать мусор на улицы и забивать животных в черте города. О том, насколько досаждали жителям города бойни, можно судить хотя бы по тому, что в своей «Утопии», посвященной описанию вымышленного идеального государства[83], философ (и лорд-канцлер) Томас Мор касается и этой темы:

«К упомянутым мною рынкам присоединены рынки для съестных припасов, куда свозятся не только овощи, древесные плоды и хлеб, но также рыба и все съедобные части четвероногих и птиц, для чего за городом устроены особые места, где речная вода смывает гниль и грязь. Оттуда привозят скот, после того как слуги убьют его и снимут шкуру»[84].

Но если забой можно было легко отследить, то с горшками и мусором дело обстояло сложнее — у города не было необходимого количества стражников, позволявшего бдительно следить за соблюдением этих законов. Соблюдение пытались обеспечить посредством суровых наказаний. Так, например, по закону, принятому в 1345 году, за оставленный на улице мусор полагался штраф в два шиллинга. Для сведения: мастер-каменщик, а тяжелый труд каменщиков оплачивался очень хорошо, зарабатывал столько за неделю. Так что под ноги смотрим внимательно. Надушенный платок тоже окажется весьма кстати, тем более что мы собираемся заглянуть на рынок Боро в заново отстроенном после пожара Саутуорке.

Пожалуй, с этого рынка, находившегося прямо у Лондонского моста, мы и начнем, чтобы после него запахи остального города досаждали бы нам не столь сильно. Тот рынок Боро, который существует сейчас, это новый рынок, основанный в 1756 году немного в стороне от того места, на котором до 1754 года находился старый рынок, существовавший с середины ХI века.

На рынке имелись стационарные лавки, но основная торговля шла с возов и складных столов — досок, перекинутых через козлы, а часто и с земли, которую «приличия ради» могли покрыть куском полотна. Со всех товаров, предназначенных к продаже, взимался налог, составлявший в среднем около десяти процентов. Шум на рынке стоял невероятный — продавцы громко нахваливали свои товары, зазывая покупателей, а те ожесточенно торговались, поскольку платить без торга было совершенно несообразно. Толчея была страшной, и воры чувствовали себя в ней словно рыбы в воде. Наказание за кражу было суровым — порка плетьми, отсечение руки или лишение жизни. Тюремное заключение в качестве меры наказания не использовалось. В тюрьме преступник содержался лишь до вынесения приговора. Исключение делалось для знатных лиц, содержавшихся в неволе по королевскому указу (казнить по каким-то причинам было нельзя, но и на свободе тоже нельзя было оставлять), а еще в тюрьмах содержались должники, которые питались за свой счет. На первый взгляд это могло показаться абсурдным — разве может человек расплатиться с долгами, находясь в неволе? — но расчет делался на то, что за несчастного узника расплатятся его сострадательные родственники. Экзекуции и казни совершались прилюдно, что и устрашало, и развлекало публику. Того, кто воровал кошельки на рынке, могли отправить плясать с дьяволом[85] прямо у рыночных ворот и здесь же могли высечь или поставить к позорному столбу торговца, продававшего недоброкачественные товары. Короче говоря, на средневековых лондонских рынках было весело. Здесь продавали не только товары, но и магические услуги вроде предсказаний и приворотов, а также любовь, правда, рыночные жрицы любви были самого низкого пошиба, из тех, про которых говорили «три раза за пенни». Сексуальные услуги оказывались здесь же, на задворках, и там же удовлетворяли прочие естественные нужды.

Ради поддержания чистоты близ наиболее важных улиц устраивали общественные уборные, представлявшие собой крытые досками ямы. Но латрин было мало. Респектабельные харчевни, заботившиеся о своем имидже, выставляли на задних дворах ведра или бочки, что в какой-то мере решало проблему. Что же касается чистоты нравственной, то женщинам легкого поведения запрещалось проживать и заниматься своим делом в черте города, но этот запрет соблюдался плохо, тем более что наказывали за проституцию относительно мягко — брили голову и ставили к позорному столбу. Стояние у столба доставляло не только нравственные, но и физические страдания, поскольку не возбранялось швырять в стоявших всем, что попадется под руку. До фатального исхода не доходило, но могли выбить камнем глаз или разбить голову. Примечательно, что вместе с жрицами любви точно так же (бритьем головы и стоянием у столба) наказывались и их клиенты. В некоторых случаях наказание дополнялось позорным шествием по городу. Мужчину могли заставить идти со спущенными штанами, а женщину посадить задом наперед на осла. В судебных документах, посвященных наказанию проституток, часто встречаются упоминания о том, что женщина была «одета неподобающим образом». В детали чиновники не вдавались, так что трудно сказать, что именно служило отличительным знаком — непокрытая голова, чрезмерно открытая грудь или немного укороченный подол платья. Впрочем, в городе с сорокатысячным населением жители должны были знать друг друга лучше, чем в современных муравейниках-миллионниках. Но это обстоятельство не делало жизнь спокойной и уютной — в средневековом Лондоне драки и вообще прилюдные сведения счетов (вплоть до убийств) были обычным делом. За убийство карали смертью, но тем не менее убивали в Лондоне довольно часто. Так что мы возьмем себе за правило обходить стороной, по соседним улицам, любые драки.

Ступив на мост, мы словно бы попадаем в другой мир — в мир изысканно-роскошной торговли. Здесь так же тесно и шумно, как в Боро, но вместо прилавков слева и справа тянутся магазины, в которых продаются гобелены, красивая мебель, тонкие полотна, серебряные и золотые изделия, заморские специи, которые на вес могли стоить дороже золота, и, конечно же, душистое мыло, благовония, притирания и прочие косметические средства.

Лондона в 1300 году

Покупать мы ничего не собираемся, мы же просто гуляем, да и задерживаться у магазинов опасно — торговцы привязчивы, словно пчелы, почуявшие мед, так что проходим через мост быстрым шагом и останавливаемся только у часовни Святого Фомы, чтобы почтить память небесного покровителя города.

Дома на мосту стоят не сплошняком, так что можно найти место для того, чтобы полюбоваться отсюда на Тауэр. Если смотреть на крепость из города, то она угнетает — создается впечатление, будто Тауэр нависает над Лондоном, ежесекундно напоминая горожанам о величии королевской власти (собственно, так и хотелось Вильгельму Завоевателю). А с моста Тауэр похож на большой флагманский корабль, за которым по морям времени плывет Лондон… Тауэр не принято воспевать в стихах, но в его стенах было создано немало поэтических произведений, наиболее впечатляющим из которых является «Моя весна — зима моих забот» Чидика Тичборна. Это стихотворение было написано в ночь перед казнью (несчастный поэт был в числе заговорщиков, которые собирались возвести на трон Марию Стюарт)[86].

Я и не знал, что смерть в себе носил,

Что под моей стопой — моя гробница;

Я изнемог, хоть полон юных сил;

Я умираю, не успев родиться.

О мой Господь! Ты этого хотел? —

Вот — жизнь моя, и вот — ее предел[87]

От моста мы пройдем немного прямо, по улице, которая называется Бридж-стрит[88], а затем свернем налево на Кэндлевик-стрит[89]. Название свидетельствует о том, что здесь изначально селились изготовители свечных фитилей (то была особая профессия, а свечи делали другие мастера). Если свернуть направо, то можно выйти к Тауэру по Тауэр-стрит. В конце XV века ее упоминает в своем трактате «О занятии королевства Англии» (De occupatione regni Angliae) итальянский монах-августинец Доменико Манчини, сообщая, что на ней нельзя было найти ничего, кроме тканей. Членам одной гильдии было удобно селиться вместе, а покупателям тоже было удобно покупать конкретные товары в конкретных местах. Если понадобилось полотно — иди на Тауэр-стрит, а рыбу нужно покупать на Тэмз-стрит, тянущейся вдоль реки. Название улиц не всегда могло служить ориентиром.

Стивен Конлин. Устройство дома XVI века

Так, например, на Полтри-стрит[90], продолжении рыночного Чипсайда[91], очень скоро перестали торговать домашней птицей, поскольку престижное центральное расположение побуждало к торговле более дорогими товарами. Синьор Манчини сообщает, что здесь продавались «золотые и серебряные кубки, красители, разные шелка, ковры, гобелены и многие другие экзотические товары».

Неизвестный художник. Вид на мост из Саутуорка. Ок. 1630

Если попытаться сформулировать впечатление от средневекового Лондона предельно лаконично, то оно будет таким: «это город контрастов». Рядом с трехэтажным каменным домом знатного человека может находиться убогая пекарня, состоящая из двух каморок. В передней ведется торговля выпечкой, а задняя, где стоит печь, служит и производственным помещением, и жильем для пекаря и его семейства. Если мы позволим себе заглядывать в окна (а мы непременно это сделаем!), то контраст будет еще разительнее. В богатых покоях горит много свечей, на полу лежат ковры, стены затянуты гобеленами, стоит разнообразная мебель, посуда поражает роскошью, а у бедняков вся обстановка представлена кроватью с тюфяком, столом, парой-тройкой грубо сколоченных табуретов и несколькими сундуками, заменяющими шкафы. Большинство горожан в Средние века довольствовались самым необходимым и лишь по-настоящему богатые люди могли выйти за пределы этого minimum minimorum[92].

Кэндлевик-стрит переходит в Кордвайнер-стрит[93], на которой жили обувщики. Они могли шить обувь, но не могли заниматься ее починкой, для этого существовала гильдия сапожников. В архиве сохранился документ, посвященный судебному разбирательству по поводу нарушения гильдийных прав неким Томасом Этвудом, который, будучи членом гильдии кордвайнеров, принял в починку ранее изготовленные им сапоги. Нарушителю конвенции грозил штраф в полтора фунта (очень большие деньги), но он сумел оправдаться на том основании, что не занимался починкой как таковой а устранил дефект, допущенный им самим при изготовлении обуви. А это полностью соответствовало законам, согласно которым мастера были обязаны исправлять свои ошибки «безотлагательно и не требуя платы».

Антон ван ден Вингаерде. Вид на город Лондон и Лондонский мост. 1554

В торговых гильдиях за разделением сфер следили не столь придирчиво. Если торговцу вином представлялась возможность заодно купить по хорошей цене партию мехов, то он, не раздумывая, делал это, и меховщики не предъявляли ему претензий, поскольку сами тоже не упускали из рук «побочные» выгоды.

Мы выходим на большую (по меркам того времени) площадь к каменному собору Святого Павла, строительство которого началось в 1086 году, но освящен он был совсем недавно — в 1240 году. Это четвертый по счету (и третий каменный) собор, известный как «допожарный». Во время Великого пожара 1666 года собор выгорел изнутри, и городские власти решили, что лучше будет построить новый храм, нежели возиться с восстановлением старого. Не забываем, что мы находимся в середине XIII века, так что размеры собора должны произвести на нас ошеломляющее впечатление. Верхушка шпиля возвышается над землей на сто пятьдесят метров, в длину собор протянулся на сто восемьдесят метров, а в ширину — на тридцать. По тем временам Сент-Пол[94] был одним из крупнейших в Европе, но паломников привлекали не размеры, и не красивейшие витражи, а гробница святого Эркенвальда, бывшего епископом Лондонским во второй половине VII века. Гробница не пережила периода Реформации, вместо нее осталась только память, и ежегодно 30 апреля лондонцы вспоминают святого покровителя своего города и читают поэму «Об Эркенвальде» (De Erkenwaldo), написанную неизвестным автором в конце XIV века.

В Лондоне, в Англии, не так давно после того,

как Христос принял смерть на кресте

и дал начало христианству,

в городе этом был епископ, благословенный и святой;

Святой Эркенвальд…

Святой Эркенвальд «специализировался» на исцелении недужных. Поклонившись его гробнице, слепые прозревали, а калеки отбрасывали ставшие ненужными костыли… Так ли оно было или не так, каждый вправе судить по своему усмотрению и по своей вере. Но паломники стекались к гробнице Эркенвальда со всей Англии и чтили его в старину даже больше, чем святого Фому, поскольку «старым» святым традиционно отдается предпочтение перед новыми.

Впоследствии, во времена Елизаветы, вместо паломников к собору будут стекаться горожане, жаждущие не благодати, а свежих новостей. Неф собора, прозванный «променадом Павла»[95], станет чем-то вроде прообраза биржи. Здесь будут обмениваться новостями и заключать сделки. «В те времена это было модно для знати, придворных и вообще людей всех профессий, которые собирались в соборе Святого Павла к одиннадцати часам и прогуливались по серединному проходу до двенадцати, а после обеда делали это с трех до шести. Во время этого одни беседовали о делах, а другие обменивались новостями»[96].

Старый собор Святого Павла. Гравюра XIX век

Напротив собора есть харчевня, в которой подкрепляются паломники и живущие неподалеку горожане. Цены здесь относительно низкие, несмотря на центровое расположение — на пять пенсов можно наесться до отвала. Правда, разнообразием меню не балует, ни жаркого из оленины, ни фаршированных дроздов здесь не подают. Но мы-то с вами люди простые, нам будет достаточно кружки-другой эля, щедрой порции полбяной каши и жареного на вертеле цыпленка. Пудинг можно не спрашивать — густая овсяная каша, сваренная на крепком мясном бульоне и сдобренная разными вкусными добавками, появится двумя столетиями позже. А вот подкову кровяной колбасы можно прихватить на дорожку, ведь когда путник сыт, ноги идут быстрее.

Глава седьмая

От реформатора-неудачника до удачливого реформатора

The gas-lamps gleam in a golden line;

The ruby lights of the hansoms shine,

Glance, and flicker like fire-flies bright;

The wind has fallen with the night,

And once again the town seems fair

Thwart the mist that hangs i’ the air.

Amy Levy. A march day in London[97]

Реформатор-неудачник

От отца королю Генриху III досталось полуразвалившееся королевство. Казна была пуста, бароны своевольничали, Шотландия, пользуясь случаем, захватила ряд приграничных английских земель, да вдобавок ко всему требовал крупные суммы Рим, ведь король Англии считался папским вассалом. Несмотря на подтверждение Великой хартии вольностей, знать создавала королю проблемы по любому поводу, начиная с выплат Риму и заканчивая браком королевской сестры Элеоноры с французским аристократом Симоном де Монфором — баронам не понравилось, что свояком короля стал иностранец, пусть и обладавший английским титулом графа Лестера. Да и сам де Монфор показал себя не с лучшей стороны, выступив в 1263 году против своего венценосного шурина. Генрих и его сын Эдуард попали в плен к де Монфору, который в течение двух последующих лет правил Англией…

Впрочем, мы ведем речь об истории Лондона, а не об истории Англии и английских королей, так что нас вся эта суета особо не интересует, за исключением отдельных событий, отразившихся на жизни английской столицы. Относительно Генриха III можно сказать одно — его продолжительное правление не оставило заметного отпечатка в истории, поскольку все свои силы он тратил не на великие свершения, а на «мышиную возню» внутри своего шатающегося государства. Чем отличается хороший домовладелец от плохого? Хороший предвидит будущее и вовремя принимает меры по ремонту дома — перекрывает крышу, штукатурит стены и т. п. А плохой дожидается, пока крыша не протечет… Короче говоря, Генрих III был слабым королем, и все реформы, которые он пытался проводить, заканчивались там же, где и начинались. Впрочем, он ничего толком и не пытался делать, охотно препоручая государственные дела своим фаворитам.

Коронация Генриха III. Миниатюра. XIII век

Рассказы о королях предпочтительнее заканчивать на мажорной ноте. Следуя этому правилу, нужно сказать, что этот слабый король был приятным в общении человеком и утонченным ценителем искусств.

Статут еврейства — предпосылки и последствия

Евреи попали в Англию по протоптанной римлянами дороге, но наиболее ранние сведения о них содержатся в сборниках законов архиепископов Кентерберийского и Йоркского, датированных VI–VIII веками. Эти законы являются отражением канонических постановлений католической церкви, касающихся отношений между христианами и евреями. В хартии короля Мерсии Витглафа, изданной в 833 году, упомянуто о том, что Кройландский монастырь получил землю в дар от евреев.

Одним из основных занятий еврейской общины было ростовщичество, дело выгодное, но не вызывающее приязни у окружающих, ибо человеку всегда неприятно отдавать больше денег, чем ему дали взаймы (да и вообще отдавать деньги, даже в уплату долга, не очень-то приятно).

В 1066 году Вильгельм Завоеватель перевез в Лондон членов еврейской общины нормандского Руана. В обмен на королевское покровительство они должны были способствовать развитию денежного оборота в завоеванной Вильгельмом Англии — будучи прогрессивным правителем, Вильгельм предпочитал получать от своих вассалов дань не натурой, а монетой.

При Генрихе I Боклерке свод законов, утвержденный Эдуардом Исповедником, дополнился статьей, даровавшей евреям защиту и покровительство короля, который рассматривал их как свою собственность. Ничего плохого в этом не было — статус «королевской собственности» оберегал евреев от посягательств баронов и епископов лучше любой охраны. «Люди короля» могли свободно передвигаться по всей Англии и вести коммерческую деятельность без каких-либо ограничений. Более того — евреи подлежали не королевскому, а своему, иудейскому суду.

К середине XII века, в правление Генриха II, евреи проживали в Лондоне, Кентербери, Винчестере, Оксфорде, Кембридже, Норвиче, Стэффорде и ряде других городов, но при этом еврейское кладбище было только в Лондоне — до 1177 года евреям не разрешалось хоронить своих покойников в других местах.

Первый тревожный звонок для евреев прозвенел в начале сентября 1189 года, когда сын Генриха II Ричард Львиное Сердце запретил евреям (а также женщинам) появляться на своей коронации и вообще посещать королевский дворец в этот знаменательный день. Это было сделано из-за суеверных соображений, король опасался, что при помощи чародейства евреи или женщины могут «сглазить» его правление. Однако видные представители еврейской общины рискнули пренебречь запретом в надежде на то, что богатые подношения смягчат сердце грозного короля. Дело закончилось тем, что дворцовые стражники прогнали евреев прочь, причем не просто выпроводили, а именно прогнали, в грубой и оскорбительной форме. Вильям Ньюбургский в «Истории Англии» пишет, что «неистовые толпы, считавшие, что исполняют волю короля… ожесточенно набросились на толпу евреев, стоявших в ожидании у дворцовых ворот. Сначала они жестоко избивали их кулаками, но вскоре, разъярившись пуще прежнего, схватились за палки и камни. Тогда евреи обратились в бегство, во время которого многие были забиты до смерти, а другие были растоптаны и тоже погибли». За этим избиением последовали погромы еврейских кварталов во всех английских городах. Король, считавший евреев своей собственностью, этому не препятствовал, однако же, когда в 1192 году ему пришлось выкупать свою свободу у императора Священной Римской империи Генриха VI, еврейские деньги пришлись весьма кстати.

Между прочим, взнос еврейской общины был в три раза больше тех денег, что собрал для своего короля Лондон, но с тех пор отношение к евреям в Англии изменилось в худшую сторону. Вот характерный пример: когда глава бристольской еврейской общины в 1210 году не согласился выплатить крупную сумму, затребованную королем Иоанном Безземельным, король велел схватить упрямца, бросить в темницу и ежедневно вырывать у него по одному зубу до тех пор, пока он не согласится расстаться с деньгами (несчастный уступил после того, как лишился четырех зубов и, надо сказать, что ему крупно повезло, поскольку велик был риск лишиться всех зубов вместе с головой).

В 1253 году король Генрих III издал дискриминационный «Статут еврейства», который ознаменовал изменение официальной политики в отношении евреев. Отныне запрещалось строить новые синагоги, а в тех, что были построены раньше, евреям предписывалось вести себя тихо, чтобы не беспокоить соседей-христиан. Все отношения между евреями и христианами, вплоть до работы по найму, запрещались, но при этом еврейские общины облагались сборами в пользу местных христианских церквей. И, следуя установлению, принятому еще в 1218 году, все евреи старше семи лет должны были носить отличительный знак. Сначала знак был белым и имел форму скрижалей, но в 1275 году король Эдуард I изменил его на желтый. Попутно Эдуард запретил евреям заниматься ростовщичеством, но пятью годами позже отменил свой запрет, поскольку тот существенно уменьшил налоговые поступления в королевскую казну. Ну а 18 июля 1290 года Эдуард I издал указ, предписывавший всем евреям покинуть Англию. Ослушников ждала смертная казнь. Уезжавшие могли забрать с собой наличность и то имущество, которое они могли унести в руках, все прочее переходило короне. Запрет на проживание евреев был отменен только в 1656 году лордом-протектором Англии, Шотландии и Ирландии Оливером Кромвелем.

Кстати говоря, в средневековом Лондоне не было еврейского гетто, то есть изолированного района проживания евреев. Исторически сложилось так, что евреи предпочитали селиться к северу от Чипсайда, но там же, рядом с ними, жили и христиане, не видевшие ничего зазорного в таком соседстве. А вот выкресты (евреи, перешедшие в христианство) жили в значительном отдалении — на Нью-стрит, ныне известной как Чансери-лейн[98], где находилась их резиденция — Дом обращенных (Domus Conversorum), основанный в 1232 году при Генрихе III.

Eduardum occidere nolite timere bonum est

12 января 1327 года в Лондоне произошел Важный Прецедент. На заседании парламента, при поддержке группы лондонцев, в виде исключения допущенных в Вестминстер-холл, было принято решение о низложении короля Эдуарда II и передаче короны его старшему сыну пятнадцатилетнему принцу Эдуарду. Несмотря на то что принц отказался принимать корону из рук парламента и ждал официального отречения отца, короля все же низложил парламент. Прежде в истории Англии такого никогда не было.

Английский парламент на тот момент существовал немногим более полувека — с 1265 года, когда упоминавшийся выше Симон де Монфор, противостоявший Генриху III, решил укрепить свою власть созывом собрания нового типа, в которое, помимо баронов и высшего духовенства, вошли выборные депутаты — по два рыцаря от каждого графства и по два представителя от каждого крупного города.

Причины принятия парламентом столь необычного решения были изложены депутатами в декларации, известной как «Статьи низложения».

«Прежде всего, из-за того, что особа нынешнего короля не способна к самостоятельному правлению. Все то время, пока он [Эдуард II] пребывал на престоле, им руководили и управляли другие люди, которые давали ему худые советы, несшие бесчестье и разорение Святой Церкви и всему его народу… Он не желал следовать добрым советам и заботиться о добром управлении, а постоянно предавался суетным развлечениям и занятиям, совершенно неподобающим королевской особе, пренебрегая насущными делами своего королевства… Из-за отсутствия доброго управления он потерял королевство Шотландское и другие земли и сеньории в Гаскони и Ирландии, которые его отец оставил ему… По причине личных пороков и слабостей и доверчивого следования худым советам он разорил Святую Церковь… Он совершенно забросил свое королевство и в ходе своего правления сделал так, что оно вместе с его народом едва не погибло. И что еще хуже, своей жестокостью и своими пороками король показал, что нет никакой надежды на его исправление к лучшему»[99].

Все изложенное в «Статьях низложения» — чистая правда. Эдуард II действительно был никудышным королем. Кстати говоря — он стал первым в истории английской короны принцем Уэльским, получив этот титул в 1301 году (Уэльс находился под властью Англии с 1283 года). Эдуард приближал к себе малодостойных людей, и характер его взаимоотношений с фаворитами вызывал много пересудов. Достоверных данных в распоряжении историков нет, но с большой долей уверенности можно предположить, что Эдуард был бисексуалом. Вообще-то королю не обязательно быть образцом добродетели, важно, чтобы он умел править и ладил бы со своими вассалами, но с этим у Эдуарда были крупные проблемы. Из-за своего фаворита «номер один» Пирса Гавестона король испортил отношения с баронами, которые пытались воздействовать на него через парламент. Временная высылка Гавестона снизила градус напряжения между королем и баронами, но о какой-то нормализации отношений не могло быть и речи. Вскоре после того, как Гавестон вернулся ко двору, группа баронов во главе с кузеном короля Томасом Ланкастерским, захватила его и казнила по обвинению в нарушении законов королевства. Другой правитель на месте Эдуарда II сделал бы выводы из случившегося, но король завел себе нового фаворита — Хью ле Диспенсера Младшего, а заодно приблизил и его отца. Это привело к мятежу 1321 года, которое возглавил все тот же Томас Ланкастерский. Эдуарду удалось подавить мятеж и казнить зачинщиков, но победой это нельзя было считать, скорее — отсрочкой поражения.

Эдуард вел себя подобно римскому императору Калигуле, который говорил: «Пускай подданные меня ненавидят, лишь бы боялись». Подобную тактику нельзя назвать правильной, но иногда она срабатывает у сильных правителей, а Эдуард таким не был. Проигрыш шотландской кампании и поражение в войне с Францией не добавили королю популярности, а окончательный удар по его престижу нанес разрыв с супругой — королевой Изабеллой Французской, которая пребывала при дворе своего брата, короля Франции Карла IV, и отказывалась возвращаться к мужу. Особую пикантность этому скандалу добавляло то, что Англия и Франция совсем недавно воевали друг с другом. Выходило, что английская королева предпочла двору своего мужа не просто двор своего брата, а еще и двор, враждебный Англии. Постепенно вокруг Изабеллы собрались противники Эдуарда из числа английских баронов. Вдобавок королева заключила союз с графом Эно[100] Виллемом (Вильгельмом) I, который предоставил ей военную помощь как будущей родственнице — ее старший сын, принц Эдуард, был помолвлен с дочерью Виллема Филиппой.

Неизвестный художник. Портрет Эдуарда I. XIV век

24 сентября 1326 года Изабелла высадилась в Харидже[101] с войском, к которому сразу же начали примыкать отряды английских баронов. Формально Изабелла выступала не против супруга-короля, а против его фаворитов Диспенсеров, но всем было ясно, что правление Эдуарда подходит к концу. 16 ноября он и Диспенсер-младший были арестованы сторонниками Изабеллы (у короля, за исключением его фаворита, никаких сторонников к тому времени не осталось). Эдуарда посадили под арест и отняли у него Большую королевскую печать, которой стала заверять свои указы Изабелла.

Эдуард II принимает английскую корону. Миниатюра. «Хроники Англии». 1307–1327

Хью Диспенсера — младшего приговорили к повешению, потрошению, оскоплению и четвертованию. Этот вид казни, появившийся в Англии при Генрихе III, применялся к виновным в государственной измене. Сначала приговоренного вешали, но не до смерти, затем вынимали из петли, оскопляли, потрошили, четвертовали, а в конце — обезглавливали. С королем поступили не лучше. После отречения его содержали под арестом до сентября 1327 года, а затем убили изощренным способом — всунули длинный рог в его задний проход, а затем через рог ввели внутрь тела раскаленный медный прут и много раз провернули его (так, во всяком случае, гласит легенда).

Для Лондона история с низложением Эдуарда II имела особое историческое значение. Дело было не только в том, что парламент впервые лишил короля короны, но и в том, что этот акт был совершен при непосредственной поддержке жителей Лондона, присутствовавших на парламентском заседании. Это подчеркивало ту важную роль, которую играла столица в жизни королевства.

Спасибо королю Эдуарду II — если бы он не упорствовал с передачей короны сыну, то в истории Англии не было бы подобного демократического прецедента. С королем Карлом I, казненным 30 января 1649 года, вышла совсем другая история. Карл был свергнут в ходе революции, результатом которой стал переход от монархии к республике, а в низложении Эдуарда II ничего революционного не было. Народ показал короне, что с ним нужно считаться, только и всего.

Средневековый хронист Джеффри Бэйкер через тридцать лет после смерти Эдуарда написал, что приказ об убийстве низложенного короля был отдан королевой Изабеллой в весьма хитроумной форме. «Eduardum occidere nolite timere bonum est», — написала Изабелла тюремщикам, «случайно» забыв поставить запятую, определявшую смысл фразы. Eduardum occidere nolite, timere bonum est переводится как «Не убивайте Эдуарда, следует бояться поступать таким образом», а Eduardum occidere nolite timere, bonum est имеет противоположный смысл: «Не следует бояться убивать Эдуарда, так и поступайте». Королеву поняли правильно.

Жан Фуке. Возвращение Изабеллы Французской в Англию. Миниатюра. «Большие французские хроники». XV век

«Черная смерть»

В июне 1348 года, вскоре после начала англо-французского конфликта, вошедшего в анналы под названием Столетняя война[102], в Англию завезли чуму. В качестве «входных ворот» в хрониках называются разные порты, но местонахождение «ворот» не имеет большого значения. Важно то, что к осени того же года страшная болезнь добралась до Лондона, а к середине следующего года распространилась по всему Альбиону.

Принято считать, что в это пришествие «черная смерть» (так назовут чуму спустя три века) убила половину населения Англии. Можно предположить, что в Лондоне и других многолюдных городах смертность была еще выше, поскольку скопление большого количества людей способствует распространению инфекционных заболеваний.

Смертоносные эпидемии всегда сопровождаются голодом — вследствие нехватки рабочих рук поля остаются неубранными или незасеянными, а скот не получает должного ухода. Феодалы, составлявшие опору королевской власти, оказались на грани разорения, поскольку острый дефицит рабочей силы привел к значительному росту заработной платы. В особенно тяжелом положении оказались мелкие и средние землевладельцы. В 1349 году Эдуард III был вынужден издать «Ордонанс[103] о рабочих и слугах», обязывающий подданных наниматься на работу по старым расценкам, существовавшим до чумы. Тех, кто не соглашался на такие условия, арестовывали, клеймили как преступников и отправляли работать в принудительном порядке. Этот ордонанс «аукнется» в 1381 году народным восстанием под предводительством Уота Тайлера, но в середине XIV века будет казаться, что король нашел весьма удачное решение проблемы.

Чем лечили чуму? По сути — ничем. Больных оборачивали в простыни, смоченные холодной водой для того, чтобы снизить жар, или же давали им потогонные настои, чтобы болезнь вышла из организма вместе с потом. Широко применялось кровопускание, которое вплоть до середины XIX века считалось универсальным средством от всех болезней, кроме слепоты. Использовались и оригинальные методы лечения, такие, например, как прикладывание к чумным язвам капустных листов или свежепойманной рыбы. Но все это не помогало. Люди массово умирали, хоронить покойников не успевали, трупы разлагались на улицах и в жилищах… Спасение было только одно — бежать прочь от людей в какое-то уединенное место и оставаться там до тех пор, пока эпидемия не угаснет. Но редко у кого была такая возможность.

Пгоребение умерших от чумы. Миниатюра XIV век

Чума «ушла» в конце 1349 года, но часто возвращалась в виде относительно мелких вспышек, а впереди была Великая лондонская чума 1665–1666 годов.

Восстание Уота Тайлера

Что обычно делают восставшие?

Идут на столицу, или для того, чтобы свернуть находящегося в ней короля, или для того, чтобы высказать ему в лицо свои справедливые требования. Демократический подход требует считать все требования народа заведомо справедливыми, поскольку это правители бывают плохими и хорошими, а народ плохим быть не может.

Поводом к восстанию Уота Тайлера стала попытка взыскания недоимок по подушному налогу, предпринятая в городе Брентвуде[104] неким Джоном Бэмптоном, мировым судьей и членом парламента. 30 мая 1381 года произошла стычка мытарей с местным населением, в ходе которой несколько человек, сопровождавших Бэмптона, было убито, а самому ему удалось бежать. Возглавил восставших Уот Тайлер, кузнец, прежде сражавшийся за короля против французов.

Восставшие пошли к Лондону для того, чтобы сокрушить правительство, которое, по их мнению, беззастенчиво грабило народ, и предъявить четырнадцатилетнему королю Ричарду II свои требования — отмена зависимости крестьян от феодалов и ограничение феодальных прав, замена всех феодальных повинностей денежными платежами, введение свободной торговли по всей Англии, снижение налогов и, разумеется, амнистия для мятежников. Большая часть королевских войск находилась в то время на севере страны, у неспокойной шотландской границы, поэтому 13 июня повстанцы вошли в Лондон с юга и с запада. Король Ричард с приближенными укрылся в Тауэре.

Лондон погрузился в хаос. Представители низших слоев городского общества охотно присоединились к восставшим и занялись «восстановлением справедливости». Были разрушены или сожжены многие правительственные здания, а также прекраснейший Савойский дворец, служивший резиденцией Джону Гонту, сыну Эдуарда III и основателю дома Ланкастеров. Джон Гонт был в числе главных «угнетателей народа» — мало того, что дядя короля и фактический правитель государства, да вдобавок еще и сторонник религиозного реформатора Джона Уиклифа, которого в народе считали еретиком.

Жан де Ваврен. Убийство рыцаря восставшими крестьянами. Миниатюра. «Староанглийские хроники». 1470–1490

Убийствам некоторых королевских чиновников восставшие пытались придать вид «законной» казни, но большинство слуг короны было убито без приговора. Формально любая попытка прибрать к рукам чужое имущество каралась у восставших смертью, но многим все же удавалось «половить рыбу в мутной воде», отчего грабежи приняли массовый характер. То, что не было разграблено, уничтожалось. Особую ненависть у восставших вызывали иностранцы, главным образом — фламандцы, значительное количество которых проживало в Лондоне. Фламандцев легко можно было определить по характерному акценту, и это стоило жизни многим из них.

Горящие дома, беснующиеся толпы, трупы на улицах… Таким был Лондон в те мрачные дни.

Желая выиграть время, король Ричард 14 июня встретился с лидерами восстания в Майл-Энде, близ Тауэра, и согласился исполнить их требования. Пока шли переговоры, крупный отряд мятежников вошел в Тауэр через ворота, которые были открыты (?!) в ожидании возвращения короля. Архиепископа Кентерберийского Саймона Садбери, лорда-казначея Роберта Хейлза, и еще двоих человек — придворного врача и сержанта королевской стражи — показательно обезглавили, а затем пронесли их головы по городу и выставили на мосту. Прочие убийства представителей знати совершались без подобной торжественности. Король Ричард укрылся в замке Байнардс на юго-западе Лондона. Была надежда на то, что после удовлетворения требований восставших они покинут Лондон, но этого не произошло — ушла лишь незначительная часть. Мятежники, что называется, «вошли во вкус» и выдвинули новые требования, для обсуждения которых король на следующий день, 15 июня, встретился с Уотом Тайлером в Смитфилде, который тогда был юго-западным пригородом Лондона. В мирное время здесь торговали лошадьми, скотом и сельскохозяйственным инвентарем.

«За одними воротами, прямо возле города, находится ровное поле… Здесь каждую пятницу, если, конечно, нет какого-то торжественного праздника, показывают породистых лошадей, выставленных для продажи… Здесь и кони, подходящие воинам… и ломовые лошади с крепкими и сильными ногами, и дорогие кони, изящные, статные… В другой стороне отдельно расположены разные орудия земледелия, крупные свиньи, коровы с тугим выменем, огромные быки и мелкий скот. Здесь стоят кобылы, приученные к плугу, молотилке, парной запряжке; животы одних раздуты будущим приплодом, а рядом с другими резвятся их жеребята»[105].

Неизвестный художник. Портрет Ричарда II. 1390

Тайлер держался с королем без должного уважения, в частности дерзнул назвать его «братом». Король пропустил это мимо ушей и согласился с дополнительными требованиями мятежников, но присутствовавший при этом мэр Лондона Уильям Уолворт, возмущенный поведением Тайлера, попытался арестовать его. Тайлер оказал сопротивление, Уолворт ударил его мечом, а один из королевских оруженосцев завершил начатое дело. Королю Ричарду удалось успокоить собравшихся на поле мятежников. Этому поспособствовал отряд лондонских ополченцев, явившийся на помощь королю, так что обошлось без большой крови. После того, как мятеж был обезглавлен, подавить его не составило труда, тем более что с севера успело подойти королевское войско. За проявленную доблесть и верную службу королю Уолворт был награжден рыцарским титулом и большой пожизненной пенсией (титул в данном случае значил больше).

В 1592 году была издана книга Ричарда Джонсона «Девять достойных людей Лондона», одним из героев которой стал Уильям Уолворт. А поэт-романтик Роберт Саути, известный как автор сказки «Три медведя»[106], написал в 1794 году драму «Уот Тайлер», пронизанную революционным духом (что неудивительно, поскольку создавалось это произведение под впечатлением, произведенным Французской революцией)[107].

Будь прокляты эти налоги — один тянет за собой другой!

Наши министры — исполнители воли короля,

Они высасывают все, что мы имеем, и растрачивают это на пиршества,

Они заманивают или уводят силой наших мальчиков,

Которые должны стать опорой нашей старости,

Для того, чтобы пополнить свои армии

И накормить французских воронов!

Год следует за годом, а мы все еще ведем безумную войну,

Растрачиваем свои богатства,

Угнетаем наших несчастных крестьян,

Губим нашу молодежь…

И все это ради прославления наших правителей! [108]

К ноябрю 1381 года были подавлены последние очаги восстания. Слуги короля обходились с мятежниками точно так же, как те обходились с ними, — предавали смерти, не раздумывая.

Восстание Уота Тайлера дало нам много ценных сведений о структуре английского, в том числе — и лондонского, общества конца XIV века, благодаря спискам подозреваемых в причастности к восстанию, которые составлялись по всей Англии с указанием места проживания и рода занятий. Так, например, известная нам улица Кэндлевик ко второй половине XIV века изменила свою «специализацию» — теперь здесь жили не изготовители свечных фитилей, а прядильщики, вырабатывавшие грубую пряжу. Если башмачники предпочитали селиться кучно в западной части города, по соседству с седельщиками, то сапожники были разбросаны по всему городу, так было удобнее и для них, и для горожан. Также по всему городу жили пивовары, из чего можно заключить, что в те времена пиво в Лондоне варили буквально на каждом углу. Канатчики и ткачи соседствовали с красильщиками в Даугейте, расположенном между Темзой и Кэннон-стрит, а в Биллингсгейте, неподалеку от Тауэра, обосновались перчаточники. Кожевенники, ввиду сильной пахучести их ремесла, жили на северном краю города в Крипплгейте.

