Алексей Гавриш

Семь лет в «Крестах»: Тюрьма глазами психиатра

Редактор: Пётр Фаворов

Издатель: П. Подкосов

Руководитель проекта: А. Тарасова

Ассистент редакции: М. Короченская

Арт-директор: Ю. Буга

Корректоры: Е. Барановская, О. Петрова, Е. Рудницкая

Верстка: А. Ларионов

Иллюстрации на обложке: Проектные чертежи «Крестов» Антония Томишко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Гавриш Алексей, 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Введение

«А воровской припев такой – семь лет не вышка»[1].

Именно столько лет я проработал врачом в следственном изоляторе. А дальше не смог. Что-то екнуло, что-то понял – и дальше не смог.

Большинство людей, которые попадают в эту систему, и не важно – в качестве работников или спецконтингента, остаются с ней на всю жизнь. Количество лет, проведенных за решеткой, является своеобразным предметом хвастовства как сидящих, так и их охраняющих. «Я сорок лет в системе», – с гордостью произносит сотрудник, и абсолютно так же козыряет этим заключенный. Что лишний раз подтверждает старую мудрость, что сотрудника от жулика отличает лишь наличие формы.

Я буду рассказывать про одну определенную тюрьму. Про СИЗО-1 «Кресты», что в Санкт-Петербурге. Я бывал и в других учреждениях. В качестве гостя или врача-консультанта. Но я не буду их сравнивать.

«Мой дом – тюрьма, тюрьма – мой дом»[2].

Для меня домом были старые «Кресты», что до сих пор стоят на Арсенальной набережной.

В 2017 году, через полгода после моего увольнения, формально закончилось строительство «самого большого и современного следственного изолятора в Европе», построенного тоже в форме крестов в Ленинградской области. Тогда же случился большой переезд. «Кресты» частично опустели. На их территорию перевели колонию-поселение, временно, пока администрация города и Федеральная служба исполнения наказаний (она же ФСИН) решают вопрос о дальнейшей эксплуатации этого «памятника архитектуры».

Для меня «Кресты» были самым уютным и спокойным местом. Я приходил туда как к себе домой, мне там было хорошо. Я знал свое место. Знал, что я делаю и зачем. Я ощущал свою нужность, свою, как говорят психологи, «самость». Свою личность я обрел именно там. Я с удовольствием оставался на суточные дежурства, потому что мне нравилось быть там в любое время суток. И ночью в том числе.

«Кресты» – это клубок, огромный концентратор человеческих душ и судеб, переплетающихся весьма неоднозначно и витиевато. Это ощущалось физически, и в этой непостижимой метафизической массе мне было невероятно комфортно.

В этой книге не будет сенсационных разоблачений, да и имена, кроме моего, будут изменены. Я действительно до сих пор очень люблю то место и то время и не буду пытаться его очернить или опозорить. В первую очередь моя цель – показать на собственном примере обыденность ужаса.

Начало

В совсем юном возрасте, когда маленький человек думает, кем бы он хотел стать в этой жизни, он примеряет на себя роли взрослых и моделирует в воображении различные ситуации с собой в главной роли. Чаще всего в этих фантазиях на передний план выходят победы, достижения и некоторые наивные моральные обоснования, почему так, а не иначе.

Когда мне было лет 14–15, я делал так же. А еще я был склонен к рефлексии и примитивному самоанализу. Я скрупулезно копался в своих немногих навыках и умениях, пытаясь понять, что у меня получается хорошо и что мне нравится делать.

Тогда, да и сейчас, мне нравилась роль наблюдателя. Как в зоопарке, но только не за обезьянками, а за людьми вокруг. Я смотрел на человека и сам для себя прогнозировал его поведение в той или иной житейской ситуации. Не в экстремальной, невероятной или сложной, а в самой обычной. В той, где я мог проверить свои предположения. И радовался, что оказался прав, когда такая ситуация происходила.

Еще для меня было важным то, что я не хотел участвовать ни в какой конкуренции. Мне претит сама идея соревнования. То, что кто-то должен быть лучше, а кто-то неминуемо окажется хуже, слабее и прочее, не нравилось мне с самого детства.

В этом виноват папа. Он сам так думал и нередко говорил на эту тему со мной. Он всегда повторял: «Если хочешь быть первым – не стоит идти вперед. Иди в сторону. Ты будешь единственным, а следовательно, первым».

Логично, что меня увлекла психология. Но я решительно не понимал практического применения этой профессии. Со временем, еще в старших классах школы, а потом и на первых курсах медицинского института, я заинтересовался психопатологией. Не имея специальных знаний, я каким-то внутренним чутьем мог увидеть ее (психопатологию) в окружающих меня людях или же случайных знакомых.

И как снежный ком, обрастая подробностями и наблюдениями, росло понимание: мое будущее – это психиатрия.

После третьего курса появилась возможность работать медбратом. Естественно, я устроился в психиатрический стационар. И впервые почувствовал себя дома. Меня ничего не удивляло. Все было понятным, уютным и родным.

Студентом я успел поработать в двух разных психиатрических больницах и в частной наркологической клинике. А дальше – ординатура в одном из лучших институтов Питера. Окончив ординатуру, я начал искать работу в какой-нибудь психиатрической клинике города. Но меня никто не брал.

И так пошел бродить по плану и без плана,

И в лагерях я побывал разочков пять,

А в тридцать третьем, с окончанием канала,

Решил с преступностью покончить и порвать.

Приехал в город – позабыл его названье, –

Хотел на фабрику работать поступить, –

Но мне сказали: «Вы отбыли наказанье,

Так что мы просим вас наш адрес позабыть!»

И так пошел бродить от фабрики к заводу,

Везде слыхал один и тот же разговор.

Так для чего ж я добывал себе свободу,

Когда по-старому, по-прежнему я – вор?![3]

Я приходил в отдел кадров очередной психиатрической больницы, их устраивали мои документы, и меня отправляли знакомиться с главврачом. Ему я рассказывал, кто я и откуда. И мне никто не отказывал сразу. Просили подождать пару дней. За это время совершался созвон с кафедрой, которую я окончил. Профессор давал мне нелестную характеристику, затем шел отказ по какой-нибудь формальной причине. То беременные неожиданно возвращались из декрета, то перепутали штатное расписание, то еще какой-нибудь бред. В Питере десять психиатрических больниц. Мне отказали в семи из них. На это ушло два месяца.

Почему так? А нечего дерзить профессорам и не соблюдать субординацию. Они этого не любят. У них чванства, спеси и гордыни больше, чем у кого бы то ни было.

В своих метаниях по поводу того, что же делать с карьерой и жизнью в целом, я пришел на 13-ю специализированную подстанцию скорой психиатрической помощи. Меня согласились взять. Но через год. Обязательным условием работы врачом в составе специализированной бригады является наличие двух (минимум) дипломов – врача скорой помощи и врача-психиатра. Я погрустил, подумал и пошел учиться в интернатуру. Снова студент.

Учебу на «скорика» я не воспринимал как что-то серьезное, особенно после разговора с начальником учебного отдела, который расспросил, «кто я, куда я», выяснил, что я пришел учиться для трудоустройства на 13-ю подстанцию, и сказал: «Ну, ты посмотри расписание, какие лекции нужны – походи. Когда будут зачеты и экзамен – я тебе сообщу».

Я продолжил искать вакансии и периодически совался на различные собеседования. В основном в маленькие частные конторки. Они, в отличие от городских больниц, готовы были меня брать. Но артачился я – то из-за низкой зарплаты, то из-за непонятного правового статуса заведения, то еще из-за какой-нибудь глупости.

Надо сказать, что я никогда не рассылал свое резюме. Во-первых, мне было важно приехать и своими глазами посмотреть, что это за организация. Я ориентировался не столько на какие-то объективные факторы, сколько на свои ощущения от того места, куда я приехал. А во-вторых, «торговать лицом», то есть производить впечатление при личной встрече, у меня всегда получалось лучше, чем вступать в переписку или договариваться по телефону.

Очередной раз лазая по сайтам с вакансиями, я наткнулся на объявление, что в СИЗО-1 требуется врач-психиатр на 0,5 оклада, с какой-то низкой до смешного зарплатой. С учетом учебы на врача скорой помощи работа на полставки меня устраивала. И я пошел. Не столько трудоустраиваться, сколько посмотреть на это место. Ведь любому интересно увидеть тюрьму изнутри, особенно когда никогда там не бывал.

Я в тюрьме

Уже при первом посещении тюрьмы это место показалось мне родным. Будто я всегда здесь был. В этих обшарпанных стенах, среди массы хмурых людей чувствовались сила, основательность и время. Оно было густое, плотное и со специфическим запахом.

В первый свой визит я думал, что это собеседование перед приемом на работу, переживал и даже готовился. Оказалось, это не столько собеседование, сколько приоткрытая дверца, в которую я заглянул из любопытства, а с той стороны предложили войти, причем так, что сразу стало понятно – меня давно ждали.

Когда я только вошел на территорию психиатрического отделения, меня ошарашил крик. Вопль. «ДУРДОМ!» – это начальница так отвечала на все входящие звонки. Она была очень громкой, большой и добродушной. Женщина в погонах майора, крайне эксцентричная и проницательная особа. И вместо того чтобы показывать отделение, куда меня привел какой-то сотрудник, она тут же усадила меня пить чай.

Такое собеседование меня изумило. Таким оно у меня было единственный раз в жизни. Где официоз? Где полчаса ожидания, прежде чем войти в кабинет начальника? Где надменный и оценивающий взгляд сверху вниз?

Буквально через пару минут в ее маленький кабинетик вихрем ворвался какой-то бодрый старичок с усами и чашкой кофе в руке. Впоследствии сыгравший важнейшую роль в моей судьбе человек. Мне не задали ни одного вопроса. Спрашивал только я. На мои расспросы отвечал в основном он.

– Какая работа мне предстоит?

Когда я только вошел на территорию психиатрического отделения, меня ошарашил крик. Вопль. «ДУРДОМ!» – это начальница так отвечала на все входящие звонки.

– Работать? В тюрьме не надо работать, в тюрьме надо быть.

– С какими пациентами предстоит работать?

– Ургентная психиатрия.

– Каков средний период лечения на отделении?

– СИЗО, следственный изолятор, называют вокзалом, и это очень точное определение. Кто-то здесь на час-два, кто-то на день, неделю, месяц. Другие задерживаются годами. У нас был пациент, который лежал на отделении три года, – судья потеряла дело, а он никуда не спешил, вел себя незаметно, и про него все забыли…

У меня было много вопросов. Я всегда предполагал, что все отделения устроены примерно одинаково. И это так. Но нюансы… Здесь их было слишком много.

К концу нашей беседы к нам присоединился прихрамывающий, с огромными руками главврач. С ним разговор был уже более предметным и конкретным.

Тогда я ничего не понял… Но решил остаться.

А потом органы безопасности два месяца проверяли мою благонадежность, и под конец календарного года меня взяли. Оформив меня на полставки, главврач сказал, что мне надо приходить два раза в неделю.

Ага.

Я был как влюбленный школьник, который впервые ощутил радость женских объятий. Я был готов на все, лишь бы пребывать в них все свое время, прерываясь лишь на короткий сон и отправление естественных нужд. Я приходил на весь рабочий день, каждый день. Первые месяцы ни черта не понимал, но не хотел уходить.

Как-то очень быстро я врос в эту систему. В пенитенциарную систему. Или я и был ее частью, или она меня так легко приняла. Уже через полгода, помимо основной работы в «Крестах», я консультировал женский изолятор и строгую колонию, куда приезжал раз или два в неделю.

Первые два года я проработал в качестве вольнонаемного сотрудника, ведь аттестованная врачебная ставка была только одна. И она была у начальницы отделения. В этом были и плюсы, и минусы. Как вольнонаемного меня не касалась вся та часть работы, которая относится к «несению службы». Ни внезапных построений, ни рапортов начальству, ни прочей рутины человека в погонах. В остальном же я подчинялся тому же режиму и делал ту же работу, что и все сотрудники.

Одним из очевидных плюсов для меня был тот факт, что мне не нужно было носить форму. Если первое время я регулярно носил халат, чтобы у встречных было понимание, кто я вообще такой, то через несколько месяцев, когда большинство уже знало меня в лицо, я вовсе перестал его надевать. Это меня радовало. Терпеть не могу форму в каком бы то ни было виде. Даже в период моей работы на скорой помощи я стремился не носить форму, накидывая служебную куртку с красным крестом поверх повседневной одежды только перед посещением очередного адреса.

За два года все руководство привыкло видеть меня только в рубашке или пиджаке. И, уже когда я получил погоны, это сослужило мне добрую службу: меня не заставляли облачаться в эту синенькую форму с красными полосами на брюках. Точнее, это был своеобразный триггер, знак, что кто-то из начальства недоволен моей работой, но прямо «предъявить» ему нечего. В этой ситуации начинались придирки – почему я не в форме на режимной территории. Поняв причину «предъявы» и все исправив, я снова облачался в привычную мне одежду.

В первый же день моей работы мне выделили отдельный кабинет.

Кабинет! Не место за столом, не стол в углу общего помещения, а полноценный, только мой кабинет.

Он представлял собой помещение в 7,5 квадратного метра – бывшая камера со столом, стулом и вешалкой. И все. Вообще все…

Я был счастлив безмерно. Первый день – а у меня отдельный кабинет!

Когда я только вышел на работу, начальница отделения была в отпуске. Тот самый старичок с усами исполнял ее обязанности и, казалось, очень нехотя и не торопясь вводил меня в жизнь отделения. Оглядевшись, я обнаружил, что не до конца понимаю, как именно проходит рабочий процесс, и решил поступить самым простым образом. Когда не уверен в себе – выполняй инструкцию. Даже если где-то ошибешься – всегда можно будет сказать, что делал так, как написано.

Но должностной инструкции не оказалось. Ее не было вообще. Ни у кого. Тотальное разгильдяйство – одна из ключевых особенностей пенитенциарной системы России. Позже, года через три работы на отделении, когда я был уже его начальником, я сам писал эти инструкции на всех сотрудников для какой-то очередной проверки. Ладно.

Вроде у меня есть какой-никакой опыт и интуиция. В первые дни я решил не лезть на рожон, не проявлять инициативу, а выполнять только то, что мне скажут.

Собственно работа врача на этом отделении состояла из четырех компонентов:

1) ведение (диагностика, лечение) пациентов отделения;

2) амбулаторное консультирование;

3) первичный осмотр всех вновь прибывших в СИЗО;

4) работа с документами.

Сначала у меня были какие-то единичные пациенты, которых я курировал самостоятельно, согласовывая с начальницей только назначаемую терапию. Я прилежно исполнял все, что мне говорили, и старался не делать ни шага в сторону.

Постепенно и первым делом на меня переложили самую нудную часть работы – входящую корреспонденцию и ответы на все многочисленные запросы из судов, следственных органов, от адвокатов, общественных наблюдателей и так далее.

Почему-то мне всю жизнь везет. Мое же окружение бережет меня от всякой мерзости бытия. К примеру, еще в школе мои друзья-одноклассники курили класса с седьмого. Я же был очень домашним, и у меня не было стремления к этому занятию. Тусить с курящими друзьями я мог и без этого. В десятом классе, когда была очередная вечеринка у меня дома, все они курили на моем же балконе. Я зашел к ним и попросил тоже дать сигаретку. Так эти злодеи выгнали меня с балкона и не разрешили. Курить я начал примерно в тот же период, но делал это скрытно от друзей, назло им и только один.

Или в институте. Многие мои товарищи, в том числе и близкие друзья, с завидной регулярностью принимали или курили запрещенные вещества. И ни разу не предлагали мне. Даже не говорили об этом. Ни разу не предложили. Сволочи. Что уж тут.

Так и в СИЗО мои коллеги долго, очень долго ограждали меня от темной стороны тюремной жизни. Я воспринимал свое отделение как обычный психиатрический стационар, только в специфических условиях. Меня даже несколько расстраивал этот факт. Начитавшись книжек и наслушавшись различных историй, я представлял себе, что буду играть в героя. В того персонажа, который, весь в белом, насмерть бьется на арене цирка с несправедливостью этого мира.

В первое время это было обычной врачебной работой. Очень интересной, разнообразной, интенсивной, но без пресловутой карательной психиатрии и грубых нарушений чужих прав и свобод.

Вот такое начало. Далее не будет линейного повествования, а будет длинный рассказ о том, как я вижу тюрьму и тех, кто там обитает.

И еще уточнение. Когда я говорю «мы» – я подразумеваю психиатрическое отделение. Впрочем, когда я говорю «я» – чаще всего тоже подразумеваю отделение.

Пространство и сотрудники

СИЗО – это специфическое место, где находятся люди, которым предъявили обвинение в каком-либо преступлении. То есть казус заключается в том, что их преступление еще не доказано, а они уже сидят. В определенных ситуациях, когда преступление очевидно и человек представляет явную угрозу обществу, это может быть оправданно. В большинстве же случаев это оригинальный способ потратить государственные деньги и сломать жизнь человеку.

Если придираться к терминам, то тюрьма и СИЗО – разные вещи. Следственный изолятор (СИЗО) – учреждение, обеспечивающее изоляцию подозреваемых, обвиняемых, подсудимых и осужденных. Тюрьма – пенитенциарное учреждение: место, где люди содержатся в заключении в качестве наказания, которое может быть наложено государством за совершение преступления. Но я буду использовать эти слова как синонимы. Во-первых, «Кресты» раньше были тюрьмой, во-вторых, структурно они похожи, а в-третьих, мне так удобно.

Театр начинается с вешалки, а тюрьма начинается с КПП, контрольно-пропускного пункта.

Итак, КПП. Вход в СИЗО «Кресты» для персонала находится на Арсенальной набережной. Большая черная дверь и незаметный звонок. Нажимаем кнопку, и дверь отпирается. Попадаем в первое помещение, где есть запертый проход вглубь режимной территории и большое тонированное стекло. За этим стеклом сидит сотрудник, который имеет возможность внимательно осмотреть тех, кто вошел. В некоторых случаях даже принять решение никого не впускать до особого распоряжения.

В этот предбанник запускали всех, но проход в следующую дверь был возможен одновременно группой не более трех человек. Это уже был контроль. Следовало сдать служебное удостоверение или временный пропуск, телефон и оружие, если таковые имелись. Взамен выдавались пластиковые карточки с номерком, которые при выходе обменивались обратно на сданные предметы.

Еще одна дверь – и попадаешь на территорию.

Если сразу повернуть налево, там дежурная часть. В любом пенитенциарном учреждении есть дежурная часть, место, где дислоцируется «смена». Это люди, сотрудники, которые контролируют все процессы, происходящие в изоляторе в течение суток, и несут ответственность за эти процессы. Есть четыре смены. Начальник смены подчиняется напрямую начальнику СИЗО и, по сути, является его глазами, ушами и руками. Любые возникающие вопросы докладываются и решаются в первую очередь с ним.

Прямо – рамка металлодетектора и проверка содержимого сумок и карманов на предмет наличия запрещенных вещей. Это все рутина. Весь процесс входа занимает не больше одной-двух минут. Пройдя КПП, попадаешь на улицу, во внутренний дворик. Там импровизированный плац, на котором осуществлялись регулярные построения сотрудников: смотр зимней и летней формы, прослушивание гимна, раздача наград и поощрений. И прочее, столь характерное для ведомственных структур.

Если свернуть налево, попадешь в столовую для сотрудников. Направо – огромная кирпичная стена, за которой «воля». Прямо – большое здание административного корпуса, увенчанное куполом тюремного храма. Несколько ступенек вверх, пересечь коридор – и упираешься в большие двустворчатые двери этого храма. И черт бы с ним. По этому коридору налево. В этом крыле административного корпуса для меня были важны два кабинета – кабинет начальника изолятора и кабинет его заместителя по оперативной работе. В правом крыле были канцелярия и кабинеты других служб. И проход. Проход на режимную территорию.

На режимной территории располагались сами кресты, где содержались подследственные, – два огромных крестообразных здания в четыре этажа. В пять, если считать с подвалом. Каждый луч креста – это режимный корпус, состоящий из четырех вертикальных галерей, с узким проходом вдоль стен и такими же узкими железными лестницами между этажами. Если встать в центре креста, то окажешься в центре круга. Такая вот занимательная геометрия. На каждом этаже «на кругу» находились служебные кабинеты – медицинских работников, оперативных сотрудников, технические помещения. Еще оттуда можно дотянуться взглядом практически до любой точки здания. Куда ни глянь – везде камеры, где сидят арестанты. Некоторые лучи несли особую функцию – сборный корпус, карцер, психиатрическое отделение, корпус для ПЖ.

Значимость жутких образов и ассоциаций в «Крестах» никуда не деть. Они повсюду. Вот и корпус ПЖ – корпус, где содержались приговоренные к пожизненному заключению до момента отправки их к месту отбытия наказания. Он имел номер 2/1. А раньше, до принятия моратория на смертную казнь, в подвале именно этого корпуса осуществлялись расстрелы. Одно из самых мрачных мест в изоляторе. Все сидят в основном по одному. Видеонаблюдение в каждой камере. Чтобы вывести человека в кабинет врача, нужно уведомить руководство и собрать не менее трех сотрудников сопровождения.

Белый домик – маленькое одноэтажное здание, расположенное буквально в пяти метрах от входа на первый крест, где сидели работники службы тыла. Это служба, которая отвечала за материальное обеспечение изолятора. У них можно было «отмутить», получить почти все, если правильно попросить…

А еще барак и клуб для заключенных, отбывающих наказание и работающих в хозотряде. Это осужденные, которые имеют не очень большие сроки и выразили желание остаться в следственном изоляторе. Практически всю работу делают именно они. Весь неквалифицированный труд – их. А те, что с образованием и достаточно неглупы, выполняют немало работы за сотрудников. Начиная от сантехников, электриков, автослесарей и заканчивая компьютерщиками и помощниками врачей.

Однажды мне мой бригадир санитаров сказал так: «В тюрьме работают хорошо все службы. Кроме спецчасти – там зеков нет».

Далее. Двухэтажное здание с большой кухней, где готовилась пища для всех арестантов. Ненавижу запах еды в казенных учреждениях. Во всех он одинаков. Начиная от школ и детских садов и заканчивая многопрофильными больницами и пенитенциарной системой. Причем формально это может быть весьма неплохая пища, как по качеству, так и по органолептическим свойствам.

В плане еды перед администрацией стояла нетривиальная (или, наоборот, сверхтривиальная) задача: сэкономить как можно больше и чтобы у людей не было претензий. И как-то у нас с ней справлялись. Мне же в дни, когда я оставался дежурным медиком, приходилось снимать пробу с этих огромных баков с варевом. Тошнотворно, но что поделать. Гораздо занятнее – это раздача пищи. В СИЗО нет возможности выводить заключенных в столовую. Такая особенность режима. Потому еду три раза в день разносят по камерам. Специально обученные зеки из хозотряда приходят на кухню. Сначала полные баки, объемом примерно 30–40 литров, выносятся на улицу и выставляются в ряд по четыре-пять штук. Парни выстраиваются в шеренгу между ними и паровозиком бодро несут баки на корпуса. Самое сложное – это когда им все так же приходится подниматься по узким крутым железным лестницам между этажами. Затем уже другой зек из хозотряда разносит еду по «кормушкам» – маленьким проемам в двери каждой камеры. И такая канитель три раза в день.

А на втором этаже этого здания было подобие актового зала, где периодически проводились собрания работников. Когда приезжал очередной артист, который жаждал популярности, или очередной религиозный деятель, то там могли собирать как заключенных, так и сотрудников. Или и тех и других вместе. Сотрудникам там же приходилось выслушивать всяких генералов и прочих больших руководителей, которым нужно было непременно понимающе кивать. Я же читал там лекции для работников о вреде курения и алкоголизма.

Однажды мне мой бригадир санитаров сказал так: «В тюрьме работают хорошо все службы. Кроме спецчасти – там зеков нет».

Сама больница имела отдельный корпус в три этажа и стояла рядом с северным забором: окна ее верхних этажей выходили на какое-то гражданское учреждение здравоохранения, где содержались беременные на сохранении и работал центр планирования семьи. Занятное соседство. Символичное.

В больнице располагалось терапевтическое отделение с большими, просторными палатами, кабинетами врачей и простенькой операционной, достаточной, чтобы что-то вырезать или зашить до приезда скорой помощи. Аптека и аптечный склад. Кабинет рентгена. Лаборатория, где когда-то можно было сделать некоторые анализы крови, но к моему приходу уже ничего толком не работало. Ну, и кабинет главврача и его зама. Здание большое, но совершенно не рассчитанное на нужный объем. На все 160 коек. Таким образом, инфекционное отделение располагалось на первом кресте и занимало половину второго этажа одного из режимных корпусов, а мое отделение занимало второй этаж второго креста. Флюорография была на территории сборного корпуса. Кабинеты для амбулаторного приема врачей-специалистов – на «кругу» первого и второго крестов.