Убийство Уота Тайлера Уильямом Валвортом. Король изображён дважды, наблюдая за происходящим убийством (слева) и обращаясь к толпе (справа) Миниатюра. кон XIV века:

«Способы приготовления еды» — самая большая английская поваренная книга

Вообще-то этот рукописный свиток, написанный на позднем среднеанглийском языке около в 1390 года, не имел названия. «Способами приготовления еды» его назвали только при публикации в 1780 году. Известно несколько списков, самый полный из которых содержит двести пять рецептов. Составил эту книгу рецептов анонимный мастер — повар короля Ричарда II. Но важно не столько имя автора, сколько само описание английской королевской кухни конца XIV века. Ведь очень интересно узнать, что ели короли в старину и, если получится, приготовить себе королевское блюдо. Дерзайте — и у вас непременно получится, ведь большинство рецептов можно без проблем воспроизвести на современных кухнях.

Фаршированные цыплята?

Без проблем!

«Возьми цыплят и ошпарь их. Возьми петрушку и шалфей с другими травами; возьми чеснок и виноград, туго начини цыплят, свари их в крепком бульоне так, чтобы они стали мягкими. Выложи и посыпь сладкой пудрой».

Дозировки и время приготовления профессионалы высочайшего ранга не указывают, ведь они пишут для таких же профи, которым детали известны априори. Опять же — один любит, чтобы трав было больше, а другому подавай больше винограда. Да и цыпленок цыпленку рознь, одного нужно варить час, а другого — полтора. Но главное сказано — бульон должен быть крепким, а цыплята должны получиться мягкими.

Вам хочется чего-то посложнее?

Тогда попробуйте приготовить бланманже. Второй женой Ричарда II была дочь французского короля Карла VI Изабелла, так что при его дворе понимали толк во французских кушаньях.

«Возьми каплунов и свари их, затем вынь; возьми бланшированный миндаль, истолки и смешай с тем бульоном. Вылей [миндальное] молоко в горшок. Промой рис, положи туда, пусть поварится; затем возьми мясо каплунов, мелко нарви и добавь. Возьми лярд, сахар и соль, добавь к тому. Пусть поварится; после разложи и укрась красным или белым засахаренным анисом, и пожаренным в масле миндалем, и так подавай».

Некоторые названия могут озадачить, например — мука пейндемейна, которую нужно смешать с хорошим вином, добавить много кипрского сахара (еще одна загадка) или очищенного меда, а также шафрана и варить, а сваренный смешать с яичными желтками, добавить соли уже на блюде и посыпать сахаром и порошком имбиря. К счастью, у нас с вами есть Те, Кто Знает Все, — интернет-поисковики. Они подскажут, что мука пейндемейна — это пшеничная мука высшего сорта и тончайшего помола, из которой выпекали самый дорогой хлеб, называемый «пейндемейном», а кипрский сахар — это рафинированный тростниковый сахар, которым некогда славился Кипр.

Приготовление цыплят на вертеле. Миниатюра. XV век

Повар у очага. Гравюра. 1485 г.

А знаете ли вы, что к столу короля Ричарда подавали лазанью? Готовили ее следующим образом: «Возьми хороший бульон и вылей в глиняный горшок. Возьми муку пейндемейна и сделай тесто с водой, раскатай скалкой листы как бумагу; хорошо высуши и свари в бульоне. Возьми тертый руанский сыр [возьмите чеддер — не ошибетесь] и положи его со сладкой пудрой на тарелки, положи на него сваренную лазанью, настолько целую, насколько можешь, и сверху пудру и сыр; так дважды или трижды, и так подавай».

Не удивляйтесь частому употреблению сладкой пудры, то есть — молотого сахара. В те далекие времена слово «сладкое» было синонимом слова «вкусное». Как можно было подать королю несладкую лазанью? За такое и головы лишиться недолго.

Застолье. Миниатюра XIV века

А напоследок давайте приготовим пудинг по-ломбардийски.

«Возьми сырую свинину, сними кожу, убери сухожилия и истолки свинину в ступе с сырыми яйцами. Добавь сахар, соль, коринфский изюм [мелкий и без косточек], измельченные финики и толченые перец с гвоздикой; положи все в пузырь [чистый свиной или говяжий желудок], пусть сварится до готовности. Когда приготовится, разрежь; нарежь как стручки гороха; возьми крупный изюм и истолки в ступе. Протри его с красным вином. Добавь миндальное молоко. Подкрась сандалом и шафраном, добавь порошок перца и гвоздики, доведи до кипения. Когда закипит, возьми порошок корицы и имбиря, смешай его с вином, соедини все эти составляющие и проследи, чтобы было жидким; пусть не варится после того, как соединишь, и так подавай».

К сожалению, у нас нет сведений о том, как сервировался стол короля Ричарда II и вообще стол знатного человека во второй половине XIV века. Но имеются сведения из семидесятых годов следующего века от некоего Джона Рассела, автора «Книги воспитания»: «Ставь соль по правую руку своего господина, по левую — „вспомогательный“ хлеб. На нем оставь нож, затем клади белый хлеб, а рядом — завернутую в салфетку ложку». Что за «вспомогательный» хлеб?[109] Это были ломтики черствого хлеба, которые играли роль столового прибора в отсутствие вилок, например ломтиком можно было придержать кусок мяса, пока режешь его ножом. А для еды подавался свежий белый хлеб.

«Ход конем»

Король Ричард стал героем шекспировской пьесы «Ричард II», открывающей историческую серию в творчестве великого драматурга.

В одном лице я здесь играю многих,

Но все они судьбою недовольны.

То я — король, но, встретившись с изменой,

Я нищему завидую. И вот,

Я — нищий. Но тяжелые лишенья

Внушают мне, что королем быть лучше.

И вновь на мне венец. И вспоминаю

Я снова, что развенчан Болингброком

И стал ничем. Но, кем бы я ни стал,

И всякий, если только человек он,

Ничем не будет никогда доволен

И обретет покой, лишь став ничем[110].

Сын Джона Гонта Генрих Болингброк (прозвище указывает на место рождения — замок Болингброк в Линкольншире)[111] хотел отнять корону у бездетного Ричарда II и имел необходимую для этого поддержку знати и народа, но не имел возможности обставить передачу власти красиво, то есть — по закону. В истории имелся прецедент с низложением Эдуарда II, но у Генриха был немного другой случай — корона должна была перейти не к сыну низложенного короля, а к другой ветви дома (от Плантагенетов к Ланкастерам) и, кроме того, Генриху не хотелось попадать в зависимость от парламента, поскольку тот, кто давал корону, мог и отнять ее. Именно по этой причине Эдуард III не принял корону непосредственно от парламента, а дожидался отречения отца. Нужно было найти какое-то нестандартное решение, сделать искусный «ход конем»…

Генриху это удалось. Первым делом он заставил Ричарда подписать акт об отречении от престола, после чего тот положил корону на землю, словно бы отдавая ее Всевышнему. Это произошло 29 сентября 1399 года. А на следующий день, по предписанию Ричарда, в Вестминстер-холле собралась ассамблея (обратите внимание — не заседание парламента, а ассамблея, в которой участвовали те же парламентарии). Ассамблея была неким «исключительным» собранием, к тому же на ней не требовалось присутствия короля, которого у Англии на тот момент не было. Ассамблея утвердила отречение Ричарда, после чего Генрих предъявил свои права на трон и был избран королем.

Формально корона перешла к дому Ланкастеров, но на деле этот дом был ветвью дома Плантагенетов, поскольку отец Генриха был сыном Эдуарда III.

Лолларды

Простые лондонцы, да и вообще все низшие классы Англии не испытывали особого почтения к католическим иерархам, считая их угнетателями народа. Недаром же Уот Тайлер казнил епископов и требовал от короля, чтобы их число было бы сокращено до одного. Отношение к священникам и монахам тоже было, мягко говоря, прохладным. Вот показательный факт: Джон Нортгемптон, бывший мэром Лондона в 1382–1384 годах, особым актом снизил плату за совершение заупокойных богослужений, бывших одной из главных составляющих церковного благосостояния. На этом основании, а также из-за активной борьбы с монопольными правами купеческих гильдий, Нортгемптона принято считать лоллардом, хотя это и неверно — он был всего лишь прогрессивным реформатором, желавшим облегчить участь простого народа посредством снижения цен на товары и услуги.

Слово «лоллард» в переводе с голландского означает «бормочущий». Так, с долей презрения, было принято называть людей, не получивших академического образования на благородной латыни. По смыслу это прозвище можно перевести как «недоучка», если вообще не «неуч». Со временем смысл изменился на «еретик», потому что лолларды, бывшие сторонниками всеобщего равенства (можно сказать — средневековыми социалистами), активно выступали против католической церкви, а заодно и против государственной власти.

В 1395 году лолларды представили парламенту декларацию с изложением своих взглядов, известную как «Двенадцать выводов лоллардов». Для ознакомления горожан «Двенадцать выводов» вывесили на дверях Вестминстерского аббатства и собора Святого Павла (газет-то в то время не было, так что приходилось публиковать документы подобным образом).

Первый вывод — английская церковь, руководствуясь дурным примером Римской церкви, чересчур увлеклась делами светской власти.

Второй вывод — церемонии, используемые для рукоположения священников и епископов, не имеют библейских корней.

Третий вывод — практика целибата (церковного безбрачия) поощряет содомию среди духовенства.

Для светской власти представлял опасность десятый вывод, согласно которому христиане должны воздерживаться от сражений, в частности от войн, которые получают религиозные оправдания, таких как крестовые походы. На самом деле любые войны противоречат Божьим правилам, ибо Христос учил любить и прощать своих врагов.

Духовным учителем лоллардов был богослов Джон Уиклиф, которого впоследствии назовут «вечерней звездой схоластики и утренней звездой английской Реформации». Он выступал против власти папы римского, которого называл антихристом, критиковал епископов, занимавших светские должности, и осуждал такие порядки, как продажа индульгенций и симония[112]. В своем трактате «О гражданском господстве» (De civili dominio) Уиклиф требовал конфискации всего церковного имущества в пользу государства, что нашло понимание у Джона Гонта, разделявшего многие взгляды богослова-вольнодумца.

Вождем английских лоллардов стал Джон Олдкасл, рыцарь, долгое время пользовавшийся доверием короля Генриха V, который считал его одним из самых верных своих солдат. Из-за королевского покровительства Олдкаслу долгое время сходили с рук его еретические взгляды, но, как известно, всему когда-нибудь приходит конец — в сентябре 1413 года ему пришлось предстать перед церковным судом, который признал его еретиком и приговорил к сожжению на костре. Генрих V, продолжавший благоволить Олдкаслу, добился отсрочки приговора и, как можно предположить, участвовал в организации побега еретика из Тауэра.

Уильям Фредерик Йимз. «Заря реформации». Уиклиф, вручающий свой перевод Библии странствующим проповедникам. 1867

Сожжение одного из первых мучеников-лоллардов Джона Бэдби в бочке в 1410 г. Гравюра. 1563

По уму Олдкаслу нужно было бы бежать из страны, осесть где-нибудь на материке и жить, не привлекая к себе особого внимания. Но вместо этого он возглавил восстание лоллардов, которые в начале января 1414 года стали стекаться к Лондону со всей Англии. Лолларды были настроены крайне решительно — по пути они громили церкви и монастыри, а в столице собирались свергнуть короля (Генрих явно переборщил с либерализмом в отношении Олдкасла). Местом сбора были назначены поля Сент-Джайлса, западного пригорода Лондона. Повстанцев собралось не так уж и много — чуть более двухсот, но главную опасность для короны представляли не силы лоллардов, а их идеи и тот пример, который они подавали народу (восстание Уота Тайлера было совсем свежо в памяти).

В ночь с 9 на 10 января 1414 года королевское войско разгромило повстанцев. Олдкасл бежал еще до начала сражения, потому что численное превосходство было на стороне короля и поражение лоллардов выглядело неминуемым. Обвинения в государственной измене и ереси не оставляли лоллардам шансов — их ждала смерть на костре или в петле. Преследовались не только участники восстания, но и те, кого местные власти подозревали в сочувствии лоллардам.

На том месте, где сейчас находится Сент-Джайлс-сёркус, место встречи Оксфорд-стрит с Нью-Оксфорд-стрит, Чаринг-Кросс-роуд и Тоттенхэм-Корт-роуд, в старину стояли виселицы. Здесь 14 декабря 1417 года был повешен, а затем сожжен Джон Олдкасл, который долгое время скрывался в херефордширской[113] глуши.

Олдкасл стал одним из прототипов сэра Джона Фальстафа из шекспировского «Генриха IV». Изначально Фальстаф был Олдкаслом, но перед публикацией пьесы Шекспир изменил фамилию героя из почтения к потомку Олдкасла барону Кобэму.

ПРИНЦ ГЕНРИХ. Фальстаф, как в смертный час, исходит потом

И удобряет землю по пути.

Не будь он так смешон, он был бы жалок[114].

Надо сказать, что персонаж совершенно не похож на прототип — Олдкасл не был тучным трусливым хвастуном, но вторую часть «Генриха IV» Шекспир написал только благодаря Фальстафу, образ которого настолько понравился зрителям, что они требовали продолжения. От трагического до комического — один шаг.

Восстание Джека Кэда

В мае 1450 года в Эшфорде[115] вспыхнуло очередное народное восстание, поднятое неким Джеком Кэдом, выдававшим себя за побочного сына последнего графа Марчского Эдмунда Мортимера, который был связан с домом Плантагенетов двойными узами: с одной стороны, его отец по материнской линии приходился правнуком королю Эдуарду III, а с другой — мать Эдмунда была внучкой Джоанны Кентской, матери короля Ричарда II, последнего Плантагенета на английском троне.

Давайте вспомним, что у Ричарда II не было детей и примем во внимание, что Генрих VI, правивший Англией с 1422 года, не пользовался популярностью в народе. При таких раскладах единственный, хотя и побочный, сын графа Марчского мог надеяться стать королем…

Если уж говорить начистоту, то достоверных данных о Джеке Кэде, в особенности о его прошлом, сохранилось мало. Большинство историков опираются в своих выводах на «Новые хроники Англии и Франции» Роберта Фабиана, созданные в 1504 году. «Повстанцы выбрали капитана, которому дали имя Мортимер, — сообщает Фабиан, — и объявили, что считают его двоюродным братом герцога Йоркского, но чаще его звали Джеком Кэдом Гасконцем, а один из современных ему авторов утверждал, что он являлся бастардом Роджера Мортимера [отца Эдуарда Мортимера]».

1 июня 1450 года повстанцы разбили лагерь в Блэкхите, примерно на том же месте, где когда-то стояло воинство Уота Тайлера. Три дня они потратили на укрепление лагеря, который был окружен рвом и частоколом, а 4 июня предъявили королю свои требования, известные как «Протест бедных жителей Кента». В большинстве своем эти требования были схожи с теми, что выдвигал Уот Тайлер, поскольку в жизни простого народа за семьдесят лет ничего не изменилось. Новым было только требование судебной реформы — восставшим хотелось, чтобы «неправедный суд» был заменен праведным. Если восстание Тайлера было преимущественно крестьянским, то в войске Кэда, помимо крестьян и ремесленников, можно было встретить и незнатных рыцарей, и мелкопоместных дворян, положение которых мало чем отличалось от положения простолюдинов.

Решающее сражение состоялось не у стен Лондона, а на западе Кента, у города Севенокса, где 18 июня повстанцы разгромили десятитысячное королевское войско, после чего парламент потребовал от короля ареста недавно отправленного в отставку лорда-казначея Джеймса Файнса, которого восставшие считали главным виновником бедственного положения народа.

3 июля повстанцы вошли в Лондон с юга, через Саутворк. Генрих VI накануне бежал в замок Кенилворт, руины которого сегодня можно увидеть в Уорикшире[116]. Джек Кэд, выступавший под именем Джона Мортимера, торжественно провозгласил себя «лордом Лондона», коснувшись при этом мечом Лондонского камня, магического оберега английской столицы. Согласно древнему преданию, этот камень, оставшийся от римлян, обеспечивал благополучие города. Если бы с камнем что-то случилось, то Темза вышла бы из берегов и затопила Лондон (спите спокойно, с камнем все в порядке, сейчас он находится в стене одного из зданий на Кэннон-стрит и защищен крепкой решеткой).

Лондон. Кеннон-стрит. Входит Джек Кэд со своими приверженцами. Он ударяет жезлом о лондонский камень.

КЭД. Теперь Мортимер — хозяин этого города. И здесь, сидя на лондонском камне, я повелеваю и приказываю, чтоб в первый год нашего царствования на счет города из всех городских фонтанов било одно только красное вино. И отныне будет изменником тот, кто назовет меня иначе, как лордом Мортимером.

Вбегает солдат.

СОЛДАТ. Джек Кэд! Джек Кэд!

КЭД. Пристукнуть его.

Солдата убивают[117].

Старая история повторилась заново — убийства знати и богачей, грабежи, пожары. Сбежавший король предоставил лондонцев самим себе, и бороться с повстанцами пришлось городскому ополчению, которое после трехдневных боев смогло вытеснить повстанцев за мост, в Саутворк. Дальше в ход пошла дипломатия. Король даровал помилование всем, принимавшим участие в восстании, и через своих представителей — архиепископа Йоркского Джона Кемпа и епископа Винчестерского Уильяма Уэйнфлита — пообещал выполнить требования повстанцев, большая часть которых после этого разошлась по домам, а те, что остались при Кэде, ушли из Саутворка в провинцию, где занялись грабежами. 12 июля Кэд был ранен в бою с лоялистами, захвачен в плен и отправлен в Лондон, до которого он не доехал, поскольку ранение оказалось смертельным. Однако смерть не избавила Кэда от четвертования с последующим выставлением его головы на мосту.

Австралиец Филип Линдсей, специализировавшийся на средневековой английской истории, написал в 1934 году роман «Лондонский мост рушится», в котором рассказывается о восстании Джека Кэда[118].

Уильям Кекстон — английский первопечатник

Свою карьеру Уильям Кекстон начинал в учениках у богатого лондонского торговца шерстью Роберта Ладжа. Затем он завел собственное дело во фландрском Брюгге, где возглавил гильдию английских купцов. Судя по всему, торговля шерстью (а также оловом) приносила ему хороший доход, но Кекстон был из тех людей, чей разум открыт новому. Во время пребывания в Кёльне по торговым делам в 1472 году он изучил печатное дело и приобрел печатный станок, который привез в Англию в 1476 году, когда состоял в секретарях-переписчиках у герцогини Маргариты Бургундской, дочери герцога Йоркского Ричарда Плантагенета и сестры английских королей Эдуарда IV и Ричарда III[119]. Станок был установлен в Вестминстерской богадельне.

Первой печатной английской книгой стало «Собрание повествований о Трое» Рауля Лефевра, переведенное Кекстоном с французского языка. В предисловии к «Собранию» Кекстон пришет: «Переписывая одно и то же, мое перо исписалось, моя рука устала и ослабла, а мои глаза, долго смотревшие на белую бумагу, потускнели, и мое мужество стало не столь склонным к переписыванию, как было прежде… но я обещал разным джентльменам и моим друзьям предоставить им как можно скорее названную книгу, отпечатанную таким образом, который вы можете лицезреть, — она не написана пером и чернилами, как другие книги, которые каждый может получать только один раз, но все ее экземпляры были начаты и окончены в один и тот же день».

Новое дело Кекстон затеял не из высоких просветительских целей, а ради заработка (как сказал король Яков I[120] о торговце Бейтсе, отказавшемся платить увеличенную пошлину на ввоз пряностей, «купец всегда остается купцом»). В основном он печатал то, что в наше время назвали бы «популярной литературой», — религиозные брошюры, забавные рассказы и т. п., но в 1482 году он опубликовал «Всемирную хронику» монаха-бенедиктинца Ранульфа Хигдена, продолженную им самим до 1461 года. Всего же Кекстон выпустил более сотни книг, большинство которых были переведены или адаптированы к современным требованиям английского языка им самим, так что его вклад в лингвистику сопоставим с основанием печатного дела в Англии.

Дэниел Маклис. Уильям Кекстон показывает свой печатный станок в Вестминстере королю Эдуарду IV. 1851

Поэтому можно сказать, что Лондон не только столица Англии и Великобритании, но и столица английского книгопечатания.

Английская потница

В августе 1485 года Генрих Тюдор, граф Ричмонд, живший с 1475 в Бретани, высадился с войском в Уэльсе, разгромил в битве при Босворте Ричарда III и стал королем Генрихом VII, первым из дома Тюдоров. Так закончилась война Алой и Белой розы… На английской земле воцарился долгожданный мир.

Но, как известно, хорошее пиво всегда горчит[121]. Начало правления новой династии сопровождалось вспышкой загадочной болезни, известной под названием «английской потницы» или «потливой лихорадки». Эта болезнь и обстоятельства смерти Эдвина Друда являются величайшими загадками английской истории[122].

«Вот вам условия задачи, Уотсон, — сказал бы великий детектив Шерлок Холмс. — Высокая летальность, горячка, обильная потливость, ломота во всем теле и невероятная сонливость, являющаяся предвестницей вечного сна. Ваш диагноз?».

Диагноз неизвестен. Современная медицина могла бы его поставить, будь в ее распоряжении больше конкретики. Но даже самое подробное описание, приведенное Фрэнсисом Бэконом[123] в «Истории правления Генриха VII», не дает нужных сведений: «Это была чума, но, по всей видимости, не разносимая по телу кровью или соками, ибо заболевание не сопровождалось карбункулами, багровыми или синеватыми пятнами и тому подобными проявлениями заражения всего тела; все сводилось к тому, что тлетворные испарения достигали сердца и поражали жизненные центры, а это побуждало природу к усилиям, направленным на то, чтобы вывести эти испарения путем усиленного выделения пота. Опыт показывал, что тяжесть этой болезни связана скорее с внезапностью поражения, чем с неподатливостью лечению, если последнее было своевременным. Ибо, если пациента содержали при постоянной температуре, следя за тем, чтобы и одежда, и очаг, и питье были умеренно теплыми, и поддерживая его сердечными средствами, так чтобы ни побуждать природу теплом к излишней работе, ни подавлять ее холодом, то он обычно выздоравливал. Но бесчисленное множество людей умерло от нее внезапно, прежде чем были найдены способы лечения и ухода. Эту болезнь считали не заразной, а вызываемой вредными примесями в составе воздуха, действие которых усиливалось за счет сезонной предрасположенности; о том же говорило и ее быстрое прекращение»[124].

Неизвестный художник. Портрет Артура, принца Уэльского, который, возможно, умер от потницы в 1502 году в возрасте пятнадцати лет

Генетические методы исследования могли бы раскрыть тайну английской потницы, но, к сожалению, генетикам тоже не хватает материала.

Последняя вспышка этого загадочного заболевания случилась летом 1551 года, в правление короля Эдуарда VI, сына Генриха VIII Тюдора, самого известного из английских королей и, пожалуй, наиболее харизматичного из них.

Шесть раз был женат король Генрих, и все его жены вошли в историю.

Виртуоз и композитор Рик Уэйкман, участник рок-группы Yes, которую за ее более чем полувековую историю называют «Вечной, как Британия», в январе 1973 года выпустил альбом «Шесть жен Генриха VIII», основанный на личных интерпретациях музыкальных характеристик шести королев.

Глава восьмая

Лондон в период Реформации

The sun from the west glares back,

And the sun from the watered track,

And the sun from the sheets of glass,

And the sun from each window-brass;

Sun-mirrorings, too, brighten

From show-cases beneath

The laughing eyes and teeth

Of ladies who rouge and whiten.

Thomas Hardy. Coming up Oxford Street: Evening[125]

Qui est in culpa?[126]

Спросите любого школьника, и он вам скажет, что Реформацию начал король Генрих VIII. В принципе, так оно и есть, поскольку воля короля заставила жернова преобразований вращаться. Но нужно сделать одно важное уточнение: «жернова», то есть почву для преобразований, создал не король, она возникла задолго до его появления на свет.

Воля короля в те времена значила очень много, даже при наличии парламента, но Генрих не смог бы провести столь значительные реформы исключительно по своему желанию. Нет, его желания совпали с народными чаяниями, и потому произошла Реформация, процесс крайне болезненный, плохо продуманный и во многом непоследовательный, но тем не менее имеющий очень важное историческое значение — католическая Англия порвала с папским Римом и создала свою национальную независимую церковь.

История не признает сослагательного наклонения, но можно с уверенностью сказать, что если бы разрыв с Римом не состоялся в правление Генриха VIII, то он непременно произошел бы при ближайших его преемниках, ибо ситуация настоятельно того требовала. Возможно, процесс начался бы «снизу», в народе, а королю пришлось бы с ним смириться, как это было в Европе. Уникальной особенностью английской Реформации является то, что она стартовала по воле короля, но все могло быть и иначе.

Неизвестный художник. Портрет принца Генриха в год вступления на престол. 1509

Михель Зиттов. Потрет Екатерины Арагонской. ок. 1503–1504

Вообще-то, о предпосылках к Реформации в Великобритании не принято говорить упрощенно, словно бы мимоходом. Здесь нужна обстоятельность, но те, кому она нужна, могут найти множество серьезных трудов, посвященных этому вопросу, а мы будем предельно кратки, поскольку у нас идет разговор на совсем другую тему.

Католических иерархов в народе считали угнетателями, действующими в угоду чуждому и далекому Риму. Отношение народа к католической церкви наглядно проявилось во время восстаний Уота Тайлера и Джека Кэда, да и лолларды находили поддержку в народе. Светской знати засилье Рима тоже было не по душе. Давно минуло то время, когда бароны видели в Риме опору своей власти. Постепенно опора превратилась в нависающий над головой меч — через своих ставленников-епископов Рим контролировал всю политическую жизнь английского королевства. В качестве примера можно вспомнить хотя бы то, как папа Иннокентий III поддерживал короля Иоанна Безземельного в его противостоянии с баронами и даже помог тому снять с себя обвинение в клятвопреступлении (а времена-то, между прочим, были не те что ныне, когда сегодня можно говорить одно, завтра — другое, а послезавтра — третье).

Догматическое католическое учение не отвечало потребностям общества. Англичане искренне не понимали, почему они должны молиться Богу на латыни, которую знали только образованные люди. Большинство прихожан просто повторяли за священником Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae…[127] Согласно данным, которые приводит профессор Джордж Бернард (а лучшего специалиста по эпохе Генриха VIII у нас нет), в Англии конца тридцатых годов XVI века насчитывалось более девятисот религиозных домов — аббатств и монастырей, в которых проживало около двенадцати тысяч человек. Церковь владела большим количеством земель, причем — лучших. О том, какими были в большинстве своем монахи и как к ним относились в народе, можно судить по фольклору, по песням и преданиям, в которых монахи чаще всего изображаются пьяницами и обжорами, а иногда еще и развратниками. Короче говоря, служители церкви своим поведением дискредитировали в глазах англичан и себя и саму католическую церковь. Неспроста же повстанцы Уота Тайлера не только казнили архиепископа Кентерберийского Саймона Садбери, но и выставили его голову среди прочих голов на Лондонском мосту.

Семена, брошенные королем, упали на подготовленную почву и потому сразу же дали всходы. Но эти семена с таким же успехом могли быть занесены ветром откуда-нибудь из Германии, Нидерландов или Франции.

Генрих VIII и его шесть жен[128]

Генрих VIII, сын и наследник Генриха VII, второй английский монарх из дома Тюдоров, начал править Англией 22 апреля 1509 года, когда ему шел восемнадцатый год (по меркам того времени — уже не ребенок, но и не зрелый муж).

Генрих был третьим ребенком и вторым сыном Генриха VII и Елизаветы Йоркской. Трон должен был унаследовать его старший брат Артур, а самого Генриха готовили к принятию сана — Генрих VII хотел, чтобы младший сын стал архиепископом Кентерберийским и служил своему брату надежной опорой (не стоит забывать, что дом Тюдоров только-только занял трон и пока еще не успел как следует закрепиться на нем). Но принц Артур умер в апреле 1502 года, предположительно — от той самой загадочной английской потницы, и десятилетний Генрих стал наследником отца. Генриху VII удалось заключить выгодный союз с испанцами, женив Артура на инфанте Каталине, дочери Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, которые совместно правили объединенными испанскими землями. Во имя интересов Англии в том же 1509 году принц Генрих женился на вдове своего брата, которая вошла в историю как королева Екатерина Арагонская.

В молодости Екатерина славилась красотой. Но после множества выкидышей и проблем со здоровьем она сильно располнела. На официальном портрете неизвестного художника ей сорок лет.

Иоагн Корвус. Портрет Екатерины Арагонской. 1525

В течение первых двух лет пребывания Генриха VIII на троне государственные дела вершили архиепископ Кентерберийский Уильям Уорхэм и епископ Винчестерский Ричард Фокс. В 1511 году реальная власть перешла к кардиналу Томасу Уолси, имевшему большое влияние на молодого короля. В 1515 году Уолси стал лордом-канцлером и кардиналом.

Уолси был типичным царедворцем — алчным интриганом, думающим только о своей выгоде. Примечательно, что ликвидация английских монастырей началась при нем — он закрыл двадцать девять монастырей ради пополнения королевской казны, которую привык рассматривать как свою собственную.

Во время правления Уолси (давайте уж будем называть вещи своими именами), а именно в 1521 году, Генрих VIII выступил в защиту католической церкви от обвинений в ереси, выдвинутых немецким богословом Мартином Лютером, инициатором глобальной Реформации. С помощью философа Томаса Мора (так, во всяком случае, принято считать) король написал трактат «В защиту семи таинств»[129], за который получил от папы Льва X почетный титул Защитника веры. Этот факт имеет весьма важное значение — он свидетельствует о том, что изначально Генрих был не врагом, а союзником Рима.

Ганс Гольбейн Младший. Потрет Анны Болейн. Ок. 1535

Но в 1522 году Генрих увлекся Анной Болейн, дочерью сэра Томаса Болейна, бывшего в то время послом Англии при французском дворе. По свидетельству современников, Анна обладала притягательной внешностью, но при этом не соответствовала классическому канону красоты, принятому в то время — была смуглой, темноглазой и темноволосой.

Генриху VIII часто приписывают сочинение известной в народе баллады «Зеленые рукава», а другом, к которому обращается автор, считают Анну Болейн.

Ах, любовь моя, ты больно ранишь меня,

Тем, что так грубо меня отвергаешь.

Я любил тебя сильно с давних пор,

Наслаждаясь твоим обществом.

Зеленые рукава были всей моей радостью,

Зеленые рукава восхищали меня,

Зеленые рукава были моим золотым сердцем,

Кто, как не моя Леди Зеленые Рукава.

Связь с королем-реформатором сделала «Зеленые рукава» в глазах англичан неформальным гимном независимости. Содержание баллады вполне укладывается в историю развития отношений между Генрихом и Анной, которая отвергала ухаживания короля до тех пор, пока тот не заговорил о женитьбе. Название песни с точки зрения того времени выглядит игриво-легкомысленно и в то же время многозначительно, поскольку зеленый считался цветом куртизанок. Причины были сугубо практическими — на зеленом платье не оставалось следов после любовных игр на траве.

«Пусть с неба вместо дождя сыплется картошка, пусть гром грянет песню о зеленых рукавах, пусть хлещет град из леденцов и метет сахарная метель, пусть разразится буря соблазнов и наслаждений — я ничего не боюсь, потому что я нашел приют на твоей груди!»[130] — говорит Фальстаф миссис Форд в «Виндзорских насмешницах».

«Зеленые рукава» — не только гимн независимости, но и один из наиболее популярных лондонских маршей в XVI и XVII веках. Эту мелодию исполняют и в наши дни, во время различных исторических праздников и реконструкций, а в одном из пабов на Флит-стрит ее торжественно играют в момент открытия в качестве местного гимна.

Но вернемся к Анне Болейн. Страсть короля подогревалась надеждой на то, что новая жена родит ему долгожданного наследника (от Екатерины Арагонской у него была дочь Мария). К тому времени политическая ситуация в Европе изменилась и союз с Испанией потерял былое значение. Сначала Генрих склонялся к союзу с Францией, но затем заключил альянс с императором Священной Римской империи Карлом V, который приходился племянником Екатерине Арагонской. Генрих собирался выдать за Карла свою дочь Марию (близкородственность этого брака никого по тем временам не смущала), и если бы у Генриха не родилось бы наследника мужского пола, английская корона досталась бы сыну Карла и Марии. Однако в 1527 году помолвка была расторгнута, поскольку Генрих стал снова склоняться к союзу с Францией.

Королю не хотелось очередной Войны Роз (от прежней Англия едва успела оправиться), поэтому его наследник должен был быть законнорожденным. Абсолютно, неоспоримо законнорожденным. Это желание гармонировало с желанием Анны Болейн стать королевой. Генрих не ставил вопрос о разводе, а хотел аннулировать свой брак с Екатериной на том основании, что она прежде была женой его родного брата, ввиду чего брак Генриха и Екатерины мог формально рассматриваться как кровосмесительный. При этом исключалось из внимания разрешение на брак, данное папой Юлием II на основании утверждений Екатерины о ее девственности. Брак с Артуром, не подкрепленный супружескими отношениями, не мог считаться полноценным браком, но если Екатерина солгала… Было и еще одно правильно истолкованное обстоятельство: отсутствие у супругов сыновей якобы свидетельствовало о «небогоугодности» их брачного союза.

Королева Екатерина отказалась пойти навстречу желаниям своего венценосного супруга и не дала согласия на аннулирование брака. Папа римский Климент VII тоже не дал согласия, не столько потому, что вся эта история дурно пахла, сколько из-за своей подчиненности императора Карлу V, войско которого в 1527 году разграбило Рим и в любой момент могло это повторить. Ну а у Карла имелись свои причины — он таил обиду на Генриха из-за разрыва своей помолвки с Марией, позволявшей наложить руку на английский трон, и был оскорблен тем, что родную сестру его матери пытаются столь грубо лишить ее законных прав.

Томас Уолси, которому король поручил добиться у папы аннулирования брака, попал в опалу — его арестовали по обвинению в государственной измене, но Уолси сумел сохранить голову на плечах, умерев до суда. «Правой рукой» короля стал секретарь кардинала Уолси Томас Кромвель.

Пожалуй, следует отвлечься на время от короля Генриха для того, чтобы рассказать о Томасе Кромвеле — одном из выдающихся уроженцев Лондона.

Томас Кромвель

Первым делом автор должен попросить у читателей прощения за свое небольшое лукавство. Томас Кромвель родился на территории современного Лондона, но в XVI веке его родное Патни относилось к графству Суррей. Частью Лондонского графства этот приход стал только в 1889 году. Но Патни — это же так близко от Лондона, буквально рукой подать, так что давайте будем считать Кромвеля лондонцем, договорились?

Репутация у Патни в те времена была неважная, поскольку здесь, в глуши, имелось много разбойничьих притонов. Однажды Кромвель сказал архиепископу Кентерберийскому Томасу Кранмеру, что в молодости он был головорезом. Возможно, что под словом ruffian Кромвель имел в виду не разбойника, а наемника. Известно, что в юности он покинул отчий дом (отец его был трактирщиком, а Томаса эта стезя не устраивала), перебрался на континент, успел некоторое время прослужить в наемниках у французского короля, а затем поселился во Флоренции, где стал клерком в известном банкирском доме Фрескобальди, который был тесно связан с английским двором еще со времен Эдуарда I. Там Кромвель быстро сделал карьеру, а в 1515 году вернулся в Англию и осел в Лондоне. Сначала он занялся торговлей шерстяными тканями, а затем стал адвокатом и депутатом палаты общин (надо сказать — весьма радикально настроенным депутатом). В 1524 году Кромвель поступил на службу к лорду-канцлеру Томасу Уолси в качестве личного секретаря и управляющего имениями.

Опала Уолси стала для него не концом карьеры, а взлетом к ее вершинам. Оценив деловые и человеческие качества Кромвеля, Генрих VIII приблизил его к себе. В 1532 году Кромвель стал канцлером казначейства, а двумя годами позже — государственным секретарем, иначе говоря — главным министром короля. Кромвелю на тот момент было около пятидесяти лет, так что с точки зрения возраста его карьеру нельзя было назвать «головокружительной». Но с учетом происхождения и того, что в орбиту королевского внимания Кромвель попал лишь в 1530 году, его карьера именно такой и являлась.

С 1534 года парламент находился в руках Кромвеля, который четко и исполнительно проводил в жизнь указания короля по дискредитации папской власти и закрытию монастырей. В начале 1535 года Кромвель занял еще одну должность — генерального викария по церковным делам. Отныне он стал вторым человеком в государстве как в светской, так и в духовной сферах. За суровость, проявляемую при секуляризации церковного имущества, его прозвали «Молотом монахов». Он и впрямь был безжалостным, как молот.

В 1536 году у Кромвеля возник конфликт с королевой Анной, на которой Генрих женился в середине 1533 года. На первый взгляд, конфликт имел финансовую подоплеку и касался использования денег, вырученных от роспуска монастырей. Королева считала, что часть этих средств должна быть пущена на благотворительные цели, а Кромвель хотел, чтобы они остались в казне (и часть их была бы им элегантно прикарманена; что уж греха таить — высшим сановникам всегда было свойственно путать свою казну с королевской). У конфликта была и политическая сторона — по ряду причин Анна выступала за союз Англии с Францией, а Кромвель делал ставку на Карла V. Но главная причина заключалась в борьбе за влияние на короля (тогда еще мало кто понимал, что Генрих относится к людям, не выносящим стороннего давления).

Позиции верного слуги короля были крепки, а позиции родившей только девочку королевы, вторая беременность которой (мальчиком) в начале 1536 году закончилась выкидышем, сильно ослабли, особенно с учетом того, что ветреный Генрих увлекся другой женщиной — фрейлиной Джейн Сеймур. Анна объявила Кромвеля «врагом королевы», а тот, в свою очередь, обвинил ее в прелюбодеянии с несколькими придворными, в число которых входил и ее брат Джордж Болейн, виконт Рочфорд. Генрих добавил к этому обвинение в колдовстве — дескать, Анна колдовскими чарами вынудила его жениться на ней.

Ганс Гольбейн Младший. Портерт Томаса Кромевля. 1532–1535

По прошествии пяти веков и в отсутствие достоверных доказательств трудно судить о том, как все было на самом деле, но ряд историков, в том числе и упоминавшийся выше Джордж Бернард, считают, что обвинения в прелюбодеянии были обоснованными, правда, в основном это утверждение опирается на косвенное свидетельство, а именно — стихотворение епископа Рица Ланселота де Карля Épistre Contenant le Procès Criminel Faict à l’Encontre de la Royne Anne Boullant d’Angleterre[131], датированное 1536 годом. Но так или иначе, королева и пятеро ее любовников (мнимых или реальных) в мае 1536 года лишились своих голов на Тауэр-Хилл[132], а звезда Томаса Кромвеля засияла пуще прежнего…

Во внутреннем дворе Башни Тауэра стоит бывшая приходская церковь королевской крепости — церковь Святого Петра ad Vincula («в цепях»). Здесь, в ящике из-под стрел, фрейлины похоронили казненную королеву, потому что Генрих не хотел заниматься устройством похорон.

Звезда Томаса Кромвеля засияла пуще прежнего для того, чтобы вскоре погаснуть. 28 июля 1540 года он отдал свою голову королю на том же месте, где была казнена королева Анна. Казнь получилась неудачной — палач не смог отсечь голову с первого удара, а о том, сколько их всего было, хронисты умалчивают. Причина казни была стандартной — обвинение в государственной измене и ереси. Томас Кромвель стал тяготить короля, который почувствовал в его величии угрозу своей власти и решил проблему с присущей ему радикальностью. У короля была и еще одна причина для недовольства своим верным слугой, но о ней будет сказано чуть ниже.

Генрих VIII и его шесть жен (продолжение)

Влюбленность короля в Анну Болейн на всем семилетнем протяжении добрачного периода оставалась платонической, так, во всяком случае, можно заключить по дошедшей до нас переписке. Да и элементарная логика подталкивает к тому же выводу — вряд ли бы Генрих «дозрел» до брака, если бы получил желаемое раньше. Как гласит непристойная йоркширская пословица, твердость брачных намерений мужчины отрицательно коррелирует с уступчивостью женщины.

31 мая 1533 года в Лондоне состоялась доселе невиданная торжественная процессия — по центральным улицам, в роскошной карете, отделанной шитой золотом тканью, проехала невеста короля, одетая в белое платье и увенчанная золотым венцом. Лондонцы взирали на процессию без особого энтузиазма. Дело было не в отношении к новой королеве, а в резких политических переменах, от которых подданные властного и решительного короля не ожидали ничего хорошего. На следующий день, 1 июня, в Вестминстерском аббатстве состоялась коронация Анны… Ну а чем закончился этот брак, уже было сказано выше.

В ответ на «самовольную» женитьбу на Анне папа Климент VII в июле 1533 года отлучил Генриха от церкви. В свою очередь, Генрих инспирировал принятие парламентом 3 ноября 1534 года «Акта о супрематии», провозглашавшего короля и его преемников единственным верховным земным главой Английской церкви. По этому акту король получил все традиционные привилегии церковных иерархов, за исключением совершения богослужений. Разрыв с Римом состоялся, и надо признать, что Англия от этого нисколько не пострадала. С 1536 года началось закрытие монастырей, сначала меньших, а затем и всех остальных. Конфискованное церковное имущество легло в основу баснословных состояний английской светской знати, которая всецело поддерживала «благородное» начинание короля. Радость одних оборачивалась слезами других — лорды разбогатели, а несчастные монахи, многие из которых были немощными и не могли зарабатывать на пропитание, остались без средств к существованию и крыши над головой. В записях путешественников, посещавших Лондон ближе к середине XVI века, не раз упоминается о «множестве нищих».

Казнь Анны позволила Генриху жениться на ее фрейлине (и троюродной сестре) Джейн Сеймур. Джейн была совершенно не похожа на Анну, ни внешностью, ни характером. Говоря о ней, современники употребляли выражения вроде «белокурый ангел» или «воплощенная кротость». Третья жена не создавала Генриху никаких проблем и не пыталась встревать в государственные дела. Не исключено, что третий брак мог оказаться для Генриха последним, тем более что в октябре 1537 года Джейн родила королю долгожданного сына и наследника — будущего короля Эдуарда VI, но на двенадцатый день после родов умерла от родильной горячки, от которой в те доантисептические времена не была застрахована ни одна роженица.

Дэниел Маклайз. Встреча Генриха VIII с Анной Болейн. 1836

Итальянский композитор Гаэтано Доницетти прежде всего известен как автор оперы «Лючия ди Ламмермур», но в 1830 году он написал оперу «Анна Болейн», в которой выведен любовный треугольник «Генрих VIII — Анна Болейн — Джейн Сеймур». В последней сцене заключенная в Тауэр Анна слышит, как народ приветствует короля и новую королеву. «Нечестивцы! — восклицает она. — В этот ужасный час я не молю Небо о мщении и схожу в разверстую могилу со словами прощения, чтобы всеблагой Господь был так же милосерден ко мне!». Слова эти неслучайны — в народе ходили слухи о том, что смерть королевы Джейн была вызвана то ли предсмертным проклятьем, то ли ворожбой ее предшественницы.

Четвертый брак Генриха был сугубо политическим и устроил его Томас Кромвель, посоветовавший королю взять в жены представительницу какого-нибудь правящего протестантского семейства. Такой брак должен был укрепить политические позиции Англии и помочь Генриху в борьбе с Римом. Совет был хорош, поскольку Генрих серьезно опасался католической интервенции. Однако с подбором кандидатуры возникли проблемы — скандальный развод с первой женой и казнь второй создали Генриху плохую репутацию. Как, по легенде, выразилась дочь герцога Лотарингии[133] Мария де Гиз, к которой Генрих сватался еще до начала поисков супруги-протестантки, «хоть рост у меня и высокий, да только шея короткая».

Но ищущий всегда обрящет, вопрос только — что именно. В нижнем течении Рейна в те времена существовало Клевское герцогство, площадь которого превышала две тысячи квадратных километров. Проживало в нем около ста тысяч человек. У герцога Вильгельма было две сестры на выданье — Анна и Амелия. Для того чтобы показать королю «товар лицом», Кромвель отправил в Клеве придворного живописца Ганса Гольбейна Младшего, которому заказал портреты обеих девушек, но сам стал склонять короля к женитьбе на Анне, красоту которой восхваляли многие из тех, кто ее видел. Трудно представить, чтобы Гольбейн, хорошо знавший характер своего короля, рискнул бы отклониться от реальности в лучшую сторону, но, увидев Анну вживую, Генрих заявил, что он «не увидел ничего из того, что было представлено на картинах и в донесениях». Но Кромвель все же сумел склонить Генриха к женитьбе на том основании, что разрыв уже заключенного брачного контракта и отсылка Анны обратно в Клеве не только лишат Англию надежного союзника, но и окончательно погубят репутацию Генриха как жениха. Король уступил и 6 января 1540 года свадьба состоялась.

Ганс Гольбейн Младший. Портрет Анны Клевской. 1539

Ганс Гольбейн Младший. Портрет Джейн Сеймур. 1536

«Она мне совершенно не нравится и от нее плохо пахнет, — объявил придворным король после брачной ночи. — Я оставил ее нетронутой». Анна восприняла этот удар стойко — играла на людях роль королевы и ничем не докучала Генриху.

В июне 1540 года произошло два важных события. Король приказал арестовать Томаса Кромвеля, а Анну отослал в Ричмонд, объяснив это заботой о ее здоровье — где-то в Англии якобы снова появилась чума. В отсутствие Анны была проведена подготовка к аннулированию брака, что на этот раз не должно было стать проблемой, поскольку неконсумированный брак считался недействительным. Тем не менее были заготовлены еще два «козыря» — безрезультатная помолвка Анны с герцогом Лотарингским (о которой Генриху было известно до женитьбы) и заявление короля, что его склонили к браку против воли. У Генриха уже была наготове следующая кандидатура, фрейлина Кэтрин Говард, приходившаяся Анне Болейн двоюродной сестрой, а Джейн Сеймур — троюродной. Политический флюгер к тому времени сделал очередной поворот, и теперь Генрих (в какой уже раз!) пытался привлечь в союзники Карла V.

Портретная миниатюра Ганса Гольбейна Младшего, на которой, возможно, изображена Кэтрин Говард

Ганс Гольбейн Младший. Портрет королевы Кэтрин. 1545

Анна повела себя очень мудро — она сразу же согласилась аннулировать брак, за что получила от Генриха почетный титул «любимой сестры короля», ежегодную пенсию в четыре тысячи фунтов (огромнейшая сумма!), Ричмондский дворец и в придачу еще несколько пожалований. Условие было только одно — Анна должна остаться в Англии, но при желании она могла снова выйти замуж. Судя по свидетельству современников, неудавшийся брак перерос в дружескую приязнь — как «брат» Генрих оказался гораздо лучше, чем как муж.

В июле 1540 года, сразу же после аннуляции предыдущего брака, Генрих женился на Кэтрин Говард, супружеская неверность которой не вызывает сомнений даже у наиболее придирчивых историков. В феврале 1542 года Кэтрин поплатилась за свое легкомыслие головой и была похоронена там же, где и Анна Болейн — в церкви Святого Петра ad Vincula (кстати говоря, и Томаса Кромвеля похоронили здесь же).

В июле 1543 года пятидесятидвухлетний Генрих женился на леди Кэтрин Парр, успевшей к тридцати годам дважды овдоветь. Кэтрин удалось пережить своего венценосного супруга, скончавшегося 28 января 1547 года, и после выйти замуж в четвертый раз за родного брата Джейн Сеймур Томаса.

Лондон — меняющийся, но остающийся неизменным

Значительные перемены могут не налагать отпечатка на облик городов — меняется власть, меняется идеология, меняются законы, но постройки остаются прежними, как и быт горожан. Ну разве что некоторые памятники могут быть снесены или заменены на другие.

Во время Реформации было иначе. В Английском королевстве закрыли более тысячи монастырей и около двух с половиной тысяч богоугодных заведений. Ликвидация не всегда проходила гладко — изгнание «папских воронов» могло сопровождаться поджогом строений, совершаемым из хулиганских или идейных соображений (вашего дома больше нет, и это означает, что вы никогда больше сюда не вернетесь). Ну а если постройки сохранялись в процессе ликвидации, то их могли снести новые хозяева, ведь без перестройки монастырь нельзя превратить в резиденцию или фабрику. Так что в период Реформации Лондон активно «менял свое лицо» — одно сносили, другое строили, и так было повсюду. Изменялся не только облик районов, но и их значение — квартал, считавшийся престижным из-за находившегося в нем богатого монастыря, мог лишиться всего своего блеска, если на бывшей монастырской территории устраивались склады или мастерские. Или наоборот — захудалый монастырь мог превратиться в резиденцию влиятельного вельможи, озарявшего своим сиянием все вокруг.

Путешественники, посещавшие Лондон в сороковых-пятидесятых годах XVI века, упоминают и о «множестве развалин», и о «большом строительстве». Впечатление зависит от характера — один автор радуется тому, что на месте старой часовни появился «новый большой торговый дом», а другой сокрушается о «исчезнувшем духе благородной старины». То же самое можно наблюдать и в наши дни, когда встает вопрос о том, чтобы снести одно здание и выстроить на его месте другое. Никто не спорит с тем, что к историческому наследию следует относиться бережно, но если бы в Лондоне ничего не менялось, то он и сейчас оставался бы небольшим поселением близ форта, охраняющего мост.

Большим недостатком было отсутствие генерального плана застройки города и отсутствие должного контроля за ней, из-за чего город становился более тесным и менее удобным. Впрочем, об удобстве в те благословенные времена заботились мало, если, конечно, дело не касалось каких-то знатных особ. Что с того, что новые дома сузили улицу, превратив ее из проезжей в пешеходную? Повозки могут проехать и по соседней улице, ничего с ними не случится. Небольшие улочки могли исчезать полностью, как это часто случалось возле рынков, которые расползались во все стороны. Вчера вдоль улицы протянулся новый ряд прилавков, сегодня над ним поставили навес, чтобы можно было торговать в любую погоду, а завтра начнут возводить здесь дома, в которых можно и торговать с удобством, и жить.

Постановка в театре «Лебедь». Рисунок. 1596

Тюдоровская эпоха стала периодом бурного развития Лондона. Если в 1500 году в нем проживало около семидесяти пяти тысяч человек, то к 1600 году численность населения выросла втрое.

У Лондона есть одно уникальное свойство — способность постоянно меняться, оставаясь при этом неизменным. Не изменяется дух города, то невидимое, что ощущается на каждом шагу, та потаенная суть, которую Уильям Вордсворт называл «манящим ароматом Лондона». Во все века аромат у Лондона один и тот же — манящий, интригующий, многообещающий…

Трудности эпохи перемен

Все преимущества проживания в Лондоне перечеркивались одним весомым недостатком — в многолюдной столице королевства, полной соглядатаев и доносчиков, легко можно было лишиться жизни по обвинению в государственной измене или ереси. Истово соблюдаемое правило «в пабах не говорят о политике» берет начало от тех времен, когда простое сомнение в том, что королю удастся одолеть «проклятых французов» или каких-то других врагов, расценивалось как измена. На религиозные темы тоже не следовало распространяться, поскольку случайно или по неведению можно было изречь какую-то ересь.

Если политические и религиозные установки не меняются, то люди к ним со временем привыкают и допускают опасные оплошности редко. Но что делать, если установки меняются чуть ли не ежегодно.

Давайте поставим себя на место простого лондонца, жившего во второй четверти ХVI века… До 1525 года все религиозные книги были написаны на латыни, которую знали только образованные люди. У почтенного мастера-каменщика или ткача, не говоря уже об их подмастерьях, не было возможности еретически исказить библейский текст, но они могли сбогохульничать усомнившись в святости причастия или же назвав монахов «слугами Дьявола». Но в 1525 году протестант-реформатор Уильям Тиндейл напечатал собственный перевод Нового Завета на английский язык, который позволил «неподготовленным людям» (то есть — не изучавшим богословия) ознакомиться с текстом Библии. Следом за Новым Заветом Тиндейл перевел и часть Ветхого. Церковь объявила его переводы еретическими, а епископ Лондонский даже устроил их публичное сожжение на Тауэр-хилл, но преследование только увеличивало интерес к переводам. Однако на людях нельзя было упоминать о чтении Священного Писания на английском языке, ибо за это можно было поплатиться жизнью. Также следовало воздерживаться от любой критики папы римского, несмотря на все трения между Англией и Римом, ведь кто оскорблял папу, тот оскорблял саму церковь.

Однако в 1534 году парламент принял «Акт о супрематии», провозглашавший короля верховным главой Английской церкви. Отныне жизнью стали платить за хорошие слова, сказанные в адрес папы и его окружения. Начатая королем секуляризация монастырей потребовала изменения отношения к монахам. Теперь их можно было всячески хаять на людях, но нельзя было выказывать сострадание к ним и рассуждать о том, что монастыри делали много хорошего.

Карта Лондона. 1572 год

Протестанты отрицали пресуществление Святых Даров в таинстве причащения, поэтому после разрыва с Римом стало опасным заявлять, что во время таинства хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми. Хлеб остается хлебом, а вино — вином, и никак иначе! Однако неудачная женитьба на протестантке Анне Клевской (выходило так, что протестанты «обманули» короля, подсунув ему плохую невесту под видом хорошей) вызвала у Генриха охлаждение к протестантской вере. Католические ценности снова вошли в обиход — в 1542 году английский парламент принял «Акт о шести статьях», провозглашавший обязательность веры в пресуществление Святых Даров. «Предписано и введено в действие королем, нашим суверенным лордом, лордами духовными и светскими, и палатой общин… что если какое-либо лицо или лица в пределах этого королевства Англии или любых других королевских владений после двенадцатого дня июля, словом, письмом, печатанием, шифром или любым другим способом опубликует, станет проповедовать, учить, говорить, подтверждать, заявлять, оспаривать… что в благословенном Таинстве причащения под видом хлеба и вина на самом деле нет естественного тела и крови нашего Спасителя Иисуса Христа, зачатого от Девы Марии, или что после упомянутого освящения остается какая-либо субстанция хлеба или вина или любая другая субстанция, кроме субстанции Христа, Бога и человека… то каждый такой человек или лица, их помощники, утешители, советники, единомышленники и подстрекатели в этом… и должны подвергнуться суду и мучительной казни путем сожжения».

Натаниеэль Витток. Панорама Лондона в1542 году. 1849

Сегодня костер положен за одно, а завтра — за противоположное. Разумеется, многие люди допускали оплошности, а королевские соглядатаи намеренно провоцировали еретические высказывания, поскольку из имущества еретиков, отходившего в королевскую казну, доносчику выплачивалась премия. И чем состоятельней был человек, тем выгоднее было отправить его на костер.

При несовершеннолетнем короле Эдуарде VI, который сидел на троне с 1547 по 1553 год, сохранялись протестантские установки последних лет правления Генриха VIII (очередное изменение религиозного курса имело место в 1543 году благодаря влиянию последней жены короля, которая была рьяной протестанткой). В 1549 году «Актом о единообразии» была введена «Книга общих молитв», первая богослужебная книга англиканской церкви, заменившая ранее существовавшие латинские. Времена были не такие суровые, как при короле Генрихе, поэтому наказание за отказ использования или критику «Книги» было сравнительно мягким — священнослужитель штрафовался на сумму своего годового дохода и подвергался шестимесячному заключению. Правда, в третий раз заключение могло стать пожизненным.

Но после Эдуарда стала править его единокровная сестра Мария, при которой произошла реставрация католицизма. С февраля 1555 года в Англии начали сжигать на кострах протестантских лидеров, начиная с архиепископа Кентерберийского Томаса Кранмера, к которому королева Мария, прозванная Кровавой, испытывала стойкую личную неприязнь, поскольку он активно содействовал аннулированию брака Генриха с матерью Марии Екатериной Арагонской.

Искоренение «протестантской ереси» продолжалось до смерти Марии, скончавшейся в ноябре 1558 года. На престол взошла ее единокровная сестра Елизавета, дочь Генриха VIII и Анны Болейн. Сколь активно ни боролась с протестантизмом Мария, солидная часть английского общества продолжала оставаться верной этому течению, в то время как другая часть вернулась в лоно католической церкви. Елизавета поступила очень мудро. Она продемонстрировала свою приверженность курсу Реформации, но в то же время предоставила католикам возможность свободного вероисповедания. С 1559 года в Лондоне и во всей Англии наступил религиозный мир.

Джон Стоу и его «описание Лондона»

Около 1525 года в Лондоне, в семье члена гильдии изготовителей сальных свечей Томаса Стоу родился сын Джон. По каким-то причинам он не пожелал идти по отцовским стопам, а поступил в ученики к портному. Скорее всего, причина крылась в более высоких заработках портных. В ноябре 1548 года Джон Стоу стал членом портновской гильдии. Но прославился он не иглой, а пером. Он любил читать, собирал старинные книги и интересовался историей Англии, так что нет ничего удивительного в том, что со временем Стоу занялся написанием исторических трудов.

В 1561 году он опубликовал свой первый труд «Сочинения Джеффри Чосера, изданные ныне с дополнениями, доселе никогда не публиковавшимися». За ним последовало «Собрание английских хроник» и другие книги, но наибольшую известность и славу в веках Джону Стоу принесло «Описание Лондона», вышедшее в 1598 году. Это сочинение, посвященное лорду-мэру Роберту Ли, стало энциклопедией елизаветинского Лондона. Здесь есть все — и подробное описание районов, и исторические сведения, и легенды с преданиями, и данные о повседневной жизни горожан. «Описание Лондона» неоднократно переиздавалось, а в 1876 году вышло иллюстрированное издание, которое в наши дни является заветной мечтой любого коллекционера викторианских книг.

«Как римские авторы, прославляющие город Рим, вели его происхождение от богов и полубогов, от троянского потомства, так и Гиффри Монмутский, валлийский историк, для большей славы и подражания Риму, выводит основание славного города Лондона по тому же образцу, сообщая, что Брут, по прямой линии происходящий от полубога Энея, сына Венеры, дочери Юпитера, примерно в 2855 году от сотворения мира и за 1108 лет до рождества Христова, построил этот город недалеко от реки, которая сейчас называется Темзой, и назвал его „Тройнуант“ или „Тренуант“…» [134]

Рим, если кто не помнит, был основан в 753 году до н. э. Удивительно, что в своей борьбе с папским престолом Генрих VIII не использовал такой довод, как старшинство Лондона… Разумеется, все знают, что Рим значительно старше Лондона, но к легендам нужно относиться бережно, ведь они тоже относятся к историческому наследию. За исключением пассажа с Брутом и ряда других легенд, во всем остальном «Описание Лондона» предельно достоверно. Особую ценность ему придают имена реальных людей, часто упоминаемые автором. «В 1197 году Вальтер Брюн, горожанин Лондона, и его жена Розия основали больницу нашей Девы под названием Domus Dei, или „Сент-Мари-Спиттл“ близ епископских ворот Лондона, и была она облегчением для страждущих…».

Джон Стоу умер в 1605 году. Он похоронен в лондонской церкви Сент-Эндрю Под Шестом, где ему установлен памятник с надписью на латыни: «Либо делай то, о чем стоит написать, либо пиши то, что стоит прочесть». К счастью, эта церковь благополучно пережила и Великий пожар 1666 года, и нацистские бомбардировки Лондона. О том, откуда взялось столь необычное название, можно прочесть в «Описании Лондона» — оказывается, когда-то рядом с церковью ежегодно устанавливалось майское дерево[135].

Памятник Джону Стоу в церкви Сент-Эндрю

Глава девятая

Золотой век, революция, Реставрация и великий пожар

Earth has not anything to show more fair:

Dull would he be of soul who could pass by

A sight so touching in its majesty:

This City now doth, like a garment, wear

The beauty of the morning; silent, bare,

Ships, towers, domes, theatres, and temples lie

Open unto the fields, and to the sky;

All bright and glittering in the smokeless air.

William Wordsworth. Composed upon Westminster Bridge, September 3, 1802[136]

Золотой век

«Золотым веком английской истории» или «Елизаветинской эпохой» принято называть годы правления королевы Елизаветы I — с 1559 по 1603. 1558 год можно не считать, так как корона перешла к Елизавете лишь 17 ноября, и до конца года никаких изменений в жизни страны не произошло — готовились к коронации и ждали, как поведет себя новая королева.

Королева повела себя наилучшим образом — восстановила мир в истерзанном распрями государстве и обеспечила условия для экономического развития. До тех пор подавляющее большинство промышленных товаров, в том числе и стратегически важных, как принято говорить в наши дни, производилось на мелких предприятиях, в мастерских, которые при всем желании нельзя было назвать «фабриками». При Елизавете и при ее поддержке в Англии начали основывать крупные производства и значительно увеличили добычу угля, меди, а также других полезных ископаемых. Понимая, что выгоднее торговать не сырьем, а конечными продуктами, Елизавета запретила экспорт шерсти и суровья, что дало толчок развитию английской текстильной промышленности.

В 1565 году в Лондоне произошло крайне знаменательное событие — богатый купец Томас Грешем основал Королевскую биржу, ставшую первой английской торговой биржей. Образцом для нее послужила хорошо знакомая Грешему антверпенская. Церемония открытия состоялась 23 января 1571 года, и на ней присутствовала Елизавета, пожаловавшая бирже звание «Королевской».

Томас Грешем завещал доходы от помещений биржи для основания и содержания колледжа, в котором вольным слушателям должны были читаться бесплатные публичные лекции по астрономии, геометрии, физике, праву, богословию, риторике, музыке (стандартный набор дисциплин того времени). Для размещения колледжа Грешем отвел свой лондонский особняк в квартале Бишопсгейт[137], где колледж находился до 1768 года.

Колледж Грешема, распахнувший двери перед студентами в 1597 году, стал первым высшим учебным заведением Лондона. Он существует и поныне в том же самом виде. Поскольку в колледже Грешема нет экзаменов, дипломы здесь не выдаются — за ними надо отправляться в Оксфорд или Кембридж. Среди лондонцев выражение «обладатель грешемского диплома» используется в качестве синонима слова «неуч».

К 1570 году в Лондоне не осталось ни руин, ни пустых участков для строительства. Под застройку пошли даже старые оборонительные рвы, из освоения которых лондонцы извлекли двойную выгоду, поскольку засыпались они землей вперемешку с мусором (утилизация отходов и в те времена была серьезной проблемой). Дефицит земли взвинтил цены на нее настолько, что очень скоро в городе не осталось привольных усадьб с парками и садами. Особняки строились на расстоянии вытянутой руки друг от друга, а большинство зданий ставились впритирку. Возросла этажность — если раньше высоким считался трехэтажный дом, то теперь нормой стали дома в пять или шесть этажей. Но на деле шестиэтажный дом был восьмиэтажным, потому что жили и на чердаках, и в подвалах. Жилье там было самым дешевым (причем чердаки обычно стоили дороже сырых подвалов), потому что подниматься и спускаться по узким крутым лестницам было тяжеловато.

Времена, когда сразу за городской стеной начинались поля, канули в Лету — все прилегающие к стене районы активно застраивались жилыми домами и производственными зданиями. Лондон сделал первый шаг к превращению в мегаполис.

Вацлав Холлар. Первая Королевская биржа. Гравюра

Прокламация королевы Елизаветы I от 7 июля 1580 года

7 июля 1580 года Елизавета I издала прокламацию…

«Королевской прокламацией» называется официальное объявление, скрепленное большой королевской печатью. Согласно Акту о прокламациях 1539 года английские монархи наделялись правом издания прокламаций, которые, в отличие от королевских указов, не нужно было согласовывать с парламентом. Акт о прокламациях традиционно принято считать проявлением деспотизма Генриха VIII, но иногда обстоятельства требовали быстрого вмешательства, или же вопрос нуждался в серьезной проработке до издания указа. Согласно установленному порядку, королевские прокламации подтверждались соответствующими парламентскими актами. В прокламации, о которой сейчас идет речь, присутствует традиционная оговорка: «До принятия нового соответствующего сложившемуся положению акта парламента».

Если вы сейчас сидите или лежите, то, потрудитесь встать — королевские акты зачитываются и выслушиваются стоя. Исключение делается только для тех, кто не может стоять по состоянию здоровья.

«Ее Величество Королева обеспокоена состоянием города Лондона, являющегося местом ее проживания, а также его предместий и границ, которые расширяются с каждым днем вследствие огромного притока людей, что уже сейчас доставляет неимоверные неудобства и продолжит доставлять их в будущем… Кроме того, Ее Величество обеспокоена поддержанием здоровья своих подданных, которое в создавшихся условиях подвергается опасности… Огромное количество горожан, большая часть которых пребывает в крайней бедности… проживает скученно в тесных, переполненных строениях… Ввиду этого, если среди них вспыхнет чума или другая болезнь… то она распространится не только среди них, но охватит весь город и его окрестности и вызовет столько смертей, что потребуется личное вмешательство Ее Королевского Величества…

Ввиду создавшегося положения… повелеваем всем Нашим подданным… прекратить совсем или воздержаться от дальнейшего строительства новых домов и помещений, предназначенных для проживания людей, ближе, чем в трех милях от любых городских ворот Лондона, если в памяти ныне живущих не сохранилось никаких упоминаний о том, что в этих местах когда-либо прежде имелись таковые строения. Мы также повелеваем запретить сдавать в наем или вселять более одной семьи в помещение, или размещать их [новых жильцы] в уже заселенных домах».

Николас Хиллиард. Портрет Елизаветы I. Ок. 1573–1575

Нарушителей королевского распоряжения следовало помещать под арест до тех пор, пока они (или — за них) не внесут штраф. Вырученные таким образом деньги должны были направляться на содержание больниц и приютов. Строительные материалы конфисковывались в пользу города или прихода, в котором шло незаконное строительство. Еще раз подчеркивалось, что запрет на строительство касается мест «где, на памяти живущих ныне, никогда не было таковых строений». Уточнение было абсолютно логичным и необходимым, поскольку большинство деревянных домов по приходе в негодность не реставрировалось фрагментарно, а перестраивалось полностью.

Тех, кто вселялся «сверх регламента» в течение последних семи лет, предлагалось выселить за пределы Лондона «где много городов остаются незаселенными и по этой причине приходят в упадок». Выселение следовало произвести до следующего Дня Всех Святых, то есть — до 1 ноября 1581 года.

Прокламация носила явно утопический характер (только вряд ли кто-либо из отцов города осмелился бы объяснять это королеве). В «старом городе», то есть внутри городских стен, правило «один дом — одна семья» соблюсти было невозможно. Легко приказать выселить всех «лишних» за пределы Лондона, но как это сделать? Где взять на это средства? Королева предполагала, что ее воля заставит подданных послушно сняться с места и переехать в другие города, но кучно жили бедняки, у которых не было средств на переезд. А если у них и заводился лишний пенни, то его проще было сунуть в лапу приходского чиновника, чтобы должностное лицо закрыло глаза на количество проживающих. За городскими стенами контроль был более слабым, к тому же лишний пенни или шиллинг, не говоря уже о фунте, оказывал магическое воздействие на зрение стражей порядка и там. Прокламация королевы Елизаветы не оказала влияния на развитие Лондона, точно так же как не оказали его аналогичные документы, изданные ее преемниками. Лондон привык жить сам по себе, без посторонних подсказок.

Некоторые историки видят в Королевской прокламации 1580 года заботу о благополучии лондонских гильдий, члены которых были крайне недовольны наплывом чужаков, отнимавших у них заработок. Подобное мнение нельзя полностью сбрасывать со счетов, но и основополагающим считать его не следует. Суть вопроса заключалась не в обострении торгово-ремесленной конкуренции, а в перенаселении Лондона, как таковом. И вообще, короли старой доброй Англии не имели привычки недоговаривать чего-то в своих обращениях к подданным, времена тонких намеков и умолчаний наступят гораздо позже.

Экскурсия преподобного отца Гаррисона

С титулованием священника Уильяма Гаррисона, оставившего нам замечательное «Описание Англии»[138], впервые опубликованное в 1577 году, возникают некоторые сложности. Дело в том, что протестант Гаррисон, получивший степень бакалавра богословия в Крайст-Черч[139], в правление королевы Марии Кровавой перешел в католичество. Правда, в елизаветинские времена он рассказывал, как в 1558 году, перед кончиной Марии, вернулся в лоно протестантской церкви, но тем не менее его принято считать католическим священником. Так что экскурсию по лондонским жилищам елизаветинской эпохи нам проведет преподобный отец Гаррисон, а не преподобный Уильям Гаррисон[140].

Начнем мы с дома, в котором живут небогатые лондонцы. Не богатые, но не бедные, так что это не лачуга с несколькими убогими каморками, каждую из которых занимает одна семья, а — Дом! Дом фахверковый[141], побеленный или оштукатуренный снаружи. Покрыт он черепицей, которой в правление Елизаветы было покрыто большинство лондонских зданий, находящихся внутри городских стен. Дом узкий (налог же берется с фасада, да и вообще строился он «на последние деньги»), поэтому окна и двери тоже узкие, окна так вообще напоминают бойницы замков. При Елизавете I в Англии начали производить стекло, вследствие чего стеклянные окна из роскоши превратились в повседневность. По старинке, частыми решетками из прутьев или планок, закрывали окна только самые бедные жители города.

Пол на первом этаже может оказаться земляным, а выше он деревянный, при наличии средств дерево можно покрыть керамическими или каменными (верх роскоши) плитами.

Обоев в современном представлении в ХVI веке не было. Если возникало желание отделать стены, не столько ради уюта, сколько ради того, чтобы пустить пыль в глаза знакомым, то использовали (по мере снижения стоимости) шерстяные драпировки из ворстеда с набитым краской рисуноком, ткани или деревянные панели. «Сердцем» дома был очаг — печь или камин, которые служили как для приготовления пищи, так и для обогрева жилища. Камины принято критиковать за низкий коэффициент полезного (обогревательного) действия, но давайте не будем забывать о том, что печь надо топить долго, а камин дает тепло сразу же. Но, как говорится, suum cuique[142] — при желании можно было иметь и печь на нижнем этаже и по камину в каждой комнате. Как сказал однажды Оскар Уайльд[143], «деньги позволяют претворить в жизнь любую мечту».

Если прежде дорогую мебель и, вообще, любой избыток мебели и утвари, можно было встретить только в домах знати, то в правление Елизаветы «лишнее» могли позволить себе «небогатые ремесленники и фермеры, которые… завели привычку украшать свои шкафы тарелками, покрывать кровати гобеленами и шелковыми покрывалами, а свои столы — превосходными скатертями». Роскошь по-прежнему стоит дорого, но теперь она стала доступнее.

При слове «тарелка» нам сразу же приходит на ум нечто фаянсово-фарфоровое, но мы находимся в доме небогатого лондонца, к примеру — изготовителя сальных свечей, чей годовой доход не превышал пятнадцати шиллингов (вот представьте, что когда-то можно было прожить с семьей год на столь смешную сумму, за которую в современном Лондоне даже чашки кофе не купить!). Нет — фарфоровая посуда была только у богачей, а простые люди обходились керамической.

Гаррисон сетует на то, что «англичан превращают в изнеженных особ, стремящихся к чрезмерным удобствам». Примером может служить хотя бы то, что подушки в былые благословенные времена давали только роженицам, а в повседневном обиходе довольствовались хофарлотом — круглым толстым поленом, «на котором снились превосходные сны». На смену циновкам и соломенным тюфякам пришли мягкие перины, которые стало модно покрывать простынями. Куда ни взгляни, повсюду увидишь греховное потакание низменным телесным интересам.

В домах богачей было просторно. Сразу за входной дверью находился большой холл, откуда к верхним этажам, которых было два или три, шла лестница. Дома были устроены по галерейному принципу, помещений в них было много, так что даже самый последний слуга обычно жил в отдельной каморке. Здесь можно было встретить дорогие восточные ковры, в которых нога утопала по щиколотку, шелковое постельное белье и такие же скатерти, фарфоровую посуду, известную в Европе с ХIII века, и разнообразное обилие мебели — всякие шкафчики, этажерки и скамеечки. Понятие «свободного пространства» нашим предкам было чуждо, они стремились заполнить пространство вещами по максимуму. Несмотря на некоторую стесненность окружающего пространства, разного рода подсобные помещения (сараи, конюшни, пивоварни) находились не впритирку к дому, а на некотором отдалении от него. Критерий был таков — «не видеть, но слышать», то есть все подсобное должно было находиться в пределах слышимости.

Подведем итог: в ХVI веке лондонцы жили гораздо лучше, чем столетие назад, и это не может не радовать. Так порадуемся же и пойдем дальше.

Несчастный король Карл I

Елизавета I не вступала в брак и не имела детей, за что ее прозвали «королевой-девственницей», поэтому после ее смерти английская корона перешла к королю Шотландии Якову VI Стюарту, который и по отцу, и по матери приходился правнуком Маргарите, старшей дочери Генриха VII, основателя династии Тюдоров. Англией Яков правил как Яков I. Единой Великобритании при нем еще не существовало, Англия и Шотландия оставались суверенными государствами, которыми правил один король.

Начало царствования Якова в Англии ознаменовалось весьма тревожным симптомом — противостоянием короля и парламента, видевшего в новом монархе чужака (и чуть ли не узурпатора). Противостояние закончилось роспуском парламента в 1611 году. Король вроде как победил, но эта победа была пирровой, потому что английская знать хотела держать короля под контролем, а в народе мудро считали, что «две грызущиеся собаки лучше одной обнаглевшей» (это известное выражение принято приписывать французскому философу Рене Декарту, но в его произведениях оно не встречается). Под давлением знати в 1621 году Яков созвал новый парламент, но вскоре распустил его. Очередной парламент, созванный в 1624 году, могла ожидать та же участь, но весной 1625 года Яков I скончался. Обе короны, английская и шотландская, перешли к двадцатитрехлетнему Карлу, старшему сыну покойного короля, который был соправителем отца в последние годы жизни.

Неизвестный художник. Портрет Иакова I. XVII век

Говоря о правлении Якова I, историки в первую очередь вспоминают о том, что при нем началось формирование английской колониальной системы — в 1607 году в Виргинии[144], известной со времен правления Елизаветы I, был основан Джеймстаун, затем английские поселения появились на Бермудских островах и в Индии, а в 1620 году «отцы-пилигримы»[145] основали Плимут, положивший начало Новой Англии. А еще при Якове прошло покорение Ирландии… Разумеется, колонии и Ирландия имели большое значение, но главной особенностью правления Якова I все же стала стойкая конфронтация между королем и парламентом, которая стоила сыну и преемнику Якова головы.

«Тогда Карл, стоявший до сих пор с покрытой головой, снял шляпу и отбросил ее в сторону; затем расстегнул одну за другой все пуговицы своего камзола, снял его и бросил рядом со шляпой. Вслед за этим, так как было холодно, он потребовал свой халат, который ему и подали.

Все эти приготовления были сделаны с ужасающим спокойствием. Можно было подумать, что король готовился лечь в постель, а не в гроб.

Наконец он откинул со лба волосы и обратился к палачу:

— Они вам не помешают? Если хотите, их можно перевязать шнурком.

Говоря это, Карл смотрел на палача так пристально, как будто хотел проникнуть сквозь маску неизвестного. Этот взгляд, такой открытый, такой спокойный и уверенный, заставил палача отвернуться… Видя, что палач не отвечает, король повторил вопрос.

— Будет достаточно, если вы их уберете с шеи, — ответил тот глухим голосом.

Король отвел волосы обеими руками и посмотрел на плаху.

— Эта плаха очень низка, — сказал он. — Нет ли другой, повыше?

— Это обыкновенная плаха, — отвечал человек в маске.

— Рассчитываете вы отрубить мне голову одним ударом?

— Надеюсь! — отвечал палач.

Это слово было сказано с таким жутким выражением, что все присутствующие, кроме короля, вздрогнули.

— Хорошо, — сказал Карл. — А теперь, палач, выслушай меня.