Затем закрытый туберкулезный корпус, девятый. Это шикарный пример отечественной бюрократии, чванства и идиотизма. По правилам санитарии, любая туберкулезная больница должна быть разрушена до основания после 30 лет работы, так как пресловутую палочку Коха извести невозможно в принципе. Девятый корпус прослужил в этой роли лет 50. Дальше его функционирование было невозможно, и к началу 2010-х годов его вывели из эксплуатации. А снести нельзя, так как весь тюремный комплекс «Кресты» находится под защитой ЮНЕСКО как архитектурный памятник. Его просто закрыли. Почти. Там осталось много хорошей сантехники, электрики и прочих лампочек, и его потихоньку разбирали для текущего ремонта не менее древних остальных корпусов.

Хотя, как по мне, далеко не все памятники нужно сохранять. И снести следует не только этот девятый корпус, но и всю тюрьму целиком. Поганое место. И место ему только в памяти тех, кто через него прошел, да еще любопытствующих историков. Сейчас для сохранения «памяти» достаточно документальных фотографий и видеоматериалов. А стены… А что стены? Черт с ними. Не должно их быть. Французы снесли Бастилию, и что-то не видно, чтобы хоть кто-то скорбел по этому поводу.

Еще был гараж для служебного транспорта – непримечательная постройка, в которой находились и кабинеты психологов.

Первое время я безбожно плутал и умудрялся заблудиться на территории, хотя блуждать там решительно негде.

Но тюрьма – это не только стены, но и сотрудники. Немного поподробнее о них. Далеко не о всех, но о тех, с кем я больше всего взаимодействовал. Как я их видел и понимал.

Тюрьма – это государство в государстве, построенное в лучших традициях марксизма-ленинизма (частной собственности нет, все средства на благо народа и прочее). Здесь есть суверенные границы, нарушать и изменять которые нельзя. Здесь есть государь, «хозяин» – начальник тюрьмы, и его правительство – замы и начальники корпусов. Работники бюрократического аппарата и социальных структур (полиция, больницы и прочее) – рядовые сотрудники различных отделов и подразделений. И простой народ – спецконтингент.

И потому никуда не деться от двоевластия, подковерных игр, негласных коалиций и всего подобного. С одной стороны, мой непосредственный начальник – это главврач больницы. А с другой – администрация СИЗО, на которую мы и работали, от которой зависели и с которой больше всего взаимодействовали. Но об этом потом.

Под администрацией я понимаю «хозяина» – начальника СИЗО, от которого зависело решительно все. Его зама по оперативной работе. Начальника оперативного отдела. С другими службами мы взаимодействовали чаще в рамках должностных обязанностей, то есть это была рутина, необходимая и важная, но понятная и человечная.

Оперативная служба – самая нужная и самая паскудная служба в системе.

Мы зависели друг от друга.

Первое. Среди оперов полно уродов. Моральных уродов. Если в эту профессию приходит нормальный человек, он или спивается, или с высокой вероятностью морально деградирует.

Второе. Мы от них зависели в рамках должностных обязанностей.

Третье. Они от нас зависели с точки зрения нецелевого использования меня и моего отделения.

И все это сплелось единым клубком.

С одной стороны, они занимались профессиональными вопросами следствия, обеспечивая органы необходимой информацией, так как, к сожалению, сотрудники правоохранительных органов в России не умеют работать. Львиная доля раскрытий строится на показаниях. А их нужно получить. И из подследственного добывают нужную информацию. Не так, как показывают в кино, подбрасывая к злым амбалам в камеру, а гораздо более изощренно. Зачастую даже не раскрывая намерений.

С другой – они контролировали жизнь внутри СИЗО.

Часть сотрудников оперативного отдела занимались дознанием и проведением оперативных мероприятий по поводу ситуаций, «эксцессов», которые происходили внутри изолятора. Почему-то на этих должностях обычно работают женщины. Мне повезло, почти пять лет это был прекрасный и чудовищный человек, который понимал суть событий еще до того, как они произошли. Основная ее задача состояла в том, чтобы вывернуть случившееся так, что никто не виноват, а произошло все «потому, что так бывает». Это касалось драк в камерах, членовредительства и прочего. Думаю, понятно, что мою жопу она прикрывала далеко не один раз. Когда она вышла на пенсию, на ее место пришли две молодые девицы. Не знаю, ее ли это заслуга, или так совпало, но работали они так же, как и она, то есть всегда последовательно и без лишних вопросов прикрывали мою жопу.

Другая часть оперов занималась всем, что не касалось бытовых вопросов. Они отвечали за размещение спецконтингента, контролировали этапы, запрещенные предметы и вещества, осуществляли взаимодействие с органами следствия и помогали им в раскрытии преступлений. Впрочем, я не знаю, да и не хочу знать досконально круг их должностных обязанностей. Если кратко – вся жизнь в тюрьме зависела от них.

За каждым режимным корпусом и специализированным отделением был закреплен оперативный сотрудник. Мой был мне нужен ежедневно – к примеру, «перекинуть» людей из камеры в камеру я мог только по согласованию с ним. Но в этом он выступал только исполнителем, подгоняя бумаги в соответствии с фактической ситуацией. Другой пример – выписка из отделения. Здесь сложнее, так как мое мнение о здоровье пациента далеко не всегда совпадало с таковым у администрации.

Большинство вопросов, которые мы могли решить, – это поместить кого-то к себе на отделение. Либо просто передержать, либо спрятать. Гораздо реже это была именно «карательная психиатрия». При этом никогда не было прямых указаний или просьб. Могли быть намеки, полуфразы и подобные штуки. Но слишком много в этом мире можно понять и без слов. И со временем я стал играть в эту игру все более и более цинично.

Режимная служба. Режим.

Петр I в одном из своих указов писал: «Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего истребны люди твердые, добрые и веселые». Сотрудники режима в большинстве своем идеально соответствуют этому описанию. Как по мне, наименее профдеформированные люди работали именно в режиме. Их работа по-человечески понятна и не требует каких-то существенных сделок с собственной совестью. Они отвечают за соблюдение заключенными правил и требований внутреннего распорядка, санитарных и бытовых условий.

Поэтому именно режим становился первой мишенью для жалоб в контролирующие инстанции со стороны спецконтингента. Например, по нормативу на каждого заключенного должно приходиться не менее семи квадратных метров площади. Удовлетворить это, в общем-то, законное требование режимник не может объективно, так же как и запретить зеку писать по этому поводу жалобы. И таких казуистических моментов множество. Всякие сломанные краны, порванные одеяла, перегоревшие лампочки и прочее – это работа режима. А так как в нашей системе всего и всегда не хватало, им приходилось изобретать весьма нетривиальные способы решения проблем.

Но периодически находились персонажи, которые настолько выкручивали руки и перегибали пресловутую палку, что режим обращался ко мне за помощью в том, чтобы облагоразумить этих ретивцев. К их нечастым просьбам относительно моей работы приходилось прислушиваться и помогать им по мере возможностей. Ведь я от них зависел гораздо больше, нежели они от меня: своевременное устранение коммунальных проблем было крайне необходимо для спокойствия на отделении. Долгое время начальником этой службы был бывший военный – круглолицый, неизменно веселый и добродушный подполковник, прошедший не одну военную кампанию. Мне казалось, что на этой работе он отдыхал. Все наши проблемы в его глазах выглядели как детский сад, и он их решал изящно и без лишних эмоций.

Младший руководящий состав. Это корпусные, выводные и, наверное, кто-то еще.

Корпусной был на каждом режимном корпусе, а также на специализированных отделениях. В течение своей смены (суток) отвечал за спокойствие и за любой кипеж. Он контролировал приход и уход людей, раздачу пищи, вывод зеков из камер. На моем отделении у корпусного была еще одна важная функция – в его кабинет были выведены мониторы видеонаблюдения из надзорных палат.

Выводные. Не знаю почему, но в подавляющем большинстве эти должности занимали молодые и хрупкие девушки. Вот он – отечественный пенитенциарный абсурд в действии. Для экономии времени эти девушки собирали компанию по три-четыре зека и вели их через всю территорию, ну или почти всю территорию, на свидания, следственные действия, приемы у врачей и тому подобное. Представьте себе картину: хрупкая девушка в пятнистой синей форме, а за ней гуськом идут несколько мужиков, каждый из которых в два-три раза больше, чем сотрудница.

Наверняка в голове у многих возникает образ понурых мужчин, скованных кандалами по рукам и ногам, как в американских фильмах. Или хотя бы в наручниках. Но нет. Наручники – это спецсредства, и для применения их при конвоировании нужно обоснование. Поэтому это было «сопровождение» – без оружия, дубинок и других атрибутов власти.

Психологическая служба – одна из самых загадочных, странных и невнятных структур внутри системы. Эта служба как бы есть. И она работает. Много работает. Однако в случае ее отсутствия ничего не поменялось бы ни на йоту. Зачем она нужна? Прописана во всяких официальных приказах. Я же в своих наблюдениях за ее работой сделал два важных вывода.

Первый: психологи в большинстве случаев – молодые симпатичные девушки. К тому же весьма неглупые. Одной из составляющих их работы было общение со спецконтингентом. Объективно толку от этой болтовни мало. Но парни (арестанты) имели возможность насладиться приятным женским обществом и поговорить не об уголовщине и тюремном житье, а на отвлеченные темы. Такие вот узаконенные мини-свидания. Все прилично. Психологическое консультирование. А дальше – только фантазия заключенного после беседы. А когда ты молод и по полгода-году не имеешь возможности пребывать в женском обществе, такие короткие встречи бесценны. И это действительно позволяет снизить общий градус напряженности в изоляторе.

Представьте себе картину: хрупкая девушка в пятнистой синей форме, а за ней гуськом идут несколько мужиков, каждый из которых в два-три раза больше, чем сотрудница.

К тому же на психологов скидывали работу, которую никто особо не хотел делать. И не потому, что это какая-то очередная безнравственная или служебная хрень, а потому, что это морально тяжело и от таких тем хочется быть подальше. К примеру, вручение писем, в которых была информация о смерти родственников, разводах в одностороннем порядке или другие мало кому приятные новости. Они же психологи, должны сразу и провести душеспасительную «терапевтическую» беседу.

Второй пункт интереснее. Служба психологов – это, как говорят в системе, дежурная жопа. Кто бы и где бы грубо ни накосячил (я имею в виду членовредительство, попытки суицида, конфликты, которые нередко зависят, например, от оперов) – вину всегда можно переложить на психологов. И это тоже бесценно, поскольку позволяет равномерно распределить по отделам учреждения число всяких выговоров от большого начальства.

Ко всему прочему, наши с психологами функции пересекались. Они действительно работали и нередко выявляли людей в пограничном состоянии, нуждающихся как минимум в консультации врача-психиатра или даже в последующей госпитализации. Это была огромная помощь в профилактике суицидов и суицидальных попыток. А еще они отслеживали всех, кто состоит на спецучете у администрации учреждения, – в первую очередь склонных к членовредительству, агрессии и употреблению наркотических веществ. Так же как и они, я должен был ежемесячно предоставлять отчеты по профилактической работе с этими арестантами. И я нагло передирал их отчеты и не заморачивался.

Ну и в последнюю очередь – мы вместе отсматривали всех вновь прибывших в сборном корпусе. Мне было с ними не скучно, а им я помогал разобраться в некоторых феноменах психопатологии, с которыми мы сталкивались.

В этом отделе работали в основном прекрасные девушки. А я очень люблю женское общество. У них и разговоры интереснее, и посмотреть есть на что. Со временем так получилось, что с многими из них мы сдружились, и нередко я, отлынивая от своей работы, прятался в их отделе. «В тюрьме не надо работать, там надо быть». И я был. На зарплату это никак не влияло. Или же они по двое или по трое приходили ко мне в кабинет. Главное – найти повод. Например, очередной жулик, которого они хотят мне подсунуть для консультации.

Как-то даже дошло до того, что заместитель главврача, тоже прекрасная женщина, сделала мне невзначай замечание, что в кабинете психологов я бываю чаще, чем у себя на отделении. Пришлось заходить к ним реже, а приглашать их к себе чаще. Такая последовательность устраивала ее больше. К тому же она и сама нередко пряталась от своих должностных обязанностей с моим кофе у меня же в кабинете.

Больница № 2

Медицина в пенитенциарной системе – штука крайне занятная. Конечно, надо бы изложить ее историю начиная от Федора Петровича Гааза, но все это есть в «Википедии» и других открытых источниках.

Я опишу основные моменты, которые имели значение в тот период, когда я там работал. Главное и принципиальное – мы не подчинялись Минздраву. Все его приказы, распоряжения, рекомендации мы могли лихо игнорировать. А в случаях, когда это было выгодно, наоборот, могли отстаивать свою точку зрения, опираясь именно на них. Такая вот коллизия. Далее. Каждое пенитенциарное учреждение имеет медицинский отдел. В зависимости от размера заведения это мог быть фельдшерский пункт, медицинская часть или же больница. Кроме того, медицина делилась на обслуживание осужденных и находящихся под следствием. Естественно, все это перемешивалось и вычурно выворачивалось наизнанку.

Когда я только пришел, вся медицина была «под хозяином», то есть подчинялась начальнику учреждения. И эта система работала стабильно. Пока в соседней Москве не произошел летальный случай, а когда стали искать виноватых, медики свалили все на администрацию, мол, их не подпускали к пациенту, и они не имели возможности спасать, а администрация, естественно, во всем обвинила медиков. Эта история привела к серьезным последствиям. Правда, как всегда, только поверхностным.

Было принято оригинальное решение – создать внутри ФСИН медико-санитарные части (МСЧ): в каждом регионе нашей необъятной родины организовали новый бюрократический аппарат, который руководил медициной в каждом из подразделений системы (в колониях, изоляторах и так далее). Теперь больница или фельдшерский пункт больше не находились в подчинении администрации учреждения, которое они обслуживали, а значит, их работники стали самостоятельны в принятии решений. Это была глупость по двум причинам. Первая – МСЧ по-прежнему подчинялись региональному генералу. И вторая – мы работали в режимном учреждении, а значит, должны были выполнять все правила внутреннего распорядка. А в такой ситуации какая, к черту, разница, подчиняемся мы «хозяину» или нет, если де-факто да.

Таким образом получалось, что я не работал в «Крестах», а работал лишь на их территории, в больнице № 2 МСЧ-78, где цифры обозначают номер региона.

Наша больница имела следующую структуру: дежурная служба, терапевтическое отделение на 40 коек, инфекционное отделение на 20 коек, психиатрическое отделение на 100 коек, а также кабинеты стоматолога, врача-невролога, терапевта, флюорографии и так далее, которые были разбросаны, в буквальном смысле слова, по всей территории учреждения. То есть психиатрическое отделение было самым большим в нашей больнице; по сути, больница обеспечивала мою работу и функционирование моего отделения.

Как и положено, наша больница имела в штатном расписании главврача, заместителя главврача, врачей отделений и врачей-консультантов. Но мое взаимодействие со всей этой структурой носило формальный характер. Главврача можно вообще исключить из моей истории, так как он ничего не решал и мало какие события от него зависели. За исключением, пожалуй, того, что он знатно выносил мозг и наводил суету там, где это совершенно не требовалось. Ну, или творил откровенную дичь. Вот пример.

Думаю, ни для кого не секрет, что лучший способ пронести что-то запрещенное на режимную территорию – это воспользоваться своим «походным бардачком». На сленге так называют задний проход, который у опытных людей способен вмещать уникальные вещи: я знал человека, который мог «там» пронести бутылку водки в стекле или две банки сгущенки. В тот день главврач был на суточном дежурстве. Ночью прибыл этап из областной колонии, где был арестант с телефоном. Об этом знал оперативный отдел, так как кто-то стуканул им об этом заранее. И они бы сами решили эту проблему. Арестант был блатной и прекрасно знал правила игры.

Но этому клоуну, то есть главврачу, приспичило вмешаться в ситуацию и достать телефон самостоятельно. Так как звездочек на его погонах было больше, чем у рядовых сотрудников оперативного отдела, они не могли его остановить. Главврач притаскивает этого несчастного в смотровую больницы. И, как назло, кто-то не убрал со стола хирургические инструменты.

Осмотры, раздевания и прочее персонаж терпел. Но когда главврач полез руками доставать «заначку» – он не выдержал. Смог извернуться, схватить со стола скальпель и хорошенько и очень быстро полоснуть себе вены на предплечье. Естественно, к утру он оказался у меня на психиатрическом отделении «в связи с суицидальной попыткой». Хотя объективно он был абсолютно здоров, его действия были понятны и обоснованы в той ситуации. В общем, кроме нелепых, но почти каждодневных заданий, моя работа не сильно пересекалась с деятельностью главврача.

Больше всего мы работали с дежурными медиками. Как и в самом изоляторе, у медицинской службы было дежурное подразделение. Состоящее, как это ни смешно, из одного медицинского работника на суточном дежурстве – фельдшера или врача.

Самое главное в учреждении – чтобы все было спокойно и все остались живы, а в тюрьме всевозможные эксцессы со здоровьем случаются не реже, чем на воле. От профессионализма, быстроты реакции и понимания дежурного фельдшера зависит многое. Он единственный, кто действительно занимается медициной. Дежурный медик – это тот человек, который разгребает все, что происходит. На любое происшествие, от жалоб на головные боли до аппендицитов, инфарктов и попыток суицида, в первую очередь реагировал он. Если проводить аналогию с гражданской медициной – это скорая помощь. Только тут участок – не район города, а учреждение.

Любое событие (происшествие) в камере имеет структуру. Сначала что-то происходит. Потом сам будущий пациент или его сокамерники любым доступным способом привлекают к себе внимание (это могут быть крики, стук в дверь). Сотрудник режима (корпусной) слышит и идет (бежит, летит) к камере. Выясняет, что произошло. Хватает рацию (если прямо срочно) или идет к телефону вызывать дежурного фельдшера. Фельдшер бежит. Быстро бежит. А далее – или оказывает помощь на месте, или придумывает, как решить проблему.

Когда у заключенного случалось что-то серьезное, требующее госпитализации в стационар, например инфаркт или аппендицит, это всегда было головной болью, хоть и достаточно рутинной. Дежурный медик вызывал городскую скорую помощь. Но этого мало. Для того чтобы госпитализировать подопечного, необходимо сформировать конвой из трех сотрудников. А это значит, вырвать с рабочих мест трех человек и придумать, на кого переложить их обязанности. С учетом постоянной нехватки кадров, особенно в дни, когда случалась не одна госпитализация, а две-три-четыре, это могло превратиться в настоящий кошмар. Поэтому всегда старались справиться с ситуацией на месте, хотя иногда это и было «по краю».

Это если проблема была соматической. Если же история оказывалась ближе к психиатрии, то не всё и не всегда было однозначно. Ни о какой госпитализации в городскую больницу речи быть не могло. И всех непонятных, неясных, странных пациентов переводили ко мне.

И конечно же, все ночные эксцессы, которые случались нередко, тоже приходилось разгребать дежурному фельдшеру. Это либо конфликты с аффектом и агрессией, либо суицидальное или самоповреждающее поведение, либо употребление чего-то запрещенного. Обычно фельдшера не разбирались, демонстративный ли это акт, шантаж администрации или действительно аффект, а сразу переводили к нам. И правильно делали.

Психиатрическое отделение

В Санкт-Петербурге и Ленинградской области – шесть следственных изоляторов. Кроме того, СИЗО есть во всех регионах Северо-Западного федерального округа, а это Мурманск, Карелия, Псков, Новгород, и наверняка я кого-то забыл.

В каждом СИЗО есть подразделение МСЧ: это может быть медицинский пункт, если изолятор небольшой, а может быть и больница, как у нас. В штатное расписание каждого медицинского подразделения входит ставка врача-психиатра. На деле где-то это полноценный работник, который каждый день ходит на работу, а где-то совместитель на половину оклада, который бывает один-два раза в неделю. Эти врачи имели возможность вести только амбулаторный прием, во время которого они по мере своих сил, знаний и фантазии занимались выявлением, лечением и профилактикой психопатологии.

Соответственно, если в других изоляторах появлялся пациент, нуждающийся в госпитализации в психиатрический стационар, приходилось экстренно организовывать санитарный транспорт с конвоем или же специалист тянул до планового этапа препаратами, уговорами или созданием «щадящей среды», насколько это было возможно.

Полноценным стационарным отделением были только мы. То есть психиатрическое отделение в СИЗО «Кресты» было единственным на весь северо-запад страны. Таким образом, мы были уникальны и во многих случаях жизненно необходимы.

А теперь непосредственно про отделение. Внешне.

Психиатрическое отделение СИЗО «Кресты» находилось на режимной территории, занимая первый и второй этажи одного из лучей второго креста. Все специализированные отделения имели название, состоящее из двух цифр, которые писались через дробь. Первая – номер луча одного из крестов, вторая – номер этажа. У нас это 6/1 и 6/2. Но поскольку нас воспринимали единым целым, то мы были просто 6/1. Перевод человека «на психиатрическое отделение» и «на 6/1» – это одно и то же. Формально отделение было рассчитано на 100 коек. В действительности же у нас их было 96.

Итак. Первый этаж. Здесь располагались технические помещения, естественно переделанные из обычных камер, процедурный кабинет, кабинет фельдшера отделения и комната отдыха санитаров. Также там был отдельный кабинетик, «корпусная», в которой сидел «корпусной» – сотрудник дежурной смены в погонах младшего руководящего состава. В его обязанности входило открытие и закрытие камер, вывод и сопровождение пациентов куда бы то ни было (следственные действия, свидания, прием врача, медицинские процедуры и прочее), контроль раздачи пищи, прием и досмотр вновь прибывших и тому подобное. В общем, вся рутинная работа. А также в эту «корпусную» были выведены мониторы с видеокамер, располагавшихся в надзорных палатах, за которыми он должен был непрерывно наблюдать. И наблюдал.

Теперь по палатам первого этажа. Это три надзорные палаты. Помещения, где была одна кровать по центру камеры и унитаз. Все. Больше ничего в этих камерах не было. Туда мы помещали тех пациентов, которые нуждались по состоянию здоровья в постоянном наблюдении. В основном это склонные к совершению суицида, или с выраженной агрессией, или с высокой вероятностью ее проявления. А также лица в состоянии психоза или делирия. Остальные палаты, 14 штук, были двухместными.

Второй этаж – это врачебные кабинеты, также переделанные когда-то из камер, сестринская, душевая и палаты. Здесь они уже были рассчитаны на четырех человек, всего 16. Кроме одной – это была четвертая надзорная палата, такая же, как и те три на первом этаже. Она располагалась очень близко к врачебным кабинетам, поэтому туда помещались те, к кому необходимо было проявлять усиленное внимание с нашей (врачебной) стороны.

От обычной психиатрической больницы мы, естественно, отличались.

Здесь не камера – палата,

Здесь не нары, а скамья.

Не подследственный, ребята,

А исследуемый я[4].

В первую очередь, мы находились на режимной территории и внешне ничем не выделялись. Те же галереи и камеры. И сколько ни называй их палатами, они все равно были камеры. Со всегда закрытыми дверями и маленькими смотровыми окошками-глазками, что затрудняло осуществление нормального надзора за пациентами. Следующее различие – это наши надзорные палаты, их я уже описал выше. В обычной больнице это одна палата на отделение: на несколько коек, без дверей, но в проеме организован пост медсестры для наблюдения.

В работе тоже было много отличий от городских больниц.

У нас не было цели стремиться к улучшению статистических показателей. Не было необходимости соблюдать количество койко-дней согласно рекомендациям Минздрава, добиваться снижения повторных госпитализаций и тому подобного. Наша задача – чтобы на отделении и в учреждении было спокойно. А для этого должны быть правила. Достаточно жесткие и не характерные для «гражданских». Правила должны быть одни для всех, независимо от статуса заключенного, его диагноза и просьб со стороны руководства. О самих правилах будет ниже.

Иерархия любого отделения – заведующий отделением, врачи, старшая медсестра, медсестры, нянечки, санитары. Формально наша структура была такой же. На деле – я (начальник отделения), врачи, бригадир санитаров, санитары, медсестры.

Пожалуй, ключевым отличием нашей работы от городских больниц были санитары. По сути, они были главными на отделении. Пять-шесть санитаров и их бригадир – «бугор». Ночная и дневная смены. Санитары набирались из числа заключенных, оставшихся отбывать свой срок в хозотряде СИЗО.

Эти ребята делали решительно все.

Если новоприбывший пациент сохранял хотя бы формальную вменяемость, то есть мог говорить, отвечать на вопросы и выполнять простые команды, его отводили в отдельный кабинет, где мои санитары под надзором дежурной смены осматривали все вещи, которые у него были, включая одежду на нем. Предметы, запрещенные на отделении (одноразовые бритвы, любые электроприборы), забирались на хранение до момента выписки пациента. Если же пациент поступал в состоянии аффекта, психоза или агрессивного, демонстративно-шантажного поведения, то опять же под надзором дежурной смены пациент переодевался санитарами в халат или пижаму и помещался в надзорную палату.

Когда была необходима силовая поддержка – первыми были тоже они, так как группа реагирования (спецназ) добиралась до отделения за минуту-две, а время тут нередко критически важно. Удержать пациента от агрессии или аутоагрессии – это делали санитары.

Обход отделения раз в 30–40 минут, с обязательным заглядыванием в глазок каждой палаты – также их обязанность. Первыми на происшествия реагировали тоже они и сообщали о них дежурному персоналу. Раздача пищи, передачек, посылок и писем – снова санитары. Они выполняли львиную долю работы за режим, за медсестер и за врачей.