Человек в маске сделал шаг к королю и оперся на топор.

— Я не хочу, чтобы ты ударил меня неожиданно, — сказал ему Карл. — Я сначала стану на колени и помолюсь; погоди еще рубить.

— А когда же мне рубить? — спросил человек в маске.

— Когда я положу голову на плаху, протяну руки и скажу: remember, тогда руби смело»[146].

В широко известном романе Александра Дюма «Двадцать лет спустя» король Карл представлен в образе благородного рыцаря, а его оппонент Оливер Кромвель (кстати — дальний родственник Томаса Кромвеля) восхищения не вызывает. Англичанам должно быть стыдно, что Карл I получил мировую известность благодаря произведению французского автора, но что поделать — и Вальтер Скотт, и Роберт Льюис Стивенсон, и Генри Райдер Хаггард вместе с Артуром Конан Дойлем почему-то не заинтересовались противостоянием Карла и Кромвеля. Но это упущение всегда можно исправить, было бы желание.

От своего отца Карл I унаследовал не только неприязнь к парламенту, но и фаворита — Джорджа Вильерса, первого герцога Бекингема, того самого, которому Александр Дюма приписал романтические отношения с королевой Анной Австрийской, супругой короля Франции Людовика XIII. Но на самом деле, если судить по целому набору данных, отношения подобного характера связывали Бекингема с королем Яковом I. Любовь короля вознесла захолустного лестерширского дворянина к заоблачным высотам — Бекингем занимал должности шталмейстера, лорда-распорядителя, лорда-адмирала Англии и лорда-констебля[147]. Начав с пожалования титула виконта, Яков возвысил Бекингема до герцога. Можно сказать, что в последние годы жизни короля Якова Англией правил не он, а герцог Бекингем.

Впервые Карл I распустил парламент на четвертом месяце своего правления, поскольку вместо семисот тысяч фунтов, необходимых для продолжения участия Англии в Тридцатилетней войне[148], палата общин предложила ему только сто двенадцать тысяч и вдобавок ограничила одним годом право короля на получение грузовых и весовых таможенных сборов, несмотря на то что Яков I пользовался таким правом пожизненно. Но уже в августе того же года парламент был созван снова…

Антонис Ван Дейк. Портрет Карла I с трех сторон. 1635–1636

Букингемский дворец в XVII веке. Гравюра. 1710

Почему Яков и Карл то распускали парламент, то созывали его снова? Потому что большего они позволить себе не могли — уничтожение института парламента грозило крайне неблагоприятными последствиями. Так что короли действовали по следующей схеме — распускали парламент для того, чтобы единолично решать вопросы, но потом созывали его и требовали задним числом утвердить эти решения.

Принудительные займы (то есть — налоги, вводимые королем без парламентского утверждения) вызывали большое недовольство у подданных, особенно с учетом того, что тех, кто отказывался выплачивать эти незаконные поборы, сажали в тюрьму. Считая, что не следует тратить огромные средства на ведение военных действий, парламентарии были абсолютно правы, но король Карл думал иначе и настойчиво пытался подчинить парламент своей воле.

В начале июня 1628 года парламент представил Карлу I «Петицию о праве», содержание которой сводилось к следующему:

— никакой налог или заем не может вводиться без согласия парламента;

— наказания без законного суда быть не может;

— объявление в мирное время военного положения незаконно (Карл пользовался этой уловкой для того, чтобы иметь свободу действий).

Ничего нового в «Петиции» не было, по сути, парламентарии напоминали королю о тех правах, которые были дарованы подданным его предшественниками. Карл I ответил на петицию уклончиво, в стиле «король желает, чтобы право осуществлялось в соответствии с законами и обычаями королевства». Парламентарии же хотели видеть стандартную королевскую резолюцию soit droit fait comme est desire[149], которой утверждались частные парламентские акты. Также палата общин требовала смещения Бекингема и предания его суду. В такой ситуации королю не оставалось ничего другого, как распустить парламент на очередные «каникулы», которые на сей раз затянулись на одиннадцать лет. Вопрос с Бекингемом решился сам собой — 28 августа 1628 года герцог был убит неким Джоном Фелтоном, офицером, которому когда-то было отказано в присвоении капитанского чина[150].

В конечном итоге конфликт исполнительной и законодательной властей вылился в гражданскую войну 1642–1646 годов, приведшую к замене монархии на республику. Карл мог бы сохранить свою власть в ограниченном виде, но он не соглашался ни на какие уступки и в результате лишился головы. Казнь, состоявшаяся в Уайтхолле 30 января 1649 года, прошла с отклонениями от обычного церемониала — демонстрируя публике голову Карла, палач не произнес традиционного «вот голова изменника». Кстати говоря, Карла казнили не на Тауэр-хилл, а на улице перед Уайтхолльским дворцом.

От Уайтхолльского дворца, построенного по распоряжению Генриха VIII к 1532 году, в наше время остался только небольшой Банкетный зал более поздней постройки (1622) и память в виде улицы Уайтхолл. А ведь в свое время этот дворец, выстроенный из белого камня[151], считался крупнейшим в Европе — более полутора тысяч комнат! Генрих VIII праздновал здесь свадьбы с Анной Болейн и Джейн Сеймур… 4 января 1698 года один из дворцовых слуг легкомысленно вывесил мокрое белье слишком близко к наполненной углями жаровне и оставил его без присмотра. Высохнув, белье загорелось, огонь перекинулся на обстановку и через пятнадцать часов деревянный дворец, сумевший благополучно пережить Великий пожар 1666 года, сгорел практически полностью.

Питер Пауль Рубенс. Портрет герцога Бэкингема. 1617–1628

Уайтхолл считается главной улицей Лондона, поскольку здесь расположены важнейшие государственные учреждения, такие как Кабинет министров, Министерство обороны, Адмиралтейство и др. Здесь нет ни магазинов, ни ресторанов, поскольку их негде размещать, ведь жилых домов здесь тоже нет. Туристы обычно проходят по Уайтхоллу быстрым шагом, останавливаясь лишь у здания Королевской конной гвардии для того, чтобы посмотреть церемонию смены караула, которая проводится ежечасно. Но говорят, что каждый год в ночь на 31 января по правой стороне Уайтхолла от здания Кабинета министров к Чаринг-кросс[152] медленным шагом проходит король Карл I, одетый в черное. Свою голову король несет в правой руке. Дойдя до Чаринг-кросс, король церемонно кланяется своему памятнику, после чего тает в воздухе.

Прижизненную конную статую короля Карла I работы известного французского скульптора Юбера Ле Сюера во время Английской революции отдали на переплавку меднику Джону Риветту, который спрятал ее в склепе церкви Святого Павла в Ковент-Гардене, а после Реставрации продал королю Карлу II, сыну Карла I. Статуя была установлена в 1675 году на том месте, где были повешены восемь человек, входивших в число тех пятидесяти девяти, которые подписали смертный приговор Карлу I.

Лондон во времена английской революции

На Коулман-стрит, что на северной границе Лондонского Сити, изначально селились угольщики, которым с их дымным ремеслом нечего было делать в центральной части города[153]. Труд угольщиков, пережигавших дерево в уголь, был тяжелым, а платили за уголь не так уж и много, поскольку предложение соответствовало спросу. Небогатые труженики тяготели к «справедливому» протестантизму больше богачей, так что нет ничего удивительного в том, что Коулман-стрит сначала стала оплотом лондонских лоллардов, а при Карле I — оплотом оппозиции.

К участию Англии в Тридцатилетней войне[154] лондонцы относились весьма прохладно, точно так же, как и к прочим «ненужным» войнам, то есть — не затрагивающим непосредственно интересы государства. Высокие политические интересы вызывали у простых людей недоумение. Так, например, поддержка гугенотов (французских протестантов-кальвинистов)[155] воспринималась в народе как помощь французам, вечным врагам англичан. Короче говоря, лояльность лондонцев во времена Карла I оставляла желать лучшего. Многие из тех, кого король обвинял в измене, находили себе убежище в столице, буквально у него под носом. Видных оппозиционеров, таких, например, как Оливер Кромвель, на лондонских улицах нередко приветствовали одобрительными возгласами… Если бы король понимал настроение народа, то, скорее всего, вел бы себя иначе, но Карл считал причиной всех бед «вредный» парламент, который постоянно пытался вклиниться между королем и его подданными.

Клас Янсон Висхерю Панорама Лондона. 1616

В 1637 году в Шотландии вспыхнуло восстание, спровоцированное попыткой ввести англиканские обряды в местных церквях. В начавшейся войне шотландцы одержали несколько значимых побед. Ради получения средств на продолжение войны Карл I в апреле 1640 года созвал парламент, который был распущен уже в начале мая и потому получил название Короткого парламента. Новый парламент начал работу 3 ноября 1640 года и не прекращал ее до 1653 года, почему вошел в историю под названием Долгого парламента.

Парламент принял Трехгодичный акт, по которому парламент должен был созываться каждые три года, вне зависимости от воли короля, а также акт, допускавший роспуск парламента только по решению парламентариев. Постановлением парламента были ликвидированы Звездная палата (чрезвычайный суд при короле, созданный Генрихом VII) и Высокая комиссия, контролировавшая деятельность церкви. Кроме того, парламент заставил короля казнить (по стандартному обвинению в государственной измене) его фаворита Томаса Уэнтуорта, первого графа Страффорда.

Аппетит, как известно, приходит во время еды. 1 декабря 1641 года Долгий парламент представил королю «Великую ремонстрацию»[156] — список из двухсот четырех пунктов, в которых перечислялись злоупотребления королевской власти. Англия к тому времени лишилась не только Шотландии, но и Ирландии, где в октябре 1641 года вспыхнуло восстание. В ответ на «Ремонстрацию» Карл приказал арестовать пятерых лидеров палаты общин — Джона Пима, Артура Хаселрига, Джона Хэмпдена, Уильяма Строда и Дензила Оллеса, но они укрылись на Коулман-стрит, а лондонцы в ответ на королевский произвол создали ополчение (милицию). После первой же стычки королевских войск с милицией Карл I бежал из Лондона в Йорк и начал собирать вокруг себя лояльные войска.

Лондон стал центром оппозиции. Большинство горожан поддерживали парламент не только на словах, но и на деле — деньгами и оружием. Сторонников парламента, носивших короткие стрижки, прозвали «раундхедами» («круглоголовыми»), а сторонников короля — «кавалерами». Подавляющее большинство раундхедов были приверженцами кальвинизма. По логике королевской столице полагалось быть образцом лояльности, но дело в том, что Лондон был не королевским, а буржуазным городом. А буржуазии хотелось свобод.

13 ноября 1642 года в десяти километрах от Лондона, у деревни Тернем-Грин, состоялось сражение между шедшими на Лондон кавалерами и вышедшими им навстречу раундхедами. Впрочем, это противостояние вряд ли можно называть «сражением», ведь дело ограничилось мелкими стычками и стрельбой из пушек. Но тем не менее тринадцатитысячное регулярное королевское войско отступило перед ополченцами. Победа была не столько физической, сколько моральной — раундхеды сполна почувствовали свою силу. А 14 июня 1645 года армия парламента разгромила королевские войска в «настоящем» в сражении близ деревни Несби в Нортгемптоншире[157]. Если до тех пор угроза вторжения противника нависала над Лондоном дамокловым мечом, то теперь городу уже ничего не угрожало.

Чарльз Ландсир. Кромвель в битве при Нейзби. 1851

В мае 1646 года Карл I сдался в плен шотландцам, которые в январе 1647 года за четыреста тысяч фунтов (!) передали его раундхедам. В ноябре Карл попытался бежать, но вскоре снова попал в плен, а что было дальше — уже известно.

Лидером раундхедов был Оливер Кромвель, показавший себя не только искусным политиком, но и талантливым полководцем. 26 июня 1650 года он был назначен парламентом главнокомандующим всей английской армией с присвоением чина генерал-капитана. В этой должности Кромвель сумел подчинить вышедшую из повиновения Ирландию и одержал несколько убедительных побед над шотландцами, после чего его популярность, и без того бывшая высокой, возросла до небес. Пользуясь этим, Кромвель сначала упразднил верхнюю палату парламента, а затем, в декабре 1653 года, вынудил парламентариев провозгласить его пожизненным лордом-протектором Англии с королевским набором полномочий. Пребывая у власти, Кромвель распускал парламент с такой же охотой, что и его предшественники-короли. В 1657 году был разыгран политический фарс — новоизбранный парламент предложил Кромвелю принять корону, но тот «скромно» отказался, ограничившись назначением в качестве преемника своего сына Ричарда (фактически диктатор, простите, — лорд-протектор, сделал свою власть наследственной).

Знать и буржуазия были разочарованы правлением Кромвеля. Практически ему можно было поставить в вину все, что ставилось в вину Карлу I, но бороться с произволом Кромвеля не было возможности, поскольку он очень хорошо позаботился об укреплении своей власти и активно заигрывал с народом, у которого пользовался репутацией неподкупного и справедливого правителя.

Кромвель скоропостижно скончался 3 сентября 1658 года. Ходили слухи, что его отравили, но, возможно, он умер от брюшного тифа. Новым лордом-протектором стал старший сын покойного Ричард, которому было очень далеко до своего великого отца. Придя к власти, Ричард не смог заручиться поддержкой ни у каких слоев общества, а созванный им парламент не смог сформировать дееспособное правительство. Понимая опасность своего положения, в мае 1659 года Ричард добровольно сложил с себя полномочия и в течение последующих пятидесяти двух лет жизни существовал на доход со своего поместья.

На фоне происходящих событий в английском обществе начали преобладать роялистические настроения. В воздухе запахло новой гражданской войной, но до нее, к счастью, дело не дошло — в апреле 1660 года парламент предложил корону принцу Карлу, сыну казненного короля, который жил во Франции. Заодно была восстановлена упраздненная Кромвелем палата лордов. 29 мая 1660 года тридцатилетний Карл II триумфально въехал в Лондон, где был провозглашен королем. Республиканский период был вычеркнут из английской истории — начало правления Карла II формально исчисляли со дня казни его отца.

В память о восстановления монархии 29 мая стали отмечать День дубового яблока или День Королевского дуба. Такое название этот праздник получил благодаря легенде, согласно которой во время битвы при Вустере, произошедшей в 1651 году в рамках гражданской войны, принц Карл укрылся от раундхедов в ветвях дуба. В 1859 году официальное празднование Дня Королевского дуба было отменено, но в народе этот праздник продолжали отмечать. В наши дни 29 мая в Лондоне можно встретить людей с приколотыми к одежде дубовыми листьями или желудями. Некоторые держат в руке пучки крапивы. Согласно старинной традиции в этот день можно стегать крапивой тех, кто не украсил себя чем-то дубовым в честь праздника. Не стоит опасаться приверженцев традиции — они стегают только знакомых, которые играют в одну игру с ними.

Сэмюэл Пипс и его дневник

Сын лондонского портного Сэмюэл Пипс начинал свою карьеру в секретарях у своего дальнего родственника Эдварда Монтегю, того самого, который в мае 1660 года командовал эскадрой, доставившей к берегам Англии короля Карла II и его свиту. Вскоре после своего возвращения король пожаловал Монтегю титулы графа Сэндвича, виконта Хичинбрука и барона Сент-Неотского. Пипсу тоже досталась своя доля удачи — он стал клерком-делопроизводителем Королевского флота. К 1672 году Пипс дорос до секретаря Адмиралтейства, а в 1684–1686 годах был президентом Лондонского королевского общества по развитию знаний о природе[158]. В 1673, 1679 и в 1685 годах Пипс избирался в парламент. Но бывали в его жизни и «черные полосы» — в 1679, 1689 и 1690 годах он арестовывался на некоторое время по подозрению в причастности к заговорам. Пипс дружил с Исааком Ньютоном, Джоном Драйденом[159] и другими знаменитостями. О его жизни можно было бы написать увлекательную книгу, но Сэмюэл Пипс вошел в историю как автор интереснейшего дневника, который он вел в 1660–1669 годах.

«Дневник» Пипса — бесценный кладезь сведений о повседневной жизни лондонского общества в период Реставрации. Пипс отразил в своих записях такие знаменательные события, как реставрация монархии (1660), великая эпидемия чумы в Лондоне (1665) и Великий лондонский пожар (1666). Записи довольно откровенные, поскольку Пипс использовал стенографическую систему, делавшую их недоступными посторонним. Надо сказать, что некоторые фрагменты дневника могли очень дорого обойтись автору. Например, вот такая запись, сделанная 16 мая 1660 года на борту корабля, везшего короля Карла II в Англию: «Сегодня мистер Эд Пикеринг рассказал мне о том, как обнищали и обносились король и его окружение. Когда он впервые предстал перед королем по поручению моего господина [Эдварда Монтегю], то увидел, что самые лучшие одежды короля и его свиты стоят не дороже сорока шиллингов. Также он рассказал мне о том, как сильно обрадовался король, когда сэр Дж. Гринвилл передал ему деньги — обрадовался настолько, что, прежде чем их спрятать, подозвал свою внебрачную дочь и герцога Йоркского посмотреть на них». Несколькими днями позже Пипс пишет о том, что «король обносился настолько, что во Франции, в Руане, хозяин постоялого двора, где он остановился, перед его отъездом осматривал комнаты, желая убедиться, что он ничего не украл». А 25 мая, после сообщений о том, что перед тем, как ступить на английскую землю, «король и оба герцога [два младших брата короля — герцоги Глостерский и Йоркский] позавтракали на корабле горохом, свининой и говядиной, будто простые матросы», и о том, что любимая собака короля нагадила в лодку, на которой плыл сам Пипс, следует откровенно крамольный вывод относительно того, что «король, и все, что ему принадлежит, по сути ничем не отличаются от всех нас».

Джон Хэйлс. Портрет Самюэла Пипса. 1666

Но давайте посмотрим не на короля, а на то, как встречали его в Лондоне. Пипс упоминает о всеобщем безмерном ликовании, о праздничных кострах в Сити, возле которых лондонцы пили за здоровье короля, а сам день коронации считает настолько замечательным, что больше ничего подобного в своей жизни увидеть не надеется.

Но все меняется…

Театры Лондона. Фрагмент венецианской карты XVII века

Запись, сделанная в ноябре 1663 года, сообщает, что «католики ведут себя крайне высокомерно», в то время как пуритане, могущие стать надежной опорой власти, отталкиваются ею — при Карле II раскол в английском обществе становится глубже, вместо того чтобы исчезнуть. А в марте 1664 года Пипс пишет, что большинство высших сановников (лордов Тайного совета при короле) не занимаются делами государства, а думают только о собственной пользе. Что же касается короля, то он, как и его отец, слаб характером и легковерен, что использует в своих целях лорд Лодердейл (Джон Мейтленд, будущий первый герцог Лодердейл, которого Карл II назначил государственным секретарем и комиссаром казначейства Шотландии.)

С парламентом тоже было не все гладко. В декабре 1666 года Пипс пишет, что палата общин неуправляема и ведет себя подобно дикому зверю — невозможно предугадать, как воспримет парламент даже самый простой вопрос. По любому вопросу возникают дискуссии, каждый имеет что сказать, и пустые разговоры мешают делу.

В июле 1667 года Пипс подводит итог правлению Карла II и всему периоду Реставрации. Он удивляется тому, что в обществе начали восхищаться Кромвелем, который был решителен и умел внушить страх соседям, а нынешнего короля ни во что не ставят. А ведь совсем недавно все было иначе и королю «надо было приложить много усилий для того, чтобы за столь короткое время так много потерять».

Но в обществе были две категории, которые продолжали благословлять Карла II, — это актеры и театралы. В 1642 году, под давлением пуритан, считавших лицедейство греховным занятием, парламент издал акт, запрещающий деятельность лондонских театров (в других городах театров не было). Запрет больно ударил по всем слоям столичного общества, поскольку театр был «развлечением для всех», и богатых, и бедных. Наряду с респектабельным «Глобусом», построенным в 1599 году труппой «Слуги лорда-камергера» (ее членом был Шекспир), на окраинах Лондона стояли шатры простонародных театров, в которых ставились не только сценки-мистерии[160], но и «настоящие» драмы. Лондонцы любили театр не меньше древних римлян, требовавших от своих правителей «хлеба и зрелищ».

7 мая 1663 года драматург Томас Киллигрю, бывший камергером Карла II во время изгнания, открыл на улице Друри-Лейн театр, вмещавший до семисот зрителей. Театр гордо именовался «Королевским», поскольку был учрежден на основании королевского патента. В 1672 году деревянный театр сгорел, но уже в 1674 году на том же месте открылось каменное здание с залом на две тысячи зрителей. На сегодняшний день Друри-Лейн является старейшим из непрерывно действующих театров Великобритании.

Великая эпидемия чумы в Лондоне

«Сегодня с огорчением увидел на Друри-Лейн два или три дома с красным крестом на дверях и надписью: „Боже, сжалься над нами“, что стало для меня крайне печальным зрелищем, поскольку раньше я ничего подобного, насколько могу помнить, не видел, — пишет в начале июня 1665 года Сэмюэл Пипс. — Я сразу же начал принюхиваться к себе. Пришлось купить табаку, который я нюхал и жевал до тех пор, пока не успокоился». По представлениям того времени, заражение чумой можно было определить еще до развития болезни по особому «тленному запаху», а различные пахучие вещества — табак, чеснок, душистые травы — помогали избежать заболевания. 31 августа Пипс сообщает, что чума распространилась почти по всей стране и что в Сити на этой неделе «умерло 7496 человек, из них от чумы — 6102», но тут же оговаривается, что истинное число умерших может достигать десяти тысяч, поскольку покойники из числа бедняков учитываются не полностью, а радикальные протестанты-квакеры хоронят умерших без огласки.

Улицы лондона во времмя чумы. Гравюра. XVII век

Великая эпидемия 1665 года стала последней крупной вспышкой чумы в Англии. По счету то была четвертая вспышка в ХVII веке, но предыдущие (1603, 1625, 1636) имели гораздо меньшие масштабы.

В 1665 году в Лондоне и его пригородах проживало немногим меньше полумиллиона жителей. Реставрация монархии привлекла сюда множество народа со всей Англии — одни открывали собственное дело, а другие стремились быть близ королевского двора в надежде на хорошие заработки или какие-то милости. Большая плотность населения сочеталась с антисанитарией, с которой не справлялась средневековая система уборки улиц. Вода в Темзе была коричневой от грязи…

Первый случай смерти от чумы был зарегистрирован 12 апреля 1665 года. Пипс пишет о неучтенных умерших бедняках и о квакерах, но не упоминает о том, что многие лондонцы пытались скрывать наличие чумы в их семьях, поскольку дома чумных больных закрывались на сорок дней вместе со всеми, кто там жил, и помечались красным крестом. Бедные люди не могли позволить себе сорокадневного бездействия, для них оно означало голодную смерть, да и обеспеченные не желали устраняться от дел на столь долгий срок, поэтому «искателей смерти» (так назывались люди, уполномоченные определять причину смерти) подкупали, чтобы они указывали вместо чумы какое-нибудь другое заболевание. Точно так же можно было подкупить стражника, стоявшего около «чумного» дома и следившего за тем, чтобы никто не входил и не выходил из него. Короче говоря, даже эти примитивные карантинные меры не работали.

Оригинальный способ защиты избрал лорд-мэр Лондона Джон Лоуренс, отказавшийся покинуть город в столь тяжелое время. Он устроил в своем кабинете стеклянную витрину, отгораживавшую его от входящих. Неизвестно, насколько действенной была эта мера защиты, но Лоуренс благополучно пережил вспышку чумы и умер в январе 1691 года, на восьмом десятке.

Джон Лоуренс похоронен в церкви Святой Елены в Бишопсгейте. Эта церковь, благополучно пережившая Великий пожар, на сегодняшний день является самой большой из сохранившихся приходских церквей Лондонского Сити. Ее называют «Вестминстерским аббатством города», поскольку в ней похоронено несколько известных лондонцев. А еще когда-то (в конце ХVI века) эту церковь посещал Уильям Шекспир.

«Боже мой! Как пустынны и мрачны улицы, — пишет Пипс в октябре 1665 года, — какое множество больных повсюду и все эти несчастные покрыты струпьями… Только и говорят о том, что этот умер, тот болен, здесь умерло столько-то, а там столько-то. Ходят слухи, что в Вестминстере не осталось ни одного врача и всего один аптекарь, остальные умерли. Все же есть надежда, что на этой неделе болезнь начнет отступать».

Пик эпидемии пришелся на сентябрь. По всему городу горели костры — считалось, что огонь очищает воздух, в домах с той же целью жгли ладан и сушеные травы, а на улицах держали эти травы возле носа, надеясь, что они воспрепятствуют проникновению болезни в организм. Кстати говоря, длинный «клюв» на маске «чумного доктора» служил вместилищем для ароматных трав. К зиме чума пошла на убыль, и в феврале 1666 года в Лондон вернулся королевский двор, переехавший в июле в Оксфордшир[161].

Наиболее полно и ярко Великую эпидемию описал Даниэль Дефо, автор бессмертного «Робинзона Крузо». Вряд ли Дефо, которому в 1665 году было всего пять лет, мог помнить эпидемию, но он тщательно изучил все свидетельства современников, в том числе и записи своего дяди Генри Фо, и написал «Дневник Чумного года», впервые опубликованный в 1722 году. По обилию деталей и их достоверности этот романизированный дневник можно считать полноценным историческим документом, блестящей реконструкцией событий недавнего прошлого.

«Люди прибегали ко всевозможным предосторожностям. Когда покупалась часть разрубленной туши, мясо получали не из рук продавца, а покупатель сам снимал его с крючка. В свою очередь, и мясник не прикасался к деньгам — их опускал покупатель в миску с уксусом, специально для этого приготовленную. Покупатели всегда имели при себе мелкую монету, чтобы в любой момент быть готовыми расплатиться без сдачи. В руках они постоянно держали флаконы со всякого рода ароматическими веществами; одним словом, все возможные меры предпринимались; однако бедняки даже этого не могли себе позволить, им приходилось постоянно рисковать жизнью… Множество людей умирало скоропостижно прямо на улицах, без какого-либо предупреждения; другие успевали добраться до ближайшего ларька или магазинчика, а то и просто до крыльца, садились и тут же испускали дух… Такие случаи стали столь часты, когда чума разбушевалась, что стоило выйти на улицу, как обязательно увидишь несколько трупов, лежащих прямо на земле. И если вначале люди останавливались при виде мертвеца и звали соседей, то позднее никто уже не обращал на них внимания, и если по дороге нам встречался труп, мы просто переходили на другую сторону и старались пройти от него подальше; если же это было в узеньком проходе или переулочке, то поворачивали обратно и искали другого пути; и во всех этих случаях трупы оставались лежать до тех пор, пока кто-нибудь из городских властей не убирал их или пока ночью их не поднимали погребальщики на свои телеги. Неустрашимые люди, исполнявшие эти обязанности, не боялись и обыскивать карманы умерших и даже снимали одежду с тех, кто был побогаче, унося с собой все, что могли» [162].

Среди распоряжений городских властей, приведенных в «Дневнике», есть и касающееся питейных заведений. Признавая, что «беспорядочное распивание напитков в тавернах, пивных, кофейнях, погребках» способствует распространению чумы, лорд-мэр Лоуренс запретил… работу этих заведений позднее девяти часов вечера. Логику такого запрета уяснить трудно, ведь чумной заразе все равно, когда распространяться, хоть днем, хоть ночью. Скорее всего, достопочтенный лорд-мэр в данном случае действовал по принципу «сделай хоть что-то, вместо того чтобы не делать ничего», — не желая полностью закрывать питейные заведения и лишаться поступлений от них в городскую казну, мэр «изобразил видимость деятельности», запретив работу в крайне непопулярное у горожан позднее время. К слову будь сказано, подобный запрет содержался еще в Liber Albus[163] (1419), первом своде английского общего права[164], составленном городским клерком Лондона Джоном Карпентером. После того, как вечером звонили в колокола (летом в девять часов, зимой раньше, вскоре после наступления темноты), запрещалось хождение по улицам и нахождение в общественных заведениях.

Великий лондонский пожар

«Джейн разбудила нас в третьем часу ночи и сказала, что в Сити виден огромный пожар, — написал Сэмюэл Пипс в воскресенье 2 сентября 1666 года. — Я встал, набросил на себя халат и подошел к окну… подобных пожаров я прежде не видел и потому счел его небольшим и снова лег спать. Около семи часов я встал… посмотрел в окно и увидел, что пожар нисколько не распространился, а даже словно бы отдалился… Но тут опять вошла Джейн и сказала, что, по слухам, за ночь сгорели триста домов и сейчас горит вся Фиш-стрит возле Лондонского моста. Я быстро оделся, пошел в Тауэр и… поднялся на холм — дома горели по обеим сторонам моста, как с моей стороны, так и с противоположной… Все пытались спасти свое добро, бросая вещи в реку или на баржи. Многие не покидали свои дома до тех пор, пока огонь не начинал лизать им одежду, и лишь тогда эти несчастные бросались к лодкам или просто спускались к воде… За тот час, пока я стоял на месте и наблюдал за пожаром, ни один человек не попытался тушить огонь — все только и занимались спасением своего имущества или самих себя, а огню предоставили полную свободу. Увидев, что огонь добрался до Стилярда [район близ Темзы, в котором жили иностранные купцы] и разыгравшийся ветер гонит его в Сити, а также и то, что после столь продолжительной засухи мгновенно вспыхивает все, вплоть до камней… я отправился… в Уайт-холл, в часовню, где меня тотчас же окружили придворные, которым я рассказал все подробно. Они ужаснулись и доложили королю; меня вызвали, и я рассказал королю и герцогу Йоркскому обо всем увиденном, добавив к этому, что пока Его величество не прикажет сносить дома, распространение пожара остановить не удастся… Король велел мне отправиться к лорд-мэру и передать приказ сносить все дома, которым угрожает огонь».

Снос строений был главной противопожарной мерой того времени — дома растаскивались на части при помощи длинных палок с крючьями. Пожар 1666 года стал Великим из-за нерешительности лорд-мэра Томаса Бладворта, который приступил к сносу только после получения королевского приказа. Пипс характеризует Бладворта как глупого и слабого человека, хотя, в принципе, того можно понять — ведь, приказывая сносить дома, он принимал на себя финансовую ответственность перед их владельцами, а пожар поначалу казался неопасным (вот и Пипс пишет о том же).

Пожар удалось погасить только в среду 5 сентября, когда его ограничили полосами снесенных строений и вдобавок стих ветер. «Глазам моим предстал самый угнетающий вид запустения, который я когда-либо видел», — записал Пипс, осмотревший город с церковной колокольни.

Сгорело тринадцать с половиной тысяч домов, восемьдесят семь приходских церквей (в том числе и собор Святого Павла) и многие административные здания. Каменный собор Святого Павла считался надежным убежищем, особенно с учетом того, что вокруг него находилось большое пустое пространство, но, к сожалению, в то время проводилась реконструкция собора, отчего он стоял в деревянных лесах — при Кромвеле храм закрыли, пытались использовать под конюшни, а затем начали разбирать, используя камни для других построек. Сначала загорелись леса, затем — крыша, а когда она рухнула вниз, собор выгорел изнутри, да так, что раскаленные от жара камни разлетались во все стороны, словно пушечные ядра.

В результате пожара лишились крова около семидесяти тысяч человек, и городские власти не могли им помочь. На короля надеяться не стоило, поскольку в королевской казне постоянно гулял ветер. Вот характерный пример из дневника Пипса: «22 апреля 1667 года. На днях король сильно разгневался по той причине, что во время заседания Тайного совета перед ним на стол не положили, как обычно, бумагу. Сэр Р-д Браун пообещал Его величеству немедленно вызвать человека, отвечающего за бумагу. Представ перед королем, тот сообщил, что он, будучи человеком небогатым, отдал за бумагу то ли четыреста, то ли пятьсот гиней[165], то есть все, что имел, и более не в состоянии снабжать Совет бумагой, поскольку со дня восшествия короля на престол ему не выдали ни единого пенни на ее закупку».

Жозефа Баттлхук. Великий лондонский пожар. 1675

Карл II призвал оставшихся без крова покинуть Лондон и поселиться в других местах и даже постановил, что все города должны беспрепятственно принимать погорельцев и позволять им свободно заниматься своим делом. Но люди ушли бы и без королевского призыва, поскольку близилась зима, да и средства на строительство имелись далеко не у всех.

Принято считать, что пожар, помимо вреда, принес и пользу, изгнав из Лондона чуму. Разумеется, во время пожара было уничтожено много домов, служивших очагами распространения чумы, и много крыс, переносчиков этого заболевания. Но чума пошла на спад еще в конце предыдущего года и на момент пожара ее в Лондоне практически не было.

Было объявлено, что пожар унес жизни шести человек, но в столь малую цифру верится с трудом, а если уж говорить начистоту, то вообще не верится — жертв явно было на два порядка больше, только об этом не хотели сообщать, боясь спровоцировать волнения в народе.

Сгоревшую часть города отстроили заново из камня и кирпича, улицы сделали шире, а дома старались располагать на отдалении друг от друга (впрочем, со временем большинство промежутков было застроено). Изначально Карл II запретил строительство без разрешения властей, желая восстановить Лондон по единому плану (вариантов было несколько), но это благое начинание не воплотилось в жизнь, точно так же, как и требование размещать пожароопасные («выделяющие огонь») предприятия скученно, в отдельных местах. Но если кожевенные предприятия или, скажем, красильни, можно было сосредоточить где-то на краю города, то с пивоварнями или пекарнями такой номер не проходил, ведь никто в здравом уме не собирался возить эль или булки из Саутворка на Коулман-стрит.

По повелению Карла II недалеко от Паддинг-лейн в память о пожаре была установлена колонна высотой в двести два фута[166], известная под названием «Монумент». Место установки выбрано не случайно — в двухстах двух футах от него находилась пекарня Томаса Фарринера, с которой и начался пожар. В поджоге пекарни обвинили француза Робера Юбера, который под пытками признал свою вину и сообщил, что действовал по указанию папы римского Александра VII. Юбера повесили 28 сентября 1666 года, а вскоре после того выяснилось, что он прибыл в Лондон на третий день пожара. Уверенность в причастности католиков к пожару была настолько велика, что в 1668 году на Монументе сделали надпись, в которой говорилось, что «самый страшный пожар этого города начался и продолжался из-за предательства и злобы папистов». Сейчас искать эту надпись на постаменте бесполезно — ее убрали в 1830 году, но владеющие благородной латынью могут прочесть сведения о пожаре и о том, что было сделано для ликвидации последствий.

Борьба с пожаром в городе. Гравюра. 1612

Великий пожар дал начало противопожарному страхованию — в 1667 году экономист Николас Барбон учредил The Fire Office[167], первую в мире страховую компанию, специализировавшуюся на страховании от огня. Благодаря инициативе Барбона в послепожарном Лондоне были изобретены таунхаусы — дома блокированной застройки, в которых каждый жилой блок отделен от другого сплошной каменной стеной, препятствующей распространению огня. Получается безопасно и экономично, поскольку одна стена принадлежит двум домам.

Конечно же такое знаменательное (хоть и трагическое) событие не могло не найти отражения в творчестве. Наибольшего внимания, пожалуй, заслуживает роман Уильяма Харрисона Эйнсворта «Старый собор Святого Павла: повесть о чуме и пожаре» (очень удивительно, что это произведение экранизировали всего один раз в далеком 1914 году). О чуме и пожаре писали многие авторы, но, как принято считать, Эйнсворт сумел рассказать о них в наиболее эмоциональной форме.

Великому пожару посвящена песня «London Is Burning» из альбома «The Other Side of the Road» (1979) культовой рок-группы Smokie.

Лондон горит, посмотри на пламя в ночи,

И я не хочу ничего больше знать.

Лондон горит, это ужасное зрелище,

И я не хочу ничего больше знать.

Посмотрите на церкви и дома,

Что сгорели дотла.

Лондон горит,

Пламя кругом.

Послепожарный Лондон — это тот город, по которому мы ходим сейчас. За несколько веков многое, конечно же, изменилось, но на каждом углу проступают черты старого доброго Лондона XVII века.

Мнения историков по поводу того, сколько времени было потрачено на восстановление сгоревшего города, сильно разнятся. Одни утверждают, что Лондон восстал из пепла за шесть-семь лет, а другие растягивают этот срок на три десятилетия, считая «конечной точкой» декабрь 1697 года, когда начались службы в заново построенном соборе Святого Павла. Кто прав? Ответ простой — все по-своему правы. С одной стороны, уже к 1673 году бо́льшая часть пепелища была застроена. При этом произошла довольно масштабная «перетасовка» населения — многие погорельцы ушли в провинцию или эмигрировали в Северную Америку (когда нечего оставлять на старом месте, на переезд решиться легко), но вместо них пришли другие, привлеченные возможностью заработать на строительстве, пришли и остались навсегда. С другой же стороны, город не может считаться полностью восстановленным до тех пор, пока не бьется его сердце, пока не проходят службы в кафедральном соборе.

Годфрид Кнеллер. Портрет Кристофера Рена. 1711

Собор святого Павла

Старый собор, освященный в 1240 году, был хорош, но он уже не соответствовал требованиям времени, точнее — не соответствовал величию Англии, начавшей превращаться в Британскую империю. И пускай пока еще солнце не освещало ее территорию сутками напролет[168], все же это была не прежняя Англия, которую в Риме презрительно называли «королевством на краю света».

Новый собор возводился по проекту Кристофера Рена, одного из самых выдающихся англичан того времени. Талантливый человек талантлив во всем — Рен успешно продвигал вперед математику, которую он преподавал в Оксфорде, столь же успешно занимался естественными науками, в частности производил первые опыты по внутривенному введению различных растворов животным, но в историю он вошел как создатель реновского классицизма, ставшего английским национальным архитектурным стилем, и как автор проекта собора Святого Павла (но при этом не надо забывать и о том, что центр Лондона после пожара был восстановлен тоже по проекту Рена).

Возведение столь колоссального сооружения, длиной в сто семьдесят шесть, высотой в сто одиннадцать, и шириной в девяносто метров, само по себе может считаться чудом. Но настоящим чудом стал тройной купол собора, созданный по желанию Карла II, которому хотелось иметь в Лондоне «нечто грандиозное». Благодаря удачному архитектурному решению (сочетанию колонн, ниш и световых колодцев) этот купол, имеющий в диаметре четыреста семьдесят восемь метров, изнутри кажется невесомым, словно парящим в воздухе. Карл II был сыном француженки и тяготел к французской культуре, поэтому чисто английский по стилю собор украшен с французской роскошью — здесь царит барокко, жемчужиной которого является каменный барельеф «Обращение Савла»[169], украшающий фасад собора.

Кристофера Рена похоронили в его соборе. На надгробной плите — скромная надпись: Si Monumentum requiris, circumspice! — «Если ищешь памятник — оглянись!». Также в соборе нашли последний приют фельдмаршал Артур Веллингтон, разгромивший наполеоновскую армию при Ватерлоо, адмирал Горацио Нельсон, микробиолог Александр Флеминг, подаривший человечеству пенициллин, и другие выдающиеся британцы.

Каналетто. Собор святого Павла. 1754

Согласно преданию, камень, подобранный Кристофером Реном для разметки фундамента, оказался куском древней могильной плиты с надписью Resurgam — «Восстану вновь». Скептики видят в этом простое совпадение, а верящие в чудеса убеждены, что это было послание архитектору от святого Павла.

На строительство собора, официально завершенное в декабре 1711 года, было затрачено более миллиона фунтов. Собор Святого Павла — это сердце Лондона, гордость Лондона и символ Лондона. Лондонцы невероятно гордятся своим «Сент-Полем», и не стоит напоминать им о том, что самый большой собор Британии находится в Ливерпуле. В лучшем случае вам напомнят старую-престарую пословицу о канарейке и курице[170], а в худшем дело может закончиться потасовкой.

Глава десятая

Лондон в XVIII веке

From the dull confines of the drooping west

To see the day spring from the pregnant east,

Ravish’d in spirit, I come, nay more, I fly

To thee, blest place of my nativity!

Thus, thus with hallow’d foot I touch the ground,

With thousand blessings by thy fortune crown’d…

London my home is, though by hard fate sent

Into a long and irksome banishment.

Robert Herrick. His return to London[171]

Вильгельм Третий — не завоеватель, а приглашенный

На столичные города, в том числе и на те, что обладают полной самостоятельностью, всегда накладывает отпечаток личность правителей. Двор подражает монарху, а те, кто занят обслуживанием двора или же мечтает к нему присоединиться, берет пример с придворных. В качестве примера можно сравнить хотя бы строгий и мрачный пуританский Лондон Оливера Кромвеля с веселым живым Лондоном Карла II.

Карл II умер в феврале 1685 года, за несколько дней до смерти успев принять католичество. Трон перешел от одного католика к другому — к Джеймсу, младшему брату Карла, известному как король Яков II. Новый король начал расставлять католиков на ключевые должности, как светские, так и духовные. Попытка реставрации католицизма стоила Якову короны — в 1688 году семеро знатных оппозиционеров, среди которых был и епископ Лондонский Генри Комптон, пригласили на трон принца-протестанта Вильгельма Оранского, правителя Нидерландов, женатого на Марии, старшей дочери Якова II.

15 ноября 1688 года сорокапятитысячный корпус Вильгельма высадился на юго-западном побережье близ Торбея. Король Яков попытался было организовать сопротивление, но большинство его военачальников перешли на сторону Вильгельма. Принцу Оранскому, по сути, не пришлось ничего завоевывать, по выражению Эдуарда Фримена[172], «королевство упало к его ногам, как спелое яблоко». О масштабах решающего и практически единственного сражения этого переворота, вошедшего в анналы под названием Славной революции, можно судить по количеству убитых, которое не превысило пятидесяти человек[173]. Со свергнутым тестем Вильгельм Оранский обошелся мягко — организовал ему «побег» во Францию, за что Яков отплатил черной неблагодарностью, попытавшись отвоевать обратно Ирландию (безуспешно).

В январе 1689 года парламент провозгласил Вильгельма и Марию равноправными монархами. В 1694 году Мария умерла, после чего Вильгельм III стал править единолично.

Если бы Якову II удалось совершить реставрацию католицизма, то облик Лондона сильно бы изменился. Были бы восстановлены самые крупные монастыри, католический двор привлекал бы на службу французских архитекторов и постепенно Лондон приобрел бы облик католического города, став подобием Парижа. Нельзя исключить и того, что король мог перенести столицу из недружелюбного англиканского Лондона в более лояльный Виндзор и тогда в обоих городах все бы пошло иначе…

Питер Лели. Портрет Марии Стюарт. 1662

Но пошло так, как пошло. Давайте уж скажем прямо, что с Вильгельмом III Лондону повезло вдвойне: во-первых, город сохранил свой уникальный облик и свою религию, а во-вторых, получил мощный стимул к развитию. В отличие от своих предшественников, Вильгельм III оказался мудрым и твердым правителем, положившим начало созданию сильной армии и столь же сильного флота, который впоследствии стал опорой могущества Британской империи.

1 августа 1694 года в Мерсерс-Холле на Чипсайде начал работу Банк Англии, который до 1946 года оставался частным. Вообще-то подобная идея преподносилась еще Карлу I, но он от нее отмахнулся. А королю Вильгельму были нужны деньги для модернизации армии и флота. Занять их напрямую он не мог — не у кого было, а банк сразу же после своего основания предоставил в распоряжение короля миллион двести тысяч фунтов в золотых слитках. Под государственные облигации, выданные в обеспечение долга, банк выпустил первые в Англии банкноты. Так в Лондоне появились государственный (хоть и частный) банк и бумажные деньги. В конце декабря того же года банк переехал в Зал гильдии бакалейщиков на Полтри-стрит, где проработал до переезда на Треднидл-стрит в 1734 году.

Лондон всегда был небедным городом (нередко в городской казне было больше денег, чем в королевской), но при Вильгельме III благополучие города резко пошло в гору — столица укреплялась вместе с государством, которому вот-вот предстояло превратиться в Великобританию.

Славная революция дала англичанам, шотландцам и ирландцам не только хорошего короля, но и гражданские права, задекларированные в парламентском акте, принятом в декабре 1689 года. Официально этот акт назывался «Актом, декларирующим права и свободы подданного и устанавливающим наследование Короны», но в научном обиходе его называют Биллем о правах. Граждане получили свободу подачи петиций королю, защиту от штрафов и конфискаций имущества без решения суда, а также от чрезмерно суровых и жестоких и наказаний, свободу слова и дебатов и свободу выборов в парламент (при сохранении ценза). Кроме того, протестантам разрешили иметь оружие для самообороны. Одновременно с увеличением прав подданных короля ограничили в правах, лишив возможности приостанавливать действие и исполнение законов, самовольно устанавливать и взимать налоги на коронные нужды, а также самовольно собирать и содержать постоянную армию в мирное время.

Защита от произвола с правом жаловаться на беззаконное преследование королю и отмена бесконечных королевских поборов имели весьма важное значение для развития торгово-буржуазного Лондона. Чем свободнее жизнь — тем активнее развитие.

Акт об унии

Еще в 1654 году лорд-протектор Оливер Кромвель издал ордонанс о полном слиянии Англии и Шотландии в единое государство, который впоследствии был отменен Карлом II. Англия и Шотландия снова оказались связанными личной монархической унией. Такая связь была непрочной и чреватой различными неприятными последствиями вплоть до гражданской войны.

Вильгельм III не оставил после себя наследника. Трон перешел к его свояченице Анне, младшей дочери Якова II, которая покинула отца сразу же после высадки Вильгельма на английском побережье. Единственный выживший ребенок Анны Уильям, герцог Глостерский, умер в одиннадцатилетнем возрасте в июле 1700 года, таким образом, после смерти Анны династия Стюартов должна была пресечься (свергнутый король Яков и его потомки-католики в расчет не принимались). С целью предотвращения возможного кризиса, парламент принял в 1701 году Акт о престолонаследии, согласно которому после Анны корону Англии и Ирландии должна была унаследовать ганноверская принцесса-протестантка София, мать которой Елизавета была дочерью Якова I, или же потомки Софии, являющиеся протестантами. Но вопрос с Шотландией оставался открытым, точнее — чреватым. Поэтому в июле 1706 года английский и шотландский парламенты договорились об объединении двух королевств в Королевство Великобритания. Соответствующие Акты об Унии были ратифицированы парламентами в 1707 году.

Так Лондон стал столицей Великобритании, но при этом столицей Шотландии продолжал считаться Эдинбург. Изменение статуса привело к притоку шотландцев в Лондон. Некоторые экскурсоводы рассказывают туристам, что улица Скотленд-Ярд[174], название которой стало нарицательным для обозначения английской полиции, называется так потому, что в старину здесь селились шотландцы (да, представьте, рассказывают — Лондон большой город и экскурсоводы здесь разные, от блестящих до, мягко говоря, не хватающих звезд с неба).

На самом же деле, шотландцы никогда не селились в Лондоне компактно. Согласно одной из версий английский король Эдгар Миролюбивый, правивший с 943 по 975 год, отдал этот участок шотландскому королю Кеннету для постройки резиденции. Дворец Кеннета принадлежал шотландским правителям до воцарения Якова I, которому не была нужна отдельная, «шотландская» резиденция и потому король передал дворец со всеми сопутствующими постройками под правительственные нужды. Резиденцию разделили на две части — Большой Скотленд-Ярд и Средний Скотленд-Ярд.

Эта версия логична, но не имеет прямого документального подтверждения. Другая версия гласит, что здесь когда-то находилась остановка дилижансов, курсировавших между Лондоном и Эдинбургом. Ну а наиболее прямолинейные историки производят название Скотленд-Ярд от некоего Скотта, жившего на этом месте.

Что же касается английской полиции, то ее главное управление изначально, с 1829 года, было расположено на улице Большой Скотленд-Ярд. Формально управление находилось в доме номер четыре на Уайтхоллской площади, но на площадь открывался парадный вход в здание, а обычно пользовались непарадным, выходившим на Большой Скотленд-Ярд. Со временем управление разрослось, захватив несколько соседних домов, а в 1890 году переехало в специально построенную штаб-квартиру на набережной Виктории. Два красных здания, спроектированные архитектором Ричардом Норманом Шоу, получили название Нового Скотленд-Ярда. Но все меняется — в наши дни в Новом Скотленд-Ярде находится только база данных полицейского управления, а само управление в 1967 году переехало в дом номер десять по улице Бродвей, а в 2016 году — в новое здание на набережной Виктории, но при всем том продолжает называться «Новым Скотленд-Ярдом». Иначе и быть не может, ведь англичане отличаются приверженностью традициям, а лондонцы в этом отношении превосходят остальных жителей Соединенного Королевства вдвое.

Георгианская эпоха — мост в светлое будущее

В 1714 году, после смерти королевы Анны, согласно Акту о престолонаследии, британская корона перешла к сыну Софии курфюрсту Ганноверскому Георгу. Так в истории Британии началась эпоха, которую позже назовут «георгианской». Георга I сменит на троне Георг II (кстати говоря — последний британский монарх, родившийся за пределами своего королевства), затем на троне будет долго (пятьдесят девять лет!) сидеть Георг III, внук Георга II, а после него — его сын Георг IV. И только в 1830 году на троне окажется Вильгельм IV, младший брат Георга IV, и на этом георгианская эпоха закончится… Вообще-то деление на эпохи во многом условное, но в данном случае для Лондона оно имеет смысл. Георгианская эпоха стала периодом превращения средневекового города в имперскую столицу Нового времени.

Превращений было много, начиная с уклада и заканчивая обликом, начиная с отмены внутригородских пошлин, которые еще продолжали взиматься в первой половине XVIII века, и заканчивая георгианским стилем в архитектуре. Ну и о промышленной революции тоже не следует забывать. Правда, в санитарно-гигиенической сфере не произошло никаких изменений. Бедняки продолжали ютиться в сырых подвалах и насквозь продуваемых чердаках, крысы сновали по улицам не только ночью, но и днем, отбросы сваливались где попало, а нечистоты ручьями текли по улицам. Правда, головы казненных уже не выставлялись на мосту, и на том, как говорится, спасибо.

Все знают Джонатана Свифта как автора «Путешествий Лемюэля Гулливера» и только особо продвинутые ценители творчества читали его сатирический (и неоконченный) труд «Наставление слугам», написанный в первой четверти XVIII века. Приведем два совета служанкам, не нуждающихся в комментариях, ибо дополнять совершенное глупо. Только не надо забывать, что перед нами ирония, местами переходящая в сарказм.

«Если близко к ночи моешь комнату, расположенную близ выхода, то выливай грязную воду через дверь прямо на улицу, но при этом не смотри перед собой, чтобы, в случае попадания воды на кого-нибудь, не создалось впечатления, что ты сделала это нарочно».

Иоахим Крайзер. Портерт Георга I. 1715

«Никогда не опорожняй ночные горшки, ели они не наполнены доверху, а если такое случится, то ночью выплесни их содержимое на улицу, а утром — в сад, в противном случае ты замучаешься бегать вверх-вниз, и никогда не мой горшок никакой жидкостью, кроме той, что уже в нем находится».

Единственным санитарным достижением стало заключение в подземные трубы зловонной реки Флит, которая и сама, должно быть, забыла о том, что когда-то в ней текла чистая вода. В 1733 году ушел под землю отрезок реки от Холборна до Флит-стрит, а в середине XVIII века та же участь постигла оставшуюся часть реки — от Флит-стрит до Темзы.

Вместо того чтобы почаще мыться, люди стали следовать моде — в ежедневный обиход богатых дам вошли румяна и пудра, а мужчины обходились только пудрой, которой посыпали волосы, в том числе и искусственные, или же пытались придать красному от пьянства лицу благородную бледность. Ничто не ново под луной — свинцовые белила, красный оксид свинца и содержащую ртуть киноварь использовали для «наведения красоты» еще древние римляне. Это сейчас известно о высокой токсичности свинца и ртути, а в старину в такие детали никто не вникал, да и при всем желании не мог вникнуть. Такие симптомы, как сыпь на коже, ее почернение, выпадающие волосы или гниющие зубы объясняли «дурной болезнью» или действием «дурного воздуха», и продолжали использовать косметику…

Чарль Джерваз. Портрет Джоантана Свифта. 1710

А теперь — о хорошем. Георгианский архитектурный стиль придал «тяжелому» средневековому Лондону легковесность и открытость. Окна стали шире и выше, заодно с ними приподнялись и потолки, узкие и темные комнаты превратились в просторные и светлые… Пространство требовало заполнения, что дало толчок к развитию мебельного искусства. Прославленный корифей-краснодеревщик Томас Чиппендейл, чью мастерскую на Сент-Мартинс-лейн[175] посещали высокопоставленные особы, издавал первые в мире торговые каталоги под названием «Указатель для джентльмена и краснодеревщика» — настолько была востребована его продукция. Желающим погрузиться в эту тему глубже можно порекомендовать роман Джанет Глисон «Гренадилловая шкатулка»[176], богатый достоверными деталями XVIII века. Один из подмастерьев Чиппендейла оказывается втянутым в расследование двойного убийства…

Раз уж речь зашла о расследованиях, нужно упомянуть о том, что в 1749 году по инициативе судьи Генри Филдинга, более известного в качестве автора реалистического романа «История Тома Джонса, найденыша», в Лондоне появился первый профессиональный полицейский отряд из шести (!) человек. Отряд был приписан к Вестминстерскому магистратскому суду на Боу-стрит, который возглавлял Филдинг, и потому сыщиков прозвали «бегунами с Боу-стрит». Жалованье у «бегунов» было хорошим — одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю, а также до четырнадцати шиллингов «на дорожные расходы». «Бегуны» расследовали серьезные преступления, а «мелочью», как и прежде, занимались приходские констебли, выбираемые из числа местных жителей, и чиф-тейкеры[177], бывшие прообразом современных частных детективов. За плату чиф-тейкеры брались найти похищенное. Нередко они работали в сговоре с ворами, которые через чиф-тейкеров продавали украденное имущество законному владельцу. В результате все оставались довольны.

Шопоголизм как таковой родился в георгианскую эпоху, когда люди начали окружать себя множеством ненужных, но таких изящных, таких симпатичных и таких престижных предметов. Следом за Чиппендейлом начали издавать каталоги другие производители, и теперь джентльмены и их леди могли выбирать товары, не выходя из дома.

В 1734 году в центральной части Лондона появилось уличное освещение. Масляные фонари не давали много света, но позволяли прохожим или повозкам не сталкиваться друг с другом.

В середине XVIII века на смену пышному (и в чем-то даже угнетающему) барокко приходит вычурное, но легкое, воздушное, интимное рококо. Практичность сама по себе уже никого не интересует, ею жертвуют ради изящества. И правильно, надо сказать, делают, поскольку фаянсовые произведения искусства от Джозайи Веджвуда не идут ни в какое сравнение с тяжелой глиняной посудой предыдущих веков.

Английский роман как таковой тоже родился в георгианскую эпоху, когда людям хотелось интересного чтения, а авторам стали интересны обычные люди с их чувствами и чаяниями. С 1759 года начинает публиковаться юмористический роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», который представляет собой настоящую литературную энциклопедию того времени. Стерн родился в Ирландии, учился в Кембридже, был священником в Йоркшире, но слава пришла к нему в Лондоне, в который, подобно Риму, вели все дороги. XVIII век — эра расцвета печатного слова: выпускаются книги на самую разную тематику, от словарей до романов, издаются газеты и журналы, чтение входит в моду, и теперь уже люди при встрече спрашивают друг друга не «вы слышали?», а «вы читали?». Расплодившиеся во множестве кофейни — еще одна примета нового времени — привлекают клиентов не только кофе и выпечкой, но и возможностью бесплатно прочесть свежие газеты в комфортных условиях.

Вообще-то первая лондонская кофейня, открытая неким Паскуа Рози, приехавшим сюда из османской Смирны[178], появилась в переулке Святого Михаила в Корнхилле[179] еще в 1652 году. Новшество вызвало интерес в обществе, особенно с учетом того, что изысканному заморскому напитку приписывали множество чудодейственных свойств[180]. Вслед за первой кофейней начали открываться другие, и к 1663 году их в Лондоне было уже около восьмидесяти, но Великий пожар помешал дальнейшему развитию кофейной культуры, которая начала возрождаться только в конце XVII века.

В наши дни на месте первой лондонской кофейни находится культовый паб Jamaica Wine House, который завсегдатаи называют Jampot. У входа в заведение висит мемориальная доска, установленная здесь в 1952 году к трехсотлетию кофейни Паскуа Рози.

С лондонскими кофейнями связано одно знаменательное событие — в 1696 году владелец кофейни на Тауэр-стрит Эдвард Ллойд начал выпускать специальный листок «Новости Ллойда», первый в мире информационный бюллетень для страховщиков, который выходил трижды в неделю. Кофейня Ллойда находилась недалеко от порта, здесь собирались моряки, торговцы и страховые агенты, так что бюллетень пользовался огромным спросом — ну кто из деловых людей пожалеет пенс на свежие новости?

Чай, этот исконно английский, и, в первую очередь — лондонский напиток, вошел в широкий обиход тоже при Георгах, сначала как непременный атрибут аристократического быта, а затем и как любимый напиток прочих слоев общества. Правда, нужно заметить, что традиционный обычай afternoon tea[181], он же five o’clock[182], укоренится только в середине XIX века, в георгианскую эпоху жители Лондона и всей Британии пили чай «без церемоний». Представление о том, как происходило чаепитие в начале георгианской эпохи, можно получить хотя бы по картине Ричарда Коллинза «Чаепитие», написанной около 1727 года. Художник запечатлел все — и посуду, и одежду, и разную манеру держать чашки, которые тогда еще, подобно китайским, не имели ручек (правда, блюдца уже присутствовали).

«Достоинства напитка кофе. Впервые приготовленного и проданного в Англии Паскуа Рози» — одна из первых рекламных листовок в мире, если не самая первая. 1652

Из кофеен, где собирались не только для того, чтобы поесть и выпить, но и пообщаться, лондонцы плавно переместились в клубы, где они чувствовали себя уютнее, поскольку клубы объединяли людей не только по интересам, но и по происхождению тоже. Хотя в некоторых клубах буржуа могли делить членство с аристократами — в старые добрые времена, как, впрочем, и сейчас, деньги значили больше, чем происхождение, это в Викторианскую эпоху сословная кастовость вышла на первое место.

Литература всегда идет рука об руку с театром. При Георгах для лондонских театров настал золотой век. Наряду с новыми театрами, появлялись новые сценические кумиры. Потомок гугенотов Дэвид Гаррик, руководивший театром Друри-Лейн с 1747 по 1776 год, вписал свое имя не только в историю английского театра, но и в историю моды. Двубортное широкое мужское пальто с двумя или даже тремя воротниками-пелеринами названо в его честь. Правда, по иронии судьбы со временем это аристократическое одеяние стало излюбленным нарядом лондонских кэбменов, но тут уж Гаррик ни при чем.

В 1775 году на театральном небосклоне взошла новая звезда — молодая актриса Сара Сиддонс, дебютировавшая в роли Порции в «Венецианском купце» Шекспира, поставленного Дэвидом Гарриком. Поначалу зрители не разглядели ее — слава пришла к Саре на той же сцене театра Друри-Лейн и с тем же постановщиком, но в 1782 году, когда она сыграла Изабеллу в одноименной пьесе Томаса Саутерна[183].

Ричард Коллинз. Чаепитие. 1727

При Георге III в Лондоне занялись решением дорожно-транспортных проблем. В ноябре 1750 года было открыто движение по второму лондонскому мосту, соединившему Вестминстер с Ламбетом[184]. Вскоре к Вестминстерскому мосту добавились платный пешеходный мост Блэкфрайерс (1769), мост Кью (1759), мост Баттерси (1773) и Ричмондский мост (1777). Заодно со строительством новых мостов расширили проезжую часть старого Лондонского моста, снеся все находившиеся на нем постройки.

Кстати говоря, самым известным в мире лондонским мостом является Тауэрский мост, построенный в 1894 году и ставший еще одним символом города. Мост комбинированный — по бокам он подвесной, а в середине — разводной. Для пешеходов предусмотрели возможность пересекать мост даже во время развода, для чего в средней части были устроены пешеходные галереи, соединяющие башни моста на высоте сорока четырех метров. Подняться к ним можно было по лестницам, находящимся внутри башен. Эти галереи облюбовали лондонские карманники, устроившие там нечто вроде штаб-квартиры. За карманниками на галереи потянулся прочий криминальный элемент, ввиду чего в 1910 году доступ к галереям был закрыт. В 1982 году доступ открыли, но сделали платным, поскольку обе мостовые башни вместе с галереей превратили в музей.

В 1756 году в обход северных границ Лондона проложили Новую дорогу для скота, перегоняемого на рынок в Смитфилде. Это позволило разгрузить лондонские улицы. Жители были довольны, а вот торговцы скотом — не очень, поскольку дорога была платной. Изначально на расстоянии в пятьдесят футов[185] от края дороги запрещалось строительство зданий. Это было сделано для того, чтобы дорога, имевшая шестьдесят футов[186] в ширину, всегда бы оставалась широкой — власти хорошо знали, насколько сильно строительство сужает улицы. Но Лондон уже вступил в пору быстрого роста, и потому к 1830 году окраинная скотопрогонная дорога превратилась в оживленную улицу, застроенную фешенебельными домами.

В 1774 году парламент принял Акт о предотвращении пожаров, более известный под названием Акт о строительстве. С фасадов удалялись все деревянные украшения, а рамы и двери должны были располагаться в нишах. Строительные конструкции разделили на семь типов, четыре из которых относились к жилым домам. Важным положением Акта стало ограничение максимальной площади складов, которые ради экономии стройматериалов порой устраивались не большими, а просто огромными.

Наибольшее распространение в георгианскую эпоху получили дома, предложенные в свое время Николасом Барбоном, «отцом противопожарного страхования», — двух— или трехэтажные, вытянутые в длину, с отдельным входом для каждого блока. One’s own front door[187] стало главным принципом градостроительства. Принято считать, что таким образом строились только дома третьей или четвертой категории (типа), а дома первой и второй категории представляли собой особняки, но на самом деле это не так. «Первосортные» дома тоже могли тянуться длинными террасами. Категория дома в первую очередь определялась его площадью.

Джин & пиво

С Вильгельмом III в Англию попал женевер — голландский крепкий напиток, приготовляемый путем дистилляции из ячменного сусла, ароматизированного ягодами можжевельника и другими пряностями. В Лондоне эту рецептуру усовершенствовали, создав напиток, который в конечном итоге стал эталонным London dry gin[188], отличительной особенностью которого является повторная перегонка после добавления ягод и трав к спиртовой основе. В отличие от коньяка или шампанского вина, London dry gin можно делать хоть в Мельбурне, хоть в Оттаве, поскольку это название указывает не на происхождение, а на способ перегонки.

Англичанам джин пришелся по вкусу. Условия благоприятствовали производству «волшебного напитка» — во-первых, его делали из низкосортной пшеницы, которая никуда больше не годилась, а во-вторых, при Георге I были введены довольно высокие пошлины на импорт крепких спиртных напитков (пиво в то время далеко не возили, поскольку оно быстро портилось, а своего вина на Альбионе не было). Дешевый и крепкий джин быстро завоевал популярность. О его стоимости можно судить хотя бы по вывеске одного из лондонских пабов: «Здесь вы сможете стать пьяным за два пенса и напиться до беспамятства за четыре!».

Уильям Хогарт. Пивная улица. Переулок джина. Гравюры. 1751

В середине XVIII века в полумиллионном Лондоне было около пятнадцати тысяч питейных заведений, причем большинство составляли не пивные, а распивочные, торговавшие джином. Доброе старое пиво считалось здоровым напитком, а у джина была прямо противоположная репутация. Художник Уильям Хогарт наглядно сравнил два напитка в своих гравюрах «Пивная улица» и «Переулок джина», созданных в 1751 году. На первой гравюре изображена идиллия, а на второй — филиал ада на земле. Суть заключалась не в самом джине, а в бесконтрольном его потреблении. Традиционное выражение «смягчить горло капелькой джина» подразумевало прием не менее одного джилла[189].

В 1736 году парламент попытался убить двух птиц одним камнем — обуздать «джиновую горячку» и увеличить приток денег в казну посредством введения пятидесятифунтовой (!) лицензии на торговлю джином и розничного налога в размере двадцати шиллингов за галлон. Массовое закрытие мелких распивочных вызвало уличные беспорядки. Налог несколько раз снижали, а в 1742 году отменили совсем. В 1751 году парламент попробовал «зайти с другой стороны», разрешив производителям продавать джин только лицензированным заведениям. Одновременно заведения были переданы в подчинение местных магистратов, что в определенной мере улучшило контроль за продажей бодрящих напитков.

Лондон и лондонцы на картинах Уильяма Хогарта

У каждой эпохи есть не только свои летописцы, но и свои живописцы. Зарисовки георгианского Лондона сохранил для нас Уильям Хогарт, родившийся в 1697 году в Сити, на узкой и извилистой Бартоломью Клоуз, которую остряки называли «Тропою лжеца». Отец Уильяма был преподавателем латыни — хоть и бедным, но ученым человеком, однако сам Уильям не имел охоты к учению, ему нравилось рисовать. Да и обстоятельства не очень-то располагали к учебе — не будучи довольным преподавательскими заработками, отец Уильяма попытался открыть кофейню, обанкротился и на пять лет угодил в долговую тюрьму, то есть вместо того, чтобы содержать семью, взвалил заботы о своем содержании на жену и сына.

Рисование считалось ненадежным занятием, поэтому Уильям выучился на гравера, однако делать таблички и наносить надписи на предметы ему было скучно. Освоив азы художественной науки, он начал изготовлять на продажу сатирические картинки, посвященные знаменательным событиям из лондонской жизни, а также популярным сценическим постановкам. За картинками последовали книжные иллюстрации, а в 1728 году Хогарт написал свою первую «большую» картину на сюжет пьесы Джона Гея «Опера нищего».

Уильям Хогарт. В ловушке сводницы. Первая гравюра серии «Карьера проститутки». 1732

Диапазон творчества Хогарта был широк, от жанровых картин до портретов, но уникальной особенностью художника стали серии зарисовок, объединенные одной темой, — «Карьера проститутки», «Карьера мота», «Модный брак», «Прилежание и леность», «Выборы в парламент» и другие. В середине XVIII века репродукции с произведений Хогарта продавались повсюду, и их можно было встретить как в простонародных трактирах, так и в аристократических салонах.

Уильям Хогарт. Автопортрет с мопсом Трампом. 1745

«Его манера очень проста, — писал о Хогарте Уильям Теккерей, — он рассказывает нехитрые притчи, стремясь увлечь простые сердца и пробудить в них радость, или жалость, или опасение и страх… Для историка эти восхитительные работы просто бесценны, ибо они полно и правдиво отражают нравы и даже мысли людей минувшего века. Мы смотрим на них, и перед нашими глазами предстает Англия, какой она была сто лет назад, — пэр у себя в гостиной, светская дама в своем будуаре среди певцов-иностранцев, а вокруг полно всяких безделушек, которые были тогда в моде; церковь с ее причудливой, витиеватой архитектурой и поющие прихожане; священник в огромном парике и церковный сторож с палкой; все они перед нами, и правдивость этих картин не вызывает сомнений. Мы видим лорд-мэра за торжественным обедом; мотов, которые пьют и развлекаются в веселом доме; бедную девушку, которая теребит пеньку в Брайдуэлле[190]; видим, как вор делит добычу со своими сообщниками и пьет пунш в погребке, открытом всю ночь, и как он кончает свой путь на виселице»[191].

Начало промышленной революции

Развитие сукноделия привело к росту цен на шерсть, в результате чего стало выгоднее разводить овец, нежели выращивать пшеницу и прочие зерновые культуры. Дворяне-землевладельцы начали прогонять арендаторов, и одновременно пользуясь своим влиянием, стали захватывать общинные земли. Созданные пастбища огораживались изгородью или глубокими канавами, поэтому массовое изгнание крестьян получило название «огораживания». Лишившись земли, крестьяне устремлялись на заработки в города, где росло количество ткацких цехов.

Промышленная революция началась с овец… Нет, не совсем так — она началась с летающего челнока, изобретенного Джоном Кеем. Челнок Кея, катящийся на роликах по особой доске, ходил туда-сюда автоматически, под действием молоточков-погонялок. Ткач меньше работал руками и, что было важнее всего, мог производить широкие полотна (например — для парусов) в одиночку, а прежде для этого требовалось два работника.

Характерный стук ткацкого производства стал одним из привычных городских шумов. Лондон середины XVIII века можно было назвать «городом ткачей». Разумеется, здесь были широко представлены и прочие производства, но ткани лидировали с большим отрывом. Не очень благозвучная, но крайне точная поговорка того времени гласила, что «овцы гадят золотом, а ткачи превращают это золото в слитки». Рост Лондона во многом определялся развитием текстильного производства. Сначала на окраине ставили мануфактуру, а рядом с ней — дома для рабочих, затем здесь появлялась «необходимая инфраструктура» — трактиры, магазины, мелкие мастерские, а со временем начинали строить дома для зажиточных горожан… Лорд-спикер в палате лордов восседает на мешке с шерстью[192], но и мэр Лондона, с полным на то правом, мог бы завести себе такое же «кресло».

Нет, наверное, промышленная революция началась не с летающего челнока, а с механической прялки «Дженни», изобретенной Джеймсом Харгривсом в 1764 году. Это революционное изобретение увеличило производительность труда прядильщика в шесть раз… В результате пять из шести ткачей лишились работы… Знаете, как был вознагражден Харгривс? Разгневанные безработные прядильщики разгромили его дом в городе Стэндхилле, после чего Харгривсу пришлось переехать в Ноттингем.

Ну а если уж говорить серьезно, то промышленная революция началась с первого промышленного прядильного предприятия, открытого в 1772 году в Кромфорде[193] Ричардом Аркрайтом. Фабрика Аркрайта использовала энергию водяного колеса, первоначально на ней работало около двух сотен рабочих, а затем их число увеличилось.

К концу XVIII века производства практически вытеснили фермы с лондонских окраин, да и в черте города их возникло много. Если прежде самым выгодным помещением денег после оптовой торговли считались питейные заведения, то сейчас на первое место вышли фабрики.

Букингемский дворец

Джон Шеффилд, первый герцог Бекингем и Норменби, был близким другом короля Якова II. Во время Славной революции Шеффилд соблюдал нейтралитет, что, с одной стороны, обеспечило ему расположение Вильгельма III, а с другой — это расположение было далеко не таким выраженным, как у прежнего короля. В 1703 году Шеффилд построил в Лондоне резиденцию, известную как Букингемский дом. В том же году он получил от королевы Анны герцогский титул. В 1721 году Джон Шеффилд скончался, а его сын и наследник Эдмунд умер в 1735 году, после чего герцогский род пресекся. Все имущество перешло к незаконнорожденному сыну сэра Джона Чарльзу Герберту Шеффилду, который в 1762 году продал Букингемский дом королю Георгу III за умопомрачительную сумму в двадцать одну тысячу фунтов.

Георга III, эстета и сибарита, не устраивал скромный (очень, надо сказать, скромный) Сент-Джеймсский дворец на улице Пэлл-Мэлл, бывший королевской резиденцией с 1698 года, после того как пожар уничтожил Уайтхолльский дворец. Букингемский дом сам по себе был таким же скромным, с монаршьей точки зрения, но большой участок позволял развернуться фантазии. За семьдесят пять лет к дому добавили три «клона», образующие квадрат, в центре которого находится большой внутренний двор. Букингемский дворец официально считается главной резиденцией британских монархов с момента коронации королевы Виктории, состоявшейся 28 июня 1838 года.

Букингемский дворец — один из главных символов Лондона, а главным символом дворца стала церемония смены караула, проводящаяся незадолго до полудня. Отточенные движения королевских гвардейцев в ярко-красных мундирах и высоких меховых шапках сопровождаются музыкой в исполнении Гвардейского оркестра.

Музыканты играют разные произведения, от маршей до народных песен, иногда они могут исполнить и какой-нибудь современный хит, но знатоки считают, что наиболее торжественно звучит штраусовский «Марш Радецкого», который является полковым маршем Первого королевского драгунского гвардейского полка, почетным главнокомандующим которого некогда был австрийский император Франц Иосиф I.

Мятеж лорда Гордона

Георгианская эпоха в целом была спокойной, но, как известно, и в плам-пудинге[194] может попасться горошина острого перца. 2 июня 1780 года в Лондоне прошла антикатолическая демонстрация, давшая начало массовым погромам. Причиной стал парламентский Акт о папистах 1778 года, по которому католики после принесения присяги уравнивались в правах с англиканами. Мятеж получил название по имени лорда Джорджа Гордона, ревностного протестанта и наиболее агрессивного критика Акта о папистах.

Суть происходящего, как обычно, заключалась в конфронтации в высших сферах — Уильям Петти-Фицморис, второй граф Шелберн, стремился сместить Фредерика Норта, второго графа Гилфорда с поста премьер-министра, чтобы самому его занять.

Джон Сеймур. Мятеж лорда Гордона. 1879

Чарльз Диккенс с присущим ему мастерством рассказчика описал беспорядки 1780 года в своем первом историческом романе «Барнеби Радж».

«Пьяная, возбужденная успехом, озверевшая толпа жаждала деятельности. И как только была отдана команда окружить дом, одни полезли на ворота, другие спустились в узкий ров и оттуда карабкались на окружавшую сад стену, третьи ломали крепкую железную решетку и, пробивая себе путь, запасались при этом новым смертоносным оружием — ее железными прутьями. Когда дом был окружен, послали несколько человек взломать дверь сарая с садовыми инструментами, а тем временем остальные яростно барабанили во все двери, требуя, чтобы те, кто укрывается внутри, сошли вниз и отперли, если им жизнь дорога. Но на эти многократные призывы никто не откликнулся. Между тем посланные в сарай вернулись с мотыгами, кирками, лопатами. Вместе с теми, кто уже ранее запасся такими орудиями или вооружился топорами, кольями и ломами, они протолкались вперед, готовясь атаковать двери и окна.

У бунтовщиков было с собой не больше десятка смоляных факелов, но, когда приготовления к штурму были закончены, всем стали раздавать пучки горящей пакли на палках, которые так быстро передавались из рук в руки, что через одну минуту не менее двух третей толпы уже потрясали в воздухе пылающими головнями и с оглушительным ревом кинулись ломать двери и окна…

Овладев домом, громилы рассеялись повсюду, от подвалов до чердаков, делая свое дьявольское дело. Одни разводили костры под окнами, другие ломали мебель и швыряли обломки вниз, в огонь; где пробоины в стенах и окна были достаточно широки, из них кидали в костры столы, комоды, кровати, зеркала, картины. Каждая новая порция такого „топлива“ встречалась торжествующими криками, ревом, диким воем, и это делало еще ужаснее и отвратительнее картину разгрома и пожара.

У кого были топоры, те, покончив с мебелью, утоляли неистощенную ярость, рубя на куски двери, оконные рамы, полы, подсекая стропила и балки, и погребали под грудами обломков тех, кто задержался в комнатах верхнего этажа. Другие шарили по ящикам, шкафам, сундукам, взламывали письменные столы, шкатулки, ища драгоценностей, денег, серебряной посуды, третьи, одержимые страстью к разрушению более, чем алчностью, без разбору выбрасывали все добро во двор и кричали стоявшим внизу, чтобы они жгли его. Побывав в погребах, где они разбили все бочки, пьяные носились повсюду, как бешеные, и поджигали все, что попадалось под руку, иногда даже одежду на своих же товарищах. Вскоре дом запылал в стольких местах, что некоторые из поджигателей сами не успели спастись: на глазах у всех они с почерневшими от дыма лицами лежали без чувств на подоконниках, куда вскарабкались на ослабевших руках, и снизу видно было, как поглощала их огненная бездна. Чем сильнее трещало и бушевало пламя, тем больше свирепели и буйствовали люди, точно бесновавшаяся огненная стихия превращала их в дьяволов, рождая и человеческих душах такие свойства, которым радуются в аду»[195].