Бригадиром мы всегда брали человека с образованием, желательно высшим или неоконченным высшим, или хотя бы не идиота. Потому что в его обязанности входил частичный (почти полный) документооборот. Все выписки из историй болезней, эпикризы, ответы на запросы делал он. Мы вели истории болезней, куда коротенько записывали эпикриз, а ему приходилось расшифровывать все эти каракули и печатать итоговый документ, но уже подробно, развернуто и более понятно.

На запросы от органов следствия, надзора и защиты я обычно отвечал бригадиру устно: просто излагал ему содержание ответа, а он уже набирал на компьютере красивую бумагу, со всеми необходимыми казенными оборотами, правильно написанными шапками и прочей мутью. Более того, мои ежемесячные отчеты тоже подбивал бригадир. Мне же оставалось только проверить цифры и внести коррективы, если требовалось как-то подогнать этот отчет под нужды руководства.

У нас не было цели стремиться к улучшению статистических показателей. Не было необходимости соблюдать количество койко-дней согласно рекомендациям Минздрава, добиваться снижения повторных госпитализаций и тому подобного. Наша задача – чтобы на отделении и в учреждении было спокойно.

Вообще, делать свою работу чужими руками – одна из отличительных особенностей пенитенциарной системы. И если санитары – это зеки, то другую часть своей работы я перекладывал на психологов. Хотя это нельзя назвать паразитизмом в чистом виде. Скорее, это порочный симбиоз, так как и их работу мне тоже приходилось выполнять, помогая им по многим вопросам.

Психология сотрудника

Выйдите на улицу и трезво содрогнитесь – вот солдатик, милиционер, ветеран, жулик, спасатель. Их сразу видно в общей массе, их всегда несложно узнать, почувствовать спиной. Когда их много – становится жутко. Они способны организовать структуру быстро и безоглядно, с единственной целью – сделать все окружающее черно-белым и понятным.

Но это с одной стороны. А с другой – такого количества оттенков серого не найти нигде, кроме как в закрытых структурах, имеющих внутренний устав! Главное, никому об этом не говорить, так как сторон должно быть две – мы и враги. По-другому никак нельзя. По-другому – путь к энтропии и хаосу.

Тюрьма – это прекрасно, как и все черно-белое. Как война, реанимация или стихийное бедствие. Во всех этих ситуациях все понятно: вот мы, а вот враги. И цели понятны: у смелых или глупых – победить, у остальных – выжить.

Но тюрьма – это и дно, поганое место, где нормальному человеку делать совершенно нечего, притом что это важнейшая, необходимейшая социальная структура, которая позволяет обществу оставаться в равновесии и продолжать развиваться. Нормальный человек должен знать, что она есть, – и на этом все. Не нужно к ней приближаться даже на тысячу шагов.

Нормальному человеку там страшно, неуютно, непонятно, но можно приспособиться и переждать, перетерпеть. А для остальных нет места лучше, чем черно-белое, где правила продиктованы извне, а на долю твоей фантазии остается лишь манипулирование ими.

Достаточно быстро я стал подмечать у сотрудников схожие личностные особенности.

И это не приобретенные черты характера вследствие профессиональной деформации, а именно некоторая врожденная ущербность. Я долго и завороженно наблюдал за этим феноменом, пока однажды не разгадал эту загадку. Вернее, мне дал на нее ответ один из моих санитаров, «бугор» на отделении. Очень неглупый парень, севший за разбой на последнем курсе военного вуза.

Он сформулировал принцип, согласно которому подавляющее большинство сотрудников подсознательно, а может, и сознательно оказываются работниками системы. Ответ прост: устав.

– У тебя УДО подходит, какие планы? – спросил я его однажды.

– После освобождения мне бы хотелось работать в структуре, имеющей внутренний устав.

Я вот о чем. Лица с акцентуацией характера или с клиническим расстройством личности нуждаются в четких правилах. В редких случаях человек выстраивает себе эти правила сам. Но для этого необходимы волевые качества и высокий интеллектуальный уровень. Если же их нет, индивид инстинктивно ищет систему правил во внешней среде. И находит ее в уставах различных силовых структур. Поражает другое – эти структуры имеют формально строгий отбор, в том числе и психологический. И никого из таких людей не срезали во время приема на работу. Как-то же они прошли все проверки… Вот такой вот ребус.

В течение жизни у каждого человека меняется отношение к миру, мировоззрение, мышление. Все это имеет определенную динамику развития, и эта динамика очень сильно отличается внутри тюремных стен и вне их. Выйти за тюремные стены очень легко, но эти стены очень долго остаются внутри сознания. И нередко думается: как же там было хорошо, вот бы туда вернуться. Причем периодически ловишь себя на мысли, что не так-то и важно, в какой роли туда возвращаться – снова на работу или уже в ином качестве. Ведь там все родное и знакомое. А главное – очень понятное. Условия работы и условия жизни арестантов не сильно различаются.

Если сотрудникам перестать платить зарплату – две трети из них по-прежнему будут ходить на работу. У всех сотрудников беда с ощущением времени. А если на работе сутки-двое? Так и выходить страшно. Здесь всегда знаешь, где поесть, где поспать, где ловко спрятаться от начальника и не работать, да и деньги особенно ни к чему, пока внутри. Зачем еще куда-то? Разговоры одни и те же, все слова понятны, все персонажи знакомы. Так оглядываешься – и не осталось ни дней, ни недель, ни часов, а только годы. Год за полтора, если сотрудник. Остальным не так повезло, но принцип от этого не меняется. «За годы канают здесь дни»[5].

В медицине, в психиатрии в частности, существует такое явление, как госпитализм. Когда человек попадает на длительное время, свыше двух-трех месяцев, в больничные условия, он к ним привыкает. Особенно если он поступил в тяжелом состоянии, которое не позволяло полноценно понимать и контролировать свои действия, а по мере выздоровления эти навыки возвращались, но уже в новых условиях. Естественно, в голове пациента происходит отождествление болезни с внешним миром. Ему становится очень страшно выходить из больницы. Появляется двойственность мышления и действий. С одной стороны, очень хочется домой, на волю. Это мечта, желание и тенденция. А с другой – есть страх, что там будет только хуже. В итоге человек невольно делает все, чтобы там не оказаться.

В тюрьме, в пенитенциарной системе все ровным счетом то же самое.

Основой для развития госпитализма как феномена является ответственность. Длительное нахождение в системе позволяет атрофироваться этому органу. Сначала через силу, переступая через себя, человек отказывается от личной, внутренней свободы в пользу тех, «кто все за нас решит»[6]. Потом – понимая это и извлекая из этого выгоду.

И это актуально как для сотрудников, так и для заключенных. Одни не хотят уходить, обосновывая это социальным статусом и стабильностью, другие постоянно возвращаются, проклинают систему, судьбу, сотрудников правоохранительных органов и все остальное, но при этом полностью понимая и принимая правила игры.

Так как же быть тем, кто не вписывается в обычный социум? Кто не такой, кто другой, кто иной, инаковый? Такие находят каждый свою нишу. Кто в психиатрических больницах, кто в системах, подразумевающих закрытую структуру, немного скрытую от глаз всех остальных. Армия, например. Или егеря с лесниками. А кто-то умудряется стать смотрителем маяка или ночным сторожем в зоопарке.

Мне сложно говорить о других структурах, но тюрьму я наблюдал, изучал и был ее частью целых семь лет. И с полной ответственностью могу заявить: и зеки, и сотрудники – это социальные уроды, инвалиды. Самое лучшее, что может сделать государство, – это позволить им быть живыми и дать им смысл жизни: одним – охранять, другим – избавлять общество от себя.

Когда сотрудники уходят из системы, или вследствие ошибки, или в результате стечения обстоятельств, – они теряются. Им крайне сложно найти новое место в нормальном мире. Имея формальное образование, будучи очень неглупыми людьми, они совершенно не знают, как жить «на воле». И если они не спиваются в первый-второй год или не находят другого способа завершить жизненный путь, каждый из них превращается в серого человечка, почти прозрачного и незаметного. Нередки примеры, когда в системе это был майор или даже подполковник-полковник. А встречаешь его – и он работает охранником в супермаркете. Дверку покупателям открывает. Или охранником на парковке в будке около шлагбаума.

Есть исключения, но они редки и лишь подтверждают общее правило.

Таким образом, есть люди, для которых система – единственный способ экзистенциального существования.

Когда я консультировал колонию строгого режима, там был один арестант, врач. Травматолог. Со сроком больше десяти лет за разбой. И как-то мы пересеклись уже после его освобождения. Он мне рассказывал, как ему было сложно адаптироваться к воле: «Первые две-три недели я выходил из дома только по ночам. Садился на лавочку у парадной и привыкал». Ему было сложно привыкнуть не к отсутствию забора, не к отсутствию конвоира или графика, который надоел за весь огромный его срок. А к тому, что надо самому принимать решения, что твои действия направлены не на попытки выжить, улучшить условия пребывания или еще как-то обмануть администрацию. К тому, что нет среды, которая при любом раскладе за тебя отвечает и тебя подчиняет.

К работе он смог вернуться только через полгода. Только через полгода он смог ходить по улице и не думать, какую статью устава он нарушил и как теперь отмазываться за ненадлежащий внешний вид.

Кто сидит и как сидит

«В тюрьме случайные люди не сидят и не работают».

Невнимательные всегда начинают возражать – здесь полно невиновных! Но это вздор. «Невиновный» и «случайный» – разные вещи. Человек может быть невиновен в понятиях той статьи, по которой его закрыли. Но если начать разматывать клубок событий, который привел его в тюрьму, то обнаружится немало моментов, ситуаций, в которых человек, принимая то или иное решение, приближал себя к казенному дому. И я не о справедливости. Она здесь совершенно ни при чем.

«Был бы фраер, а статью мы найдем». Когда беседуешь с очередным наркоманом, которого «закрыли по народной статье», то в половине случаев он скажет, что его «проложили». То есть что наркотики ему подкинули сотрудники полиции. Хотя если спросить, не знает ли он, за что его «проложили», то получишь исчерпывающий ответ, в связи с чем это произошло. И бог с тем, что формально статья не соответствует содеянному. «Сидят не за содеянное, а за пойманное».

Когда сотрудники уходят из системы, или вследствие ошибки, или в результате стечения обстоятельств, – они теряются. Им крайне сложно найти новое место в нормальном мире.

Если иметь возможность сажать всех за содеянное – в тюрьмы и лагеря придется переквалифицировать 90 % пригодных для использования земель родины, а остаток оставить для трудовых профилакториев при психиатрических больницах.

Мне часто приходилось слышать слова «мне здесь не место», но в качестве причины всегда приводится что угодно: семья, дом, работа, девушка и прочее. Тема преступления не звучит вовсе.

Тюрьма – крайне специфическое место, которое имеет ярко выраженные особенности. И без понимания этих особенностей невозможно конструктивно говорить про феномен тюрьмы в России в принципе. Многое из того, о чем я буду писать в этой главе, лежит на поверхности и интуитивно понятно, но, пока не начнешь смотреть на это и анализировать это с нескрываемым любопытством, не видно слишком многого.

Итак, в СИЗО содержится в основном молодое поколение. Все тюрьмы в России разделены по гендерному признаку, и «Кресты» – не исключение. Это мужской изолятор. То есть я говорю сугубо о мужском коллективе молодого возраста. А тот, кто в 16 лет не писал стихи или хотя бы не грезил идеей мировой революции, – либо дебил, либо слишком рано повзрослел.

Для всех лиц молодого возраста, независимо от того, на воле они или уже в тюрьме, характерно стремление к справедливости и идеалам. У каждого понятия об идеалах и справедливости разные, и зависят они от многих факторов, но общих черт там тоже предостаточно. Наиболее точное и в то же время усредненное описание дано в различной коммунистической литературе. Кого ни спроси – все согласны с принципом «от каждого по способностям, каждому по потребностям». При этом все стремятся прикинуться немощными, вообще без всяких способностей, но потребностей у них хоть отбавляй. А вот тезис «от каждого по способностям, каждому по труду» обычно игнорируется. То есть в массе своей это молодые, энергичные, заносчивые люди. Это раз.

В СИЗО, и в частности в «Крестах», люди содержались в маленьких камерах, по два-четыре человека на восемь квадратных метров. Круглосуточно. И не то чтобы эти люди были друг другу друзьями или хотя бы приятелями. Знакомятся они уже в камере. И вот этому новому коллективу приходится вырабатывать и соблюдать правила общежития. Начиная от санитарии и гигиены и заканчивая приемом пищи и сном. И далеко не всегда это легко. Впрочем, большинство из них служили в армии, а в детстве посещали летние лагеря. У них в памяти крепко засели правила жизни в закрытых мужских коллективах, и они быстро вливаются в тюремную жизнь. Только одни с легкостью принимают новые правила игры, а другие декомпенсируются и превращаются в моих пациентов. Это два.

Скудость информации. Человек в СИЗО находится в состоянии информационного голода. Он не имеет возможности привычным образом общаться со своей семьей и друзьями с воли. Событийность в стенах изолятора крайне ограниченна. Данных по уголовному делу, по процессу всегда мало. Этим пользуются следственные органы. Это три.

Любой коллектив, даже тот, который собран против воли его участников, рано или поздно выстраивает иерархию. Тюремная иерархия описана неоднократно и подробно и, по сути, остается неизменной еще со времен царской каторги. Это и плохо, и хорошо одновременно. Меня всегда удивляло в ней следующее – она справедлива. Там есть и социальные лифты, и своеобразная коррупция, и прочее, присущее большим коллективам. А когда мы говорим об этой структуре, мы говорим не об отдельном учреждении, а о пенитенциарной системе в целом. Это четыре.

Особенностью социальных лифтов в этой иерархии является то, что спуститься в самый низ, в «касту неприкасаемых», можно с любого этажа. Подняться же оттуда фактически невозможно. Я много общался с людьми из этой касты. И, по моим наблюдениям, в подавляющем большинстве случаев человек получал этот статус заслуженно. Решительно все эти люди, если говорить по-простому, с гнильцой. От них всегда ожидаешь подлости, подставы, свинского или неблагодарного поведения. Думаю, способность выявлять и клеймить таких персонажей – результат и пример «эволюционности», подвижности и живучести этого общества. Это пять.

Люди, попадающие за решетку, в основном относятся к малоимущему и низкообразованному классу. Почему-то именно они живут очень быстро. Они быстро взрослеют. Или достигают потолка своего образования? В четырнадцать многие из них знают все, что нужно знать для этой жизни. Их интересуют не детские развлечения, а вполне конкретные мысли – где жить, что есть и где взять на все это деньги. А если эта жизнь будет похожа на ту, что показывают в телевизоре, – это предел мечтаний.

К примеру, в период моей работы в ПМПК (психолого-медико-педагогическая комиссия, задача которой – определить образовательный маршрут, то есть вид школьной программы и способ ее прохождения для ребенка или подростка) у меня был клиент шестнадцати лет. Он стоял на учете в детской комнате милиции, имел условный срок за угон, у него было двое детей, и он работал в автосервисе. Но социальный работник считала, что он должен закончить школу, и поэтому заставила его явиться на нашу комиссию для определения образовательного маршрута. Штука в том, что он приехал к нам за рулем своей машины, в сопровождении соцработника.

И этот персонаж не является каким-то исключением. Таких тысячи и сотни тысяч по всей стране, и они не считают свой образ жизни чем-то особенным. Они рожают в 16–18 лет, много работают, нередко в тяжелых физически условиях, не имеют возможности (да и представления о том, как) следить за собой.

Стоит сказать, что в национальной традиции употребление алкоголя и его суррогатов носит фатальный характер. Достаточно вспомнить «Мало пить – зачем пачкаться» и прочие аналогичные пословицы. Что тоже накладывает серьезный отпечаток на этот «глубинный народ».

В тридцать они выглядят как состоявшиеся, глубоко взрослые люди. К сорока у них внуки. Но самое страшное – к этому моменту у них создается ощущение выполненности жизненной программы и пропадает понимание, зачем они живут. Не у всех, конечно. Но у многих. К пятидесяти они выглядят (и чувствуют себя) как глубокие старики, и их поведение соответствующее. Если кто-то дожил до семидесяти – это праздник и чудо.

Эти люди не являются глубоко криминализированными и опасными для общества. Но их преступления чудовищны и примитивны. В основном это убийства и нанесение тяжких телесных повреждений в состоянии алкогольного опьянения. Реже – воровство, которое носит случайный, несистемный характер.

Отношение к содеянному у них обычно равнодушное. Они не понимают тяжести произошедшего и воспринимают тюрьму как часть жизненного пути, который для них предрешен. У них поразительное смирение перед тем, что они называют судьбой. Они с детства усвоили фразу «От тюрьмы и от сумы не зарекайся» и свое нахождение в местах лишения свободы воспринимают спокойно, не видя в этом ни трагедии, ни проблемы. Крыша над головой есть. Трехразовое питание тоже. И оно зачастую лучше, чем то, что они имели на воле.

Помимо «глубинного народа», в тюрьмах огромное количество наркоманов. Бывших, настоящих, будущих, в ремиссии, сорвавшихся и любых других, насколько хватит вашей фантазии. Больше двух третей всех подозреваемых и осужденных принимали наркотики в разные периоды своей жизни.

А еще «запрещенные вещества» – один из самых простых в нашей стране способов делать показатели для полиции. И это не в последнюю очередь влияет на то, какой контингент содержится в пенитенциарной системе.

Если потребитель наркотика не умирает в первые три – пять лет употребления (передозировка, несчастный случай, неизлечимая болезнь), то у него происходят значительные, качественные личностные изменения. Эгоцентризм – весь мир вертится только вокруг него и служит единственной цели удовлетворения примитивной потребности «вмазаться». Но у них сохраняется эмпатия, отчего многие из них хорошо входят в доверие и активно этим пользуются. Среди наркоманов очень много мелких мошенников и воришек. Основным местом их промысла служат крупные магазины и общественные места. Они редко совершают преступления с применением насилия.

Воровство в супермаркетах мне всегда импонировало: от магазина не убудет, товары не подешевеют, а незащищенные слои населения (старики, инвалиды и прочие) никак не страдают. Существует две схемы – воруют под заказ или под реализацию, обычно в ближайшем ларьке. Но среди таких жуликов встречаются уникальные индивиды. Например, один мой пациент специализировался на воровстве детской литературы. У него был свой круг клиентов – мамаш, для которых он и выносил книги с дисконтом 50–60 %.

Другой случай – Павлик. Тот всегда воровал продукты в «Пятерочке» на первом этаже своего же дома. Но он воровал не с целью сбыта, а только для себя, поесть. Его хорошо знали все охранники в этом магазине, но каждый раз он как-то выкручивался. В тот день, когда его арестовали, он решил пожарить блинчики на сливочном масле. А масло кончилось. Он и спустился в магазин, где взял одну пачку масла. Но он так достал охранников и прочих бдительных работников универмага, что, когда его поймали, ему накинули в корзину еще три пачки масла, чтобы набралось на первую часть статьи 158, и вызвали полицию. С учетом предыдущих судимостей этого хватило, чтобы оказаться в тюрьме.

Но в основном страдают родственники наркомана и ближайшее окружение, которое еще питает какую-то надежду.

Вторым отличительным признаком опытного потребителя запрещенных веществ является удивительная живучесть. Смотришь в его медкарту и не понимаешь – почему он еще жив? ВИЧ, гепатиты, патологии печени, почек, сердца, травмы…

Третий важный признак – энцефалопатия (органическое поражение головного мозга, характеризующееся дистрофическими его изменениями) и соответствующая этому симптоматика: вязкость, эмоциональная лабильность, когнитивный дефицит, быстрая истощаемость и прочее. Но это следствие не «веществ», а скорее бедности. Мало кто из наркоманов может себе позволить хорошие, чистые наркотики, поэтому употребляют они что попало, например героин, смешанный с содой, стиральным порошком, кальцием и с чем его еще можно смешать. У финансово обеспеченных потребителей энцефалопатия выражена гораздо меньше.

Наркотики – зло, и это однозначно. Но мне как врачу интересны наркоманы, особенно опиатные. Для них получение удовольствия от секса, карьеры, спорта, отдыха на пляже и прочего заменено дозой героина. Только от дозы героина это ощущение блаженства гораздо – в разы, в десятки раз – сильнее. Меня долгое время мучил вопрос – что же заставляет наркомана бросить? Ну, не всех – процент смертельных передозировок очень высок. И ответ оказался банален и прост: вечное блаженство невозможно, чем выше забрался, тем больнее падать. Толерантность к опиатам появляется быстро – для того же блаженства необходимо поднимать дозировку, доводя ее до немыслимых цифр. Мне встречались наркоманы с суточной дозировкой героина в восемь-девять граммов, это притом что начинают все обычно с 0,125 г.

В большинстве случаев наркоман не может себе позволить покупать много, и из источника непрерывного удовольствия героин превращается в повседневную необходимость и обузу. К тому времени, как приходит понимание, что вечный кайф невозможен, созревают те характерологические изменения, о которых говорилось выше, и человек превращается в монстра: он знает, что такое высшее блаженство, но дотянуться все сложнее, а жить хочется еще больше, чем раньше. Вся его жизнь – это большие качели. Или высотное здание: вверх на скоростном лифте, потом мучительно долго обратно на землю по всем лестничным пролетам и через закрытые двери, а на первом этаже лифт манит сильнее, чем выход на улицу, где ты все равно никому не нужен.

Меня долгое время мучил вопрос – что же заставляет наркомана бросить? Ну, не всех – процент смертельных передозировок очень высок. И ответ оказался банален и прост: вечное блаженство невозможно, чем выше забрался, тем больнее падать.

А дальше? Срок заключения всегда имеет начало и конец; оказавшись на свободе, чуть больше чем все в течение примерно шести месяцев снова возвращаются к употреблению, а потом и в тюрьму.

Профессионалы. Блатные. Бандиты. Жулики. Как их ни называй, но это те люди, которые осознанно (или же сначала неосознанно, а потом осознанно) выбрали криминальный путь как основной в своей жизни. Их и романтизируют, и винят во всех бедах, и изучают, строча и переписывая очередные околонаучные труды.

Я не вижу смысла говорить о них хоть как-то подробно, так как это такие же люди, как и все остальные. Их психология неотличима от других. Их мотивы такие же, как и у всех, – быть сытыми и по возможности счастливыми. Зачастую им приписывают роль хранителей ценностей, понятий и традиций. Но и это не так. Понятия и традиции формируются бытом и особенностями существования закрытых коллективов.

Единственная группа, которую стоит из них выделить, – авантюристы.

«Авантюризм как основная черта характера». Эту строчку можно вписать в резюме очень многим. Но если обычно, когда мы говорим про авантюристов, перед внутренним взором возникает кто-то обаятельный, умный, хитрый, изворотливый и расчетливый, то в жизни такие встречаются редко. А уж до тюрем они доходят еще реже. Особенность отечественных мошенников – в их крайне низком интеллектуальном уровне. Они лихи, ситуационно хитры и изворотливы. Но почти не умеют хоть немного просчитывать ситуацию наперед. Оттого мы и встречаемся в стенах СИЗО.

Многие из них поверхностно обаятельны и обладают хорошо подвешенным языком. Но каждую свою схему они регулярно проваливают, попадаясь на мелочах. Я не говорю только о тех, кто сидит по мошенническим статьям. Статьи у них могут быть разные, от хулиганства и воровства до тяжких телесных и убийств. Но их объединяют характерологические особенности и непробиваемый оптимизм.

Время, ожидание и мечта

В тюрьме время ощущается физически. Всем телом. С одной стороны, ты на работе, и даже есть какие-то должностные обязанности. С другой – там всегда много свободного времени, и не рефлексировать, не думать, не придумывать, «почему ты здесь и какое твое место во всем этом», просто невозможно. Если бы это была та работа, где на счету каждая минута, этих мыслей могло бы и не быть. Но в тюрьме слишком много людей, чьи судьбы остановились, замерли в ожидании нового поворота. И невольно, даже с удовольствием, ты погружаешься в этот общий поток сознания, и привнося в него что-то свое, и присваивая чужое.

Тюрьма – лучшее место для изучения времени. Здесь его полно! Оттого оно и утекает постоянно сквозь пальцы. Основная единица измерения времени в застенках – годы. Ими измеряют сроки. Сроки отсидки, сроки службы. Становится важной каждая мелочь: в условиях информационной депривации люди начинают сочинять, придумывать собственную судьбу. О том, что есть другие судьбы, многие слышали, но реальность – она здесь. А фантазии необходимо цепляться за реальность. Галлюцинации – удел избранных, остальные же довольствуются иллюзиями – прошлого, настоящего, будущего. И когда минуты сжимаются в годы, они причудливо обрастают подробностями, преломленными воображением памяти.

У зека всегда есть цель: оказаться по ту сторону забора. Но достижение этой цели не так уж важно, куда важнее культивирование идеи свободы.

Все оттого, что есть мечта – покинуть обшарпанные стены. А куда дальше? Обратно за мечтой. Этот круг неразрывен. Ведь черно-белое всегда влечет к себе черно-белых людей. Не верьте тем, кто бьет себя пяткой в грудь и утверждает, что никогда сюда не вернется.