Мятежники громили католиков, в первую очередь — ирландцев, а также всех, кто был заподозрен в симпатиях к ним, громили посольства католических государств, а заодно захватили Ньюгейтскую тюрьму. Погромы сопровождались поджогами, и Лондон не сгорел дотла только благодаря мерам, принятым после Великого пожара 1666 года, — множество отдельных очагов не имели возможности слиться в море огня.

Армия начала восстанавливать порядок только на пятый день мятежа, когда погромщики уже штурмовали здание Банка Англии — Георга III никогда нельзя было назвать решительным правителем, а развившееся к тому времени психическое расстройство сделало его полностью непригодным к правлению. К вечеру 7 июня в Лондоне воцарилось спокойствие. В течение двух последующих дней солдаты занимались поисками скрывавшихся мятежников. Более трехсот погромщиков погибло в столкновениях с войсками, около тридцати казнили по приговору суда, но сам лорд Гордон (не организатор, но зачинщик) «отделался легким испугом» — его арестовали по обвинению в государственной измене, но вскоре выпустили благодаря заступничеству высоких покровителей.

Город-миллионер

К 1801 году население бурно развивающегося Лондона перешагнуло через миллионный рубеж. Это выяснилось в ходе первой британской переписи населения, проведенной в марте 1801 года. По сути, то была не полноценная перепись со сбором заранее заданных сведений, а простой подсчет численности населения, но тем не менее начало было положено…

Толчком к проведению переписи стал неурожай 1800 года, который привел к возрастанию цен на продовольствие, сокращению производства и безработице. Это сочетание было чревато беспорядками, которые, к счастью, носили узколокальный характер. Для того чтобы иметь в будущем возможность планирования антикризисных действий, правительству было нужно иметь точные сведения о численности населения. Дело сделали быстро — соответствующий законопроект был представлен парламенту 20 ноября 1800 года, Акт о переписи приняли 3 декабря, 31 декабря он был утвержден королем Георгом III, а уже 10 марта 1801 года провели перепись.

Глава одиннадцатая

Викторианский Лондон

Crouch’d on the pavement close by Belgrave Square

A tramp I saw, ill, moody, and tongue-tied;

A babe was in her arms, and at her side

A girl; their clothes were rags, their feet were bare.

Some labouring men, whose work lay somewhere there,

Pass’d opposite; she touch’d her girl, who hied

Across, and begg’d and came back satisfied.

The rich she had let pass with frozen stare.

Matthew Arnold. West London[196]

Лондон Чарльза Диккенса

Для того чтобы представить жизнь позднегеоргианского Лондона, нужно смотреть на этот период с разных сторон, сочетая восхищение прогрессом с картинами жизни простых (и не очень простых) лондонцев, оставленных нам романистами XIX века, в первую очередь — Чарльзом Диккенсом, который был идеальным хронистом, поскольку в своих произведениях ничего не преувеличивал, ничего не преуменьшал и вообще не искажал реальной картины, ну разве что мог выставить на первый план то, что отвечало его творческому замыслу. Тем, кто хочет увидеть настоящий Лондон начала XIX века, нужно прогуливаться по нему вместе с Оливером Твистом или Дэвидом Копперфильдом (второй персонаж во многом автобиографичен и тем особо ценен).

«Они свернули на Сент-Джон-роуд, прошли маленькой уличкой, заканчивающейся у театра Сэдлерс-Уэлс, миновали Эксмаут-стрит и Копис-роу, прошли по маленькому дворику около работного дома, пересекли Хоклиинтер-Хоул, оттуда повернули к Сафрен-Хилл, а затем к Грейт-Сафрен-Хилл, и здесь Плут стремительно помчался вперед, приказав Оливеру следовать за ним по пятам. Хотя внимание Оливера было поглощено тем, чтобы не упустить из виду проводника, однако на бегу он изредка посматривал по сторонам. Более гнусного и жалкого места он еще не видывал. Улица была очень узкая и грязная, а воздух насыщен зловонием. Много было маленьких лавчонок, но, казалось, единственным товаром являлись дети, которые даже в такой поздний час копошились в дверях или визжали в доме. Единственными заведениями, как будто преуспевавшими в этом обреченном на гибель месте, были трактиры, и в них орали во всю глотку отпетые люди — ирландские подонки. За крытыми проходами и дворами, примыкавшими к главной улице, виднелись домишки, сбившиеся в кучу, и здесь пьяные мужчины и женщины буквально барахтались в грязи, а из некоторых дверей крадучись выходили какие-то дюжие подозрительные парни, очевидно, отправлявшиеся по делам не особенно похвальным и безобидным»[197].

У Дэвида Копперфильда сложилось о Лондоне более выигрышное представление. Известно же, что многогранный Лондон поворачивается к каждому той стороной, которую этот «каждый» заслуживает видеть.

«Зачастую, идя на работу, я при виде вчерашних пирожных, выставленных на продажу за половинную цену у дверей кондитерской, не мог устоять против искушения, затрачивая на эти пирожные деньги, предназначенные на обед. В таких случаях я оставался совсем без обеда и покупал себе булочку или кусок пудинга. Хорошо помнятся мне две лавки, где продавались эти самые пудинги. Смотря по состоянию своих финансов, я заходил то в одну из них, то в другую. В одной лавке пудинг был чудесный, настоящий, с коринкой, „специальный“ и дорогой; кусок стоил два пенса, в то время как в другой лавке такой же кусок простого пудинга можно было купить всего за один пенс. Пудинг этот был солидный, тяжелый, клейкий, с крупными изюминками, расположенными на почтительном расстоянии одна от другой. Этот пудинг бывал обыкновенно готов в обеденное время, и я часто им обедал. Когда же мне удавалось обедать регулярно, я брал в соседней кухмистерской порцию сосисок и хлебец за один пенс или за четыре пенса требовал себе порцию кровавого ростбифа. Иногда вместо обеда я ел хлеб с сыром и запивал пивом в жалкой портерной, находившейся как раз против нашего склада… Однажды, взяв под мышку хлебец, принесенный из дому и завернутый в бумагу, словно это была книга, я отважился зайти в известный модный трактир близ Дрэри-Лина и заказал себе там порцию бифштекса. Не знаю, что подумал официант при виде такого маленького посетителя, но только он стоял, вытаращив на меня глаза, а потом привел еще товарища, чтобы и тот полюбовался, как я обедаю. Я дал ему на чай полпенни и, но правде сказать, искренно обрадовался бы, если б он отказался принять его от меня… Когда у меня бывали деньги, то я покупал себе кружку кофе и бутерброд. Во время безденежья я обыкновенно или любовался колбасными изделиями на Флит-стрит, или доходил до самого Ковентгарденского рынка и наслаждался там видом ананасов»[198].

Лавка подержанной одежды. Фото. Сер. XIX века

«На Хай-стрит в Боро, близ церкви Святого Георгия, стоит, как это каждому известно, небольшая долговая тюрьма, называемая Маршалси. Хотя теперь она уже не похожа на ту отвратительную клоаку, какою была прежде, но и теперь в ней мало соблазнительного для любителей сорить деньгами или утешительного для людей просто нерасчетливых… Я не выношу этой части Лондона, — признается Диккенс. — Главная улица там — широкая, магазины просторные; грохот экипажей, топот пешеходов, текущих сплошным потоком, все звуки деловой суеты оглашают ее с утра до полуночи. Прилегающие же улицы узки и грязны; бедность и разврат гноем растекаются по густонаселенным переулкам; нужда и горе загнаны в тесную тюрьму; на всем как будто лежит тень уныния и печали, навевающая мысли о болезни и разрушении»[199].

Позднегеоргианский Лондон был похож на девочку-подростка, угловатую, некрасивую, пока еще не сознающую своих возможностей, но уже стоящую на пороге чудесного превращения в блистательную красавицу. Великим городом, одним из тех, в которых вершатся судьбы мира, Лондон стал немного позже, в правление королевы Виктории, а пока что превращение только готовилось.

Постепенно Лондон становился более удобным для проживания. В 1807 году, в рамках подготовки к празднованию семидесятилетия Георга III, на фешенебельной Пэлл-Мэлл появились первые в городе газовые уличные фонари, которые не просто «мерцали во мраке», по выражению Джорджа Колмана-младшего[200], а реально освещали окружающее пространство. Уличное освещение — это не просто бытовое удобство, но и мощный стимул к развитию ночной жизни города. На освещаемых (хорошо освещаемых) улицах магазины и прочие заведения не закрывались сразу же по наступлении темноты, появилась мода «гулять под фонарями», театральные представления стали затягиваться до глубокой ночи… Примечательно, что и в наши дни в Лондоне можно встретить газовые фонари, например — в Ковент-Гардене[201] или же на Трафальгарской площади. Правда, зажигаются и гасятся они автоматически, с помощью механических часов. Современным фонарщикам не приходится обходить свою территорию дважды в день, они всего лишь следят за исправностью регулирующего механизма.

Задумывались ли вы о том, откуда в начале XIX века брался газ, ведь никакой газодобывающей промышленности в то время и в помине не существовало? Газ получали при перегонке угля в кокс[202]. Сначала газ рассматривали как побочный продукт процесса, но довольно скоро начали его использовать.

В 1829 году парламент принял Акт о столичной полиции, согласно которому была создана лондонская полиция, пришедшая на смену сторожам и констеблям. Обязанности «бегунов с Боу-стрит» существенно сократились, но этот отряд продолжал существовать до 1839 года.

Лондонских полицейских называют «бобби», но мало кто знает происхождение этого прозвища, образованного от имени министра внутренних дел Роберта Пила[203], основателя столичной полиции. Было еще и прозвище «пилеры», но оно не прижилось — «бобби» звучит проще, понятнее и теплее. Спустя десять лет новый парламентский акт расширил границы Столичного полицейского округа и упорядочил структуру полицейских сил, которые прежде дублировались не только «бегунами с Боу-стрит», но и Речной полицией Темзы, сформированной в 1800 году для борьбы с кражами судов и совершаемыми с них грабежами.

Лондонские трущобы. Сер. XIX века

Первые полицейские были одеты в синие фраки и высокие цилиндры. Форму им придумали со смыслом, так, чтобы они в своих синих фраках не выделялись из толпы, но их можно было бы опознать по высоким цилиндрам. Более практичные шлемы, отдаленно напоминающие современные, появились только в 1863 году. Воротник полицейского фрака сделали высоким и плотным. Не красоты ради, а для того, чтобы защитить «бобби» от распространенного в то время способа убийства — удавкой, которая набрасывалась на шею сзади. Вооружение полицейского состояло из дубинки и свистка, более серьезное оружие выдавалось только при участии в операциях. Современные стражи правопорядка привыкли жаловаться на свой «безразмерный» график работы, но их предшественникам приходилось куда тяжелее — дневное патрулирование длилось с семи часов утра до девяти часов вечера, а ночное, соответственно, с девяти вечера до семи утра. Перерывов не предусматривалось, выходных тоже. Отдыхали полицейские всего пять дней в году, обычно отпуск предоставлялся на Рождество или на Пасху. Странно, что при таком графике у полицейских находилось время для создания семьи. Кстати — жениться было можно только с разрешения начальства. В полицию отбирались люди с незапятнанной репутацией, и начальник должен был убедиться в том, что его подчиненный выбрал себе достойную спутницу жизни.

Лондонский мост. 1890

В 1829 году на лондонских улицах появились не только полицейские, но и омнибусы — большие (на двадцать два пассажира) кареты, курсирующие по определенным маршрутам. Отцом лондонского общественного транспорта стал каретный мастер Джордж Шиллибир, увидевший омнибусы в Париже. Проезд стоил один шиллинг — не так уж и дешево, но все же в три раза дешевле проезда на почтовых каретах, которые вместе с почтой перевозили и пассажиров. Про наемные кареты, предшественницы кэбов, и говорить нечего — они были доступны только состоятельным людям. Довольно скоро неповоротливые двадцатидвухместные омнибусы заменили двенадцатиместными, которые отлично прижились на лондонских улицах. Потеря выручки отчасти компенсировалась более высокой оборачиваемостью омнибусов, а отчасти и экономией на лошадях — новую карету могли везти две лошади вместо трех.

Первый омнибусный маршрут шел от трактира «Йоркширкский эль» на Мэрилебоун-стрит в Паддингтоне до Банка Англии на Треднидл-стрит. Расстояние в пять миль омнибус проделывал примерно за час. Стационарных остановок не было — омнибус можно было остановить или выйти из него в любом месте по ходу движения. Регулировал движение кондуктор, сидевший «на запятках» кареты. Рядом с ним висел колокольчик, по звонку которого кучер останавливал лошадей или трогал их с места.

Оскфорд-стрит. 1910

Вот фрагмент юмористической инструкции для пассажиров омнибуса, опубликованной в 1836 году в газете «Таймс»: «Воздержитесь от вычурного высокомерия. Помните, что вы едете всего за шесть пенсов на то расстояние, которое в наемной карете обойдется вам в несколько шиллингов. Ваш кошелек должен побуждать вас к проявлению снисходительности, свойственной аристократам».

Ее величество Виктория, божьей милостью королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, защитница веры, императрица Индии

Велики ли шансы на получение короны у дочери четвертого сына короля? «Пенни против фунта!» — ответят на этот вопрос завзятые игроки и будут совершенно правы, потому что на столь малые вероятности можно делать только символические ставки. Однако же, если три сына короля не оставят после себя потомства, а у четвертого не будет сыновей, то можно будет поставить фунт против пенни на то, что дочь четвертого сына станет королевой…

Виктория, дочь Эдуарда, герцога Кентского, четвертого сына Георга III, унаследовала британский трон в июне 1837 года, когда ей было восемнадцать лет. Вряд ли кто тогда мог бы предположить, что ее правление будет долгим и славным. Полутора годами ранее Виктория тяжело переболела лихорадкой, которая, как считали многие, подорвала ее здоровье. Что же касается славы, то каких славных дел можно ожидать от юной девушки? Династия не пресеклась — и то хорошо!

У молодой королевы были крайне натянутые отношения с родной матерью, поэтому нет ничего удивительного в том, что с начала правления Виктория попала под влияние премьер-министра Уильяма Лэма, второго виконта Мельбурна (кстати говоря, лорд Мельбурн был женат на Каролине Лэм, той самой, у которой был бурный роман с «мрачным эгоистом» лордом Байроном). Влияние было настолько выраженным, что недоброжелатели называли королеву «миссис Мельбурн». Но в феврале 1840 года Виктория вышла замуж за своего двоюродного брата Альберта Саксен-Кобург-Готского, после чего о Мельбурне быстро забыли, тем более что в середине 1841 года он отошел от активной политической деятельности.

Виктория родила мужу девять детей. Старший сын Эдуард (Эдуард VII) унаследовал корону после смерти матери. «Счастливые браки длятся недолго», — заметил однажды Уильям Блэк, талантливый литератор, популярность которого не смогла пережить его самого. Супруг Виктории умер в декабре 1861 года от брюшного тифа, после чего королева носила траур до конца жизни.

Джордж Хейтер. Портрет принцессы Виктории со спаниэлем Дэшем. 1833

Помимо прочего, королева Виктория известна своей везучестью, позволившей ей благополучно пережить восемь покушений. В нее стреляли или просто пугали наставленным пистолетом, а однажды ударили по голове тяжелой тростью. У каждого из покушавшихся был свой мотив — кто-то хотел прославиться, кто-то добивался подписания петиции о помиловании заключенных деятелей ирландского освобождения, но самый удивительный мотив был у шотландца Родрика Маклина, пуля которого пролетела в дюйме от Виктории. Маклин обиделся на высочайшее невнимание к его творчеству — он отправил королеве свои стихи, а кто-то из фрейлин написал в ответ, что королева «не читает поэзию, написанную от руки» (сначала опубликуй свои опусы, а уж потом отправляй их Ее Величеству). Удивляет легкомыслие, с которым монархи XIX столетия относились к собственной безопасности. Пережив несколько покушений, Виктория продолжала ездить по Лондону с чисто символической охраной, зачастую — в открытом экипаже.

Самая ранняя из известных фотографий Виктории, на которой она со старшей дочерью. Ок. 1845

Королева Виктория скончалась 22 января 1901 года, проведя на троне шестьдесят три года, семь месяцев и два дня. На сегодняшний день, если верить многочисленным опросам, она остается самой популярной из британских монархов (второе место в этом рейтинге занимает Генрих VIII).

О ней написано множество книг, как художественных, так и документальных, снято много фильмов, но, пожалуй, самым ярким проявлением отношения потомков к королеве и к ее эпохе может считаться песня Victoria из альбома Arthur (Or the Decline and Fall of the British Empire) (1969) английской рок-группы The Kinks. Эта песня получила такую известность, что у Британии появилось новое нарицательное название «Земля надежды и славы».

Land of hope and the gloria

Land of my Victoria[204].

Как счетные бирки погубили вестминстерский дворец

Счетные бирки были известны с древних времен. В Англии их начали использовать в начале XII века при Генрихе I и использовали до двадцатых годов XIX века.

Бирки использовались в качестве средства расчета на местах. Делались они из орешника, поскольку считалось, что фактура этого дерева исключает возможность подделки, изменения записанной на палочке информации. Ширина бирки обозначала номинал учитываемых денег — от фунта до пенни. Фунтовые бирки были самыми широкими, примерно с ладонь. Длина у всех бирок была стандартной — около двадцати сантиметров. Поперечные насечки обозначали сумму. Палочки расщепляли на две части так, чтобы линия раздела проходила посередине насечек. Покупая что-то для казны, местные сборщики налогов расплачивались половинками бирок, которые ходили наравне с деньгами, а потом возвращались к ним в качестве выплаченного налога. Хранившаяся у сборщика половина служила для подтверждения подлинности бирки. Также бирками могло выплачиваться королевское жалованье. Принятые в уплату налогов бирки отправлялись в казначейство, находящееся в Вестминстере. Кстати говоря, в старину Казначейство называлось «Бирочной»[205].

Вестминстерский дворец до пожара 1834 года. Гравюра. 1834

Можно представить, сколько бирок скопилось в казначействе за шесть веков. И вот наконец-то от них собрались избавиться. Клерк Ричард Уибли (история должна знать имена тех, кто «подарил» нам новый Вестминстерский дворец) мог бы раздать бирки сотрудникам казначейства для использования в качестве дров, но вместо этого он решил сжечь их во дворце. Это задание было поручено двум работникам — Джошуа Кроссу и Патрику Ферлонгу. Обстоятельства сложились самым неблагоприятным образом. Дымоходы давно не чистили, и в них скопилось много сажи. Кросс с Ферлонгом держали дверцы печей открытыми, чтобы дерево горело быстрее, и постоянно подкидывали в печи новые порции бирок. Сильное и продолжительное нагревание расплавило медную облицовку дымоходов, и огонь перекинулся на деревянные перекрытия. Запах гари начал ощущаться в некоторых помещения дворца около трех часов дня 16 октября 1834 года, но поначалу этому не придали большого значения, решили, что в каком-то дымоходе загорелась сажа. Спохватились лишь к шести часам вечера, когда заметили огонь в палате лордов. Борьба с огнем оказалась безуспешной — удалось отстоять только Вестминстер-холл, Башню драгоценностей и несколько недавних построек дворцового комплекса, а все остальное сгорело.

Вестминстерский дворец. 1890

На конкурсе, проведенном в 1835 году, победил проект Чарльза Барри, который (вот совпадение!) родился на Бридж-стрит, близ сгоревшего дворца. Проект был хорош не только сам по себе, но и тем, что в него гармонично вписывались сохранившиеся постройки. Вместо одного нового символа у Лондона появились сразу два — новое здание парламента и Часовая башня, на которой установлены гигантские часы, диаметр которых составляет двадцать два с половиной фута[206]. Большой колокол часов прозвали Биг-Беном (Большим Беном) и очень скоро это прозвище перешло к часам, а затем и к Башне, которая в наше время официально называется Елизаветинской в честь бриллиантового юбилея королевы Елизаветы II. Биг-Бен — рекордсмен, это самые большие в мире четырехсторонние часы с боем. Вестминстерский дворец выстроен в характерном для Викторианской эпохи неоготическом стиле с каркасными сводами, высокими вытянутыми фронтонами, узкими окнами и стрельчатыми арками.

Барри рассчитывал построить новое здание за шесть лет, но по разным причинам строительство растянулось на двадцать шесть лет и обошлось в два миллиона двести тысяч фунтов, хотя изначально Барри собирался уложиться в семьсот тысяч с небольшим. Первым, в 1847 году, было построено здание палаты лордов, а палату общин закончили в 1852 году. Окончательным этапом стала роспись внутренних помещений фресками, которая завершилась в 1874 году.

Трафальгарская площадь

Сейчас невозможно поверить в то, что в Лондоне когда-то не было Трафальгарской площади. Кажется, что она существовала всегда, с момента основания города, но на самом деле эта площадь появилась только в 1844 году. Ее ансамбль спроектировал архитектор Джон Нэш, любимчик короля Георга IV, а доработал проект и руководил строительством Чарльз Барри.

Архитекторам предоставили большую свободу — им не надо было встраивать что-то в проект или принимать во внимание какие-то постройки. На месте площади был пустырь, образовавшийся после сноса королевских конюшен. Свободное творчество обычно дает хорошие плоды — площадь получилась замечательной. Центральным ее элементом стала сорокашестиметровая гранитная колонна, построенная в память об адмирале Горацио Нельсоне, который погиб в 1805 году в Трафальгарском сражении. Пятиметровый Нельсон стоит на верхушке колонны и смотрит в сторону Адмиралтейства. Колонну дополняют два фонтана с большими бассейнами и ступенчатая терраса. По углам площади расставлены четыре постамента для памятников. Три из них заняты памятниками Георгу IV и генералам, прославившимся в Индии, — Генри Хэвлоку и Чарльзу Нейпиру, а четвертый так и остался пустым и теперь используется для временных инсталляций. C южной стороны к Трафальгарской площади примыкает памятник королю Карлу I, который, благодаря своему расположению в географическом центре Лондона, служит точкой отсчета расстояний.

В начале 1867 года у колонны появились хранители — четыре бронзовых льва, лежащих в несвойственной львам позе, поскольку скульптору Эдвину Ландсиру моделью служила его собака. Легенда гласит, что львы оживут, если часы Вестминстера пробьют тринадцать раз. К счастью, за часами тщательно следят и потому можно надеяться на то, что львы вечно будут пребывать на своих местах.

Трафальгарская площадь

В воскресенье 13 ноября 1887 года на Трафальгарской площади собрались демонстранты, преимущественно — ирландцы, недовольные ростом безработицы и расширением полномочий государства по подавлению народных выступлений. Кроме того, демонстранты требовали освобождения депутата парламента Уильяма О’Брайена, активно боровшегося за права трудящихся. Отряды полиции, подкрепленные солдатами и кавалеристами, устроили на площади настоящее побоище. Огня не открывали, сабель из ножен не вынимали, но многие из собравшихся получили ранения от дубинок, ружейных прикладов и лошадиных копыт, ввиду чего этот день вошел в анналы как «Кровавое воскресенье».

Викторианская метаморфоза

Большая часть того старого доброго Лондона, которым сейчас восхищаются туристы (а иногда и сами лондонцы), была построена в Викторианскую эпоху. Лондон — викторианский город… с многочисленными георгианскими вкраплениями.

К середине XIX века площадь Лондона составляла около шестидесяти квадратных километров. Производственный бум привел к появлению на окраинах города промышленных районов, в большинстве своем населенных иммигрантами, среди которых преобладали ирландцы. Их массовый приток состоялся после Великого голода 1845–1849 годов, когда в Ирландии около миллиона человек умерло от голода и примерно столько же покинуло родные места. Во второй половине XIX века ирландцы составляли около двадцати процентов населения Лондона.

Прислуга в богатом доме. 1870

Самым известным промышленным районом был Ист-Энд, протянувшийся к востоку от Сити, а самым известным районом Ист-Энда стал Уайтчепел, где во второй половине 1888 года орудовал так и оставшийся не пойманным убийца, получивший кличку «Джек-потрошитель». Джек убивал проституток, перерезая им горло слева направо, а «потрошителем» его прозвали из-за того, что у некоторых жертв была вскрыта брюшная полость. Потрошителю приписывают до пятнадцати жертв, но многие из них могли быть убиты другими людьми. Не вызывают сомнений пять жертв, которые называют «каноническими жертвами Потрошителя». По подозрению в причастности к убийствам задерживали разных людей, среди которых был и Аарон Косминский, польский еврей, работавший в одной из уайтчепельских парикмахерских. Вина Косминского не была доказана, но иногда случается так, что тайное становится явным спустя много лет. В 2014 году вышла книга Рассела Эдвардса «Имя Джека Потрошителя», в которой автор обвиняет в убийствах Косминского. Эдвардс приобрел шаль, найденную возле тела Кэтрин Эддоус, одной из «канонических» жертв Потрошителя, и отдал ее на генетическое исследование — образцы найденной на шали ДНК сравнивали с ДНК потомков Косминского и самой Эддоус. Вроде как было установлено, что Косминский оставил на шали свой «биологический след», но исследование подверглось критике со стороны научного сообщества, которое сочло его результаты недостоверными.

Антиподом Ист-Энда стал аристократический Вест-Энд[207], однако не следует думать, что здесь жили одни богачи — бедных тоже хватало. Правда, в XIX веке Лондон начал делиться на маленькие однородные районы, так что богатые и бедные жили в Вест-Энде не вперемешку, а в соседних районах. Южный Кенсингтон, прозванный Маленьким Парижем, стал культурным центром Викторианской эпохи. В 1852 году здесь открылся Музей Виктории и Альберта, названный в честь королевской четы. Этот музей обладает крупнейшей в мире коллекцией прикладного искусства. А к 1871 году в Южном Кенсингтоне построили Альберт-холл, зал которого вмещает восемь тысяч человек. Этой постройкой королева увековечила память своего рано умершего мужа.

Лондонские доки. 1890

Центром интеллектуальной жизни стал Блумсбери, где еще в 1826 году был открыт колледж, готовивший инженеров и врачей, которых растущей столице отчаянно не хватало. Дело пошло так хорошо, что десятью годами позже колледж преобразовали в университет. Кембридж Кембриджем, Оксфорд Оксфордом, но столице империи как-то неловко без своего университета, разве не так? В том же 1836 году по Лондону стали ездить поезда, идущие в Гринвич и обратно. В 1839 году началось движение по Лондонско-Кройдонской железной дороге, ну а дальше рельсы, казалось, начали размножаться самостоятельно и к концу XIX века накрыли своей паутиной весь город.

Омнибусы не могли решить транспортную проблему. В марте 1861 года между Мраморной аркой и местом расположения современной станции метро Ноттинг-Хилл Гейт начал ходить конный трамвай. Месяцем позже трамвайный маршрут связал вокзал Виктория с Вестминстерским аббатством. Первые трамвайные рельсы возвышались над проезжей частью, препятствуя движению экипажей, что вызывало большое недовольство у горожан. В дело пришлось вмешаться парламенту, который постановил, что рельсы должны быть утоплены в проезжую часть. Новый закон разрешил трамвайное сообщение, при условии, что трамвайные пути не будут мешать другим участникам дорожного движения. Стоимость проезда в трамвае установили невысокую — пенни за милю, но у трамвая имелся крупный недостаток — медленный ход, не превышавший восьми километров в час.

В 1885 году в Лондоне пустили паровой трамвай, который, как казалось поначалу, должен был вытеснить конный. Но вышло так, что и «конку», и «паровик» вытеснил электрический трамвай, внедрение которого началось с 1901 года. В 1915 году конный трамвай проехал по лондонским улицам в последний раз, а паровые трамваи исчезли с улиц еще в девяностых годах XIX века, поскольку они оправдывали себя только при развитой маршрутной сети, а ее развитием в канун появления электрического трамвая никто не хотел заниматься. Что же касается автобусов, то они начали ездить по лондонским улицам в 1902 году.

Надо сказать, что передовое электричество не всегда, точнее — не сразу, побеждало в конкурентной борьбе. Так, например, в 1878 году на недавно построенной набережной Виктории устроили электрическое освещение — начали с двадцати дуговых ламп и вскоре довели их число до пятидесяти пяти. Однако уже в середине 1884 года пришлось вернуться к прежнему газовому освещению, поскольку электрическое было не только дорогим, но и сложным в обслуживании — лампы приходилось менять очень часто.

Самым быстрым видом общественного транспорта в Лондоне был и остается метрополитен, открытый в 1863 году. Глядя на схему линий Лондонского метрополитена, невозможно поверить, что первоначально станций было всего семь. Первая линия, длиной в шесть километров, связала вокзалы Паддингтон и Кингс-Кросс с железнодорожной станцией Фаррингдон. Выходя из тоннелей, поезда проходили буквально под окнами жилых домов, что подсказало Артуру Конан Дойлю оригинальный сюжетный ход в рассказе «Чертежи Брюса-Партингтона». Убив молодого клерка Арсенала, германские агенты избавляются от тела, положив его из окна на крышу вагона метрополитена. Но гениальный детектив Шерлок Холмс разгадывает их уловку… «Можно ли считать простой случайностью то обстоятельство, что труп найден именно там, где поезд подбрасывает и раскачивает, когда он проходит через стрелку? Не тут ли должен упасть предмет, лежащий на крыше вагона? На предметы, находящиеся внутри вагона, стрелка никакого действия не окажет. Либо тело действительно упало сверху, либо это какое-то необыкновенное совпадение»[208].

С 1 мая по 15 октября 1851 года в лондонском Гайд-парке проходила Великая выставка промышленных изделий всех народов — первая в истории международная выставка научно-промышленных достижений. «Этот день стал одним из наиболее знаменательных и ярких дней в нашей жизни… — записала в дневнике королева Виктория, открывавшая выставку вместе со своим мужем. — Парк представлял собой удивительное зрелище, по нему прохаживались толпы людей, проезжали экипажи и гвардейцы, совсем как в день коронации, и сама я испытывала такое же волнение, как и тогда… Как только мы отъехали, начал капать мелкий дождик, но прежде, чем мы добрались до Хрустального дворца, выглянуло солнце и заиграло на этом колоссальном сооружении с флагами всех наций на крыше».

Хрустальный дворец, о котором пишет королева, был построен по проекту Джозефа Пакстона специально для проведения выставки. «Хрустальный» — это небольшое преувеличение, в реальности дворец был стеклянным, а рамы и опоры сделали из железа. Дворец площадью в семьдесят тысяч квадратных метров мог вмещать до четырнадцати тысяч (!) посетителей. После выставки его перенесли на юго-восток Лондона, в Сайденхэм, где был устроен первый в Лондоне тематический парк. В конце 1936 года Хрустальный дворец сгорел, и восстанавливать его не стали. Память о дворце сохранилась в названии района и в названии футбольного клуба[209].

Выставка имела успех — ее посетили около шести миллионов человек, и она изрядно поспособствовала развитию торговых связей. В 1862 году в Лондоне прошла вторая выставка[210], на сей раз — в Южном Кенсингтоне, на том месте, где сейчас находится Музей естественной истории.

Конный лондонский трамвай

Паровой лондонский трамвай

Бурно растущий город буквально тонул в нечистотах, которые частично стекали в Темзу по канализационным стокам, а частично текли по улицам. Жарким летом 1858 года на Лондон нашло Великое зловоние, исходящее от разлагающихся «отходов жизнедеятельности», копившихся на берегах Темзы в течение длительного времени. До Великого зловония были менее масштабные сигналы в виде локальных вспышек холеры, вызванных попаданием сточных вод в городскую систему водоснабжения. Наиболее известной стала вспышка на Брод-стрит[211] в Сохо[212], начавшаяся в конце августа 1854 года и унесшая жизни более шестисот горожан. Источником распространения холеры стала водоразборная колонка. Примечательно, что холера обошла стороной расположенный неподалеку от колонки монастырь, что пытались объяснить Божьим покровительством, но на самом деле причина здравия монахов заключалась в том, что они, по старинному обычаю, утоляли жажду пивом.

Когда Чарльз Диккенс писал в «Крошке Доррит» о том, что «через весь город струилась, вместо свежей речной воды, зловонная мерзость сточных труб»[213], то нисколько не преувеличивал — так оно и было. Лондонцы мирились с вонью и даже находили силы подшучивать над ней — в произведениях и письмах того времени не раз встречаются ироничные упоминания о том, как кружится голова на свежем воздухе за городом. Но для того, чтобы городские власти перешли от рассуждений к делу, потребовалось нечто значительное — не обычное зловоние, а Великое.

В 1865 году было завершено строительство первой очереди централизованной канализационной системы Лондона, созданной по проекту инженера-строителя Джозефа Базэлджета. Сто тридцать километров труб ежедневно отводили около четырехсот миллионов галлонов[214] сточных вод на восток, в коллекторы, расположенные ниже по течению Темзы. Из коллекторов отходы сбрасывались в Темзу во время прилива и с отливом уносились в океан.

К 1901 году в Лондоне проживало шесть миллионов семьсот тысяч человек. Страшно подумать, что история города начиналась с небольшого отряда римлян, охранявшего мост.

Погружение в эпоху

Для погружения в Викторианскую эпоху существует великое множество возможностей, поскольку этот период британской истории обильно отражен в искусстве, особенно в литературе, которая служит лучшим инструментом для путешествий в прошлое.

При упоминании Уильяма Теккерея на ум сразу же приходит его знаменитая «Ярмарка тщеславия», но в этом произведении описан закат георгианской эпохи. Однако у Теккерея есть в определенной степени автобиографический роман «Иcтopия Пeндeнниca, eгo удач и злoключeний, eгo дpyзeй и eгo злeйшeгo вpaгa». Если «Ярмарку тщеславия» сам автор нaзывaл «poмaнoм бeз гepoя», то в «Пeндeнниcе» есть главный гepoй — мoлoдoй провинциальный аристократ, оказавшийся в Лондоне в двадцатилетнем возрасте. «Пeндeнниc» гармонично перекликается с «Оливером Твистом» Чарльза Диккенса, события которого можно отнести и к поздней георгианской эпохе, и к ранней Викторианской. О более поздних временах Диккенс рассказывает в своем последнем завершенном романе «Наш общий друг». Нельзя обойти вниманием и Энтони Троллопа, заслуженно считающегося лучшим бытописателем Викторианской эпохи. Его роман «Финеас Финн» интересен тем, что в нем описаны высокие политические сферы — главный герой избирается в парламент, причем не самым честным путем…

Множество фрагментарных зарисовок викторианского Лондона оставил нам Артур Конан Дойль. Куда только не заносит жизнь Шерлока Холмса и доктора Ватсона… Кстати говоря, большинство лондонцев верят в то, что Шерлок Холмс существовал в реальности, а тем, кто в этом сомневается, могут посоветовать посетить музей великого детектива на Бейкер-стрит, 221 «б». Вообще-то Конан Дойль выдумал этот адрес, но жизнь сделала его реальным — в тридцатые годы ХХ столетия на удлинившейся Бейкер-стрит появился дом с таким адресом, принадлежавший Строительному обществу Эбби-Роуд. Что же касается здания музея, то у него изначально был номер 239, который впоследствии, с разрешения властей (в виде исключения!) сменили на 221 «б». Зато здание именно такое, какое и было описано у Конан Дойля — георгианский дом, построенный в 1815 году.

О жизни литературных кругов поздневикторианского Лондона рассказывает в романе «Новая Граб-стрит» Джордж Гиссинг, писатель талантливый, но недооцененный. Ну а если захочется викторианского гламура, то нужно обращаться к Оскару Уайльду, которого в лондонских салонах звали «ирландским остроумцем». В «Портрете Дориана Грея» не так уж и много Лондона, в основном действие романа происходит в камерной обстановке, но дело не в декорациях, а в атмосфере эпохи, которую автор блестяще сумел запечатлеть.

В Викторианскую эпоху стало модным ведение дневников и написание мемуаров. Дневники, пожалуй, будут ценнее для потомков, ведь они пишутся для себя и потому очень мало искажают реальность, в отличие от мемуаров. Недаром же Ивлин Во говорил, что «мемуары пишутся только для того, чтобы выставить себя в наилучшем свете», а уж он-то был сведущ в этом вопросе[215]. И если обращаться к дневникам, то в первую очередь — к дневникам самой королевы, наиболее известной жительницы Лондона Викторианской эпохи.

Джон Кроутер. Панорамный вид с вершины Монумента. 1890

Джон О’Конор. Вид на Пентонвиль-роуд вечером. 1884

В 1879 году адвокат Чарльз Чедвик-Хили поручил художнику-акварелисту Джону Кроутеру зарисовать несколько лондонских зданий, которым грозил снос. Поручение имело грандиозные последствия — в течение полутора десятков лет Кроутер создал более четырех сотен городских пейзажей и интерьеров, выполненных в спокойной манере с поистине фотографической точностью.

Серьезные режиссеры, собирающиеся снимать картину, действие которой происходит в Лондоне последней четверти XIX века, начинают с просмотра работ Кроутера. Это занятие не только настраивает на соответствующий лад, но и позволяет избежать исторических ляпов.

Ирландец Джон О’Коннор, бывший главным художником в театре «Хеймаркет»[216], «подружился» с Лондоном после того, как ему заказали лондонские декорации для одной из премьер. Декорации стали первым шагом на пути к славе. Лучшей из работ лондонского цикла считается «Вид на Пентонвиль-роуд вечером».

Френсис Форстер. Квадрант, Риджент-стрит. 1897

Френсис Форстер предпочитал запечатлевать сцены ночного Лондона. Считается, что ночные сюжеты более сложны в исполнении, поскольку не позволяют играть светом в широком диапазоне, но Фостер показал себя непревзойденным мастером ночной живописи. Его картина «Квадрант, Риджент-стрит» интересна не только сама по себе, но еще и тем, что Риджент-стрит была одной из первых спланированных улиц Лондона.