Те, кто не вернется, об этом молчат. Остальные всегда стремятся обратно, пусть неявно, скрытно, прикрываясь всякой глупостью, допускают возможность правонарушения только лишь потому, что это снова даст им возможность мечтать.

А чем мечта о свободе отличается от остальных мечт? В первую очередь своей иллюзорной реальностью, пониманием, что это такое. В тюрьме становится ясно, что свобода – она там, за забором. Но не дай бог там оказаться. Это смертельная скука – нести ответственность за самого себя.

В заключении никто не несет ответственности. За контингент отвечают сотрудники, за сотрудников – начальство, за начальство – высокое начальство. Это очень удобно и понятно. Всегда есть виноватый, всегда есть на кого свалить вину.

Мечта об абстрактном не дает результата, она стирается, становится все менее понятной. Потом жена, дети, работа до шести и футбол по телевизору. А еще и ипотека. Здесь же – ты знаешь, хоть и примерно, когда и что тебя ждет, «кто меня там встретит, кто меня обнимет и какие песни мне споют»[7].

А самое забавное в этих рассуждениях – все всё прекрасно понимают. И играют по этим правилам. За редким-редким исключением. Например, однажды один арестант сумел выкрасть ключ у режимника и открыть около десяти камер, пока руководство не опомнилось и не задержало этого чудака. Развлечение продолжалось около часа. И за это время никто, ни один человек не вышел из открытой камеры. Я уверен, если бы у них были ключи, они бы заперлись изнутри. И все потому, что за пределами камеры ты уже несешь за себя ответственность, а пять минут свободы никому не нужны. Всем нужна мечта о свободе, и не более того.

Я сознательно не говорю о ПЖ – пожизненно заключенных. Там события развиваются интереснее и несколько иначе. Но даже они имеют свет в глазах – у них тоже есть мечта!

Любая мечта, а особенно мечта о свободе, неразрывно связана с ожиданием.

Ожидание. Почему выделяют только пять чувств? Осязание, обоняние, вкус и еще что-то там. А как же ожидание? По-моему, одно из важнейших чувств для человечества – это чувство ожидания события, которое может и не произойти. Никогда. Или сразу. Какая разница? Все полнятся представлениями, надеждами – как оно будет?

Тюрьма и ожидание неразделимы. Любой преступник оставляет следы. Или нет. Но он всегда ждет – а схватят? Докажут? А оказавшись в застенке, сразу снова начинает ждать – когда обратно.

Один человек освободился в пятницу (в четверг я его консультировал в колонии), в тот же день украл на ближайшем вокзале кошелек, и в понедельник я его принимал в СИЗО. Он, по обыкновению, жаловался на произвол полиции, говорил, что его подставили и так далее. Но он приобрел самое главное – возможность ждать свободу. Свобода как таковая его не интересовала – он не знал, что с ней делать. Вообще не знал.

Как и многие люди совершенно не представляют, что делать с мечтой, если вдруг она реализуется. Это интересная проблема – сбывшиеся мечты. «А сбывшимися сказки не бывают»[8]. Большинство после подобного теряют всякое представление о смысле, грустят, спиваются и творят прочие бесчинства.

Тюрьма дает самое главное – возможность лелеять мечту, желать, трепетать… У людей, ранее отличавшихся молчаливостью, сухостью, черствостью, в тюрьме появляется замечательная гамма эмоций.

Знакомство с Пиночетом

Врач. Коллега, который покорил меня с первых дней работы, который произвел на меня крайне неоднозначное впечатление.

В первый раз он показался весьма занятным и бесполезно болтливым. Но впоследствии, вспоминая разговор, который произошел во время «собеседования», я понял, как много концентрированной информации я получил лишь за один короткий диалог. Попутно он задавал вроде бы ничего не значащие вопросы, которые по факту были частью его виртуозной диагностики.

«Врач с сорокалетним стажем», – представился он. Это была исчерпывающая самохарактеристика. И дальше: «Когда я был маленький, я оказался в спецбольнице. У меня принцип – работать рядом с Финляндским вокзалом». Свою карьеру он начал обычным врачом в спецбольнице, которая сейчас называется СПбПБСТИН – Санкт-Петербургская психиатрическая больница специализированного типа с интенсивным наблюдением. Это место, где проходят лечение пациенты, освобожденные от уголовной ответственности и имеющие достаточно серьезный диагноз, в связи с чем им и назначается лечение с интенсивным наблюдением. Но вскоре он перевелся в СИЗО «Кресты», где прошел путь от простого врача до главного врача тюремной больницы. Далее его карьера носила горизонтальный характер. Он стал главврачом ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий – место, где в советское время по решению суда проводилось принудительное лечение в связи с алкоголизмом или (реже) наркоманией). С распадом Союза развалились и ЛТП, зато перестало хватать места в единственном на тот момент СИЗО «Кресты», и, когда на улице Лебедева открыли новый изолятор, он перешел туда, все так же в должности главврача. С наступлением пенсионного возраста он вернулся в спецбольницу на должность заведующего одним из отделений. И последним местом его работы снова стали «Кресты», но уже в качестве обычного врача.

Пиночет – это его сценический псевдоним, погоняло, прозвище, которое приклеилось к нему еще в начале карьеры и с которым он прожил все эти годы. Почему Пиночет? Из-за внешней схожести, а также ввиду определенных характерологических черт и особенностей стиля его работы.

Пиночет долго ко мне присматривался, делая это опосредованно, через пациентов. В первые недели он давал мне для курации разных людей, как тех, что уже лежали на отделении, так и первичных. Сначала дело ограничивалось понятными, «хорошо читаемыми» и не вызывающими проблем с диагностикой случаями. Нередко после того, как я принимал их, он вызывал этих же пациентов на беседу к себе.

Как-то он в очередной раз захотел посмотреть пациента, который только что был у меня. К этому моменту я начал подозревать, что что-то делаю не так, что мои диагнозы ошибочны, а назначаемая терапия не соответствует состоянию. И я робко попросился к нему в кабинет – посмотреть, как он ведет прием.

И успокоился. Во-первых, я не ошибся. Как минимум с этим пациентом. Во-вторых, это было самое удивительное, завораживающее и чудаковатое зрелище. Клиническая беседа Пиночета решительно отличалась от всех других, которые я видел и в которых принимал участие раньше, а ведь я смотрел пациентов и с профессурой, и с очень видными специалистами.

Пиночету же льстило мое любопытство. Он меня не выгонял.

Первое время я соблюдал нормы этикета. Стучался во всегда открытую дверь его кабинета и спрашивал, можно ли войти, можно ли задать вопрос, можно ли поприсутствовать. Я старался кратко и емко формулировать вопросы, а получив ответ, сразу удалялся, изображая занятость и деловитость.

Постепенно все эти условности стерлись, а наш совместный прием стал ежедневной нормой. Буквально через несколько недель в своем кабинете я только переодевался. Всех пациентов мы вели – диагностировали, назначали терапию, профилактически беседовали – вместе.

Так начался наш с ним диалог продолжительностью в четыре года. Наши разговоры были обо всем, начиная от простой бытовухи и заканчивая экзистенциальными смыслами.

Мне невероятно повезло. У меня появился учитель (даже Учитель). Думаю, что и Пиночет тоже долго ждал ученика, который будет разделять его взгляды и понимать то, что говорилось между строк или вообще без слов. Он был моим учителем в самом широком смысле этого слова. Он научил меня всему. А самое главное – он научил меня думать. Анализировать, прогнозировать, понимать. Видеть пациента не как сборник разрозненных симптомов и синдромов, которые можно сопоставить с классификатором болезней и выставить диагноз, а как целостную сущность. Понимать и различать, где личность, а где болезнь. Чувствовать границы своих компетенций. Статику и динамику заболеваний. Всё.

Самое главное – он научил меня думать. Анализировать, прогнозировать, понимать. Видеть пациента не как сборник разрозненных симптомов и синдромов, которые можно сопоставить с классификатором болезней и выставить диагноз, а как целостную сущность.

Если в начале работы я его внимательно слушал и старался все запоминать, то со временем я стал ему подражать. Причем во всем. Я, так же как и он, ходил по учреждению держа руки за спиной. Отвечал на звонки его фразами. Перенимал интонации и прищур. Кажется, его это забавляло.

Почти сразу, как я пришел, Пиночет изложил мне базовые принципы работы в системе. Очень важные. И я им всегда следовал. «В тюрьме все знают всё». «Я работаю за зарплату». «На отделении всегда должно быть спокойно». Теперь подробнее.

«В тюрьме все знают всё». Основополагающий тезис. Его нужно усвоить, понять и принять. Это упрощает и облегчает жизнь. Здесь стены слушают. СИЗО – одновременно открытая и закрытая структура. С одной стороны, это непрерывный поток людей. С другой – есть постоянные пассажиры и работники, которые в этих стенах десятки лет. И информационная скудость. Всем всегда интересно, а что, а как, а с кем, а у кого. Совсем не обязательно стучать в привычном понимании этого слова. Просто один сотрудник кому-то про кого-то рассказывает, эта информация идет дальше, проходит по кругу, обрастает подробностями от других участников того или иного события. И это невозможно остановить. Тайн как таковых не существует.

Это прекрасно: если в больнице, где мне приходилось работать ранее, кто-то сообщал руководству порочащую меня информацию, я расстраивался, переживал… Где-то нашелся стукач, который выдал, и прочее. А здесь я заранее знал, что все будет доложено, и в лучшем виде. Не было никаких поводов переживать. Когда ты понимаешь и принимаешь тот факт, что любое твое действие будет известно во всех подробностях заинтересованным лицам, становится очень легко работать. Ты не опасаешься предательства друзей и коллег. А все потому, что это не есть предательство. Это одно из основных и основообразующих условий работы. И фиг с ним.

Отсюда следует следующий тезис. Вернее, не только отсюда.

«Я работаю за зарплату». На деле это означало чудовищный уровень личной свободы. Я это понимал и без Пиночета, но он подарил мне уверенность, позволявшую устоять перед многими соблазнами. Я видел два обоснования этому принципу – первое и второе.

Первое – не получится заниматься коррупцией так, чтобы об этом никто не знал. То есть получится, но недолго. Быстро к тебе придут. И придется делиться. И делиться придется весьма значительно. Это уже не будет сверхприбылью, это будет еще один маленький кусочек зарплаты, но завязанный на понятные риски.

Когда меня спрашивали, почему я не участвую в коррупционных схемах, а такой вопрос задавали или из любопытства, или прощупывая почву, я отвечал так: «Благодаря взяткам я смогу купить машину чуть дороже или жить не в трехкомнатной, а в четырехкомнатной квартире. Но мне этого мало. Мне нужен дворецкий, а с такими подачками я на него не заработаю». И это, отчасти, было правдой.

Второе – это свобода. У начальства не было никаких рычагов давления на меня, кроме должностных. Мне нечего было предъявить в неформальном поле. Это позволяло и отстаивать свое мнение, и не бояться за свою работу, и отказывать в откровенно незаконных просьбах, которые так или иначе мелькали в моей практике. Пожалуй, личная свобода для меня всегда была важнее всего остального. И должности, и зарплаты – всего.

«На отделении всегда должно быть спокойно». Это, думаю, даже пояснять не нужно. Всем должно быть спокойно. И сотрудникам, и спецконтингенту, и руководству. Ведь когда ему спокойно, у него нет необходимости совать нос в нашу работу.

Вот и все принципы, по которым мы работали с подачи Пиночета.

Пиночета нельзя описывать линейно. Его можно описать только с точки зрения феноменологии. Как феномен. Как целую серию, группу феноменов. Как сферического коня в сферическом вакууме. Как многоликого Шиву, ведь он примерял на себя личины, необходимые в той или иной ситуации, причем меняя маски прямо при зрителях.

Как-то я приехал на работу пораньше и сидел в машине, то ли докуривая, то ли копаясь в телефоне. И увидел, как Пиночет идет на работу. Это было какое-то очередное питерское межсезонье. Он был в черном дорогом пальто. Шел, заложив руки за спину и погрузившись в свои размышления. Меня поразила эта картина. Он больше напоминал атомный ледокол. Огромный, тяжелый, монументальный, такой, который совершенно невозможно потопить. Встречные прохожие его уважительно обходили. Казалось, что светофор включает зеленый свет только потому, что видит его приближение, как и машины, которые останавливались, чтобы пропустить только его. И это не было как-то наигранно и демонстративно. Все куда проще. Он хорошо знал, кто он, что он собой представляет, и ему не было никакой необходимости обращать внимание на окружающую реальность.

Он всегда приходил на работу на час раньше положенного. Это мудро. За этот час он успевал собрать важные сплетни и слухи со всех подразделений и решить множество рутинных задач, которые в другое время суток требовали бы куда больших усилий.

В тюрьме работают до обеда. Если придерживаться этого правила, функциональные обязанности выполняются без особых проблем. Жаль, не все начальнички это понимают, но это так. Послеобеденное время – для всевозможных экстренных ситуаций, которых в изоляторе всегда в избытке. Для пития чая или кофе, для ведения бесконечных разговоров.

Обед. Ритуал обеда был незыблем. Ровно в полдень мы с ним шли в тюремную столовую для сотрудников.

Пиночет был предельно структурированным человеком. В его работе прослеживались две линии. Первая – это формальность. Он формализовывал работу до предельного абсурда, основной его идеей было соблюдение правил. Для него самого, для других сотрудников и для пациентов. Вторая линия – это то, от чего он получал удовольствие на работе. Непрерывный анализ и мыслительный процесс, который строился целиком на работе с пациентами.

Одной из фундаментальных основ его бытия была история про Уинстона Черчилля, в соответствии с которой, помимо всех заслуг в политике и мироустройстве, тот имел еще одно важнейшее дело, занимавшее его почти всю жизнь. По мнению Пиночета, именно это дело и помогало ему оставаться тем, кем он был. Черчилль строил забор. Сам. Из года в год он в своем огромном имении носил кирпичи и кропотливо строил забор.

Пиночет всю жизнь выращивал на работе дубы, ростки которых раздавал сотрудникам или высаживал сам. В Питере есть целая аллея из его дубов, для многих – безымянная.

Как мы работали до обеда

Самый большой плюс работы психиатра в непрофильном учреждении состоит в том, что никто, включая руководство, толком не понимает, в чем же на самом деле заключается эта работа. А о его квалификации можно судить по тому, что никому не приходит в голову вникать в его действия. Для этого должны быть грамотно выстроены все процессы.

Наша работа включала два важных компонента – амбулаторное и стационарное обслуживание спецконтингента, а также своевременное и адекватное превращение пациента из амбулаторного в стационарного и обратно. Для этого мы старались придерживаться особого расписания, чередуя работу на отделении и на режимных корпусах. Мы делили день, условно, на «до обеда» и «после обеда».

Все читали «Маленького принца» Экзюпери? «Есть такое твердое правило. Встал поутру, умылся, привел себя в порядок – и сразу же приведи в порядок свою планету»[9]. Для меня планетой было отделение. А уборкой – обход. Рабочий день начинался в восемь утра именно с обхода. Мы составляли списки, о которых подробнее ниже, и обслуживали приемный и сборный корпуса. После обеда – занимались приемом пациентов как на отделении, так и на режимных корпусах. В этой главе наш день до обеда.

Каждое утро я, Пиночет, бригадир санитаров и дежурная смена, включавшая режимного и оперативного сотрудников, проводили покамерный (он же попалатный) обход отделения.

Каждый из нас выполнял свою функцию. Дежурная смена сдавала и принимала количество голов и их целостность. Режим следил за соблюдением требований распорядка и состоянием камер. Врачи проверяли психическое состояние подопечных. Бригадир записывал все недочеты, выявленные в процессе, а уже потом мы придумывали, как их устранять. Опер же просто скучал. Ему не шибко интересно было смотреть на сумасшедших, но его присутствия требовало начальство.

Первый этаж, затем второй. Поочередно открывались «тормоза», дверь каждой палаты, пациенты в обязательном порядке поднимались со своих шконок и, оголенные по пояс, выводились в коридор, где проводился телесный осмотр и оценивалось их психическое состояние. Помимо этого, мы заходили в камеры и осматривали их. Когда долго работаешь, то уже знаешь, на что обращать внимание и что искать. Практически каждый день из камер выбрасывались карты, «удочки» для «дорог» (приспособления из газет, посредством которых осуществлялась межкамерная связь: обычно с внешней стороны здания натягивались ниточки, по которым передавались «малявы», то есть записочки), «мойки» (лезвия от одноразовых бритвенных станков), веревки, простыни и тряпки, которыми завешивались лампочки и шконки (спальные места). Наличие этих предметов в камере является грубым нарушением режима и отличным поводом влепить ЗК наказание вплоть до перевода в карцер. Но мы почти никогда не сообщали о них администрации, а «наш» сотрудник режима тоже смотрел на такое сквозь пальцы. В редких случаях, когда эти нарушения были особенно нахальными, мы прибегали к методам «медикаментозного перевоспитания».

Про тряпки для лампочек и коек стоит рассказать немного подробнее. Дело в том, что у нас на отделении в ночное время никогда не выключался свет в камерах (палатах). Это нужно было для того, чтобы у младшего персонала, то есть санитаров и медсестер, была возможность осуществлять надзор и вовремя принимать меры в случае возникновения нештатных ситуаций. Но постоянно спать при горящей под потолком лампочке – удовольствие весьма своеобразное, а для людей с нарушением сна и весьма мучительное. Поэтому если в палате собирались относительно сохранные пациенты, состояние которых не угрожало суицидальным или агрессивным поведением, то мы, в общем-то, закрывали глаза на занавешенную лампу, требуя лишь убирать все тряпки перед обходом. К другим же мы в этом вопросе подходили строго, а где-то даже сурово. И это было очень субъективно.

Это была своеобразная игра. За день жулики находили такие штуки, а утром мы их изымали. И так по кругу. Те, кто был поумнее, успевали все лишнее спрятать до обхода. Это было несложно, так как обход проводился в одно и то же время и не был внезапным.

Основная задача утреннего обхода – оценка психического состояния пациентов. Их статика и динамика. С каждым проводился короткий разговор, который позволял оценить, в какую сторону изменилась ситуация. Есть ли улучшения или, наоборот, усугубление симптоматики, работает ли назначенная терапия. Это позволяло отобрать тех пациентов, которые нуждаются в более подробном обследовании, коррекции медикаментозного лечения или же психотерапевтическом сеансе. Помимо тех, кто, по нашему мнению, нуждался в личном приеме, мы записывали на прием всех, кто об этом просил. За день мы принимали порядка 20–30 человек из тех, что были на отделении. Еще во время обхода всплывали коммунальные проблемы в камерах – всякие перегоревшие лампочки, потекшие краны и пр. В задачу бригадира входило организовать и согласовать с режимной службой ремонт всего этого.

После обхода я и бригадир составляли план приема пациентов. Я знакомился со списком, что он составил, отмечая тех, кто меня интересует в первую очередь, кого желательно принять и кто пойдет в самом конце, если на это останется время. Затем шел план ротации пациентов. В тюрьме не приветствуется, когда человек часто «меняет хату». Обычно это означает, что он по каким-то причинам не может найти общий язык с сокамерниками, конфликтен, нечистоплотен или еще что-то. Но у нас ротация пациентов по камерам шла активно, и мы благоразумно не вносили эти данные в учетную карточку. В ней лишь отмечалось, что человек с такого-то по такое-то число содержался, скажем, «на 6/1».

Нам приходилось более-менее ловко совмещать совершенно разных людей, и далеко не всегда мы могли подобрать в камере коллектив, который был бы стабилен больше хотя бы двух недель. Особенности различных психических заболеваний и социальных потрясений сказывались.

Закончив «с уборкой планеты» и наметив фронт предстоящих работ, мы переходили к чаепитию, которое обычно затягивалось примерно на час.

Сам процесс пребывания на рабочем месте гораздо важнее формальных показателей. Неверно воспринимать перекуры, чаепития или просто посиделки с коллегами только как своеобразную форму безделья. В таких неформальных собраниях происходит обмен информацией, который имеет огромное значение для всей деятельности. Слухи, сплетни, личные истории в дальнейшем могут сослужить большую службу.

Однажды после обхода ко мне в кабинет пришла наша «корпусная», которая попросила совета относительно личной жизни. История оказалась занятной. Несколько лет назад у нее начались неуставные отношения с одним «сидельцем», которые плавно перетекли в бурный роман, результатом которого стало их сожительство после его освобождения. От меня же она хотела инструкции – как жить с бывшим наркоманом, чтобы он снова не сорвался. Тогда я надавал каких-то советов и забыл об этой истории. Да и сотрудницу эту перевели с моего отделения на один из режимных корпусов.

Сам процесс пребывания на рабочем месте гораздо важнее формальных показателей. Неверно воспринимать перекуры, чаепития или просто посиделки с коллегами только как своеобразную форму безделья.

Вспомнил я этот разговор много позже, когда принимал в сборном корпусе свежий этап и встретил этого парня. Он таки сорвался, и его очередной раз приняли по «народной статье». Разобравшись с текущими делами, я отыскал в учреждении ту девицу и попросил зайти ко мне. Как оказалось, очень вовремя. Она была на взводе – ей не с кем было обсудить случившееся. Тем более что она очень боялась, что обо всем узнает руководство. А это действительно была бы большая проблема. То, что я ее не сдал, с пониманием отнесся к ее истории, дало мне преданного друга, который в дальнейшем не раз мне помогал.

Обход и утренние посиделки обычно продолжались до десяти или половины одиннадцатого, после чего я шел принимать этап на сборный корпус. Сборный корпус располагался на первом этаже второго креста и представлял собой обычную вереницу четырехместных камер, куда, если этап был большим, на короткий срок могли засунуть и по шесть, и по восемь человек.

Здесь человек проводит около суток, в течение которых его должны осмотреть терапевт, хирург, дерматолог, инфекционист и психиатр. Должна быть сделана флюорография, взяты анализы на ВИЧ, гепатиты и сифилис. Весь этот медосмотр проводится на следующее утро после прибытия заключенного в учреждение, а далее он переводится на один из режимных корпусов, где и будет содержаться весь период, отведенный ему судом. Распределением людей по корпусам и отделениям занимался оперативный сотрудник, который принимает решения исходя из тяжести статьи, статуса, предыдущих судимостей и личных особенностей арестанта.

Прежде чем перейти к описанию моей работы на сборном корпусе, нужно рассказать о том, как вообще человек оказывается в тюрьме и что с ним происходит.

Приемник

Помните, я цитировал слова Пиночета, что СИЗО – это вокзал?

В среднем ежедневный этап был 20–60 человек. Процесс попадания человека в следственный изолятор весьма незамысловат. Сотрудники правоохранительных органов, ловят злодея. То есть менты (далее я буду пользоваться именно этим словом. Не нужно искать в нем пренебрежения или негативного отношения. Оно лаконично, да и к тому же является неотъемлемой частью лексикона как жуликов, так и сотрудников). По закону они могут держать его 48 часов в своем отделении, потом в изоляторе временного содержания. Потом, когда уже открыто уголовное дело, судья выносит меру пресечения: от подписки о невыезде до заключения под стражу, нередко по весьма дурацким мотивам. С момента задержания до прибытия человека в изолятор проходит в среднем два – четыре дня. И эта цепочка событий практически неизменна. Кроме очень редких, почти казуистических случаев.

Итак. Ментовский конвой привозит арестанта. Их машина заезжает на территорию и останавливается вплотную к неприметной двери в подвал, которая ведет в ту часть сборного корпуса, которую называют приемником. Сотрудники приемника проверяют документы на предмет правомерности заключения под стражу, а дежурный медик осматривает самого несчастного, чтобы определить, может ли он по состоянию здоровья содержаться в СИЗО. В течение нескольких часов вновь прибывших поднимают с приемника на сборный корпус (поднимают в прямом смысле, так как приемник – это подвал сборного корпуса).

Нередко были случаи, когда суды выносили меру пресечения в виде содержания под стражей лицам, находящимся в откровенно тяжелом соматическом состоянии. Это могло быть и совокупностью заболеваний, каждое из которых вроде и не представляло опасность, но вместе – это гремучая смесь, наблюдая которую остается лишь гадать, сколько дней протянет человек. А могло быть каким-то хроническим заболеванием в терминальной стадии. К примеру, раком или туберкулезом.

С точки зрения гуманности во многих случаях следовало бы принять такого бедолагу и дать ему возможность провести эти дни хотя бы относительно спокойно. Но в таком случае задолбаешься отписываться от проверяющих и контролирующих органов, объясняя им, что «так бывает». Поэтому ни о каком гуманизме речи не шло. Мы собирали консилиумы и всеми возможными способами искали повод не принимать таких пассажиров, отписываясь от ментов целыми кипами направлений на лечение и диагностику в городских стационарах.

Бывало, что человека по три дня катали между городскими больницами и СИЗО, пока где-то в пути он не умирал, или его не брала на лечение какая-то городская больница и он не кончался там, или же пока эта спорная ситуация не была доложена большим начальничкам обеих наших структур и они не решали, как с ним быть и чья будет ответственность в случае летального исхода.

Поступление психически больных тоже не представляло большой проблемы. В ситуациях, когда компетенции фельдшера хватало, чтобы выявить психопатологию, или же когда в медицинских документах, с которыми поступал человек, содержались сведения о психическом заболевании, пациент шел прямиком на психиатрическое отделение, минуя сборный корпус.