Музыка Викторианской эпохи — это особая тема. Музыка в то время царила повсюду. Любое мало-мальски значимое событие получало музыкальное сопровождение. Джентльмены музицировали (вспомним хотя бы Шерлока Холмса с его скрипкой), а люди простого звания пели песни как за работой, так и во время отдыха… Серьезная музыка постепенно вытеснялась развлекательной. Если при Георгах слушали оперы, то при Виктории в моду вошли оперетты, а на салонных концертах чаще всего звучали легкие песенки, которые по старинной традиции назывались «балладами». Знаковым явлением эпохи стало творческое сотрудничество либреттиста Уильяма Гилберта и композитора Артура Салливана, которые создали четырнадцать комических опер, пользовавшихся огромной популярностью у публики. Премьерные постановки многих опер Гилберта и Салливана проходили в театре «Савой» на Стрэнде, ввиду чего эти оперы иногда называют «савойскими».

Одной из лучших «савойских» опер считаются «Пираты Пензанса». Знакомство с этим полным аллюзий произведением следует начинать после небольшой подготовки, которая поможет проникнуть в скрытый смысл, тесно связанный с характерными чертами Викторианской эпохи.

Глава двенадцатая

Гораздо лучше противостоять пулям, чем погибнуть у себя дома от бомбы

If you’re tired of London, then you’re tired of living, because there is everything that you can expect from life.

Samuel Johnson[217]

15 марта 1909 года американец Гарри Селфридж открыл на Оксфорд-стрит первый в Лондоне (и во всей Британии) универсальный магазин, храм торговли, в котором можно было найти товары любого рода и получить некоторые дополнительные услуги, например — посетить парикмахерскую или выпить чашку чая.

Современному человеку, выросшему в эпоху торговых центров и сетевой торговли, трудно представить, насколько хлопотным делом был шопинг еще в начале ХХ века. Универсальных магазинов не было — каждый специализировался на определенной группе товаров. Сначала — в пекарню, потом — к мяснику, потом — в молочную лавку, потом — в бакалейную… Ох, надо бы еще и в галантерейный магазин заглянуть за новыми перчатками, да сил нет… Миссис Хадсон, которая в одиночку ухитрялась обслуживать двух джентльменов с хорошим аппетитом, можно только посочувствовать. Ну, допустим, молоко и творог ей приносили на дом, а за всем остальным надо было ходить самой.

Проблема была не только в разбросанности, но и в обслуживании, недаром же грубость лондонских (и не только лондонских) лавочников стала притчей во языцех. Выкладка товаров тоже оставляла желать лучшего — в большинстве своем они находились не перед покупателем, а на заднем плане, за спиной продавца. Освещение нередко было тусклым. Длительное рассматривание товаров не приветствовалось. Человек, застывший в задумчивости у прилавка, рисковал вызвать недовольство торговца. В магазины приходили за конкретными товарами, а не «просто посмотреть».

Селфридж, имевший большой опыт работы в торговле, хорошо знал все недостатки этой сферы и потому сумел создать магазин, из которого не хотелось уходить. Все в одном месте, удобная выкладка на ярко освещенных витринах, около которых можно было стоять хоть весь день, чайная и туалетные комнаты, парикмахерская, газетная комната, почтовое отделение, камера хранения, в которой можно было оставить покупки и пойти за новыми налегке. Лондонцы не сразу поняли, что в торговле произошла революция, поначалу они просто восхищались таким замечательным магазином.

Дик Уиттингтон эпохи эдвардианской эпохи. 1900

Кстати говоря, именно Селфриджу приписывается авторство главного принципа торговли: «Клиент всегда прав». Правда, в некоторых лондонских пабах бармены считают иначе, но лондонские пабы — это вообще особый мир, другое измерение.

Лондон в период Первой мировой войны

В 1909 году режиссер Уолтер Бут снял фантастическую кинокартину «Разрушитель дирижаблей», в которой Британию атаковал флот дирижаблей. Картина имела определенный успех, но скрытый в ней посыл не был расшифрован зрителями, которые воспринимали происходящее на экране как сказку. А на деле сказка уже была реальностью, но ведь так трудно поверить в то, что твоя страна, эта неприступная плавучая крепость, стала уязвимой для ударов с воздуха.

Начало войны лондонцы отметили погромами немецких магазинов. К счастью, до штурма германского и австро-венгерского посольств дело не дошло, но публика была настроена очень решительно. Примечательно, что королю Георгу V (внуку Виктории) понадобилось три года для того, чтобы сменить немецкое название правящей династии на сугубо английское, образованное от Виндзорского замка, древней (с начала ХII века) резиденции английских королей.

Противовоздушная оборона Лондона началась с пушки калибром в одну целую шесть десятых дюйма, установленной в сентябре 1914 года на крыше Министерства иностранных дел. Немного позже к этой пушке добавили четыре пулемета «Гочкис»[218], а у Тауэрского моста и в Риджентс-парке поставили по трехдюймовой пушке.

Первая бомбардировка Лондона состоялась в ночь на 31 мая 1915 года — германский дирижабль сбросил шестьдесят фугасных и восемьдесят девять зажигательных бомб (небольших) в Ист-Энде. В результате бомбежки погибло семь человек и было уничтожено огнем семь строений, но моральный ущерб был несравненно бо́льшим — лондонцы поняли, что они беззащитны перед нападением с воздуха. Дирижабли могли подлетать к столице незамеченными только ночью, а летом ночи короткие, так что в июне и июле 1915 года Лондон не бомбили, но с начала августа над городом снова нависла «угроза с неба». Британское военное командование не сидело сложа руки — на крышах устанавливали мощные прожекторы, разработали систему оповещения, закупили во Франции самоходные зенитные орудия. Для борьбы с цеппелинами была создана комиссия, которую возглавил первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль. Он решил, что пора переходить от обороны к более активным действиям, и британская авиация начала нападать на базы германских дирижаблей. Борьбу с дирижаблями развернули и на море, создав противовоздушный дивизион легких крейсеров.

В Имперском военном музее можно увидеть «дротик Рэнкина», изобретенный лейтенантом-коммандером Френсисом Рэнкином для поражения дирижаблей с самолетов. Дротик Рэнкина представлял собой металлическую трубку с заостренным концом, наполненную взрывчаткой. Весил он немного — около фунта. Пролетая над дирижаблем, истребители сбрасывали дротики. При сбросе раскрывался трехлепестковый пружинный стабилизатор, который не только удерживал дротик в вертикальном положении, но и фиксировал его в пробитой оболочке. Для уничтожения дирижабля, заполненного горючим водородом, было достаточно одного-единственного дротика.

Лозунгом тех дней стал призыв с широко известного плаката: «Гораздо лучше противостоять пулям, чем погибнуть у себя дома от бомбы».

С 1917 года в налетах на Британию начали участвовать самолеты. Они несли меньше бомб, чем дирижабли и летали на меньших высотах, но зато были более маневренными, что затрудняло борьбу с ними. Надо сказать, что с чисто финансовой точки зрения противовоздушная оборона себя не оправдывала — материальный ущерб от бомбардировок не шел ни в какое сравнение со средствами, затрачиваемыми на противовоздушную оборону. Но на карту были поставлены не деньги, а безопасность государства, так что финансовые соображения в расчет не принимались (и это притом что британцы начинают любое дело с вопроса: «сколько это будет стоить?»).

«Гораздо лучше противостоять пулям, чем погибнуть у себя дома от бомбы». Британский пропагандистский плакат 1915 года, призывающий вступать в армию и помогать в отражении ударов с воздуха

Последний налет на Британию состоялся 5 августа 1918 года, за три месяца до окончания Первой мировой войны.

Бомбежки в ту войну стали самым большим испытанием для лондонцев. Благодаря запасу прочности, который имела британская экономика, уровень жизни граждан во время Первой мировой войны снизился не сильно, инфляция не галопировала, а цены к концу войны в среднем были всего на двадцать процентов выше довоенных.

Межвоенный Лондон

Еще до Первой мировой войны созданный в 1889 году Совет Лондонского графства задумался о развитии пригородов. Одним камнем убивались сразу три птицы. Во-первых, в пригородах застройка была менее плотной, что позволяло следовать принципу «один дом — одна семья». Улучшение условий жизни рабочих имело важное значение, поскольку могло служить своеобразной прививкой от большевистской заразы — рабочий, которому есть что терять, не станет ниспровергать существующий строй («разрушать мир насилия до основания», как призывал коммунистический гимн)[219]. Во-вторых, развитие пригородов позволяло разгрузить перенаселенный, буквально задыхающийся от тесноты город. А в-третьих, в пригороде можно было создать «идеальный город», без трущоб и прочего негатива. В частности, в коттеджном городке, построенном в Илфорде, наложили запрет на открытие питейных заведений, и жители (представители низшего среднего класса) это приветствовали, поскольку «не хотели видеть в своем районе ничего непотребного».

После окончания Первой мировой войны, которую тогда называли просто «мировой», надеясь на то, что ничего подобного больше не повторится, освоение пригородов приняло массовый характер. Надо отметить, что лондонцы, в том числе и рожденные под звон колоколов Боу-Черч, с удовольствием переселялись в пригороды, несмотря на их отдаленность от привычных «точек притяжения» и, в первую очередь, от работы. Жить в пригороде было не только удобнее, но и почетнее, достойнее, ведь вместо квартиры, зачастую весьма убогой и тесной, люди получали отдельный дом, пускай и маленькую, но свою крепость. Самым популярным диккенсовским героем в пригородах стал мистер Уэммик из «Больших надежд» с его уолвортским замком[220].

Транспортную проблему решали за счет железной дороги, поскольку автомобили в то время были доступны только состоятельным людям — по-настоящему состоятельным. Северо-западные пригороды, где тогда велось основное коттеджное строительство, обслуживались Столичной железной дорогой[221], которая дала название не только району, но и всей пригородной концепции в целом. Метроленд стал нарицательным понятием, этаким филиалом рая на земле — тихим, зеленым, уютным и безопасным… Поэты воспевали его в своих пасторалях, а жители Сити и прилегавших к нему районов, прежде брезгливо морщившиеся при слове «пригород», теперь завидовали жителям Метроленда.

Коттедж в стиле неотюдо. Рис. 1868

Архитектурным стилем пригородов стал неотюдор, который также принято называть «возрожденным тюдором». Неотюдор близок викторианской неоготике, но он не такой массивный, не так подавляет своим величием, благодаря присутствию ренессансных элементов. Если попробовать охарактеризовать неотюдор одним словом, то лучше всего подойдет слово «романтический».

23 апреля 1924 года король Георг V открыл в Уэмбли-Парке, одном из районов Метроленда, Британскую имперскую выставку, организованную для того, чтобы «стимулировать торговлю и укрепить связи, объединяющие мать-метрополию с ее сестрами и дочерьми». Выставка имела огромное значение для Британии — «сестры» и «дочери» постепенно обретали политическую самостоятельность, и мать-метрополия пыталась перенести центр своего влияния в сферу экономики (что ей и удалось сделать). От выставки Лондону остались на память Дворцы Промышленности, Техники и Искусства, а также стадион Уэмбли, первоначально называвшийся «Выставочным стадионом Британской империи». Выставка продлилась до 31 октября 1925 года, за это время ее посетили около двадцати семи миллионов человек. На церемонии закрытия выставки принц Альберт, будущий король Георг VI, пытался произнести речь, но по причине заикания публика не смогла понять большую часть того, что было сказано. Эта история легла в основу фильма «Король говорит», снятого режиссером Томом Хупером в 2010 году.

Логическим продолжением Британской выставки стали Вторые Игры Британской империи, состоявшиеся в Лондоне в августе 1934 года (ныне эти игры называются Играми Содружества). Изначально эти игры собирались провести в Йоханнесбурге, но по причине сомнений в возможностях южноафриканской медицины изменили место проведения на Лондон. Члены семнадцати команд состязались в шести видах спорта — легкой атлетике, боксе, борьбе, плавании и прыжкам в воду, велогонках и боулинге на траве (правда, женщины участвовали лишь в соревнованиях по легкой атлетике и плаванию).

Противоречия между шахтерами и шахтовладельцами привели в 1926 году к крупнейшей забастовке в британской истории, которая продлилась десять дней — с четвертого по тринадцатое мая. В забастовке приняли участие более четырех миллионов человек. Помимо шахтеров бастовали железнодорожники, работники ведущих отраслей промышленности, строители, печатники транспортники. В течение десяти дней жизнь Британии была парализована, но это было не самое худшее из того, что могло произойти. Забастовщики начали создавать на местах (в том числе и в Лондоне) стачечные комитеты, которые стремились взять на себя функции местных органов власти, а к чему это может привести, показали еще в 1917 году в Петрограде. К счастью, забастовка не переросла в революцию. 12 мая, после того, как она была признана незаконной в судебном порядке, руководивший ею Генеральный совет профсоюзов объявил о своем решении прекратить забастовку. Шахтеры продолжали бастовать еще около полугода, но без поддержки других рабочих им не удалось настоять на своих требованиях.

В течение десяти лет после Великой забастовки в Лондоне было спокойно, но 4 октября 1936 года члены Британского союза фашистов решили пройти маршем через Ист-Энд, в котором проживало много евреев. Жители Ист-Энда (не только евреи, но и ирландцы, а также социалисты с коммунистами) возвели на улицах баррикады, из-за которых забрасывали марширующих фашистов камнями. Протест был настолько масштабным, что десять тысяч (!) полицейских не смогли его нейтрализовать, и марш был сорван. Как власти могли разрешить проведение фашистского марша? Дело в том, что у британских фашистов были довольно крепкие позиции, обеспечиваемые связями в высших политических сферах. Лидер британского фашизма и основатель Британского союза фашистов Освальд Мосли принадлежал к аристократическим кругам и в свое время имел шансы стать лидером Лейбористской партии, чему помешал крайний радикализм его взглядов. О влиянии Мосли можно судить хотя бы по тому, что с началом Второй мировой войны он продолжал свою профашистскую деятельность и был арестован лишь в июне 1940 года, а в ноябре 1943 года (в самый разгар войны) освобожден из заключения по состоянию здоровья, а именно — из-за обострившегося тромбофлебита.

Далеко не ко всем заключенным британская Фемида была столь снисходительна, как к Мосли, да и все британское общество тоже. В том же 1936 году основатель Лондонского филармонического оркестра (1932) Томас Бичем был подвергнут довольно резкой критике за гастрольное турне по Германии, в ходе которого он, по требованию нацистского правительства, отказался от исполнения «Шотландской» симфонии еврея Мендельсона. Бичема обвиняли в антисемитизме и симпатиях к нацистам, но что он мог противопоставить запрету? Срыв гастролей обернулся бы для него разорением и лег бы тенью на репутацию недавно созданного оркестра — известно же, что импресарио избегают иметь дело с ненадежными контрагентами.

Лондон в мае 1926 года

«Лондонский блиц»

В ходе Британской имперской выставки Тридцать вторая эскадрилья Королевских военно-воздушных сил показывала ночную воздушную постановку под названием «Защищенный Лондон» — самолеты «бомбили» стадион Уэмбли, а с земли им «отвечали» огнем. Посыл был таков — Лондон надежно защищен с воздуха.

На деле вышло немного иначе. Разумеется, противовоздушная оборона совершенствовалась, но развитие средств нападения тоже не стояло на месте. После начала Второй мировой войны Германия попыталась установить воздушное господство над южной частью Альбиона, что стало бы первым шагом к завоеванию Великобритании. Нацисты преследовали две цели — уничтожение стратегически важной инфраструктуры и деморализацию населения.

Вечером 7 сентября 1940 года триста шестьдесят немецких бомбардировщиков совершили налет на Лондон. Налет был внезапным, и от него воздушная война над городом получила название «Лондонский блиц»[222]. Собственно, началось все еще в ночь на 25 августа, когда отклонившиеся от курса немецкие самолеты ошибочно сбросили бомбы на Ист-Энд. В ответ британская авиация начала бомбить Берлин. «Блиц» 7 сентября стал немецким «ударом возмездия».

Следом за вечерним налетом последовал ночной, в котором участвовало около двухсот пятидесяти самолетов. Первый удар оказался наиболее масштабным, но дело было не столько в количестве сбрасываемых на город бомб, столько в том, что сбрасывались они непрерывно в течение пятидесяти семи ночей подряд. Завалы не успевали разбирать, у жителей Лондона не было надежной защиты от бомб, потому что бомбоубежищ не хватало, а станции метрополитена не обеспечивали полной безопасности, что доказала бомба, разрушившая станцию Банк.

Больше всего от бомбежек пострадал Ист-Энд, где были сосредоточены заводы и находился грузовой порт. Нанося удары по этому району, нацисты преследовали двойную цель, они хотели не только разрушить важные объекты, но и спровоцировать восстание пролетарских масс. Однако вместо пораженческих настроений лондонцы проявили патриотизм и стойкость. Несмотря на бомбежки, Лондон продолжал жить — все, что могло работать, работало, даже уцелевшие пабы по вечерам были переполнены. В городе осталось мало детей — их начали эвакуировать в сельскую местность еще до начала бомбежек. Правда, оставались грудные и маленькие дети, которых невозможно было увезти отдельно от матерей, а кроме того, многие из эвакуированных возвращались в Лондон, считая, что в родных местах, вместе с матерями, им будет лучше. Но так или иначе, количество детей в городе заметно убавилось.

«На Гоуэр-стрит сметали битое стекло, а какое-то здание дымилось в утреннем небе, как свечка, которую задул запоздалый гуляка… Свежий заградительный знак заставил их свернуть на другую улицу, а на веревке, натянутой поперек мостовой, болтались объявления: „Банк Барклей. Просим справляться в…“, „Корнуэльская молочная. Новый адрес…“, „Рыбный ресторан `Маркиз`“. По длинному пустому тротуару прохаживались полицейский и дружинник, неторопливо, по-хозяйски беседуя, а рядом висела надпись: „Неразорвавшаяся бомба“. Это была та же дорога, которой они ехали вчера ночью, и в то же время разительно на нее непохожая. Как много в эти часы успели сделать люди, думал Роу: повесили объявления, изменили маршрут, привыкли к переменам, которые произошли с Лондоном. Он заметил на лицах бодрость, даже какое-то веселье; можно было подумать, что сейчас раннее утро какого-нибудь праздника. А дело, наверно, в том, что люди обрадовались, еще раз оставшись в живых» [223].

«Ведомство страха» Грэма Грина — это не только увлекательный шпионский триллер и не только психологический роман, но и зарисовка Лондона в период бомбежек. Помимо описания уличных картин, роман содержит множество тонких наблюдений вроде «страшны не столько сами бомбы, сколько страх ожидания» или «если бомбы падали в миле от тебя, это был вроде и не налет».

Всего за период Лондонского блица погибло около сорока пяти тысяч человек, и примерно полтора миллиона лондонцев остались без крыши над головой.10 мая 1941 года состоялся последний масштабный авианалет на Лондон, в последующих уже участвовало лишь по нескольку десятков самолетов, поскольку основные воздушные силы Германии с июня были задействованы на Восточном фронте.

3 марта 1943 года на недостроенной станции метро «Бентал-Грин» произошла трагедия, ставшая самой крупной британской гражданской катастрофой военного времени — в давке погибло сто семьдесят три человека, в том числе восемьдесят четыре женщины и шестьдесят два ребенка. Как это часто бывает, совпало несколько неблагоприятных обстоятельств. Во-первых, после сигнала воздушной тревоги у входа на станцию собралось очень много людей — к местным жителям добавилась публика из ближайшего кинотеатра и пассажиры нескольких рейсовых автобусов. Во-вторых, из-за дождя ступени лестницы, ведущей в вестибюль станции, были мокрыми. В-третьих, кругом было темно, поскольку уличное освещение отключалось ради светомаскировки. В-четвертых, недалеко от станции был произведен запуск противовоздушных ракет, звук которого был похож на звук разорвавшегося фугаса. Близкий взрыв напугал людей, торопившихся укрыться на станции, а тут еще одна из женщин поскользнулась на верхней ступени лестницы и упала на стоящих впереди людей. По «принципу домино»[224] произошла давка… И хотя лестница была короткой (всего девятнадцать ступеней), на ней погибло много людей.

По совпадению, когда в середине 1944 года нацисты начали обстреливать Лондон крылатыми ракетами «Фау-1», первая из ракет упала 13 июня в районе «Бентал-Грин» на Гроув-роуд, убив шестерых и ранив девятерых человек, пятеро из которых впоследствии скончались от ран. Сейчас на месте падения первой ракеты установлена мемориальная табличка. Всего же до конца марта 1945 года на Лондон упало две тысячи четыреста девятнадцать ракет, убившие более шести тысяч человек. После вторжения в Нормандию нацисты лишились большинства наземных установок запуска ракет, но это не привело к прекращению обстрелов Лондона, поскольку запуск можно было производить и с самолетов. Лондонцы прозвали ракеты «Фау» «жужжащими бомбами» из-за похожего на жужжание звука, издаваемого их двигателем.

После бомбежки. Лондон, сентябрь 1940 года

Вход на станцию «Бентал-Грин» (фотография сделана после трагедии)

Обстрелу ракетами предшествовал так называемый «малый блиц» — учащение и усиление мощности налетов в феврале и марте 1944 года. Германия, предчувствуя наступление краха, пыталась склонить Великобританию к переговорам, но эта затея не имела успеха.

Приметой военного времени стали мешки с песком, которыми обкладывали здания, предоставляющие историческую ценность. От прямого попадания бомбы или ракеты мешки, разумеется, не спасали, но они служили надежной защитой от осколков и разрушающего действия взрывной волны.

В мае 1945 года Лондон представлял собой унылый полуразрушенный город, не имевший, казалось, ничего общего с довоенным Лондоном, кроме названия улиц и площадей. Первые послевоенные годы тоже были унылыми — лондонцы жили бедно, бо́льшая часть продовольствия распределялась по карточкам, город восстанавливался не так быстро, как хотелось его жителям. Но это послевоенное уныние было спокойным, в отличие от военного — лондонцы перестали вздрагивать от каждого громкого хлопка и могли гулять вечерами по ярко освещенным улицам.

Глава тринадцатая

Свингующий Лондон — город на нулевом меридиане

Walking down the sidewalk one purple afternoon,

I was accosted by a barker playing

A simple tune upon his flute.

Toot toot toot toot.

Silver rain was falling down

Upon the dirty ground of London town.

People pass me by on my

Imaginary street,

Ordinary people it’s impossible to meet,

Holding conversations that are always incomplete.

Paul McCartney. London Town[225]

Патрик Аберкромби, «отец» большого Лондона

Своеобразной вехой для Лондона стал Фестиваль Британии, который проводился летом 1951 года по всей стране. Центр фестиваля находился в лондонском районе Саут-Банк, который к тому времени окончательно превратился из складского квартала в музейный. Фестиваль, проводившийся в ознаменование столетия Всемирной выставки 1851 года, стал наглядным подтверждением послевоенного возрождения страны. Примечательно, что его идея возникла в 1943 году — даже в столь тяжелое время британцы думали о светлом будущем. Если XIV летние Олимпийские игры, шедшие с 29 июля по 14 августа 1948 года, проводились в оправляющемся от войны городе, то к 1951 году в Лондоне уже не осталось следов войны, за исключением памятных досок.

Современный Лондон — детище архитектора-градостроителя Патрика Аберкромби, который еще в 1944 году подготовил проект «Большого Лондона» — упорядоченного, красивого и просторного города, в котором жить должно было так же приятно, как и делать покупки в «Селфридже».

Аберкромби видел Лондон городом с круговой структурой с четырьмя кольцевыми зонами — внутренней, пригородной, зеленой, образованной поясом насаждений, и внешним кольцом, состоящим из восьми городов-спутников, за счет развития которых он должен был расти. Рост путем внутреннего уплотнения исключался, жители чрезмерно перенаселенных районов отселялись в пределы внешнего кольца и в дальнейшем, по замыслу Аберкромби, в городе не должно было создаваться перенаселенных очагов; «золотым стандартом» считалось тысяча человек на четыре акра.

Идея была замечательной, но ведь городу не прикажешь, он развивается сам по себе. В Большом Лондоне, топография которого соответствует замыслу Аберкромби, встречаются перенаселенные районы, и ничего с этим поделать невозможно. Но в целом послевоенный Лондон стал на порядок удобнее довоенного. Разумеется, при благоустройстве было снесено много старинных зданий, что вызывало и продолжает вызывать нарекания в адрес Аберкромби и его коллег, но, как известно, невозможно приготовить яичницу, не разбив яйца. Лондон — это в первую очередь город, очень большой город, а уже потом — музей под открытым небом. Но надо отдать творцам Большого Лондона должное — они разрушали только то, что никак невозможно было не разрушить, и находили оригинальные решения для того, чтобы сберечь особо ценные объекты.

В шестидесятых годах городские власти сделали ставку на развитие многоэтажного муниципального жилья, которое в условиях земельного дефицита казалось весьма выгодным, тем более что крупнопанельное системное строительство[226] позволяло строить очень быстро. Однако реализация этой идеи оставляла желать лучшего как со стороны проектировщиков, так и со стороны строителей. Гром грянул 16 мая 1968 года, когда в Каннинг-Тауне[227] в результате взрыва газа произошло частичное обрушение недавно построенного двадцатидвухэтажного дома. Четыре человека погибли, семнадцать получили ранения, а лишенное угла здание выглядело настолько устрашающе, что лондонцы сразу и полностью охладели к высотным жилым домам — лучше уж пусть малоэтажные дома стоят плотнее. Со временем трагическое происшествие превратилось в анекдот о везучей миссис Ходж, которая зажгла спичку, вызвавшую взрыв утекшего из труб газа. Бедную женщину, которая рано утром захотела выпить чаю, отшвырнуло взрывом на противоположную стену, но при этом она не получила никаких телесных повреждений за исключением нескольких синяков. Не пострадала и газовая плита, которую миссис Ходж забрала на новую квартиру (хочется верить, что она переехала в добротный малоэтажный дом).

Что же касается Патрика Аберкромби, то этот выдающийся человек, участвовавший в перепланировке не только Лондона, но и ряда других британских городов (например Плимута и Эдинбурга), определенно заслужил, чтобы ему установили памятник. Но пока что благодарность потомков ограничилась мемориальной табличкой на доме, в котором Аберкромби провел последние годы жизни, и премией его имени, ежегодно присуждаемой Международным союзом архитекторов за выдающиеся достижения в области городского планирования.

Великий смог 1952 года

Город, переживший Великий пожар и Великое зловоние, был просто обязан пережить и Великий смог. Это «удовольствие» выпало на долю лондонцев в декабре 1952 года, с пятого по девятое число. Погода была безветренной и холодной, иначе говоря — туманной, и вышло так, что скопившийся у земной поверхности холодный воздух накрыла «крышка» из теплого воздуха, которая словно бы законсервировала его. Уголь в то время использовали не самый лучший, с большим содержанием серы, которая при горении превращалась в диоксид, токсичный в высоких концентрациях (качественный уголь шел на экспорт). Холода побуждали лондонцев сжигать больше угля, а к продуктам горения добавлялись выхлопные газы и промышленные выбросы. Все это смешалось и образовало стойкий смог, которому частицы сажи придали желто-черный оттенок, напоминавший цвет горохового супа.

Купание в Темзе. 1952

Смог был лондонцам не в новинку, но такого густого еще никогда не было, и никогда еще смог не стоял по нескольку дней. Из-за плохой видимости (не только на улицах, но и помещениях) прекратилось движение всех видов транспорта, за исключением метрополитена, отменялись занятия в учебных заведениях, спектакли и показы кинофильмов. Но все это было не так страшно, ведь случались в Лондоне вещи и похуже, но Великий смог убил не менее четырех тысяч человек, умерших от последствий респираторных заболеваний. Из случившегося были сделаны выводы. «Акт о чистом воздухе», принятый парламентом в 1956 году и ставший первым экологическим законом Великобритании, положил начало переходу с угля на бездымное топливо (газ).

Свингующий Лондон

«Свингующий» это «модный», «стильный». Собственно, Лондон всегда был «модным» городом, поскольку столица, хочет она этого или не хочет, задает тон всей стране, да и стиль у Лондона был всегда — индивидуальный, индивидуалистичный, холодновато-отстраненный… Город словно бы смотрит с высоты своего почтенного возраста на людей и иронично хмыкает: «Хм! Посмотрим, на что вы способны!». Как сказал однажды Джеймс Робертсон Джастис[228]: «Лондон — это город, которому хочется соответствовать».

На смену тяжелым сороковым годам пришли непростые пятидесятые, в которых восстановленный Лондон словно бы замер на старте и было не совсем понятно, что произойдет дальше… Мало кто мог предположить, что в шестидесятых чопорный Лондон станет свингующим — веселым, богемным, гедонистичным, переступающим через свои же традиции.

Гимном эпохи свинга стал хит 1963 года I Want to Hold Your Hand, ознаменовавший начало так называемого «британского вторжения» в рок-музыку, где передовые позиции на тот момент удерживали американцы. Для группы The Beatles эта песня стала счастливым билетом, ключом, открывшим дверь в неприступную Америку.

Oh yeah, I’ll tell you something,

I think you’ll understand,

Then I’ll say that something,

I wanna hold your hand,

I wanna hold your hand,

I wanna hold your hand[229].

Билет был беспроигрышным, поскольку американцы почувствовали в этой пародии на госпел[230] (да, именно так) нечто свое, родное. В этом-то «своем» и заключался секрет мирового успеха свингующего Лондона — люди разных национальностей, живущие в разных концах света, находили в нем что-то близкое, затрагивающее потаенные струны души. Исторический момент тоже сыграл свою роль — после двух мировых войн людям хотелось «беззаботного и радостного скольжения по жизни», как выразился Ронни Лейн[231].

У лондонского свинга был свой посол, или, если хотите, своя икона — Джин Шримптон, одна из первых супермоделей с мировой известностью. Ее путь к славе начался в Лондоне, где девушка из Хай-Уикома[232] училась на секретаршу. У Джин был тот же самый секрет успеха — каждый видел в ней «девушку с соседней улицы», и это выгодно отличало ее от холодных недосягаемых аристократок, кумиров пятидесятых годов. В 1965 году Джин Шримптон произвела фурор, появившись на скачках в Мельбурне в шокирующе коротком платье. Мини-юбки и микроюбки, а также соответствующие им платья — порождение эпохи свинга.

Джин Шримптон

Центром свингующего Лондона и новой, шокирующей своей независимостью, моды стала Карнаби-стрит, слава которой началась с культового бутика His Clothes, открытого в 1957 году Джоном Стивеном, который впоследствии был удостоен «Короля Карнаби-стрит». Веселые молодые продавцы продавали стильные «шмотки» веселым молодым покупателям. В His Clothes не было ни капли чопорности и ни грамма респектабельности, покупатели заходили сюда как к себе домой (в лучшем смысле этого слова), и в магазине всегда было тесно. Выгодный почин был подхвачен, и очень скоро место, на котором когда-то охотился Эдуард IV (отдельная ценность Лондона заключается в том, что в его знаковых местах прежде тоже происходило нечто знаковое), стало самым известным адресом Лондона после Даунинг-стрит.

Свингующий Лондон остался в прошлом, но мюзикл «Карнаби-стрит», премьера которого состоялась в 2013 году, дает нам возможность совершить путешествие на машине времени вместе с простым парнем из Ливерпуля и его подружкой, которые приехали в Лондон за счастьем.

Что же касается кинематографа, то, пожалуй, лучше всего атмосферу свингующей эпохи передает фильм «Дорогая», снятый в 1965 году режиссером Джоном Шлезингером. Это история молодой актрисы, делающей нелегкий выбор между любовью и славой. Ценность картины заключается именно в «скользящей» атмосфере, свойственной той эпохе, а не в наборе символов.

В конце шестидесятых годов прошлого столетия культура свинга начала вытесняться культурой хиппи, в которой, при всей ее популярности, не было ничего лондонского. Но «Север помнит!», как говорила леди Санса Старк из «Игры престолов» (кстати говоря — сериала, весьма любимого в Лондоне и по всей Англии за свою связь с Войной Роз).

Лондон 1960-х

Новые лондонские бунты

С 10 по 12 апреля 1981 года в Брикстоне[233] шли уличные бои между полицейскими и местными жителями. Конфликт имел расовую окраску, поскольку полиции в основном противостояли темнокожие иммигранты, составлявшие примерно треть от населения этого района.

Гроздья гнева[234] зрели давно — социальные и экономические проблемы накапливались здесь с шестидесятых годов прошлого столетия. Вот показательный пример — если тогдашний уровень безработицы в Брикстоне составлял тринадцать процентов, то среди темнокожей молодежи он превышал пятидесятипроцентную отметку. Непосредственным поводом к беспорядкам стала профилактическая полицейская операция, в ходе которой на улицах, без какого-либо повода, проводили обыски, а то и аресты. От избыточного внимания полиции страдали преимущественно темнокожие молодые люди.

10 апреля полицейские задержали на улице темнокожего молодого человека по имени Майкл Бейли, который убегал от своих преследователей, истекая кровью. Бейли попытался убежать и от констебля, но в итоге был схвачен и отправлен в больницу, однако по району разнеслись слухи о том, что полицейские бросили темнокожего юношу истекать кровью, не оказав ему никакой помощи. Группы темнокожей молодежи стали нападать на полицейские патрули. На следующий день столкновения с полицией участились и приняли масштабный характер, кроме того, начались поджоги зданий и магазинные погромы. Порядок удалось навести лишь к утру 12 апреля. Для этого потребовалось увеличить полицейские силы Брикстона чуть ли не впятеро — до двух с половиной тысяч человек, которым противостояло более пяти тысяч местных жителей. Около трехсот полицейских получили ранения, восемьдесят два активных участника беспорядков были арестованы.

Для расследования причин случившегося была создана особая комиссия, которая выявила факты предвзятого отношения местной полиции к темнокожим гражданам. «Сложные политические, социальные и экономические факторы склонили к насильственному протесту», — говорилось в отчете комиссии. Но никаких действенных мер по предотвращению подобных протестов сделано не было.

В сентябре 1985 года в Брикстоне возникли новые беспорядки, спровоцированные ранением матери Майкла Гроуса, одного из членов местных уличных банд, который скрывался от полиции. Во время осмотра дома Майкла один из полицейских выстрелил в его мать, которая в результате стала инвалидом. В результате беспорядков погиб журналист, делавший репортаж о происходящем.

Чуть позже, в октябре того же года, схожий случай привел к беспорядкам в другом иммигрантском районе — Бродуотер-Фарм, что на севере Лондона. Во время обыска в доме задержанного полицией Флойда Джаретта его мать получила инсульт и скончалась в присутствии полицейских. По району разнеслись слухи о том, что полицейские убили ни в чем не повинную женщину. С учетом недавней стрельбы в Брикстоне слухи выглядели достоверными и привели к очередным «военным действиям». Во время беспорядков был убит один из констеблей, на теле которого потом насчитали около сорока колотых и резаных ран. Из троих человек, осужденных за убийство полицейского на пожизненное заключение, двоих освободили спустя некоторое время, признав невиновными, а третий провел в заключении восемнадцать лет, после чего вышел на свободу. В 2013 году обвинение по этому делу предъявили еще одному человеку, но вскоре он был признан невиновным. В результате остались недовольными и темнокожие жители района, считавшие себя жертвами полицейского произвола, и сотрудники полиции, которые ожидали действенного наказания всех причастных к убийству их коллеги.

Спустя десять лет, 13 декабря 1995 года, в Брикстоне снова стало жарко. На этот раз к беспорядкам привела смерть Уэйна Дугласа, задержанного за грабеж. У Дугласа были проблемы с сердцем, а его в ходе допросов держали вниз головой со скованными за спиной руками. На этот раз, благодаря решительным действиям полиции, беспорядки были прекращены довольно скоро — спустя пять часов после начала столкновений.

В 2011 году, все в том же Тоттенхэме[235], вспыхнули беспорядки, на сей раз перекинувшиеся на другие города — Ливерпуль, Бирмингем, Манчестер, Ноттингем, Бристоль и Глостер. Началось с того, что днем 4 августа во время попытки ареста полицейский застрелил местного жителя Марка Даггана, который открыл стрельбу первым. Впоследствии жюри присяжных Королевского суда, рассмотревшее обстоятельства гибели Даггана, подтвердило, что он был застрелен правомерно, но среди жителей района разнесся слух, будто полиция стреляла первой.

Начало протеста казалось мирным — близкие Даггана и те, кто им сочувствовал, устроили демонстрацию протеста, требуя провести объективное расследование случившегося, но очень скоро в полицейских полетели бутылки с зажигательной смесью и начались поджоги полицейских машин и погромы магазинов. В ночь на 8 августа беспорядки распространились на другие районы Лондона, а днем позже перекинулись в другие города. Ничего подобного (по масштабам) в Британии не было со времен Джека Кэда. Порядок удалось восстановить только 11 августа. Было задержано около девятисот нарушителей. Среди полицейских жертв не было, только многочисленные раненые, но погибло четверо гражданских лиц — один от огнестрельных ранений и еще трое вследствие наезда автомобиля.

У любой монеты, как известно, две стороны. Можно говорить о том, что темнокожие иммигранты склонны к нарушению правопорядка и массовым действиям, а можно обратить внимание на то, что всякий раз беспорядки были спровоцированы действиями полиции (пусть даже и законными).

Великий, как Британия, вечный, как Рим

«Великим, как Британия, и вечным, как Рим» называл Лондон поэт Джон Бечемен.

Сегодняшний Лондон — это не только столица Великобритании и главный город Содружества наций[236], но и финансовая столица западного мира, и один из мировых законодателей мод, и город, в котором пытаются уживаться друг с другом более трехсот народов, что роднит Лондон с Вавилоном. Здесь есть и своя «вавилонская башня» — семидесятидвухэтажный небоскреб, прозванный за свою остроугольную форму «Осколком». Это здание, построенное в 2012 году, является самым высоким в Британии. Со смотровой площадки на верхнем этаже виден весь Лондон. Считается, что люди с очень острым зрением могут увидеть даже заокеанскую Статую Свободы, правда, для этого, как утверждают лондонцы, «нужно хорошенько промыть глаза джином». «Осколок», а также открывшиеся в 2000 году «Лондонский глаз» — гигантское колесо обозрения высотой в сто тридцать пять метров — и мост Миллениум пополнили список знаковых символов Лондона. «Осколок» указывает на преемственность с Вавилоном, мост олицетворяет связи между людьми и государствами, а колесо служит воплощением цикличного вечного движения, иначе говоря, — воплощением Вечности, вращения всего сущего вокруг неподвижного центра — Лондона.