А вот с алкоголиками и наркоманами было куда интереснее. У ментов своя работа, и заниматься здоровьем пойманных им обычно некогда. Когда они задерживают какого-то хронического алкаша, который страдает похмельем в тяжелой или очень тяжелой форме, им проще чуть-чуть его подпаивать, поддерживая организм в относительно приемлемом состоянии, если можно так сказать, чем отказывать ему в алкоголе. К тому же в этом состоянии человек за глоток спиртосодержащей жидкости и расскажет, и подпишет все что нужно.

Проблемы начинаются потом, когда алкоголик доезжает до нас. Его похмелье надо лечить, и здесь главное – обложиться бумажками со всех сторон. Жизнь бедолаги никого не интересует, а вот его смерть может быть поводом кого-нибудь наказать, а также кого-нибудь похвалить за то, что правильно наказал. Поэтому, когда менты привозили такого красавца, мы их разворачивали в городскую наркологическую клинику, так как по закону он должен сначала выздороветь, а только потом содержаться в СИЗО. И пока мы его не приняли – он головная боль ментов, а не моя.

Менты вздыхали, брали написанный мной отказ в приеме с направлением в нарколожку и везли товарища по указанному адресу. Городским наркологам такой пациент тоже не нужен, так как под него придется организовывать отдельную палату, где также будет круглосуточно находиться конвой. И они пишут справку о том, что состояние не тяжелое, в стационарном лечении человек не нуждается и может содержаться в СИЗО. Это была такая вечная игра между мной и ментами. И я, и они знали, что городская больница не примет этого пациента, но мне была нужна их бумажка, с которой в случае тяжелых, в том числе летальных, осложнений произошедшее будет не моей проблемой.

Когда же мы его такого принимали и конвой уезжал, выяснялась интересная картина, к примеру, полугодового запоя по 0,7 литра крепкого алкоголя ежедневно. Последние же два дня менты давали ему только по банке пива, и то на ночь, чтобы не мешал спать. И его уже начинает потряхивать. И давление за 240. И прочие прелести состояния тяжелого похмелья. А при опросе оказывается, что ранее у него неоднократно были судорожные припадки и дважды белая горячка, по поводу которой он уже проходил лечение в дурдоме. Естественно, такого сразу забираешь на отделение и начинаешь лечить.

С наркоманами было сложнее. Проще. Веселее. И грустнее. В тот период, когда я работал, были популярны в основном амфетамины, бутират и опиаты[10]. И о каждом из этих веществ нужно сказать отдельно.

Начнем с простого. Амфетамины. Ребятки, которые «марафонили», то есть употребляли амфетамин несколько дней подряд (от двух-трех дней до нескольких недель), на фоне отмены не всегда, но и нередко могли уйти в психоз с галлюцинозом, бредом преследования и тревожным аффектом. Но дело в том, что, если сам человек не заявляет, что «плотно употребляет», это не всегда видно.

Ментам же, как я говорил выше, хочется избавиться от пассажира, и этот пассажир уговорами, подачками или угрозами убеждается ими в том, что не нужно никому сообщать о фактах употребления, особенно по прибытии в СИЗО. И пассажиры молчат. А дежурный фельдшер вполне может проморгать такого человека, и он пойдет дальше на общих основаниях. Да и я мог пропустить его при осмотре этапа в сборном корпусе. И тогда он всплывал где-нибудь на общем корпусе, дня через три-четыре, которые не спал вовсе, ввалившись в психоз. Обычно это пугало сокамерников, и они просили нас посмотреть того, кого к ним недавно подселили. Естественно, мы забирали его к себе.

Бутират. Это очень плохо. Дело в том, что, пока не начался абстинентный синдром, их тоже «хрен выкупишь», если сами не сознаются. Опасность в следующем: на фоне отмены бутирата у них стремительно нарастает отек головного мозга и начинается делирий. Если не начать лечить вовремя, вероятность летального исхода весьма высока. Причем, в отличие от алкогольной «белочки», бутиратный делирий мог длится и семь, и десять дней, и это на фоне массивной медикаментозной терапии.

Опиаты. Героин. В начале 2010-х еще был героин, ближе к середине почти везде остался только метадон[11]. Этих видно. Менты их тоже поддерживают как могут, пока держат у себя. С ними почти всегда такая же история, как и с алкоголиками, со справками из нарколожки. А дальше – возможны варианты. Их редко забирали на отделение прямо из подвала. Обычно я с ними разговаривал уже на следующий день, в сборном отделении.

Это было не очень короткое отступление про приемник, теперь же перейдем непосредственно к сборному корпусу.

Сборный корпус

Если психиатрический осмотр проводить правильно, то каждого вновь прибывшего должны вывести в отдельный кабинет для клинической беседы, по итогу которой выносится заключение, нуждается ли человек в специфической помощи, представляет ли угрозу для себя или окружающих и может ли содержаться на общих условиях.

Мой коллега и учитель Пиночет упростил это мероприятие до абсурда, имевшего при этом максимальную эффективность. В десять утра мы с ним приходили на сборный корпус. Корпусной брал ключи от камер и открывал нам их одну за другой. Пиночет, в халате и непременно с четками в руках, входил в хату, быстро оглядывал заключенных и скороговоркой произносил: «Я врач-психиатр, среди присутствующих есть сумасшедшие, припадочные, наркоманы или алкоголики?» Если ответ был отрицательным, он продолжал: «Вопросы, просьбы, жалобы есть?»

Он внимательно следил за реакцией на свои слова, и, если кто-то вызывал сомнение в плане психического состояния, или у кого-то были вопросы, или кто-то сообщал о наличии психиатрического диагноза, этот человек выводился из камеры и с ним уже проводилась более детальная беседа. И все это делалось прямо в коридоре, с виртуозной быстротой и точностью.

Если вопросов к нам или сомнений у нас не возникало, мы шли к следующей камере. Обычно с каждого этапа мы забирали к себе двух или трех человек. Экспресс-диагностика – очень классный и необходимый навык.

Мне первое время было очень страшно вот так легко, но при этом основательно и конкретно заходить в камеру, где тебя внимательно изучают от двух до восьми «урок». Ведь не только я их пришел смотреть, но и они меня. Со временем я научился. А еще немного погодя, когда у меня появились определенный авторитет и узнаваемость, это уже не составляло никакой сложности. Но когда я только-только начинал работать, у меня буквально тряслись ноги и потели ладошки.

Условия мои обычно были такие: три – пять – семь дней лечу как положено, снотворными и витаминками. Если же через условленный срок человек не желает сам идти на выписку, то я меняю диагноз на «острый психоз» и продолжаю терапию галоперидолом.

К себе мы забирали в основном алкоголиков, проскочивших мимо дежурного фельдшера. Не всех, но тех, которые вызывали у нас опасения в связи с вероятностью развития белой горячки. Если с похмельем зачастую можно справиться и в обычной камере, где кто-то даст аспиринчика, кто-то чифирчику намутит, и все будет норм, то «белочка» в камере – штука опасная как для самого белогорячего, так и для сокамерников. И увидеть вероятность развития делирия было крайне важным навыком.

С наркоманами, если их не переводили к нам сразу по прибытии, на следующий день бывало очень по-разному. Кто-то заезжал не в первый раз, знал, как выжить в обычной камере, и идти на психиатрическое отделение никакого желания не имел. Многие имели внушительный стаж, «переламывались на сухую» не в первый раз, и у них обычно была одна просьба: дать хоть немного снотворного. В таких случаях мы обычно сразу и проводили лечение – выдавали несколько таблеточек из того, что имели. Иногда, если человек располагал к себе и не борзел, я навещал таких на общем корпусе дня через три-четыре и подкидывал еще немножко сонников. Это было удобно и нам – меньше пациентов, и товарищам наркоманам, имеющим тюремный опыт, так как нахождение на психиатрическом отделении потом пришлось бы обосновать перед людьми. Репутация у нас была своеобразная.

Бывали и опытные люди, нормальные люди, но с реально большой дозировкой. Таких мы забирали к себе, обычно заранее оговаривая, сколько дней будет лечение. Если этих людей не ограничивать, они с легкостью садятся на шею, и от них уже хрен избавишься. Условия мои обычно были такие: три – пять – семь дней лечу как положено, снотворными и витаминками. Если же через условленный срок человек не желает сам идти на выписку, то я меняю диагноз на «острый психоз» и продолжаю терапию галоперидолом[12].

Следующая группа, кого приходилось госпитализировать, – это люди, которые просили защиты. С ними приходилось разговаривать в отдельном кабинете и детально прояснять ситуацию. А ситуации могли быть решительно разными, начиная от каких-то конфликтов с другими заключенными, которые могли привести к изменению статуса человека, и заканчивая неоднозначными отношениями с администрацией, которые могли быть и продолжением работы ментов руками оперов в изоляторе. У нас действительно была возможность в той или иной степени спасти человека. Мое неправильное решение в таком случае могло привести и к попытке повеситься, и к очередным резаным венам, и к рукоприкладству с разных сторон и с совершенно разными исходами. Мы принимали «социальное решение», добавляли немножко симптоматики, чтобы был благоразумный повод, и забирали человека к себе.

Нередко, когда мы приходили утром на сборный корпус, смена сразу сообщала, где есть люди, которые вызывают у них опасения из-за неадекватного, по их мнению, поведения. Таких мы смотрели в первую очередь. Ну, и у оперов тоже бывали просьбы по поводу того или иного человека. В основном в связи с наличием у какого-то пассажира конфликта с другими зеками и сложностью размещения контингента таким образом, чтобы избежать развития этого конфликта.

Через два или три года я нарушил эту систему экспресс-диагностики, разработав свою собственную, не менее эффективную, но лично мне более приятную. Хотя и занимавшую чуть больше времени.

Дело в том, что, помимо медработников, этап принимала психологическая служба. У них был свой алгоритм. Рано утром, часов в семь-восемь, психологи раздавали по камерам сборного корпуса тесты, которые вновь прибывшие должны были заполнить. Тесты достаточно простые, но при этом позволяющие составить психологический профиль каждого арестанта, что в дальнейшем при наличии соответствующего запроса давало возможность написать рекомендации для различных служб и ведомств.

В десять утра, когда ребяток таскали по кабинетам врачей, флюорографии и прочему, их заводили и в кабинет к психологам. Те задавали простые короткие вопросы: семейный статус, образование, были ли попытки суицида и так далее. Я же присутствовал в их кабинете и обычно молчал. Мне, чтобы сделать необходимые выводы, хватало наблюдения за их работой.

Вмешивался я в этот конвейер, лишь если понимал, что передо мной мой пациент, и тогда задавал необходимые для первичной диагностики и выставления диагноза вопросы. А приятной такая схема мне была потому, что в перерывах между клиентами я мог пообщаться на отвлеченные темы с прекрасными девушками.

Как мы работали после обеда

Вторую половину дня мы почти полностью отводили приему пациентов.

Мы не особо дифференцировали этот процесс: сейчас только пациенты на отделении или только пациенты по амбулаторной записи. Это все перемешивалось и было единым целым. Приоритет был только по срочности и остроте состояния. Большинство пациентов мы старались принимать у себя в кабинете, но, если по каким-то причинам сотрудники учреждения не могли довести человека до нас, приходилось идти на режимные корпуса самим.

И опять начну издалека. «С воли». В гражданскую больницу (или в психоневрологический диспансер) пациент обычно приходит в сопровождении родственников. Либо они его приводят уговорами и угрозами, либо у него самого в какой-то момент появляется понимание, что без специализированной помощи уже не справиться. С самого начала понятно, что на приеме человек с ментальными проблемами. И перед врачом стоит несколько задач, которые предстоит решить в процессе консультации:

• Оценить степень тяжести расстройства и решить, необходима ли госпитализация, или можно обойтись амбулаторным лечением.

• Определиться с нозологией и диагностической вилкой, в которой будет проводиться дифференциальная диагностика.

• Назначить план терапии и препараты, с которых начнется лечение.

• Успокоить родственников и ответить на их вопросы.

• Ну, и приступить непосредственно к лечению пациента.

Так должно быть.

Обычно.

В норме.

Тюрьма же – это кривое зеркало. И такая схема не работает. От начала и до конца. У нас не было сопровождающих родственников, не было уверенности, имеем ли мы дело с психопатологией или ее симуляцией, не было никакой достоверной информации. В нормальных больницах существует регламент взаимодействия с пациентом. У нас же его не было, так как нас толком никто не контролировал.

Вызвать на режимный корпус психиатра могут в любой момент. Чаще всего в связи с каким-нибудь ЧП – очередная драка, резаные вены, неадекватное поведение, по мнению кого-то из сотрудников, и прочее. Но были и плановые консультации на корпусах. В принципе я имел право всех вызывать к себе в кабинет, но тогда этот процесс мог затянуться на неопределенное время. Нужно было найти свободного «выводного», выписать на него сопровождающие документы, которые позволят ему привести человека из камеры, потом он пойдет за ним. Потом поведет. Это все время. Гораздо проще идти на корпус самому.

В начале моей карьеры Пиночет брал меня с собой, и я ходил за ним как тень, как хвостик, выглядывая из-за его плеча и пытаясь понять, что происходит. Потом я постепенно научился и ходил самостоятельно. А когда я стал начальничком, то уже мог отправлять на это мероприятие Пиночета. Поменялись местами…

Попасть на консультацию к врачу-психиатру достаточно просто. Любой арестант может написать заявление с просьбой о приеме у медработника. Обычно это были клочки из тетрадок или обрывки всяких апелляций, на обратной стороне которых и писалось обращение – с кучей орфографических ошибок и разной степени оригинальности. Большинство заявлений адресовались терапевту, хирургу, стоматологу. Но часть из них были с жалобами и просьбами к психиатру. Или же посмотреть пациента просил кто-то из сотрудников.

Моя консультация начиналась с того, что я знакомился с учетной карточкой, которую находил в «корпусной» корпуса или же которую мне приносили вместе с клиентом. Учетная карточка по своей информативности круче любого паспорта или личного дела. Если уметь ее читать, узнаёшь про человека очень много. Только взглянув на карточку, можно было понять цель и смысл моей консультации. Там отображалась основная информация – статья, наличие прежних судимостей, дата поступления в СИЗО, номер камеры, наличие «полосы», фото. Также были нередки «неформальные пометки».

Фото. Штука малоинформативная, но дает минимальное представление о человеке.

Статья. Говорит о человеке очень много. Статьи, связанные с наркотиками, – вероятнее всего, буду иметь дело с зависимым, и человек под любым предлогом будет выпрашивать снотворных. Воровство, разбой, грабеж – малоинформативные статьи, люди по ним слишком разные, от воришек-наркоманов до серьезных людей из различных группировок. Как и статьи об убийстве – это может быть и обычная бытовая жуть, и кто-то серьезный. Преступления против личности, так называемые «табуированные статьи», – для меня как красная тряпка: скорее всего, человек будет просить защиты и жаловаться на тяжкую долю. Мошенники – обычно не самые глупые люди, и если они записываются к психиатру, то будет или интересный разговор, или красивый «заезд с многоходовочкой», где я лишь часть схемы.

Предыдущие судимости. Если человек ранее судим, то у него уже есть некоторое представление о возможностях тюремной медицины, и разговор с ним будет, вероятно, предметным, чаще в плоскости решения каких-то конкретных проблем, связанных не с психиатрией, а с возможностью что-то сделать моими руками. Если «первоход» – вероятно, это будет нытье и сопли, как же здесь плохо.

Время прибытия. Жалобы и просьбы у людей несколько различаются в зависимости от периода пребывания в изоляторе. Те, кто только здесь оказался, вероятно, будут предъявлять жалобы, связанные со стрессом от нового места и новой жизни, будет больше эмоций и попыток давить на жалость. Если человек тут уже достаточно давно, с одной стороны, он более собран, а с другой, вероятнее всего, у него будет симптоматика хронической усталости и накопленной напряженности, которая преобразуется в тревогу и бессонницу.

Номер камеры. Сам номер не важен, а вот информация о том, как часто человек менял камеры, важна. Если пассажир регулярно «встает на лыжи», это говорит о том, что у него, видимо, есть проблемы с коммуникацией и навыками общения. А если человек длительное время сидел в одной хате, а потом в течение короткого срока начинает кататься из одной в другую, то, вероятно, речь идет о каком-то конфликте.

Полоса. Карточка могла быть перечеркнута красной полосой. Это означало, что заключенный стоит на особом учете у администрации как «склонный к…». Членовредительству, агрессии, побегу, употреблению. Вроде это все. Может, еще какие полосы были, не помню.

Неформальные отметки. Звездочка в углу карточки означала, что человек «опущенный». А наличие этой информации очень важно. Не многие заключенные, имеющие этот статус, сообщают о нем при консультации, а именно он часто является и причиной, и поводом для моей консультации. Буквы «б.с.» – бывший сотрудник.

Если пассажир регулярно «встает на лыжи», это говорит о том, что у него, видимо, есть проблемы с коммуникацией и навыками общения. А если человек длительное время сидел в одной хате, а потом в течение короткого срока начинает кататься из одной в другую, то, вероятно, речь идет о каком-то конфликте.

В общем, еще не видя человека, можно было сделать важные и нужные наблюдения, которые упрощали мои дальнейшие действия.

Когда амбулаторная консультация проводилась на режимном корпусе, нужно было определиться: забирать человека на отделение или разруливать ситуацию на месте. Если было видно, что есть выраженные агрессивные или суицидальные тенденции, то вопрос с госпитализацией решался сразу. Такие все наши. Если же этого на первый взгляд не было, то можно было и поговорить.

В подавляющем своем большинстве обращения были типовыми, понятными и не требовали каких-то хитрых действий. Я даже не вносил их в медицинские карты, хотя по правилам каждое обращение заключенного к медицинскому персоналу должно быть отображено в документации. У меня в карманах халата или пиджака всегда были наготове таблеточки – в основном снотворные и транквилизаторы. В таком случае я выдавал немножко таблеточек, чтобы дать человеку возможность поспать и отдохнуть. Естественно, я объяснял схему приема препарата на три-четыре дня, а собеседник кивал и соглашался. Но стоило отправить его в камеру, как таблетки съедались все разом. Это понимал и я, и он, но мы все равно играли в эту игру. И я не вижу в этом ничего предосудительного. В том, что чувака рубанет часов на 12 и он наконец отключится, хотя бы на это время, от окружающей действительности, нет ничего плохого. Наоборот, это может быть гораздо полезнее, чем курс антидепрессантов или еще какой глупости. Но поэтому больше таблеток и не выдавалось – чтобы избежать отравления и передоза.

Если человек начинал наглеть и требовать таблетки через день, то либо он игнорировался, либо в его личную карточку вносилась запись о склонности к употреблению психоактивных веществ. Вернее, сначала это была угроза, шантаж, так как такая запись несколько усложняет жизнь в системе, особенно при последующем этапировании в колонию. В крайних случаях, когда персонаж совсем борзел и начинал выкручивать ситуацию, он переводился на отделение, где, согласно предъявляемой симптоматике и выставленному диагнозу, получал доступную в рамках национальных рекомендаций терапию, в которую входили аминазин и галоперидол.

Были и ребятки, с которыми просто нужно было поговорить. Такие беседы можно называть рациональной психотерапией, но на самом деле это был нормальный разговор с человеком – без осуждения, претензий, обвинений и угроз, от которых он и так ежедневно устает при общении с органами следствия и сотрудниками изолятора. Чаще приходилось слушать, иногда давать какие-то житейские советы.

Нередко целью консультации было «встать на лыжи» – уйти из камеры, где назревал конфликт. Обычно такие штуки мы перекладывали на оперов, но были и ситуации, которые приходилось решать нам. Кто-то неаккуратно стучал, об этом узнали, и его надо было «спрятать», хотя бы на время. Кто-то проигрался и боялся отвечать. Кто-то влез в очередной никчемный конфликт с маленьким сотрудником и переживал из-за угроз, которые со стопроцентной вероятностью останутся только словами.

Тут в ход у арестанта идет фантазия – кто во что горазд. В таких ситуациях важно оценить суицидальную готовность пациента, насколько он взвинчен, насколько готов на всякую глупость. Если виден настрой, то уже не до его фантазий. Надо действовать, пока не натворил дел. Если же жулик прощупывает почву, не может ли мое отделение поспособствовать улучшению условий содержания, и, предъявляя надуманные жалобы, попутно интересуется, есть ли в моих палатах телевизор, то такие игнорируются или решение перекладывается на оперов, возможно с какими-то рекомендациями.

Немного особняком стояли «припадочные». Эпилептики. Чаще всего мы забирали таких к себе на отделение, так как им нужна постоянная терапия и лучше, чтобы они были под наблюдением. С некоторыми возникали проблемы. Формально, находясь в состоянии ремиссии, они не нуждались в госпитализации, так как прием поддерживающей терапии не является показанием для перевода на отделение. Но в тех условиях, которые были у нас, мы технически не могли обеспечить прием терапии амбулаторно, так как не могли позволить им иметь противоэпилептические, то есть психотропные, препараты на режимном корпусе. Дело в том, что, разрешив такой номер единожды, мы столкнулись бы с волной аналогичных требований иметь различные таблеточки в камере от всех подряд, а на одного ответственного пациента приходится человек 10–15, которые под любым предлогом хотят «удолбаться», и не важно чем, будь то десять таблеток галоперидола или одна таблетка феназепама. Когда сидишь долго, появляется отчаяние и азарт, и за этим не уследить.

Так что у нас было правило: хочешь принимать терапию – это возможно только на отделении. На режимном корпусе таблеток не будет. Но не зря же они эпилептики, а значит, упертые, настойчивые, ригидные и привыкшие добиваться своего, как каток, медленно, но верно. И это были бесконечные разговоры с уговорами, угрозами, просьбами, жалобами во все инстанции, моими отписками во все инстанции, проверками прокуроров и прочих потребнадзоров с разъяснением им «политики партии», их устными согласиями с моими доводами и письменными предписаниями, противоречащими предыдущим разговорам, моими отказами и т. д. и т. п., пока пациент не покинет учреждение или этапом дальше, или на свободу.

А еще эпилепсия – излюбленная тема для симуляций. Это абсолютно глупая и бесперспективная затея, но с завидной регулярностью находились персонажи, которые что-то себе придумывали и красиво падали то ли в припадок, то ли в обморок, непременно в присутствии сотрудников.

Все, кто содержится в следственном изоляторе, живут одновременно в двух мирах. Один – это их жизнь на воле (друзья, семья и следственная ситуация), другой – жизнь в изоляторе. «Тело здесь – а душа далеко, тело здесь – для отчета ментам, а душа – там, где мать родила»[13]. И этот второй – очень бедный мир. С малым количеством событий и откровенно скучный. Если для одних пообщаться с психиатром – жизненная необходимость, то для других это своеобразная форма досуга. Вторые – неинтересные, хотя иногда и достаточно курьезные.

Повторюсь. Для консультаций на корпусах у нас не было отведено строго определенного времени. Они проводились или заодно, когда я шел по каким-то делам, или же экстренно – когда все бросаешь и бежишь. Практически все время после обеда и до конца рабочего дня мы проводили в кабинете, принимая пациентов. Как тех, кто уже лежит у нас на отделении, так и тех, кого привели на консультацию сотрудники режимных корпусов.

Когда пациент не приходит сам, а его приводят сотрудники, то первый ребус, который нужно разгадать, – кому это надо. У кого «рента» – у сотрудника или у заключенного? И это не всегда очевидно. Сотрудник хочет решить свои вопросы за мой счет, избавиться от «геморроя» в виде непослушного зека, и совсем необязательно он скажет об этом прямо. Со стороны жулика тоже не все просто – это может быть провокацией, манипуляцией сотрудником, чтобы тот решил, что хочет отвести его к психиатру.

А дело вот в чем – наша роль специфична, и, помимо непосредственно медицины, нашими руками решалось много разнообразных задач. Чтобы понять, решение какой задачи тебе предстоит, времени было мало. Чем быстрее разгадаешь ребус – тем качественнее результат. Хорошо, когда на вопрос в лоб, «кто, что и зачем», я получал понятный ответ. Хуже, если сотрудник и/или жулик начинали петлять и юлить.

Если мы консультировали арестанта, имеющего явное и непосредственное отношение к нам (то есть признаки психического расстройства), мы больше увлекались клинической картиной и особенностями патологии. Если же это был режимный вопрос, то в первую очередь нужно было решить, в чью пользу играть. Расстановка приоритетов была следующей. Прежде всего какую максимальную выгоду, ну, или наименьший вред я могу извлечь из ситуации для себя. Далее – качели: как помочь бедолаге и подыграть администрации. Позже я приведу конкретные примеры разрешения таких вопросов, чтобы было понятнее.

С пациентами отделения мы поступали следующим образом. Сначала принимали надзорные палаты, где содержались наиболее сложные и тяжелые пациенты, представляющие опасность для себя или окружающих. Нередко для спокойного общения с таким пациентом приходилось звать на помощь сотрудников. Обычно найти пару человек, желающих поприсутствовать при общении врача и психически больного пациента, не составляло труда. В исключительных же случаях мы вызывали из дежурной смены специально обученных людей со спецсредствами вроде наручников и дубинок. Формально осмотр и беседу можно было провести прямо в «надзорке», но мы старались этого не делать, так как нам было важно узнать, как ведет себя агрессивный пациент, пока его ведут от камеры до кабинета, меняется ли его аффект от обстановки и все такое прочее.

Затем шли новенькие. Те, кого мы перевели вчера и не успели принять тогда же, те, которых перевела дежурная смена, и те, кого направили к нам из других учреждений. Этих принимали дольше, чем всех остальных, – было необходимо собрать анамнез, провести диагностику, назначить лечение, заполнить историю болезни.

Третья группа – остальные пациенты отделения. Кто-то мог быть у нас второй-третий день, а некоторых мы держали месяцами. Их уже знаешь. Кого-то мы выделяли во время обхода, а кто-то приходил стрельнуть сигаретку. Пиночет, а потом и я всегда покупали сигареты для пациентов. Это было отличной уловкой, простой и великолепно работающей. Нормальный человек, и сумасшедший в том числе, когда что-то просит и получает, чувствует необходимость отблагодарить. Материальной возможности это сделать он не имеет. Остаются слова. И не то чтобы он стучит. Нет. Но нередко сообщает интересную информацию о других пациентах или о настроениях среди арестантов в учреждении, сплетни про сотрудников и прочее.

У нас было правило, которое иногда нарушалось, но очень редко, и для этого должна была быть серьезная причина: мы вели прием только с открытой дверью и только в присутствии еще хотя бы одного человека. Обычно санитара, реже – любопытного корпусного или оперативника, который проявлял нездоровый интерес к нашей работе. Это важно. У любого контакта между заключенным и сотрудником должен быть свидетель.

Каждый прием пациента – это маленький перформанс, импровизация, шоу с применением специфических средств и антуража. Нередко, вместо того чтобы начать задавать положенные вопросы, Пиночет мог сидеть и молчать пять–десять минут. Якобы занимаясь каким-то неотложным делом: искал что-то в пустом ящике стола или перекладывал истории болезней из стопки в стопку. Не имело ни малейшего значения, что именно он делает. Суть была в том, что все это время он наблюдал за пациентом, за его мимикой, жестами, неуверенностью или, наоборот, нахальностью.

Или же он мог, не обращая внимания на зека, полчаса болтать со случайным сотрудником, который просто проходил мимо кабинета. Цель была все та же – наблюдение и анализ. Мне он говорил так:

– Мы работаем втемную. У нас нет объективного анамнеза, нет медицинских сведений, нет возможности назначить современные исследования. Есть только основные анализы и сам пациент.

– А как же тогда работать? А если мне непонятен этот пациент?

– Очень просто: если сегодня непонятно, посмотрим завтра. Не спеши, а то успеешь…

Эта возможность не спешить, посмотреть завтра, через день, через неделю давала простор для размышлений о пациенте. Не ради истории болезни или каких-нибудь справочек, а исключительно из любви к этому занятию.

Пиночет всегда выслушивал мою точку зрения, обычно примитивную и прямолинейную. А потом давал свой расклад, причем не столько с точки зрения постановки диагноза в рамках МКБ-10, сколько с позиций экзистенциализма и гораздо более глубокого анализа, нежели это мог сделать я. Он никогда не лез в душу к пациенту, объясняя это тем, что лечить надо болезнь, а не человека. А для лечения болезни глубинные подробности чужой, зачастую весьма черной души совершенно не важны. Ограничиваясь формальным сбором анамнеза, он выставлял всегда точный диагноз.

– Есть два основных подхода к лечению психически больных людей.

– Какие?

– Одни пытаются лечить пациента, другие – заболевания.

Тут я приходил в некоторую растерянность, а Пиночет продолжал:

– Вылечить личность – совершенно глупая затея. Это константа, с которой человек родился. Болезнь же – как пришла, так может и уйти. Зачастую оставив после себя руины, но это уже другая история. Наша задача – научить человека понимать, где он сам, а где болезнь.

Наши пациенты

Но кого мы принимали? Кого лечили и консультировали? Кто к нам обращался и кого приводили против воли? С какими ситуациями нам приходилось сталкиваться и как мы их решали? Начну, пожалуй, с одной из тех страшных вещей, которые с воли воспринимаются как настоящая трагедия, но, когда ты в тюремных стенах, кажутся лишь небольшой частью бытия.

Суициды

Речь об истинных суицидах. А они не редкость в тюремных стенах. И это головная боль. Да и в целом не самая приятная штука.

Негласно в изоляторе было правило – все попытки членовредительства или связанные с ним угрозы вели к переводу на психиатрическое отделение. А у меня был крайне циничный и формальный подход к таким пациентам – нечто среднее между лечением, воспитанием и наказанием. Всем галоперидолу. На неделю. Не разбираясь, что, как и почему. Вернее – разбираясь, но уже спустя неделю, когда пациент «все поймет, осознает и прочувствует через жопу». Но это работает с шантажистами. С истинными попытками все сложнее.

Суициды всегда причинны. Но, как ни странно, почти никто не пытается уйти из жизни, испытывая глубокое чувство раскаяния. Обычно это лишь жалость к себе. Говоря про истинные суициды, можно выделить два типа – планируемые и импульсивные.

В первом случае человек некоторое время обдумывает, взвешивает «резонность» такого поступка. Старается сам себе объяснить, убедить себя, почему «это» является разумным, адекватным решением. Основные тезисы тут такие: так будет легче ему, так он освободит своих близких, так он избежит несправедливого (или справедливого) наказания. Человек готовится. Нередко ищет совета и поддержки у сокамерников. Колеблется между различными вариантами исполнения. Это не самый страшный вариант, так как есть возможность предотвратить его еще до реализации. Всегда найдется кто-то, кто сообщит сотрудникам, что «что-то» может случиться.

Во втором случае никак не успеешь, поскольку от возникновения в голове арестанта идеи уйти из жизни до ее реализации могут пройти считаные часы, а то и минуты. Обычно тут есть какой-нибудь внешний катализатор – приговор, неприятная новость с воли. Если так, то тоже есть шанс предотвратить событие. Хуже, когда спонтанное решение об уходе из жизни возникает в результате внутренних процессов, накопленного стресса или «душевного озарения». Таких распознать сложнее всего, и именно их попытки самоубийства чаще всего и заканчиваются трагически.

Суициды всегда причинны. Но, как ни странно, почти никто не пытается уйти из жизни, испытывая глубокое чувство раскаяния. Обычно это лишь жалость к себе.

В тюрьме есть два основных способа уйти из жизни: через повешение или через резаные вены. Когда у нас на отделении произошел первый подобный случай, я, естественно, переживал. Пиночет же сказал мне по этому поводу только одну фразу: «Умер Макар, ну и … с ним». На меня это подействовало. И все последующие смерти я уже воспринимал спокойно, рутинно и безо всякого сожаления: «Умер Макар…»

К слову, смертей у меня на отделении было от трех до семи в год, вследствие самоубийства – больше половины из них. Это только по отделению. По изолятору цифры были другими. У меня в памяти даже не отложилась бо́льшая часть из таких происшествий. Кроме нескольких. Как законченных, так и предотвращенных.

В тот день я был на сутках в качестве дежурного врача. Это значило, что, помимо своей работы, я выполнял функции дежурной медицинской службы. В частности, встречал весь этап. Вечером, где-то уже после десяти, менты привезли очередную партию жуликов.

Я всех осмотрел, опросил, проверил сопроводительные документы и, не найдя повода отказать, принял. Среди этих людей был и один рецидивист. По документам пять или шесть ходок, все статьи понятные – разбои и грабежи. Человек явно понимал, куда он приехал, и в нем не было ничего, что заставило бы меня насторожиться или заподозрить что-то неладное. Обычный здоровый наглый зек. Очередной наглый зек.

А кончилось все еще хуже, чем начиналось. В четыре утра в одной из камер на сборном корпусе люди начали выносить дверь. Когда ее открыли, выяснилось, что этот «засиженный» тихонько залез в петлю. После отбоя он дождался, когда другие сокамерники уснут, бесшумно порвал простыню на полосы и смастерил из них подобие веревки. Когда его нашли – он был уже холодным. Спасать и реанимировать там было нечего.

Это был истинный суицид. Не демонстративная попытка, не шантажное поведение, а целенаправленное и хорошо исполненное самоубийство. Когда я пришел, рядом с камерой стояли три заспанных испуганных сокамерника и два сотрудника, которые ждали меня, оперов и других людей, необходимых в таких случаях. Мы составили акт, протокол, все описали, вызвали труповозку, сдали документы и забыли.

Ничего необычного.

Но мне он запомнился. Он был нелогичен и непонятен. Я хорошо чувствую и распознаю симптоматику. Это моя работа. Я общался с этим человеком за несколько часов до смерти, и у меня не было никаких сомнений на его счет. Он не производил впечатления человека, способного на импульсивные поступки. У него не было никаких признаков тревоги, страха или хотя бы сниженного настроения. Позже, когда я обсуждал этот случай с коллегами, один из старых и опытных сотрудников высказал следующую версию: за этим парнем был «должок по тюрьме», и, как только он заехал, ему о нем напомнили, вот он и нашел оригинальный выход.

Пусть так.

У меня на отделении сидел один пассажир. Осужденный убийца. Рецидивист. Он прошел несколько экспертиз, везде был признан вменяемым. Но у него были какие-то «хвосты» по колонии. Он боялся уезжать из изолятора, делая для этого все, что только мог придумать. Он отчаянно симулировал то одно, то другое заболевание. Героически терпел «лечение». Выписать его с отделения мне удавалось только на несколько дней. На общем корпусе он снова вытворял какую-нибудь дичь, и опера опять просили забрать его, так как справиться с ним они не могут. И я забирал.

В итоге я забил на его лечение и перевоспитание, просто содержал. Но в один из дней ко мне на прием записался его сокамерник. Сообщил, что тот прячет несколько лезвий-«моечек» и что его разговоры в последнее время крутятся вокруг темы самоубийства. Я подумал и прислушался, переведя фокусника в надзорную палату, где он и находился несколько дней.

Окно надзорной палаты выходит на запад. Это важно. В тот день ему выдали обед, он его съел и лег в кровать. На камере видеофиксации было видно, что он лежит, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом с головой. Ну, спит и спит. Вечером, когда разносили ужин, он не встал с кровати. На обращения не откликался. Открыли камеру. Сдернули одеяло. А это подушка. Сам же жулик умудрился самоудавиться. Это западная сторона, и солнце засвечивало все, так что через камеру видеонаблюдения его видно не было. Часа четыре он был мертвый, пока его не нашли сотрудники во время раздачи ужина.

Однажды во время осмотра в сборном корпусе мое внимание зацепил один молодой человек лет 22–24 с неглупым интеллигентным лицом, достаточно нехарактерным для наших мест. Ничем не примечательный, без жалоб, без признаков психической патологии. Он был явно «не тюремный» человек. Из другого социального слоя, с воспитанием и образованием. Но от него веяло тоской и какой-то душевной болью, хотя симптомов депрессии у него не обнаруживалось. И я забрал его к себе на отделение. На всякий случай. От греха подальше. На тот момент я не знал ни его статьи, ни фабулы преступления. Ничего. Но «жопой почувствовал», что надо бы его к нам.

На отделении я выяснил, что у него статья за убийство, которого он и не отрицал. С ним приключилась весьма банальная и жуткая история. Страшная в своей обыденности. Он жил со своей девушкой, ровесницей, и с ее двухлетней дочкой, с которой прекрасно ладил. Он частенько оставался с ней один, когда мама уходила на работу. В тот день мать ребенка ушла рано, а юношу разбудил детский плач. Толком не проснувшись, он бросил то ли книгу, то ли что-то подобное в кроватку девочки и снова уснул. Но он попал. И девочки не стало. Такая история.

Это был единственный человек за все время моей работы, который не переживал за себя и свою судьбу, но не мог простить себе содеянного. Это разъедало его изнутри. У меня на отделении он предпринял несколько попыток суицида, но мы успевали среагировать. От нас он уехал на экспертизу, где был признан вменяемым. Но после нее я все равно снова забрал его к себе.

Как-то у нас с ним состоялся очень интересный диалог.

– Что мне с тобой делать? Как планируешь дальше жить? – спросил я его, когда он вернулся с экспертизы.

– Спокойно.

– Уточни, пожалуйста.

– Алексей Сергеевич, я вам обещал, что ничего с собой не сделаю у вас на отделении.

– А когда уедешь?

– А когда уеду, я вам ничего не обещал.

Это были слова человека, который принял решение, и не думаю, что его можно было бы переубедить. Свое слово он сдержал. В колонию он уехал спокойно и без эксцессов, дальнейшая же его судьба мне неизвестна. Могу лишь предположить, что задуманное он все же исполнил.

Или еще один. Грабитель банков и убийца инкассаторов. Из петли его вынули в последний момент и совершенно случайно. Странгуляционная борозда была отчетливо видна на шее еще недели две. Попав в тюрьму, он понял, что ему светит от 20 лет в лучшем случае до пожизненного. У него не было ни толики переживаний за многочисленные трупы, он рефлексировал только на тему «мне всего 33, а это уже конец». Он боялся наказания и в суициде видел наиболее простое решение проблемы своей дальнейшей судьбы.

Но людей, готовых добровольно и осознанно расстаться с жизнью, не так уж и много. В подавляющем большинстве случаев речь идет о том, что проходило у нас в историях болезни как «демонстративно-шантажное поведение».

Демонстративно-шантажное поведение

О том, как работают менты и органы следствия, написано много, и заострять на этом внимание я не буду. Мне важно рассказать о другом. Оказавшись в сложной ситуации, любой человек видит очень простой выход. Надо, чтобы тебя боялись, и тогда другие участники ситуации сами захотят тебя исключить из таковой. Сложнее всего в системе спрятать труп: все «головы» наперечет, и это всегда вызывает вопросы. Чужой труп – это статья и куча проблем. И для выхода из сложной ситуации арестанту иногда остается только игра в собственный труп, то есть угроза его появления как весьма весомый аргумент во многих спорах.

Штука в другом. Когда человек находится в состоянии стресса, он не способен адекватно воспринимать окружающую действительность. Он неверно оценивает и интерпретирует действия других людей и загоняет сам себя все глубже в череду собственных ошибочных суждений. И в какой-то момент ему в голову закрадывается мысль, что у него остался последний козырь. Последний аргумент, чтобы разрешить тот или иной конфликт. Даже если этот конфликт существует только в его голове. У такого человека нет цели уйти из жизни. У него цель – пройти по краю. Демонстрируя свою готовность к смерти, он надеется выкрутиться и спастись.

Такие люди нередко совершают брутальные попытки суицида, но с известной долей осторожности. Когда лезут в петлю в ночи – будят сокамерников. Порезав вены – капают кровью на человека с нижней шконки. В процессе лечения таких приходится много разговаривать, и очень интересно наблюдать, как меняется их отношение к событиям, в отношении которых они сами себя накрутили или которые вовсе придумали целиком.

Но бывают и вполне реальные случаи, где такой «поступок» – поступок и действенный способ выйти из обстоятельств, не потеряв лицо. Самое страшное – это ситуация, тем или иным способом смоделированная администрацией. Для меня это было и самое сложное – мне нужно было самому понять, в чем суть, так как ни жулик, ни сотрудники не объясняли прямо, что произошло, а мне надо было «прикрыть жопу» сотрудникам и помочь жулику.

Чаще же всё куда прозаичнее и гаже. Самоповреждающее поведение – это модель, которую человек усвоил еще с детства. Или в детдоме, или в так называемой неблагополучной семье, где поцарапанные вены или горсть съеденных таблеток позволяли добиться сиюминутных целей. Своеобразная форма истерики, когда ребенку идут на любые уступки, лишь бы он перестал. И этот паттерн он потом переносит во взрослую жизнь, пытаясь решить (и зачастую успешно решая) многие жизненные проблемы.

В условиях изолятора это обычно царапаные предплечья или другие части конечностей. Таких я забирал к себе и лечил не глядя: назначал курс терапии нейролептиками сразу дней на семь – десять. Пока такой не разучится вставать с кроватки без посторонней помощи, собирая капающую слюнку обеими руками. Далеко не всегда такая терапия эффективна, но нередко она давала хорошие результаты.

Интереснее с «мастырками» и прочими штуками от серьезных людей. Как я уже говорил выше, манипуляции с собственным здоровьем нередко могут быть чуть ли не единственной возможностью вырваться из ситуации, выиграть время. «Больничка» – одно из немногих мест, которое позволяет не только сменить обстановку, но и отгородиться, хотя бы на время, от некоторых людей. А за этот срок все или само собой уладится, или найдутся варианты решения.

В местах лишения свободы есть термин «мастырка» и соответствующий глагол «мастырить, мастыриться». Это когда человек сознательно причиняет вред своему здоровью с единственной целью – попасть на больничную койку. Вариантов масса. Например, проглатывание «якоря». Из канцелярских скрепок или куска проволоки делается стальной клубок с торчащими во все стороны острыми концами. Этот клубок облепляется хлебным мякишем и проглатывается, после чего происходят занятные процессы с повреждением желудка и необходимостью оперативного вмешательства для спасения «пациента». Или на поверхность тела наносятся небольшие ранки, в которые буквально втирается грязь – для создания локального заражения и воспаления. Есть еще немало способов «замастыриться», но принцип, думаю, понятен.

Люди, которые прибегают к «мастыркам», знают, что их поведение манипулятивно. Их цели очень конкретны. Они прекрасно понимают риски и играют по-крупному. Если съедают «якорь», без хирурга его уже не достать. Если режут вены, то глубоко и конкретно. Заниматься с ними перевоспитанием совершенно бесполезно. Они заранее предполагали вероятность своего попадания на психиатрическое отделение и морально готовы к любым вариантам. Такие мне встречались не очень часто, но я предпочитал с ними договариваться, сократив «лечение» до минимальных формальностей.

Еще один вид демонстративно-шантажного поведения связан с судами и «лихими» людьми. Заключенный имеет не так много возможностей красиво и ярко выразить свое презрение к отечественной правовой системе и показать, в первую очередь самому себе, что он ее не боится. Это всегда своеобразное шоу, к которому человек готовится. Я встречался с несколькими его вариантами.

Подсудимый во время вынесения приговора вскакивает и «вскрывает вены» либо на шее, либо на предплечье. Если удастся залить своей кровью судью – шоу исполнено до конца. Или же по пути от изолятора до суда, в кузове автозака, человек зашивает себе рот нитками, демонстрируя тем самым судье, что он не намерен с ним разговаривать. Однажды у меня был пациент, который в ночь перед судом пришил себе на грудь то ли семь, то ли восемь пуговиц и на следующий день, когда судья задала ему вопрос, он встал и молча задрал майку, оголив торс. Не произнеся ни слова, он сказал гораздо больше, чем опытный оратор в хорошо подготовленной многочасовой речи.

Естественно, после суда, по возвращении в изолятор, таких людей переводили ко мне на отделение. Администрация на них злилась и требовала от меня «воспитательных мер». У меня же они в большинстве случаев не вызывали каких-то негативных эмоций. И я игнорировал рекомендации руководства, ограничиваясь лишь беседами.

Пациенты поневоле

Помимо тех, кого мы выявляли в ходе осмотра вновь прибывших или амбулаторных консультаций, были и те, кто попадал к нам другими способами. Такие ситуации всегда связаны с нарушением режима содержания. Зек – существо очень изворотливое и хорошо приспосабливающееся к любым условиям. Формально соблюдая правила внутреннего распорядка, можно очень лихо и изощренно портить кровь сотрудникам, и делать это так, что в рамках правового поля справиться с тобой практически нереально.

Когда появлялись такие экземпляры, то меня обычно сначала просили с ними «просто поговорить». Если же мои «профилактические беседы» не давали результата, следовал перевод ко мне на отделение. Или моими руками, или же, если я отказывал в такой просьбе, руками дежурного фельдшера в вечернее или ночное время.

А на следующий день уже шел торг между мной и кем-то из оперов или же его начальником. Я настаивал, что госпитализация необоснованна, а иногда и незаконна. Администрация же приводила доводы, почему так надо. В каких-то случаях это были просьбы, в каких-то – безапелляционные указания. И естественно, мы шли друг другу навстречу. Я выполнял их просьбу, а они закрывали глаза на некоторые мои шалости.

Тюрьма – изнанка общества, и, конечно же, столь перверзный и лихой народ не может не тянуться к употреблению алкоголя или запрещенных веществ. В целом, когда человек в состоянии себя контролировать, в этом нет ничего страшного. Даже в тюрьме, даже негодяям нужно иногда расслабляться. И когда это делается аккуратно, без эксцессов и привлечения ненужного внимания, на это смотрят сквозь пальцы.

Алкоголь – чаще всего это брага, сделанная прямо в камере из подручных средств. Запрещенные вещества же «заходят» или в передачах, или с нерадивыми сотрудниками. Сам факт наличия браги – это грубое нарушение режима, и, если человек просто «палился», все решалось силами администрации. Но если такой человек умудрялся нажраться, приходилось вмешиваться уже мне. Забирать к себе, протрезвлять, а затем и проводить «воспитательную медикаментозную терапию».

С веществами то же самое, но реже. Исключение – метадон[14]. Слишком легко им устроить передозировку, а это чревато остановкой дыхания и последующей смертью. Дело вот в чем. При регулярном его употреблении постоянно увеличивается толерантность, а значит, растет разовая дозировка. Когда же случается период ремиссии, толерантность снижается, и ну очень легко перепутать разовую дозу. При этом блокируется дыхательный центр и расслабляется гладкая мускулатура. Человек попросту перестает дышать. Ввод антидота (налоксона) позволяет на время снизить эффект метадона, но у него короткий период действия – 30–40 минут. Дальше снова возникает риск остановки дыхания. Человек засыпает, и все. Не всегда, но риск велик.

Таких переводили ко мне сразу. И, пока метадон не «выветрится», задачей моих санитаров было не давать им спать. Мы делали это просто: выдавали парням швабры и тряпки, заставляя их мыть полы. Часов по шесть – восемь. А уже после – «воспитательное лечение».

А еще были голодающие.

Голодовки

Один из способов взаимодействия спецконтингента и администрации – объявление голодовки. Это реакция отчаяния для одних и способ манипуляции для других.

Если заключенный объявляет голодовку, существует определенный алгоритм. Человек пишет на имя начальника учреждения заявление, в котором излагает свои требования. Они могут быть связаны как с действиями администрации, неправильными с точки зрения заключенного, так и с действиями следственных органов. Такое заявление администрация обязана зарегистрировать и уведомить об этом надзорные органы. Которые, в свою очередь, обязаны провести проверку и, если требования законны, удовлетворить их.

С этого момента голодающий ежедневно осматривается медицинским персоналом, который следит за состоянием его здоровья. При появлении признаков истощения (к примеру, запаха ацетона изо рта) медики должны принимать меры по стабилизации состояния здоровья. В частности, начать принудительное кормление.

Действительность же гораздо кошмарнее. Никому не сдались эти голодовки, и вопрос старались решить до регистрации заявления. Это могли быть и уговоры, и угрозы, и действительно удовлетворение требований, если и когда это было возможно. Нередко в роли переговорщика выступал я. Дело в том, что у меня были свои аргументы. И я умею разговаривать.

Не имеет никакого значения, какие человек выдвигает требования. Голодовка – это крик. Крик отчаяния. И здесь самое важное – разговаривать с ним не с высоты должности, а как с равноправным собеседником. Многие такие случаи связаны с тем, что арестант просто запутался. И терпеливое разъяснение вопросов, которые ему непонятны и из которых выросли его требования, приводит к тому, что человек пишет отказ от голодовки.

Я был заинтересован решить вопрос на месте и желательно – чужими руками. Если проблема была внутри изолятора, я нередко прикладывал кучу усилий, чтобы удовлетворить требования, убеждая нужный отдел сделать-таки свою работу. А все потому, что если это не удастся – он мой.

Логика тут следующая: если человек отказывается от приема пищи, это означает, что он хочет умереть, так как его действия представляют угрозу для его жизни. А это прямое показание для госпитализации на психиатрическое отделение. Чаще всего, когда я переводил к себе таких несговорчивых ребят, «лечение» назначалось им не глядя, формально и превентивно. Сразу в халатик и в надзорную палату. А говорил я с ними уже через пару дней, когда галоперидол и аминазин направят их мысли в нужное русло. Обычно это помогало, человек «выздоравливал» и снимал голодовку. Реже попадались упорные. Тогда я приступал к принудительному кормлению.

Во время такого кормления, помимо необходимости накормить пациента, мы преследовали и другую цель: показать другим заключенным, как это бывает. Запустить волну слухов и домыслов, которые от каждого последующего пересказа будут обрастать все новыми кошмарными подробностями. А все для того, чтобы нас боялись и заниматься этой глупостью приходилось как можно реже.

Итак. Для того чтобы накормить человека, нужна атрибутика. Два санитара. Два сотрудника режимной службы со спецсредствами наготове (наручники, дубинки). Скамейка, шланг, роторасширитель, кувшин с питательной смесью (долгое время я использовал растворимое детское питание, которое забирал у своего сына, так как его у меня было в избытке). Скамейку мы ставили в середину коридора первого этажа, так, чтобы сие действо было видно из «кормушек» как можно большего числа камер. Я надевал фартук из какого-то жесткого красного брезента или клеенки. Хозяйственные перчатки. Надевал заранее и, пока не вывели пациента, ходил и красовался по отделению.