Если составить из этих символов ребус, то он будет иметь следующую расшифровку: «Многонациональный город, скрепленный связями между людьми, будет стоять вечно».

Лондон, великий, как Британия, вечный, как Рим.

Примечания

1

Дорогой, чертовски веселящий город, прощай!

Я больше не буду поддразнивать твоих дураков.

Пребывайте с миром в этом году, критики,

А вы, блудницы, спите спокойно!

Александер Поуп. Прощание с Лондоном.

2

Экскалибур — легендарный меч не менее легендарного короля бриттов Артура, бывший олицетворением суверенитета Британии. По одной версии, Артур вытянул меч из наковальни, стоящей на большом камне, по другой — из самого камня (никто, кроме него, не смог этого сделать), а по третьей версии, меч хранился в озере и Артур получил его от озерной феи. — Здесь и далее, кроме особо оговоренных, примечания сделаны переводчиком.

3

Католический праздник День Всех Святых приходится на 1 ноября.

4

Глостершир — графство на западе Англии.

5

Город в Уэльсе, одной из четырех частей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

6

Деревня в Шотландии.

7

«Боу-Черч» переводится с английского как «Церковь Арки». Такое название храм получил по той причине, что он была построен над древней подземной часовней с арочным сводом.

8

Британские авторы довольно часто сравнивают улицу Чипсайд с рекой. Эта традиция берет начало от стихотворения классика английской поэзии Уильяма Вордсворта «Грезы бедной Сьюзен» (1797), в котором говорится: «и река течет по долине Чипсайд».

9

«Челси» и «Арсенал» — лондонские футбольные клубы, выступающие в Премьер-лиге (высшей футбольной лиге Англии). Английские болельщики славятся своей недисциплинированностью, а жители Лондона в этом «рейтинге» стоят на втором месте после жителей Манчестера.

10

С высоты вересковой пустоши Хэмпстеда

В чистом воздухе открывается прекрасное зрелище

Обширной столицы Англии с ее рыночными площадями,

Башнями, колокольнями, протяженными улицами

и ярмарочными балаганами.

Купол собора Святого Павла возвышается среди вассальных

соседних шпилей,

Словно царственный вождь.

А над полями виднеются остроконечные шпили,

Башен Вестминстера, гордость всего аббатства.

Схожие в изяществе, словно две сестры, они

Расположены рядом и издалека выглядят блеклыми.

А где-то вдали сияют холмы Суррея.

Сквозь легкую нежную дымку проступают их волнистые контуры.

Посмотрите же на это прекрасное зрелище!

Джоанна Бейли. Лондон.

11

Корнелий Тацит. Анналы (перевод А. С. Бобовича).

12

Англси — остров в Уэльсе.

13

Эссекс — графство на юго-востоке Англии.

14

Корнелий Тацит. Анналы (перевод А. С. Бобовича).

15

Римская провинция в центральной Европе, ограниченная на севере Дунаем.

16

Лондонская улица, пересекающаяся с Оксфорд-стрит.

17

Золотая государственная (королевская) карета — закрытая восьмиконная карета, имеющая 8,8 метра в длину и 3,7 метра в высоту. Служит непременным атрибутом коронации каждого британского монарха, начиная с Георга IV (1762–1830).

18

«Хлор» переводится как «бледный» или «бледно-зеленый».

19

В 395 году, после смерти императора Феодосия Великого, единая Римская империя распалась на Западную и Восточную части, каждой из которых управлял свой император.

20

Анна Болейн (1507–1536), вторая супруга короля Англии Генриха VIII Тюдора, была обезглавлена по обвинению в государственной измене и супружеской неверности.

21

Лондон, ты особенный город,

Властелин остальных городов…

Город, который когда-то считали Новой Троей.

Уильям Данбар. В честь города Лондона.

22

Учитель Церкви — почетное звание, которое дается Римско-католической церковью заслуженным богословам (на сегодняшний день Учителей Церкви всего тридцать шесть).

23

Семь основных королевств (так называемая англосаксонская Гептархия), на которые была поделена Англия c VI по IX век, были следующие: Суссекс (королевство южных саксов), Уэссекс (королевство западных саксов), Эссекс (королевство восточных саксов), Кент (королевство ютов), Восточная Англия (королевство восточных англов), Мерсия (королевство западных англов) и Нортумбрия (королевство северных англов).

24

Улица в Вестминстере, в центре Лондона.

25

Беда Досточтимый. Церковная история народа англов (перевод В. В. Эрлихмана).

26

Там же.

27

Город в Малой Азии, на юге современной Турции.

28

Перевод В. В. Эрлихмана.

29

Джон Джервис, первый граф Сент-Винсент (1735–1823) — британский адмирал, в 1801–1803 годах бывший Первым лордом Адмиралтейства, т. е. военно-морским министром.

30

Беда Досточтимый. Церковная история народа англов (перевод В. В. Эрлихмана).

31

«Правда Этельберта» (перевод В. М. Корецкого).

32

Большой деревянный корабль викингов.

33

Ньюфаундленд — остров у северо-восточных берегов Северной Америки, ныне входящий в состав Канады.

34

Смертный, взирай и трепещи!

Вот что происходит с плотью!

Подумай, сколько королевских костей

Погребено в этой куче камней:

Здесь лежат те, кто имел королевства и земли,

Но сейчас нуждается в силе, необходимой для того,

чтобы пошевелить руками:

И с кафедр, покрытых пылью,

Они говорят: «В величии нет надежности».

Фрэнсис Бомонт. У могил в Вестминстерском аббатстве.

35

Граф.

36

«Оставьте всякую надежду, вы, входящие» (итал.). Это концовка надписи, размещенной над вратами ада в «Божественной комедии» Данте Алигьери.

37

Далее по тексту «олдерменами» будут называться члены муниципальных советов.

38

В дословном переводе с древнеанглийского — «место народного собрания».

39

«Англосаксонская хроника».

40

Это невероятно, здесь я получаю

Удовольствие, которое никогда не может приесться,

Праздно брожу по городу Лондону,

Где такие знакомые имена смотрят свысока

На уличного странника,

Из Чипсайда, Корнхилла и Флита.

Шумная, толкающаяся, суетящаяся толпа…

Громкий шум торговли и уличного движения,

Смущающий и без того слишком сбитый с толку разум,

И прогоняющий тысячи воспоминаний.

Уолтер Лирнед. В городе Лондоне.

41

Коронер — должностное лицо, уполномоченное проводить расследование обстоятельств или причин смерти.

42

де Пуатье Г. Деяния Вильгельма, герцога норманнского и короля английского (перевод М. М. Стасюлевича).

43

Tower переводится с английского как «башня».

44

Битва при Пуатье состоялась 19 сентября 1356 года между английской армией принца Эдуарда (Черного принца) и французской армией короля Иоанна II Доброго. Победили англичане, пленившие французского короля и многих его баронов.

45

Король Ричард II из династии Плантагенетов был свергнут в 1399 году Болингброком, взошедшим на престол под именем Генриха IV и ставшим основателем Ланкастерской династии.

46

Кройлендская хроника, охватывающая (с пробелами) события 655–1486 годов, не считается особо достоверным историческим источником, хотя большинство из описанных в ней событий происходило на самом деле.

47

«Английской республикой» («Английским содружеством») называется форма правления, введенная в Англии в 1649 году после казни короля Карла I и упразднения монархии. В 1660 году монархия была восстановлена. «Республиканский» период британские историки называют «Междуцарствием».

48

Шекспир У. Ричард III (перевод А. Д. Радловой).

49

Томас Мор (1478–1535) — английский философ и гуманист, лорд-канцлер Англии (1529–1532), автор знаменитой политической сатиры «Утопия» (1516).

50

Битва при Босворте состоялась 22 августа 1485 года между армией короля Ричарда III и войсками претендента на престол Генриха Тюдора, наследника Плантагенетов по женской линии Ланкастерской ветви.

51

Гвидо Бентивольо д’Арагона (1577–1644) — кардинал-епископ Палестрины (пригородной римской епархии), видный деятель инквизиции, участник процесса над Галилео Галилеем (1633).

52

Или как «Книга Судного дня» (средневековое английское Domesday Book допускает и такой вариант перевода).

53

Английское слово beefeater образовано из слов beef («говядина») и eater («едок»).

54

Такое прозвище было дано Роберту из-за небольшого роста («Короткие штаны» — это дословный перевод прозвища, которое правильнее было бы перевести как «Коротышка»).

55

Современный французский город Ле-Ман.

56

Вильям Мальмсберийский. История английских королей.

57

Первый крестовый поход был организован в 1096 году папой римским Урбаном II по просьбе византийского императора Алексея I для помощи восточным христианам в защите Анатолии (Малая Азия) от наступления тюрок-сельджуков. Другой целью похода стало освобождение Иерусалима и Святой земли от власти мусульман.

58

Замок на юго-западе Нормандии (в современном французском департаменте Орн).

59

Beauclerc.

60

Вильям Мальмсберийский. История английских королей.

61

Речь идет о «Белом корабле», потерпевшем крушение 25 ноября 1120 года в проливе Ла-Манш у берегов Нормандии, — в темноте корабль наткнулся на скрытую в воде скалу.

62

Я люблю тебя, Лондон! За многих твоих людей,

И за твои великие деяния и места славы;

И за великие мысли, и за исторические события,

Истощающие тебя, — сердцем, или рукой или пером.

Я люблю тебя во все времена: но больше всего, когда

Трепетное сердце мирового человечества

Словно бы бьётся в твоём ритме, без пауз и плана,

И всё же бьётся за всех любимых Богом людей.

Филип Джеймс Бэйли. Лондон.

63

Отец Мелисенды рыцарь-крестоносец Бодуэн де Бур в 1100 году был избран королем Иерусалима, завоеванного участниками Первого крестового похода.

64

Вильям Ньюбургский. История Англии (перевод Д. Н. Ракова).

65

Вильям Ньюбургский. История Англии (перевод Д. Н. Ракова).

66

В 1173 году Томас Бекет был канонизирован папой Александром III. В русской традиции святых принято именовать на греческий лад, поэтому Томас известен как святой Фома (с королями история другая — им присваиваются латинизированные имена, Чарльзы становятся Карлами, Джеймсы — Яковами, а Уильямы — Вильгельмами).

67

Фрагменты «Описания благороднейшего города Лондона» приведены в переводе Н. А. Богодаровой.

68

«Африканскими птицами» в те времена называли различных экзотических птиц, чаще всего — павлинов, которые, как известно, в Африке не обитают.

69

Согласно широко распространенной в Древнем Риме легенде, после падения Трои герой Эней привел уцелевших троянцев на Апеннинский полуостров.

70

Издательства, специализирующиеся на выпуске путеводителей.

71

Nonsuch House можно перевести как «Другого такого дома нет».

72

Саутворк, являющийся старейшей частью Южного Лондона, отделен от лондонского Сити Темзой.

73

Марка никогда не чеканилась в Англии как монета, а использовалась лишь в качестве денежной расчетной единицы. В X веке одна марка была эквивалентна ста пенсам, а после норманнского завоевания стала соответствовать двум третям фунта — тринадцати шиллингам и четырем пенсам (или ста шестидесяти пенсам).

74

Скотт В. Айвенго (перевод Е. Г. Бекетовой).

75

Третий крестовый поход 1189–1192годов, также известный как Крестовый поход королей, был попыткой Филиппа II Французского, Ричарда I Английского и императора Священной Римской империи Фридриха отвоевать Святую землю после захвата ее султаном Саладином в 1187 году.

76

См. примечание 66. «Джон» и «Иоанн» — это одно и то же, только в первом случае речь идет о принце, а во втором — о короле.

77

«Щитовыми деньгами» в средневековой Англии назывался денежный сбор, взимаемый с феодалов взамен их личной службы в королевской армии. Первыми на выплату щитового сбора перешли церковные владения, а позднее эта практика распространилась и на светские. Поскольку размеры щитового сбора не были фиксированы в законе, короли устанавливали ставки по своему усмотрению, что нередко вызывало недовольство феодалов.

78

Булла — название папского акта.

79

Шекспир У. Король Иоанн (перевод Н. Я. Рыковой).

80

Адам Смит (1723–1790) — шотландский экономист и философ-этик, основатель классической политэкономии.

81

Викторианской эпохой принято называть период правления королевы Виктории, длившийся с 1837 по 1901 год.

82

Королевство Великобритания было образовано в 1707 году в результате политической унии Королевств Англии и Шотландии.

83

Слово «утопия» вошло в обиход после выхода этой книги в 1516 году. Автор образовал название государства от греческих слов «оу» («не») и «топос» («место»), что в данном контексте можно перевести как «несуществующее» («не имеющее места»).

84

Мор Т. Утопия (перевод Ф. А. Петровского и А. Ю. Малеина).

85

То есть повесить.

86

Речь идет о так называемом заговоре Бабингтона 1586 года, когда группа английских католиков во главе с Энтони Бабингтоном собиралась убить королеву-протестантку Елизавету I и сделать королевой Англии католичку-шотландку Марию Стюарт.

87

Тичборн Ч. Моя весна — зима моих забот (перевод Г. М. Кружкова).

88

В переводе — «Мостовая улица».

89

В переводе — «Улица свечных фитилей».

90

Название образовано от слова poult («цыпленок»).

91

Cheapside дословно переводится как «дешевая сторона». Улица получила такое название, поскольку начиналась от центральной рыночной площади средневекового Сити.

92

«Самое меньшее», «минимум из минимальнейшего» (лат.).

93

Название улицы происходит от слова сordovan, обозначавшего тонкую испанскую кожу, которую привозили в Англию из города Кордова.

94

Обиходное название собора.

95

Paul’s walk.

96

Фрэнсис Осборн. Исторические мемуары о правлении королевы Елизаветы и короля Якова (1658).

97

Газовые фонари вытягиваются в золотую линию;

Сияют рубинами огни экипажей,

Они мерцают и мерцают, словно яркие светлячки.

С наступлением ночи ветер стих,

И город снова кажется прекрасным

Сквозь повисший в воздухе туман.

Эми Леви. Мартовский день в Лондоне.

98

Это название улица получила от Канцлерского суда (Court of Chancery), о котором нередко упоминает в своих романах Чарльз Диккенс.

99

«Статьи низложения».

100

Эно (оно же — Геннегау) — средневековое графство, занимавшее юг современной Бельгии и часть севера современной Франции.

101

Портовый город в графстве Эссекс на берегу Северного моря, в устьях рек Стур и Оруэлл.

102

Столетняя война, длившаяся (с перерывами) с 1337 по 1453 год, была вызвана притязаниями английской королевской династии Плантагенетов на французский престол. Развязал войну король Эдуард III, бывший по материнской линии внуком французского короля Филиппа IV Красивого из династии Капетингов. В 1328 году умер Карл IV, последний представитель прямой ветви Капетингов. Наследников мужского пола Карл не оставил, поэтому французский трон перешел к его двоюродному брату графу Филиппу Валуа, который стал королем Филиппом VI. Эдуард Английский, будучи племянником Карла, формально имел на французскую корону не меньше прав, чем Филипп Валуа.

103

«Ордонансами» в средневековой Англии назывались законы, не имевшие первостепенного значения и не требовавшие парламентского утверждения.

104

Город в графстве Эссекс на востоке Англии.

105

Фиц-Стефен У. Описание благороднейшего города Лондона.

106

Да, именно Роберт Саути записал шотландскую сказку о медведях, которую впоследствии пересказывали разные авторы в разных странах, в том числе и Лев Толстой.

107

Великая французская буржуазная революция 1789–1799 годов.

108

Российскому читателю можно порекомендовать прочесть исторический роман советской писательницы Зинаиды Шишовой «Джек-Соломинка», рассказывающий о восстании Уота Тайлера. Это художественное произведение содержит определенную долю вымысла и несет на себе отпечаток советского мировоззрения, но тем не менее исторические реалии отражены в нем довольно точно. Видный отечественный медиевист Дмитрий Петрушевский, специализировавшийся на истории средневековой Англии, в частности на восстании Уота Тайлера, считал, что за «Джека-Соломинку» Шишова заслуживает ученой степени кандидата исторических наук.

109

В оригинале используется слово trencher.

110

Шекспир У. Ричард II (перевод М. А. Донского).

111

Графство на востоке Англии на побережье Северного моря.

112

Симония — продажа и покупка церковных должностей, духовного санa, церковных таинств и священнодействий.

113

Херефордшир — графство на западе Англии.

114

Шекспир У. Генрих IV, часть первая (перевод Е. Н. Бируковой).

115

Город в графстве Кент.

116

Графство в центральной части Англии.

117

Шекспир У. Генрих VI, часть вторая (перевод Е. Н. Бируковой).

118

Роман London Bridge is Falling можно прочесть только в оригинале, поскольку он не переведен на русский язык, что, в общем-то, странно, поскольку роман интересный и отличается высокой исторической достоверностью.

119

Эдуард IV (1442–1483), захвативший престол в ходе Войны Алой и Белой розы в 1461 году, был первым королем Англии из дома Йорков. Его младший брат Ричард III, по приказу которого, как принято считать, были убиты принцы Эдуард и Ричард (см. «Принцы в Тауэре»), правил с 1483 по 1485 год.

120

Яков I Английский, он же Яков VI Шотландский (1566–1625) — король Шотландии с 1567 года и первый король Англии из династии Стюартов с 1603 года.

121

Английская пословица, соответствующая русской про ложку дегтя в бочке меда.

122

«Тайна Эдвина Друда» — последний и неоконченный роман Чарльза Диккенса, написанный в жанре детектива. Авторская версия убийства Эдвина Друда осталась неизвестной. Выражение «тайна убийства Эдвина Друда» стало у ангыличан нарицательным для обозначения тайн, которые никогда не будут раскрыты.

123

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) — выдающийся английский философ, основоположник эмпиризма, бывший лорд-канцлером в правление короля Якова I.

124

Бэкон Ф. История правления короля Генриха VII (перевод В. Р. Рокитянского и А. Э. Яврумяна).

125

Солнце с запада смотрит назад,

И солнечные отражения в политых дорожках,

И в стеклянных пластинах,

И в латуни окон,

Тоже становятся ярче.

Из-за витрин видны

Смеющиеся глаза и зубки дам,

Которые красят губы и пудрятся.

Томас Харди. Иду по Оксфорд-стрит: Вечер.

126

Кто виноват? (лат.).

127

«Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли» (лат.). Начало одной из основных католических молитв Credo.

128

Название главки является отсылкой к популярному в семидесятых годах прошлого века фильму режиссера Уориса Хусейна «Генрих VIII и его шесть жен» (1972). Фильм стал полнометражным вариантом шестисерийного мини-сериала 1970 года «Шесть жен Генриха VIII». Историки не раз подвергали оба варианта критике по причине излишне вольного обращения с историческим материалом, но у широкой публики и сериал, и полнометражный фильм пользовались большой популярностью.

129

В своем сочинении «О вавилонском пленении церкви» (1520) Мартин Лютер критикует семь таинств католической церкви, признавая истинными только три — Крещение, Исповедь и Причастие, а Миропомазанию, Рукоположению, Елеосвящению (Соборованию) и Браку отказывает в признании.

130

Перевод С. Я. Маршака.

131

«Письмо, содержащее уголовные обвинения, выдвинутые против английской королевы Анны Болейн» (франц.).

132

Тауэр-хилл (Тауэрский холм) — небольшая возвышенность, находящаяся к северо-западу от Тауэра, которая в XIV–XVII веках служила местом казни.

133

Лотарингия — герцогство, располагавшееся на северо-востоке современной Франции и до 1766 года входившее в состав Священной Римской империи.

134

Стоу Дж. Описание Лондона.

135

Высокий столб, который по традиции устанавливается ежегодно к первому мая во многих европейских странах.

136

Нет зрелища пленительней! И в ком

Не дрогнет дух бесчувственно-упрямый

При виде величавой панорамы,

Где утро — будто в ризы — все кругом

Одело в Красоту. И каждый дом,

Суда в порту, театры, башни, храмы,

Река в сверканье этой мирной рамы,

Все утопает в блеске голубом.

Уильям Вордсворт. Сонет, написанный на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года (перевод В. В. Левика).

137

Приход Лондонского сити, получивший свое название от восточных ворот в городской стене Лондона. В дословном переводе «Бишопсгейт» означает «Епископские ворота». Принято считать, что ворота названы в честь Эрконвальда, бывшего епископом Лондона в последней четверти VII века.

138

«Описание Англии» Уильяма Гаррисона стало частью «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии» (The Chronicles of England, Scotland and Ireland), составленных священником Рафаэлем Холиншедом.

139

Крайст-Черч (в дословном переводе «Церковь Христа») — колледж, основанный в 1546 году Генрихом VIII в качестве совместного учреждения Оксфордского университета и собора Крайст-Черч, кафедрального собора Оксфордской епархии, который одновременно служит домовой церковью колледжа.

140

Священник англиканской церкви именуется «преподобным Имя Фамилия», а католический священник — «преподобным отцом Фамилия», без упоминания имени.

141

Фахверк (дословно — «ящичная работа») — каркасная конструкция, образованная системой горизонтальных, вертикальных и косых деревянных брусьев, промежутки между которыми заполнены камнями и другими материалами. Несущими в такой конструкции являются не стены, а угловые опоры.

142

«Каждому свое» (лат.).

143

Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс Уайльд (1854–1900) — выдающийся британский (ирландский) литератор, один из самых известных драматургов поздневикторианского периода, автор таких произведений, как «Портрет Дориана Грея», «Веер леди Уиндермир» и «Кентервильское привидение».

144

Первая английская колония на североамериканском побережье была названа в честь «королевы-девственницы» Елизаветы I (virginia в переводе с латыни означает «девственница»).

145

«Отцы-пилигримы» — традиционное название первых поселенцев, основавших Плимутскую колонию.

146

Дюма А. Двадцать лет спустя (перевод М. А. Лопырева и Н. Я. Рыковой).

147

Шталмейстер — главный конюший, высокая придворная должность в те времена, когда все ездили на лошадях. Лорд-распорядитель — первый сановник двора, ведающий хозяйственными делами. Лорд-адмирал — военно-морской министр. Лорд-констебль — командующий королевскими войсками и глава военного суда.

148

Тридцатилетней войной называют цепь военных конфликтов в Священной Римской империи германской нации и вообще в Западной Европе, продолжавшихся с 1618 по 1648 год. Суть войны сводилась к противоборству протестантов с католиками. Англия выступала на стороне Богемии, Саксонии и Дании.

149

В вольном переводе с французского: «Согласен со всем сказанным».

150

Капитан в то время был довольно высоким офицерским чином, дающим возможность командовать ротой — первичным подразделением, способным вести самостоятельные военные действия. Кроме командования на капитана возлагались обязанности по содержанию роты, что давало дополнительные финансовые преимущества.

151

Whitehall переводится как «белый зал».

152

Чаринг-кросс — перекресток «главных» улиц Лондона — Уайтхолла, Стрэнда и Пэлл-Мэлл.

153

Cole (Coleman Street) — старинная форма слова coal («уголь»).

154

Некоторые историки предпочитают говорить не об участии Англии в Тридцатилетней войне как таковом, а об участи в некоторых военных конфликтах, совпадавших по времени с Тридцатилетней войной. Но Англия выступала в этих конфликтах на стороне протестантов, так что нет большого смысла в том, чтобы исключать их из понятия «Тридцатилетняя война».

155

Кальвинизм — направление протестантизма, созданное французским теологом Жаном Кальвином. Последователи кальвинизма признают только Священное Писание и отрицают роль духовенства как посредников между Богом и людьми. Английских кальвинистов называют пуританами.

156

Английское слово remonstrance переводится как «протест».

157

Графство в центре Англии.

158

Ведущее научное общество Великобритании, созданное в 1660 году. Играет роль британской Академии наук.

159

Джон Драйден (1631–1700) — английский поэт, драматург и баснописец, способствовавший утверждению эстетики классицизма в английской литературе. Период с 1660 по 1700 год историки английской литературы называют «веком Драйдена».

160

Мистерия — «короткий» жанр средневекового европейского театра, основанный на религиозных сюжетах.

161

Графство на юге Англии.

162

Дефо Д. Дневник Чумного года (перевод К. Н. Атаровой).

163

«Белая книга» (лат.).

164

Общее право (common law) — единая система прецедентов, общая для всей Великобритании, сложившаяся в XIII–XIV веках на основе местных обычаев и практики королевских судов.

165

Гинея — английская (британская) золотая монета, имевшая хождение с 1663 по 1813 год. Впервые была отчеканена из золота, привезенного из Гвинеи, отчего и получила такое неофициальное название. При короле Карле II была основной золотой монетой королевства, приравненной к двадцати одному шиллингу (фунт плюс шиллинг).

166

61,57 метра.

167

«Пожарная контора» (англ.).

168

Намек на известную фразу, демонстрировавшую мощь Британской империи в пору ее расцвета: «Над нашей территорией никогда не заходит солнце».

169

До принятия христианства апостола Павла звали Савлом.

170

Канарейка в десять раз меньше курицы, но стоит в двадцать раз дороже.

171

В упоении иду я… Нет — я лечу

От скучных пределов унылого запада

К тебе, благословенное место моего рождения!

Чтобы увидеть, как день рождается на востоке…

Святой ногой я касаюсь земли,

Увенчанный твоей удачей…

Лондон — мой дом, хоть жестокая судьба и отправила меня

В длительное и тягостное изгнание.

Роберт Херрик. Его возвращение в Лондон.

172

Эдуард Фримен (1823–1892) — известный английский историк, специализировавшийся на новой истории.

173

Речь идет о сражении, произошедшем 8 декабря 1688 года у города Рединг в графстве Беркшир (Южная Англия).

174

Scotland Yard переводится как «шотландский двор».

175

Улица в Лондоне недалеко от Трафальгарской площади, начинающаяся от церкви Святого Мартина-на-Полях, в честь которой она получила свое название.

176

Роман переведен на русский язык.

177

Thief-taker переводится как «ловец воров».

178

Ныне это турецкий город Измир.

179

Корнхилл — приход и улица в центральной части Лондонского Сити.

180

О Паскуа Рози упоминает в «Письмах русского путешественника» (1791) Н. М. Карамзин: «Некто Паскаль, Арменин, вздумал завести кофейный дом, новость полюбилась, и Паскаль собрал довольно денег. Он умер и мода на кофе прошла, так что к его наследникам никто уже не ходил в гости».

181

Послеобеденный чай (англ.).

182

Пять часов [пополудни] (англ.).

183

Томас Саутерн (1660–1746) — британский драматург ирландского происхождения. Его пьеса «Изабелла, или Роковой брак» считалась в XVIII веке образцовой трагедией.

184

Район в Южном Лондоне напротив Вестминстерского дворца.

185

Около 15 метров.

186

Около 18 метров.

187

«Собственная входная дверь» (англ.).

188

«Лондонский сухой джин» (англ.).

189

1 джилл равен четверти пинты или примерно ста сорока миллилитрам.

190

Лондонская тюрьма с крайне строгим режимом, существовавшая до 1864 года.

191

Теккерей У. Английские юмористы XVIII века (перевод В. А. Хинкиса).

192

До июля 2006 года на «мешке с шерстью» (в реальности выглядящем как удобный диван) сидел лорд-канцлер, традиционно исполнявший роль председателя палаты лордов.

193

Город в графстве Дербишир.

194

Традиционный британский рождественский десерт с сухофруктами и орехами.

195

Диккенс Ч. Барнеби Радж (перевод М. Е. Абкиной).

196

Я увидел недалеко от Белгрейв-сквер

Сидящую на тротуаре бродяжку, больную, угрюмую и косноязычную,

Младенца держала она на руках, а рядом с ней была девочка.

Одеждой им служили лохмотья, а ноги их были босы.

Несколько рабочих, направлявшихся куда-то поблизости,

Проходили мимо. Она коснулась девочки, которая

Подошла, попросила милостыню и вернулась довольная.

Мэтью Арнольд. Западный Лондон.

197

Диккенс Ч. Приключения Оливера Твиста (перевод А. В. Кривцовой).

198

Диккенс Ч. Дэвид Копперфильд (перевод А. А. Кублицкой-Пиоттух).

199

Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба (перевод Г. Г. Шпета).

200

Джордж Колман-младший (1762–1836) — популярный английский драматург, специализировавшийся на написании комедий.

201

Район в центре Лондона между Сент-Мартинс Лейн и Друри-Лейн.

202

Каменноугольный кокс — высококачественное бездымное топливо, использующееся в литейном производстве.

203

«Бобби» — уменьшительное от «Роберт».

204

«Земля надежды и славы, земля моей Виктории» (англ.).

205

The Tallies.

206

Около 7 метров.

207

East End переводится как «восточный конец», а West End — как «западный конец».

208

Конан Дойл А. Чертежи Брюса-Партингтона (перевод Н. А. Дехтеревой).

209

Crystal Palace Football Club. В настоящее время выступает в английской Премьер-лиге.

210

Ф. М. Достоевский в «Зимних заметках о летних впечатлениях» (1863) написал об этой выставке следующее: «Да, выставка поразительна. Вы чувствуете страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей, пришедших со всего мира в едино стадо; вы сознаёте исполинскую мысль; вы чувствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество».

211

Ныне эта улица называется Бродвик-стрит.

212

Квартал в центральной части лондонского Вест-Энда.

213

Перевод М. А. Энгельгардта.

214

1 галлон равен 4,5 литрам.

215

Артур Ивлин Сент-Джон Во (1903–1966) — английский писатель-романист, считающийся одним из ведущих английских прозаиков ХХ века. Говоря «уж он-то был сведущ в этом вопросе», автор намекает на то, что Ивлин Во написал несколько беллетризованных биографий («Эдмунд Кэмпион, иезуит и мученик», «Жизнь Рональда Нокса», «Россетти, его жизнь и работы»).

216

Третий по старшинству театр Лондона, получивший название по улице, на которой он находится.

217

«Если вы устали от Лондона, вы устали от жизни, потому что в этом городе есть все, что жизнь может предложить человеку». Сэмюэл Джонсон.

218

Марка французского станкового пулемета.

219

Имеется в виду международный пролетарский гимн «Интернационал» («Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим: кто был ничем, тот станет всем»).

220

Уолворт — район в Саутворке. Мистер Уэммик — положительный герой диккенсовского романа «Большие надежды», скромный клерк, гордящийся своим отдельным домом.

«Дом Уэммика, маленький, деревянный, стоял в саду, фасад его вверху был выпилен и раскрашен наподобие артиллерийской батареи… Я, кажется, никогда не видел такого маленького домика, таких забавных стрельчатых окошек (по преимуществу ложных) и стрельчатой двери, такой крошечной, что в нее едва можно было пройти.

— Вон там, видите, настоящий флагшток, — сказал Уэммик, — по воскресеньям на нем развевается настоящий флаг. А теперь смотрите сюда. Я перешел по мосту, сейчас подниму его, и кончено, сообщение прервано.

Мост представлял собой доску, перекинутую через ров в четыре фута шириной и два глубиной. Но приятно было видеть, с какой гордостью Уэммик его поднял и закрепил, улыбаясь на этот раз не одними губами, а всем сердцем.

— Каждый вечер в девять часов по гринвичскому времени стреляет пушка, — сказал Уэммик. — Вон она там. Когда вы ее услышите, так, наверно, признаете, что это сущий громобой.

Орудие, о котором он говорил, было установлено на крыше крепостцы, построенной из фанерной решетки. От дождя его защищало замысловатое брезентовое сооружение вроде зонтика» (перевод М. Ф. Лорие).

221

Metropolitan Railway.

222

Blitzkrieg — «молниеносная война» (нем.).

223

Грин Г. «Ведомство страха» (перевод Е. М. Голышевой).

224

«Принципом домино» называют распространение по цепочке определенного явления (например — падения стоящих вертикально костяшек домино) под действием пускового фактора, влияющего на первый элемент цепи.

225

Прогуливаясь по улице в лиловый полдень,

Услышал я, как музыкант

Играл на флейте простую мелодию —

Ту-ту-ту-ту.

А серебряный дождь лил

На грязные улицы Лондона.

Люди проходят мимо меня на моей

Воображаемой Улице,

Обычные люди, с которыми невозможно встретиться,

Ведут разговоры, которые всегда не доводятся до конца.

Поль Маккартни. Лондон.

226

При таком строительстве большие бетонные секции отливаются за пределами строительной площадки, а сам процесс постройки сводится к скреплению доставленных секций между собой.

227

Район в Ист-Энде.

228

Джеймс Робертсон Джастис (1907–1975) — популярный британский актер, родившийся в Ист-Энде. Отечественный зритель может вспомнить его в роли коммодора Дженсена в фильме «Пушки Навароне» (1961).

229

О да, я скажу тебе нечто,

Я думаю, ты поймешь,

Тогда я скажу это нечто —

Я хочу держать тебя за руку,

Я хочу держать тебя за руку,

Я хочу держать тебя за руку.

230

Жанр духовного христианского песнопения, появившийся в конце XIX века в США. Со временем госпел вышел за рамки сугубо религиозной музыки и закрепился на рынке музыкальной индустрии. Популярная в наше время песня You Raise Me Up — типичный пример современного госпела, несмотря на то что ее корни берут начало из ирландского фольклора (в частности от баллады The young man’s dream).

231

Роналд Фредерик «Ронни» Лейн (1946–1997) — популярный британский музыкант и композитор, один из основателей группы The Small Faces (The Faces).

232

Город в графстве Бакингемшир.

233

Район в южной части Лондона, в котором проживает большое количество иммигрантов из государств Карибского бассейна и стран Африки.

234

Отсылка к известному роману американского прозаика Джона Стейнбека, опубликованному в 1939 году.

235

Брикстон является частью крупного района Тоттенхэм.

236

Содружество наций (ранее — Британское Содружество наций) — добровольное объединение суверенных государств, в которое входят Великобритания и почти все ее бывшие доминионы, колонии и протектораты, а также Мозамбик, Камерун, Руанда и Намибия.

Content

Джейми Салливан
Лондон. Полная история города

Хронология истории Лондона

Именитые жители Лондона

Глава первая Лон-дон, динь-дон, лон-дон!

Легенда о Дике Уиттингтоне

Колокола Боу-Черч

Римляне в Британии

Глава вторая Превратности судьбы Лондиниума

Римский город

Восстание Боудикки

Возрождение Лондиниума

Лондонский митреум

Закат Лондиниума

Возвращение Боудикки

Глава третья Люнденвик — Олдвич

Считать или не считать, вот в чем вопрос

Королевство Эссекс и его столица

Распространение христианства

«Правда Этельберта»

Нашествие викингов

Глава четвертая Новый старый Лондон

Люденбург

«Правда короля Альфреда»

Неугомонные датчане

Лондон в Х веке

Неугомонные датчане побеждают

Витенагемот

Глава пятая Бастард-завоеватель

Вильгельм, сын великолепного дьявола

Тауэр

Принцы в Тауэре

«Книга страшного суда»

Ссоры между сыновьями Вильгельма Рыжего

Хартия, данная Лондону Генрихом I Боклерком

Глава шестая Благороднейший город

Лондон во время гражданской войны 1135–1154 годов

Уильям Фиц-Стефен и его путеводитель по Лондону

Лондонский мост

Большой пожар 1212 года

Король Иоанн по прозвищу «Мягкий меч» и его хартии

Первая баронская война и последняя оккупация Лондона

Дела гильдийные

Фримены

Столица короля Генриха III

Глава седьмая От реформатора-неудачника до удачливого реформатора

Реформатор-неудачник

Статут еврейства — предпосылки и последствия

Eduardum occidere nolite timere bonum est

«Черная смерть»

Восстание Уота Тайлера

«Способы приготовления еды» — самая большая английская поваренная книга

«Ход конем»

Лолларды

Восстание Джека Кэда

Уильям Кекстон — английский первопечатник

Английская потница

Глава восьмая Лондон в период Реформации

Qui est in culpa?

Генрих VIII и его шесть жен

Томас Кромвель

Генрих VIII и его шесть жен (продолжение)

Лондон — меняющийся, но остающийся неизменным

Трудности эпохи перемен

Джон Стоу и его «описание Лондона»

Глава девятая Золотой век, революция, Реставрация и великий пожар

Золотой век

Прокламация королевы Елизаветы I от 7 июля 1580 года

Экскурсия преподобного отца Гаррисона

Несчастный король Карл I

Лондон во времена английской революции

Сэмюэл Пипс и его дневник

Великая эпидемия чумы в Лондоне

Великий лондонский пожар

Собор святого Павла

Глава десятая Лондон в XVIII веке

Вильгельм Третий — не завоеватель, а приглашенный

Акт об унии

Георгианская эпоха — мост в светлое будущее

Джин & пиво

Лондон и лондонцы на картинах Уильяма Хогарта

Начало промышленной революции

Букингемский дворец

Мятеж лорда Гордона

Город-миллионер

Глава одиннадцатая Викторианский Лондон

Лондон Чарльза Диккенса

Ее величество Виктория, божьей милостью королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, защитница веры, императрица Индии

Как счетные бирки погубили вестминстерский дворец

Трафальгарская площадь

Викторианская метаморфоза

Погружение в эпоху

Глава двенадцатая Гораздо лучше противостоять пулям, чем погибнуть у себя дома от бомбы

Лондон в период Первой мировой войны

Межвоенный Лондон

«Лондонский блиц»

Глава тринадцатая Свингующий Лондон — город на нулевом меридиане

Патрик Аберкромби, «отец» большого Лондона

Великий смог 1952 года

Свингующий Лондон

Новые лондонские бунты

Великий, как Британия, вечный, как Рим

Примечания