Сотрудник выводил пациента, и его брали под руки мои санитары. Садились вместе с ним на скамейку. Cзади фиксировали руки, а спереди – ноги пациента. Чаще всего никто и не пытался сопротивляться, но шоу должно было быть представлено со всеми задуманными этапами. Бывали иногда и те, кто дергался, тогда число помощников-санитаров увеличивалось до четырех. Сотрудники со спецсредствами наготове стояли у меня за спиной. Я подходил к пациенту с дебильной улыбкой садиста-самоучки, вставлял роторасширитель и начинал пропихивать зонд. Все это действо сопровождалось непрерывными пояснениями санитаров о том, что будет, если я перепутаю отверстия и засуну шланг не в горло, а в трахею, что заливать будем кипящий куриный бульон, и тому подобными шутками. Кстати, попасть зондом в легкие не так уж и сложно. И за этим нужно следить. Дальше скучно. Питательная смесь вливалась потихоньку в голодающего, и он отправлялся обратно в камеру.

Обычно даже самым несговорчивым хватало одного, максимум двух эпизодов кормления. Всем остальным было достаточно самой перспективы. И когда она была достаточно близка – человек писал отказ от голодовки. Ко всем голодающим из тех, что оказывались у меня на отделении, у меня было только одно пожелание. Я настоятельно просил их об одном: «Решайте свои проблемы без моего участия, в противном случае в следующий раз будет хуже».

Традицию этого шоу я нарушил лишь однажды. Это был дед лет семидесяти, сорок или сорок пять из которых он провел в местах лишения свободы. У него была статья за очередной разбой, и, учитывая его опыт, по приговору он должен был ехать на «крытую» (то есть в колонию с особыми условиями содержания, самыми строгими из всех вариантов наказания в виде лишения свободы), куда он очень не хотел. Причины, изложенные им в заявлении о голодовке, были совершенно надуманными и безосновательными, но это мероприятие позволяло ему оттянуть этап на некоторый срок. Ввиду возраста я не назначал ему «превентивной медикаментозной терапии». Уговоры, угрозы принудительным кормлением, «кошмарики» о том, как мы это будем делать, на него не действовали совершенно. Ну, покормили мы его раз, ну два, ну три. И я сдался. Вызвал его к себе в кабинет.

– Если голодаешь, то я должен тебя кормить. Ты это понимаешь?

– Да.

– А мне надоел этот цирк каждый день.

– И?

– Я не буду просить тебя снять голодовку, но, пожалуйста, выпивай сам эту питательную смесь. Так будет проще и нам, и тебе.

– Нет. Должен кормить – корми. Это же принудительное кормление.

С ним я больше не устраивал шоу с кучей народа на всеобщее обозрение, а кормил его в процедурном кабинете. Единственная его просьба при этом заключалась в том, что зонд в пищевод он будет вставлять себе сам: слишком уж грубо и неумело это делал я. В назначенный час мы выводили его в процедурку. Мне ассистировал только один санитар. Дед сам загонял себе зонд, я же вливал смесь и отправлял его обратно в камеру. За время своей голодовки он у меня даже поправился. Через пару недель опера все же нашли с ним общий язык, он снял голодовку и поехал очередным этапом вдаль.

Наркоманы и алкоголики

Запрещенные вещества цикличны: они то обретают популярность, становясь массовыми, то снова оказываются уделом избранных. В какой-то период это может быть кокаин, потом опиаты, а затем психоделики и эйфоретики. Мода на наркотики меняется примерно так же, как и мода на одежду. Возможно, на это влияют некоторые государственные спецслужбы, а может, это естественный ход событий. Суть не в этом. Суть в том, что на протяжении всей истории человечества на одной чаше весов лежит алкоголь, а на другой – все остальные вещества, изменяющие сознание.

С наркозависимыми или же бывшими наркозависимыми я чаще всего сталкивался в рамках своей амбулаторной работы. До отделения доходили в основном персонажи с выраженным абстинентным синдромом или же с нарушениями поведения. Абстинентный синдром требует к себе внимания в первую очередь у опиатных наркоманов.

Запрещенные вещества цикличны: они то обретают популярность, становясь массовыми, то снова оказываются уделом избранных. В какой-то период это может быть кокаин, потом опиаты, а затем психоделики и эйфоретики. Мода на наркотики меняется примерно так же, как и мода на одежду.

Детоксикация в условиях СИЗО – само по себе интересное явление, которое сильно отличается от того, что происходит в городских стационарах. «Стены лечат». Впервые попадая в тюрьму, любой человек находится в состоянии стресса, и наркоман тут не исключение. На фоне сильного стресса абстиненция всегда протекает легче. Во многом потому, что пациент не ждет такого же внимания, как в обычной больнице, и незнаком с привычными схемами лечения синдрома отмены. В первый раз ломку снимать всегда легче, даже с плацебо можно получить отличный результат. Лечение таких пациентов занимает не больше пяти – семи дней, и, если нет сопутствующей патологии, они выписываются, и больше их не встречаешь.

Здесь необходимо уточнить, что же такое есть абстинентный синдром при отмене опиатов. На второй день появляются раздражительность, слабость, нервозность, легкая ломота в конечностях. На третий день ломота усиливается – выкручивает ноги и руки, выламывает позвоночник. К этому добавляются диарея, сопли, головная боль, бессонница, тошнота, рвота. Все это происходит одновременно, непрерывно и на протяжении 5–14 дней, в зависимости от типа опиоида. В случае героина это 5–7 дней, а в случае метадона – 10–14. Но фокус в том, что все эти ощущения очень субъективны. В период ОРВИ при одинаковой симптоматике некоторые люди не могут встать с кровати, а другие переносят инфекцию на ногах, не видя ничего особенного в своем состоянии. Все по-разному себя жалеют.

Особняком стоит проблема последующей бессонницы, когда ломка уже снята. Это один из важнейших факторов рецидива. Когда несколько недель не спишь, единственное желание – сон. Хороший, крепкий сон. А его все нет… Но это не совсем так. Наркоман спит, но спит мало, урывками, обычно не более двух-трех часов в сутки в первую неделю после снятия абстиненции. Затем сон восстанавливается, но медленно и приходит в относительную норму только спустя три – шесть месяцев. Но это полбеды. У пациента нет чувства сна. Он спит, пускай урывками и мало, но спит, а вот ощущения сна нет, отчего появляются еще бо́льшие нервозность, раздражительность, импульсивность. На первом этапе медикаментозная помощь возможна, а иногда и необходима, но не более одной-двух недель. Затем это становится опасно: пациент, который только что избавился от одной зависимости, быстро приобретает другую. И заключенные идут на множество уловок, чтоб выудить у врача снотворное. Все эти уловки можно суммировать строчкой: «У меня больная мама – дайте мне феназепама». Частности тут могут быть красочными, это зависит от уровня развития и фантазии просящего, но смысл всегда именно этот.

У меня был опыт работы в наркологической больнице, и, в отличие от многих психиатров, я не боялся таких пациентов. Наоборот, их лечение было для меня азартным, поскольку занимало мало времени, а клиническая картина менялась ежедневно. Мы лечили как абстинентный синдром – «похмелье», так и психозы, связанные с употреблением алкоголя. В первую очередь это был делирий.

Алкогольный делирий, или, по-простому, белая горячка, – штука, которая встречается не так уж и редко. В обычной жизни многие подверженные запоям люди переносят это состояние на ногах, как грипп или простуду, пользуясь народными методами лечения или же просто пережидая. До психиатрической больницы добираются обычно только те «белогорячие», которые имеют выраженные агрессивные или аутоагрессивные тенденции. В тюремных стенах скрыть такое состояние от посторонних глаз гораздо сложнее, и если самого пациента это часто пугает не так уж сильно, то сокамерников может взбудоражить не на шутку. Поэтому, как я уже говорил, всех, у кого мы подозревали возможность развития делирия, мы лечили стационарно.

Делирий – это состояние помраченного сознания, особенностью которого является сильнейший аффект страха и тревоги, сопровождающийся визуальными и слуховыми галлюцинациями, нередко императивного характера. Это значит, что эти галлюцинации могут заставлять человека что-либо делать помимо его воли, и многие не в состоянии им сопротивляться. Другой особенностью делирия является «двойная ориентировка»: человек понимает, кто он и где находится, но в то же время продолжает пребывать в своих грезах. Для пациента оба эти мира (реальность и грезы) являются подлинными и настоящими. Также для этого состояния характерна суточная динамика: симптоматика имеет тенденцию усиливаться в вечерние и ночные часы, ослабевая днем. Делирий на фоне отмены алкоголя редко длится более четырех-пяти дней.

Алкаши – это хорошие и благодарные пациенты. В основном это мужички 40–50 лет, многие из которых заезжают на тюрьму не первый раз, и им не надо ничего объяснять. А даже если и впервые, то они с детства знакомы с блатной субкультурой и романтикой, так что проблем с ними крайне мало. Ну, кроме лечения самого заболевания. Активная терапия, с капельницами и массивной медикаментозной терапией, занимает от трех до пяти дней. Затем нужны еще одна-две недели, чтобы восстановить сон. И они благополучно отправляются на режимный корпус.

Тоже наши пациенты

Косящие

Когда кому-нибудь рассказываешь про тюремную психиатрию, у всех возникает вопрос про косящих. Почему-то это очень стойкий стереотип: «Должны косить». Поэтому давайте разберемся, кто, зачем и как косит в тюремных стенах.

Сначала по терминологии. Есть симуляция – это когда человек, не имеющий психотической симптоматики, пытается ее изобразить. Аггравация – человек имеет определенную симптоматику, но она выражена слабо и не достигает клинического уровня, а он всеми силами старается представить ее более серьезной, нежели есть на самом деле. Диссимуляция – человек имеет психическое заболевание, но старается его скрыть. И четвертый вариант – это когда пациент, имея одну симптоматику, пытается симулировать проявления другого заболевания.

Далее, цели, которые может преследовать симулянт: решение бытовых вопросов, уход от конфликта, воздействие на следственную ситуацию. Наконец, кураж. Обобщить их можно следующим образом – каждый хочет облегчить себе жизнь.

Начнем с конца. Как я уже говорил, в тюрьме сидит молодое поколение. И кураж ему не чужд. У меня был такой случай. Я получил заявление от заключенного с общего корпуса, в котором тот писал, что в «голове звучит голос», который «заставляет» его делать неприличные вещи. Я пришел на корпус, вывел его из камеры и увидел обычного, совершенно здорового нахального типа, у которого явно нет не то что голосов, а вообще никакой сколько-нибудь значимой симптоматики. Но он решительно настаивал на госпитализации. И я его перевел. На всякий случай. Было непонятно, зачем он это придумал, но лучше перестраховаться, нежели забить. Уже у себя в кабинете я собрал его анамнез, поговорил. И он все с тем же упорством продолжал втирать мне эту дичь про голоса в голове.

В таких случаях я поступал цинично и формально. Я назначил терапию, которая соответствует предъявляемым жалобам, и сказал этому «пациенту», чтобы записался на прием, когда выздоровеет, и мы обсудим дальнейшие действия. Он записался на прием уже на следующий день, попросил отменить лечение и выписать из отделения. Выздоровел.

– Расскажи хоть, зачем устроил этот цирк, все же было понятно с самого начала.

– Это только между нами, доктор?

– Да.

– Я в камере поспорил на два блока сигарет, что смогу симулировать сумасшествие и уехать на дурдом.

– И как?

– Видимо, проиграл, но мне хватит. Я все понял.

– А сколько ты должен пробыть на отделении, чтобы выиграть спор?

– Неделю.

– Ладно. Лечение я отменю, выпишу к концу следующей недели. Не будешь соблюдать правила – продолжу терапию. Понял?

– Да. Спасибо, доктор.

Нет ни малейшего смысла злорадствовать, издеваться или лечить несуществующее заболевание. Это игры, которые всегда были и будут. В каких-то случаях можно и подыграть, в каких-то – пресечь на корню.

Нередко человек начинает валять дурака для решения проблем, возникших внутри изолятора. Есть откровенные жулики. Такие обычно неглупы и понимают, что вряд ли у них получится что-то изобразить. Для ширмы они, конечно, могут предъявлять и галлюцинации, и автоматизмы, и прочие психиатрические феномены, но, оказавшись наедине, мы с ними практически сразу переходили к сути вопроса и способам его разрешения. Опять же, не было единой для всех схемы. Где-то я включался в игру и делал так, как хотел пассажир, где-то отказывал, где-то помогал найти альтернативные пути выхода из его ситуации.

Вот пример. Очередная консультация. Если по формальным признакам я не предвидел сложного случая, то консультировал «на продоле», просто выведя человека из камеры, не стесняясь сотрудника, который эту камеру и открыл. А тут персонаж, пристально заглядывая мне в глаза, заявляет, что ему нужно «поговорить без свидетелей». Что делать. Повели его в кабинет.

– Доктор, я не сумасшедший.

– Я знаю.

– Вы можете мне помочь?

– Пока не знаю. Что случилось?

– Мне надо выйти из хаты.

– Так в чем проблема? Пиши заявление на своего опера и договаривайся.

– Нет. Будут вопросы.

– У кого? И при чем здесь я?

– Дело в том, что в хате есть подозрения, что я сотрудничаю. Это не так. Но если меня переведет опер, то эти подозрения только усилятся.

– На сколько тебя забрать?

– На неделю или две. За это время я все решу.

– Правила знаешь?

– Да.

И я перевел его к себе. Написал диагноз «острая реакция на стресс» и назначил лечение «рациональная психотерапия». Людям нужно помогать, особенно если тебе это ничего не стоит.

Но бывают и другие случаи – когда арестант на протяжении какого-то времени сам себя убеждает, что «съехать на дурдом» может быть весьма неплохой идеей. В таком случае он себя накручивает, многократно прогоняя в голове то, что впоследствии будет предъявлять мне во время консультации. И сам начинает в это верить. Клинически это выглядит как полнейшая профанация, и понять, что это игра, не составляет никакого труда. Но какой бы нелепой ни была его симптоматика, человек настолько сам в нее поверил, что для него это становится правдой. Становится настоящим. Таких нужно было забирать к себе и лечить от симуляции, как бы абсурдно это ни звучало. Хорошо хоть выздоровление и осознание приходили к ним быстро.

Сложнее с теми, кто решился симулировать сумасшествие с целью повлиять на следствие. Цели могут быть разные. Затянуть следствие. Пробить назначение экспертизы (по сути, продлить следствие). Впоследствии обмануть экспертизу, чтобы его признали невменяемым и освободили от уголовной ответственности. Иногда этому потворствуют адвокаты и родственники.

Самые простые случаи – это когда не очень умный человек, проходящий по нетяжелой статье, сам себе придумал, что в больничке ему будет лучше, чем на зоне. И он начинает исполнять. Сначала для сокамерников и сотрудников, «чтоб подтвердили», потом уже для меня или других врачей. Чаще всего вся эта история ограничивалась амбулаторной консультацией, во время которой я терпеливо и последовательно объяснял, почему это плохая затея. Реже такие персонажи были упорными и настаивали на своем. И опять все по кругу. Я их переводил к себе и «ставил на самообслуживание» – назначал терапию, соответствующую тому диагнозу, который они себе сами придумали, и говорил, чтобы приходили, когда почувствуют, что выздоровели. День-два, реже – неделя, и мы имели «очередную победу отечественной психиатрии».

Сложнее с тяжелыми статьями (убийства, преступления против личности и прочее). Этим светят большие сроки. Огромные сроки. И для них «больничка» действительно выход. И нередко они идут ва-банк. Подходят к симуляции более ответственно и последовательно. Готовятся и тренируются. Они понимают, что я – это только первый этап. Разминка. Затем им нужно обмануть экспертизу. А там таких, как я, уже целая бригада.

Симулировать психическое расстройство невозможно. Я не встречал ни одного психически здорового человека, у которого бы это получилось. Точнее, такой обман возможен в двух случаях. Первый – это если человек действительно имеет тяжелое психическое расстройство, но ввиду отсутствия критики к своему состоянию решительно его отрицает и решает, что «нужно косить», начиная изображать симптоматику другого психического заболевания. В таком случае путь тернист, а исход тот же. Экспертиза, статус невменяемого и последующее лечение в психиатрическом стационаре взамен уголовного наказания.

А второй случай – это неглупые персонажи, имеющие достаточный опыт наркотизации. Мы об этом много говорили с Пиночетом.

– У бывших наркоманов есть очень интересный феномен.

– Какой?

– Многие состояния, или в наркотическом опьянении, или в состоянии абстиненции, напоминают собой психозы и состояния при эндогенных заболеваниях.

– И что же в этом такого? Это описано почти в каждом учебнике.

– А то, что при симуляции психического расстройства эти люди не симулируют. Они вспоминают, погружаясь, насколько это возможно, в то свое состояние, и уже именно его предъявляют при осмотре. Но многие наши коллеги-психиатры редко сталкиваются с наркологической нозологией, и такой вариант им даже не приходит в голову. И они принимают эти представления за чистую монету.

Это была очевидная мысль, которая мне не приходила в голову. Зачем вообще что-то придумывать и симулировать, если можно просто вспоминать?

Симулировать психическое расстройство невозможно. Я не встречал ни одного психически здорового человека, у которого бы это получилось.

Не получится симулировать психиатрический диагноз по одной простой причине – это тяжело. Очень тяжело. Для полноценной симуляции необходимо вжиться в роль повсеместно и круглосуточно. И ни один нормальный, здоровый человек не выдержит этого физически. Если в первый день еще можно создать впечатление заболевания, то в последующие на это уже не хватит сил, какой бы крепкой ни была мотивация.

При лечении симулянтов важно другое. Это достоинство. У каждого человека есть достоинство, и признавать, что ты проиграл, не нравится никому. Это оставляет очень тяжелый осадок и злость по отношению к тому, кто «разоблачил». Когда я только пришел в изолятор и мне попались первые такие пациенты, я считал, что нужно, чтобы такой человек признал, что симулировал. Мне хотелось оставить соответствующую запись в истории болезни как символ моей победы. Такие признания человек делает крайне неохотно, через уговоры и продолжительное лечение мнимой симптоматики.

Но Пиночет мне доходчиво и планомерно объяснил, почему так делать не надо и нельзя.

– У нас есть авторитет. Это важно. Этот авторитет построен не только на том, что нас боятся, но и на том, что нас уважают. Знаете почему?

– Почему?

– Можно сколько угодно заниматься карательной психиатрией, но никогда нельзя трогать достоинство человека.

– Не понимаю.

– Лечение человек может стерпеть. Он к нему готов еще до того, как попадет на отделение. А признаваться в своей слабости никто не любит. Да и незачем это. Это не нужно ни вам, ни ему.

– И?

– Если вы назначаете лечение по формальному признаку, ставите пациента на самообслуживание, не надо ждать, что он придет и скажет: «Доктор, все голоса я выдумал, чтобы избежать уголовной ответственности, на самом деле их нет, а я осознал, как нехорошо притворяться больным, и больше никогда так не буду». Он это знает, вы это знаете. И этого более чем достаточно. Если такой пациент говорит, что лечения ему хватит, то это означает, что лечения ему хватит, и не надо лезть к нему в душу в поисках признания и раскаяния. Это позволит человеку сохранить лицо. Он сыграл в игру. Мы сыграли в игру. И разошлись как в море корабли. Человек может простить все, кроме утраченного достоинства. Помогите ему его сохранить.

Хотя у меня был случай, когда я помог одному человечку косить.

Наши с ним отношения длились больше года. Он пытался симулировать все: от слабоумия с нарушениями поведения до эпиприпадков и «голосов». Он несколько месяцев терпел чудовищные дозировки нейролептиков, но продолжал настаивать на своем. Он был похож на бледную тень и мог передвигаться только держась рукой за стену. Его стойкость ставила меня в тупик и восхищала. У него было достоинство, которое невозможно даже задеть. И сдался я. Я отменил ему все медикаменты и, когда он немного пришел в себя, вызвал для разговора. Выгнал из кабинета всех свидетелей и признал, что он победил. Единственное, что я могу сделать, сказал я ему, – научить, как изображать болезнь. Он ничего мне не ответил, только кивнул.

На протяжении примерно недели перед тем, как он уехал на экспертизу, я объяснял ему теорию и показывал на примере других пациентов отделения, как выглядит клиническая депрессия. И у нас с ним получилось. Почти. Экспертиза не смогла разобраться в вопросе его вменяемости, но признала временно невменяемым и нуждающимся в лечении на ближайшие полгода. С последующим проведением повторной экспертизы.

Значит, видимо, в очень редких случаях косить можно.

Педофилы

Неоднозначная вещь и вечная головная боль – это «табуированные» статьи. Статьи за преступления на сексуальной почве. Проблемы с ними начинаются с самого прибытия подозреваемых в таких преступлениях в изолятор. Они всегда неоднозначны, и во избежание потенциальных конфликтов и режим, и опера стараются их сбросить на мое отделение. Под любым предлогом. Мне же они тоже ни за чем не нужны, особенно когда их много.

Проблема вот в чем. От ментов они приезжают уже «накачанные». Менты очень любят стращать их историями, как над ними будут издеваться в изоляторе. А реальность в том, что они никому не сдались и никто издеваться не собирается. Но они уже сами себя так накрутили, что боятся собственной тени, и основной риск с ними – это членовредительство и суициды.

Почему-то большинство людей, которые проходят по этим статьям, имеют слабую, мягкую, подверженную внешнему влиянию психику, а еще они капризны и истеричны. Не все. Но очень многие. И со временем, даже если опера подобрали им спокойную камеру, где их никто и пальцем не трогает и даже, наоборот, все относятся к ним с пониманием и стараются помочь, они все равно продолжают накручивать себя, и тут уже приходится забирать их к себе или после их слез, соплей и уговоров, или после неуклюжих попыток членовредительства.

Обычно им нужно от нескольких недель до нескольких месяцев, чтобы освоиться в новых условиях и перестать нуждаться в опеке. Но бывали и случаи, когда их было реально опасно выписывать с психиатрического отделения на режимный корпус. В основном это касалось тех, в чьих деяниях фигурировали совсем маленькие дети, скажем до девяти лет. С теми, у кого были подростки, немного попроще.

Персонажи, совершающие преступления против личности, особенно на сексуальной почве, всегда выделяются из общей массы заключенных. У меня был один санитар, неглупый парень. Закончил мореходное училище. Так вот, когда я его спрашивал, что он думает о том или ином арестанте с «табуированной» статьей, то у него был единственный критерий. Он мог сказать: «Да, похоже на подставу» или «Не, статья его. Сладенький он». Я не буду развивать эту мысль, его мнение имело больше чувственное обоснование, нежели критическое. Но он, похоже, всегда оказывался прав. И со временем я научился видеть те признаки, которые он тоже видел, но не мог объяснить словами.

Обычно люди, которых закрыли по подозрению в сексуальном преступлении, нехотя говорят о содеянном. И дело здесь не столько в нарушении закона, сколько в понимании аморальности содеянного. С такими приходилось общаться без свидетелей. Один на один.

Я не следователь и не судья. У меня никогда не было цели детально восстановить картину преступления. Мне было важно понять, действительно ли человек совершал то, в чем его обвиняют, так как нередко такие тяжелые статьи используются в своих целях сотрудниками (к примеру, для поднятия раскрываемости) или родственниками (к примеру, для решения жилищного вопроса). В реалиях нашей страны, увы, такие манипуляции не редкость.

Но независимо от того, обоснованное обвинение или нет, человек не хочет о нем говорить. Из материалов уголовного дела мне было доступно только обвинительное заключение. Этого мало, но для начала достаточно. Я смотрел в эту бумагу и спрашивал: «То, что здесь написано, – ваше?» И дальше внимательно смотрел на реакцию. Вариантов ответа было несколько.

Человек или прямо соглашается, что статья его, или мнется, жмется, но тоже соглашается. Это хорошо. И я не интересовался, кто там кого и сколько раз. Только если он рассказывал сам. А у таких нередко есть потребность, внутренняя потребность, рассказать о себе и случившемся. К примеру, у меня был пациент, который развращал с девяти до двенадцати лет своего пасынка, сына жены от первого брака. Это продолжалось более трех лет, и спалился он случайно, когда фотографии, что он делал, нашли сотрудники ФСБ, которые смотрели содержимое его компьютера по подозрению в какой-то коррупции. Эта тайна, которую он носил в себе, его тяготила, он не мог ни с кем об этом поговорить. Он понимал ответственность. Но все равно не мог остановиться. И все эти годы он готовился к тому, что его могут поймать. Наш разговор был большим облегчением для него. Естественно, у него были и тревога, и бессонница, и прочие штуки, характерные для острой реакции на стресс. Но, после того как я его стабилизировал, он стал полностью адекватен и больше не нуждался в моей помощи.

Другой сценарий: человек с ходу заявляет, что его оклеветали и статья не его. Это тоже хороший вариант. Но здесь я уже начинал расспрашивать, что привело к такому занятному результату, как то, что мы беседуем об этом в моем кабинете. Опять же – или это внутрисемейный конфликт, или менты. Вот чудовищный пример. Электрик средних лет. Жена, двое детей, признаки алкоголизма и черная сумка для инструмента, куда влезала пара полторашек дешевого пива. И вот стоит он недалеко от своего дома, чуть в стороне от крыльца магазина, где и купил это пиво. К нему подходят две девчули лет по 12–13 из «социально неблагополучных семей». И начинают до него докапываться. В прямом смысле этого слова.

– Дяденька, а сколько времени?

– Семь вечера.

– Дяденька, а у тебя есть сигаретка?

– Нет.

– Но ты же куришь, значит, есть!

– Нет, это последняя была.

– Дяденька, а угости пивом.

– Нет.

– Дяденька, ну у тебя две баклажки, угости пивом.

И тут мужик в сердцах не сдержался и говорит:

– А может, вам еще и … показать?!

– А давай, дяденька!

И этот товарищ не нашел ничего лучше, чем расстегнуть штаны и достать свой «болт». Все же пива он уже выпил. Как назло, именно в этот момент проезжал наряд ППС, и менты, вместо того чтобы просто дать этому дегенерату по морде или, на худой конец, закрыть его по хулиганке, «раскрывают» особо тяжкое преступление – действия сексуального характера в отношении лиц, заведомо не достигших четырнадцатилетнего возраста. И как такому вот человеку объяснить сначала, за что он попал в СИЗО, а спустя полгода – за что он получил 14 лет? Как тут не полезть в петлю?

Межличностные разборки, где одна сторона использует уголовно-исполнительную машину то для удовлетворения меркантильных интересов, то для самоутверждения, а то и просто по глупости, – отдельный вид ублюдочности. Здесь и женщины, которые изощренно подкладывают дочерей-подростков пьяному сожителю. Причем самого разврата может и не быть, главное – сделать фото и втолковать ребенку, какие показания давать. И подростки, которые хотят отомстить отчиму. И не очень умные восемнадцатилетние юноши, вступившие по обоюдному согласию в связь с пятнадцатилетними и попавшие в немилость у родителей этих пятнадцатилетних.

Наконец, самый паршивый вариант. Подследственный во время нашей беседы начинает юлить и петлять. На ходу придумывая какую-нибудь чушь, нередко тут же ее забывая и придумывая новую, противоречащую первой. Обычно это говорит о том, что за формальным обвинением стоит куда более мерзкая тайна, которую он боится разболтать. По большому счету мне все равно, но это разъедает человека изнутри и усугубляет клиническую картину.

Это может быть и отвратительно, и интересно. Такой пациент может скрывать как какую-нибудь банальщину, так и мерзоту, достойную главы книги Крафт-Эбинга. С такими больше всего проблем. Таким был, к примеру, один батюшка, историю которого одно время очень любили различные СМИ. Он не лежал у меня на отделении, поскольку к нему было пристальное внимание со всех сторон и администрация оберегала его всеми силами. Я общался с ним в рамках консультации, по его же просьбе. И когда я спросил у него: «Статья ваша?», я ожидал, что он решительно это опровергнет, скажет, что это политические игры или что-то подобное. Но его ответ меня неприятно поразил. Он начал пересказывать то, что я уже читал в средствах массовой информации, и параллельно с этим пытаться это опровергать, причем каждую историю он опровергал разными версиями, пристально заглядывая мне в глаза, пытаясь определить, какая версия покажется мне более правдоподобной. И с каждой минутой нашего разговора во мне крепла уверенность в том, что статья его.

В моей практике было немало случаев, когда люди с «табуированными» статьями сидели без особых проблем. Конечно, такая статья дает повод, и не один, для лишних расспросов и претензий, но не является приговором в арестантской среде.

Что интересно – вопреки устоявшемуся мнению о том, что в «касту неприкосновенных» попадают все насильники и педофилы, на деле это далеко не так. В нее попадают не за статью, которую прикрепил к человеку орган государственной власти, а за то, что человек собой представляет «по жизни». В моей практике было немало случаев, когда люди с «табуированными» статьями сидели без особых проблем. Конечно, такая статья дает повод, и не один, для лишних расспросов и претензий, но не является приговором в арестантской среде.

Вот пример. У себя на отделении я долгое время держал одного достаточно пожилого дядьку. Статья у него была за «действия сексуального характера в отношении лица, заведомо не достигшего четырнадцатилетнего возраста». Это был случай, когда передо мной оказался настоящий, клинический педофил с официально выставленным диагнозом. Пока в Питере был жив один профессор, который занимался его лечением, у этого человека была стабильная ремиссия. Когда же профессор умер, пациент продержался около двух лет. И потом сразу заехал ко мне. Его страстью были молодые мальчики, или юноши, в возрасте тринадцати – пятнадцати лет. За аналогичные преступления он имел два срока. Один в 80-х, другой в 90-х годах. И он не был опущенным. Более того – во время отбывания этих сроков он работал в колониях на должности повара. Думаю, не надо объяснять, почему дорога к такой должности закрыта для опущенных. В общем, он умел себя правильно поставить в коллективе заключенных, добиться того, чтобы к нему не было никаких лишних вопросов.

Диагнозы на отделении

Пациенты и ситуации, описанные мной выше, – это то, что можно назвать «тюремной спецификой». Нет, в них нет ничего сверхординарного, и любой специалист из «гражданской» больницы справился бы с ними не хуже меня. Но все эти пациенты, с их симптомами, проблемами и судьбами, имеют одну общую черту. Причина тут – тюрьма. Они приходят, уходят, освобождаются, попадаются снова, но их психические расстройства ситуативны и преходящи. А как же с настоящими сумасшедшими? Они ведь тоже совершают преступления. Верно. И сейчас о них подробнее.

Судьба человека, страдающего тяжелым психическим заболеванием (эндогенным или грубым органическим расстройством), в пенитенциарной системе имеет два этапа – до прохождения СППЭ (судебно-психолого-психиатрической экспертизы) и после. Если экспертиза признает такого человека невменяемым, она рекомендует суду освободить его от уголовной ответственности и направить на принудительное лечение. Но решение о принудительном лечении принимает суд. И делает он это не сразу после экспертизы (что было бы логично), а по окончании следствия, которое в нашей стране может длиться непредсказуемо долго. Все это время будущий «принудчик» содержится у меня на отделении, откуда в дальнейшем и отправляется напрямую в больницу. Самое приятное в пациенте, который прошел экспертизу и вернулся на отделение, – это выписка. Документ, больше всего напоминающий эпикриз из гражданской больницы. Он позволял лучше понять больного и узнать о нем важную информацию. Дело в том, что эксперты, в отличие от нас, имели доступ и к материалам уголовного дела, и к медицинской документации из «гражданских» больниц, а также могли общаться с близкими пациента. И они были обязаны все это учитывать, так что у нас была более-менее достоверная информация о пациенте, а не только сам человек и то, что я мог в нем разглядеть.

Практически все психические расстройства имеют как периоды обострения (психоза), так и периоды ремиссии, когда проявления заболевания могут быть и вовсе незаметны неспециалисту. Наиболее «простыми» были люди с хроническими заболеваниями, нередко имеющие инвалидность и состоящие на учете в ПНД, но находящиеся в состоянии стабильной ремиссии; их заболевание не имело прямой связи с их преступлением.

Обычно это были нетяжелые статьи, связанные с воровством, хулиганством или еще какой глупостью. Реже – убийства или тяжкие телесные. Но, повторю, это были преступления, не связанные напрямую с заболеванием. «Простой» этот случай потому, что он легкопрогнозируем и понятен. Основная наша задача состояла в поддерживающей терапии и создании щадящей среды, чтобы избежать возможных обострений заболевания.

Но бывали и острые больные – те, которых мы выявляли на сборном корпусе или в приемнике. Это могли быть как хроники, неоднократно лечившиеся в психбольницах и состоящие на учете в ПНД, так и впервые попавшие в поле зрения психиатра люди, совершившие преступление в состоянии психоза. В этом же состоянии они попадают в изолятор, и мы оказываемся перед необычной моральной дилеммой: лечить или не лечить.

Дело вот в чем. Такой человек ранее не имел соответствующего анамнеза и хоть каких-нибудь доказательств наличия психического расстройства. Чаще всего выход в ремиссию после первого психотического эпизода достаточно хороший. Может практически не быть негативной симптоматики, личность остается сохранной, нарушения мышления минимальны. Если этот человек по каким-то причинам захочет скрыть факт психоза, который он перенес, то при прохождении СППЭ ему это, скорее всего, удастся.

А ведь от поступления такого человека в СИЗО до его отбытия на экспертизу может пройти и неделя, и несколько месяцев. Если начать его лечить так, как положено, велика вероятность вылечить психоз и вывести его в ремиссию до экспертизы. Если же не лечить – есть риск очередной опасной ситуации. Но тогда больше шансов, что его правильно оценит экспертиза.

И как быть?

Это стало одним из первых искажений в нормальной нравственности, с которым я столкнулся в СИЗО. И я как-то очень просто с ним сжился, даже не замечая в дальнейшем, что что-то тут не так. Здесь возникает чудовищная логика, непонятная нормальному врачу: надо лечить так, чтобы и не вылечить, сохранив внятную клиническую картину для экспертизы, и все же подлечить, чтобы пациент не был опасен ни для себя, ни для окружающих.

Вот основные диагнозы, с которыми люди признавались экспертизой невменяемыми в понимании уголовного права.

Шизофрения

Всех всегда интересует вопрос: «А что шизофреники?» А ничего.

Шизофрения характеризуется двумя видами симптоматики, положительной и негативной. Положительная симптоматика – верхушка заболевания, которая проявляется в первую очередь в период психоза. Бред, галлюцинации, автоматизмы, грубые нарушения мышления. Негативная симптоматика – основа, фундамент заболевания: у человека снижается (вплоть до полного отсутствия) эмоциональная и волевая сфера. Это если очень кратко.

Когда у нас на отделении появлялся пациент с шизофренией в период обострения, его лечение ничем не отличалось от того, что происходит в обычной психиатрической клинике. Но штука в том, что люди содержатся в СИЗО гораздо дольше, чем в обычных больницах, и большинство все же находятся в состоянии ремиссии. В связи с этим меня всегда удивляло следующее: у психически больных людей удивительно крепкая психика и высокая стрессоустойчивость. Они гораздо легче переносят коммунальные неудобства и ситуации, которые нормального человека могут довести до нервного срыва.

Однажды у меня на отделении оказались два Бога – два пациента с диагнозом «шизофрения», бредовая фабула которых состояла в том, что каждый из них считал себя Богом. Один был «посланник божий, то есть Бог в теле человека», как он сам говорил. А другой – «творец всего сущего, который пришел посмотреть, что у него получилось». Меня охватил азарт и одолело любопытство. Я задумал посадить их в одну камеру (палату) и посмотреть, что будет. Сказал о своем намерении Пиночету.

– Не надо этого делать.

– Почему?

– Потому что ничего не будет.

– Но как так? Они же должны выяснить, кто есть кто!

– Нет, Алексей Сергеевич, ничего не будет.

– Но можно, я все же это сделаю?

– Ну сделайте.

Его эта моя идея немного раздражала. Даже не сама идея, а то, что я не понимал, почему ничего не будет. Он считал это настолько очевидным, что даже не пытался мне объяснить механизм. Я вызвал к себе в кабинет бригадира санитаров и дал ему задание: посадить этих двоих в двухместную камеру и установить за ними усиленное наблюдение. На всякий случай. Мало ли что.

Но Пиночет оказался прав. Это был один из самых скучных моих экспериментов. Два пациента очень быстро нашли общий язык и отлично делили быт и досуг. У них не было ни споров, ни претензий. Ничего. Мне потребовалось несколько дней, чтобы объяснить этот феномен самому себе и понять, почему моя затея вызывала раздражение у Пиночета. А все достаточно просто. Шизофрения – глубоко индивидуальное заболевание, разъедающее человека изнутри. У пациентов нет ни сил, ни мотивации пытаться кого-то убедить в своих идеях, и межличностное взаимодействие чаще всего ограничивается бытовыми моментами. Так вышло и на этот раз.

Спектр преступлений, которые совершают эти пациенты, невероятно широк. В конце концов, это такие же люди, как и все остальные, подверженные тем же страстям, что и все. Отличие в следующем: зачастую эти преступления нелепы, вычурны и не несут прямой выгоды. Если такой человек угоняет велосипед, то не для того, чтобы выгодно продать, а для того, чтобы было легче двигаться вдоль железной дороги в двадцатиградусный мороз. Если выносит одежду из супермаркета, то не с целью наживы, а потому, что на футболке был нарисован розовый слон, который ему подмигнул. Если поджигает пожарную часть, то потому, что «не будет пожарников – не будет и пожаров».

Отдельно стоит поговорить о жестоких преступлениях, совершаемых под воздействием императивного галлюциноза (это когда «голоса» заставляют убить близкого или случайного человека, аргументируя это обычно или угрозой жизни пациента, или глобальной необходимостью). Следующая идея, вечная жвачка для мозгов, – не моя, а Пиночета. Он вложил мне ее в голову, и я до сих пор не уверен, что знаю правильный ответ.

– Болезнь, психоз лишь прикрывает личность, но преступление совершает личность, а не болезнь.

– Это как?

– В протоколах экспертизы пишут, что «в момент совершения преступления индивид не отдавал отчета в своих действиях, не понимал их смысла и последствий». Это является поводом для признания человека невменяемым, а впоследствии и для освобождения его от уголовной ответственности.

– Так и есть.

– Но в мире десятки, сотни тысяч больных слышат голоса, которые приказывают им взять топор и убить маму, папу или сестру.

– И?

– Но берут топор из них единицы. Остальные как-то все же справляются с этим недугом. Так же как и психически здоровые – кто-то способен на убийство, а кто-то никогда не возьмет в руки оружия. Я хочу сказать, что болезнь здесь совершенно ни при чем. Болезнь не затрагивает морально-нравственных качеств человека, насколько бы глубокой эта болезнь ни была. Убивает всегда личность.

И у меня так и нет доводов, чтобы спорить с этой его точкой зрения.

Мании

Маниакально-депрессивный психоз, сейчас именуемый биполярным расстройством. Если опять очень кратко, есть три основные составляющие этого заболевания: настроение, физическое состояние и когнитивная активность. Триада. Если мы говорим о депрессии, то триада со знаком минус, если о мании – то со знаком плюс. Мания обычно начинается плавно и приятно. У человека хорошее или очень хорошее настроение, устает он гораздо меньше, чтобы выспаться, нужно все меньше и меньше времени, голова работает лучше, появляются классные идеи, а рутинная работа получается гораздо лучше и быстрее. Потом все ускоряется лавинообразно и в некоторых случаях заканчивается «маниакальным ступором» – это когда все происходит так быстро, что ни тело, ни голова не успевают, и человек «зависает».

В тюремных стенах МДП встречается реже, чем шизофрения, но все же бывает. Преступления чаще всего совершаются в состоянии мании и носят максимально нелепый характер. Хотя бывает по-разному. Около года у меня на отделении жил художник. Настоящий, с профильным образованием и шикарными пейзажами, которые он умел писать чем угодно и на чем угодно. В состоянии ремиссии он был адекватен и приятен в общении. На прием он записывался почти ежедневно, и единственная его жалоба была на то, что здесь скучно. Он ни о чем не просил, но однажды я сдался и попросил его составить список принадлежностей для рисования. Он заказал альбом формата А3, кисти, акварель и карандаши. Я все купил. Моим условием было написать десять пейзажей для отделения. Он их написал быстрее чем за неделю, и они были прекрасны. Настолько, что я не поленился и доехал до «Икеи», где купил десять рамок. Мы развесили их на первом этаже, между палатами, и они были настоящей моей гордостью. Мы с ним даже обсуждали идею сделать мой ростовой портрет маслом на холсте. Но к тому моменту, как я собрался покупать краски, он осудился и уехал на больничку. И слава богу. Все-таки это пошлость.

Но все это было возможно благодаря поддерживающей терапии, которую мы ему подобрали. Поступил же он в чудовищно разобранном состоянии. Во время нашей первой беседы он был безобразно весел, шутил и острил по поводу каждого моего вопроса. Он понимал, где находится, но это его совершенно не заботило: «Везде живут люди, почему бы и мне здесь не пожить». Постоянно перескакивал с одной мысли на другую и фонтанировал всевозможными идеями. Свое преступление он совершил в точно таком же состоянии. Его задержали за незаконное пересечение границы с Эстонией. Он решил, что будет прикольно нарисовать портреты таможенников с той стороны границы, но загранпаспорта у него не было. В итоге он решил добраться до другого государства вплавь, а там уже пойти на погранпункт рисовать работников. Не фартануло. Не переплыл.

Пока его задерживали, катали по судам и изоляторам временного содержания, он успел подружиться с огромным количеством сотрудников различных ведомств. Неизменно он всех подкупал тем, что быстро и очень классно рисовал их портреты, зачастую прямо в протоколах допросов. Ему дают бумаги для ознакомления, и, пока сотрудник отвлекается на пару-тройку минут, он делает его портрет.

Как и у шизофреников, у пациентов с МДП высокая стрессоустойчивость и крепкая психика. Поразительно другое – в тюремных стенах они крайне редко переходят в депрессивную фазу. Вернее, переходят, но это казуистика – один-два случая в год, и то не всегда. Руководство об этом не знает и снабжает учреждения совершенно ненужным объемом антидепрессантов, которые долго и мучительно ищешь, куда пристроить. А вот войти в новую волну мании они вполне могут. И здесь самое главное – вовремя распознать начало, чтобы обойтись минимальным лечением и последствиями.

Слабоумие

Олигофрены. Умственно отсталые. В Международной классификации болезней (МКБ-10) есть градация на легкую умственную отсталость (дебилы), умеренную легкую отсталость (имбецилы) и тяжелую умственную отсталость (идиоты). Последние – это лица, нуждающиеся в постоянной опеке и надзоре. В некоторых случаях они могут произносить пару слов и даже держать ложку. Такие живут либо в семьях, либо в специализированных учреждениях. Имбецилы иногда знают с десяток слов, могут одеться и поесть самостоятельно. Преступления они совершают крайне редко, а если совершают, то это или тяжелый вред здоровью, или убийства на высоте аффекта. Их могут отправить на принудительное лечение, но стараются сделать это, минуя следственный изолятор. Хоть в чем-то у судей и ментов срабатывает гуманизм. И слава богу.

Пока его задерживали, катали по судам и изоляторам временного содержания, он успел подружиться с огромным количеством сотрудников различных ведомств. Неизменно он всех подкупал тем, что быстро и очень классно рисовал их портреты, зачастую прямо в протоколах допросов.

А вот с дебилами интереснее. Многие из них неплохо социализированы, и, если не присматриваться, они могут и не выделяться в общей массе прохожих. Для себя я выделил два вида таких пациентов. Первые – это «одуванчики»: наивны, добры, открыты и искренни. Если они и совершают уголовный проступок, то это воровство или хулиганство. Наивное, глупое, нелепое и вызывающее улыбку у всех, кроме ментов, которым нужно делать показатели. Они мне нередко помогали в работе – например, когда требовалась нянька для ухода за соматически тяжелым пациентом, чтобы и кормить человека с ложечки, и менять ему простыни по нескольку раз в день. Я никогда не принуждал их к этой работе, а это именно работа, тяжелая работа. Они с удовольствием это делали. Потребность помогать кому-либо у таких людей врожденная, и этим они мне очень близки.

У нас был пациент с диагнозом «легкая умственная отсталость», которого судили за мошенничество. Крайне необычная статья для человека, который живет в ПНИ (психоневрологический интернат), лишен дееспособности и словарный запас которого, дай бог, насчитывает 25 слов. А сделал он вот что: с той скудной пенсии, что ему платит государство, он несколько месяцев откладывал деньги, на которые купил ноутбук и флешку с мобильным интернетом. Когда у него появился этот инструмент, он развернул свой жутко циничный черный бизнес – стал за небольшую денежку давать другим пациентам ПНИ смотреть порноролики из интернета. Он смог так «проработать» несколько месяцев, пока кто-то из постоянных зрителей не сдал его администрации.

Он был безобразно добродушен и открыт. Мне он напоминал одного из многочисленных персонажей книги Власа Дорошевича «Каторга. Сахалин» (я бы рекомендовал ее к прочтению решительно всем, кто желает лучше понять ту самую таинственную русскую душу):

Он тот же искренний, самоотверженный и преданный друг каторги. Как «дурачок», он освобожден от работ и обязан только убирать камеру. Но Шапошников все-таки ходит на работы, и притом наиболее тяжкие. Увидав, что кто-нибудь измучился, устал, не может справиться со слишком большим «уроком», Шапошников молча подходит, берет топор и принимается за работу.

Мои санитары нередко привлекали его к грязному труду (например, когда надо было помочь помыть лежачего пациента или перестелить его уделанные простыни), за что расплачивались с ним сигаретами и печеньем.

Вторые – постоянный источник конфликтов и проблем, и справляться с ними было возможно только воспитательными мерами, в том числе и медикаментозными. Это настоящие моральные дегенераты, которые при наличии шанса получить примитивное удовольствие в виде, к примеру, алкоголя или маленькой девочки не видят и не понимают никаких преград. Они могут без всякого сожаления убить за бутылку водки, изнасиловать школьницу или ограбить старуху просто потому, что могут.

Как-то под конец рабочего дня ко мне в кабинет постучался один из оперов и попросил принять человечка.

– Что с ним? – спросил я

– Да хер его знает. Сидит и молчит. Его уже с трех камер на лыжи поставили.

– И без меня никак?

Я совершенно не хотел в тот момент работать.

– Леша, посмотри, пожалуйста, я его уже привел. Он в коридоре стоит.

– Ладно, заводи.

И он завел в кабинет коренастого парнишку 25 лет. Угрюмого, смотрящего в пол и совершенно индифферентного к происходящему вокруг него. Диагноз у него был написан на лице, и как я его пропустил в сборном – непонятно. Но пропустил. Оперативного сотрудника я обрадовал почти сразу – сказал, что заберу его к себе на отделение.

Раскрыв бланк истории болезни, я начал стандартный опрос, в том числе спросил его о содеянном. У него была статья за убийство.

– Статья твоя?

– Моя.

– Кого убил?

– Коляна.

– Кто это?

– Напарник мой.

– А нафига ты его грохнул?

– Испугался.

– Чего?

– Что он может меня вы….

– Давай подробнее.

– Мы бухали у меня дома. Выпили около литра водки. Он уснул, но подозрительно уснул. А я понял, что сильно пьян, и если сейчас усну с ним рядом, то он может меня вы… в жопу, пока я в отключке.

– И?

– Ну, у моего отца ружье есть. Я пошел, взял его и выстрелил Коляну в голову.

– А дальше?

– А дальше я лег спать. Разбудили меня менты, которых вызвали соседи.

Всю эту историю он рассказывал обыденно, без толики сожаления или хоть каких-то эмоций.

– Как считаешь – правильно ли ты поступил? – спросил я его.

– Как мог, так и поступил.

Его раздражали мои вопросы. Он не понимал, чего я от него хочу. У меня на отделении он дождался экспертизы, а потом уехал на больницу. Никакого лечения он не получал. Нечего там было лечить.

Энцефалопатии

Это обширная группа, в которую я включаю как диагнозы органического поражения головного мозга, включая эпилепсию, так и личностные патологии по органическому типу. В сущности, они не различаются, и дифференцировать их может быть интересно только узким специалистам. Это всегда «приобретенное» заболевание – вследствие черепно-мозговых травм, злоупотребления алкоголем или наркотиками, некоторых соматических заболеваний. Или же совокупности этих факторов. Чаще всего такие пациенты условно адекватны и эмоционально сохранны.

Если упрощать, то это обычные люди, которые не особо выделяются из общей массы заключенных. Для меня всегда было загадкой то, в каких случаях экспертиза признает их невменяемыми, а в каких – вменяемыми. Лотерея.

Как правило, это неинтересные и простые с точки зрения патологии пациенты. Но были и случаи, которые запали мне в память, например один «старик».

К нам поступил пациент, мужичок лет пятидесяти, по какой-то простой статье, вроде воровства или побоев. Он уже прошел экспертизу и был признан невменяемым. С брутальным алкоголизмом в анамнезе, множественными ЧМТ и стандартно сложной судьбой. Но суть не в этом.

Он был глубоко «дементным». Пустым. Из всех вопросов, которые я ему задавал, он смог ответить только, как его зовут. За три месяца на отделении он не запомнил имени ни одного сотрудника. Меня поразило его состояние. Я впервые видел приобретенное слабоумие в таком раннем возрасте. Когда пациента увели из кабинета, я спросил у Пиночета:

– А что же делать, чтобы не стать таким же к этому возрасту?

– Не переживайте, Алексей Сергеевич, психиатров увольняют с работы только с формулировкой «в связи со смертью на рабочем месте».

И рассказал историю про своего коллегу, который почти до девяноста лет вел прием в одной из больниц. Однажды после завершения рабочего дня он долго не выходил из кабинета, но на это никто не обратил внимания. Он часто задерживался. Вечером уборщица, зайдя в кабинет, увидела тело, уткнувшееся головой в открытую историю болезни. Сердце.

В какой-то степени меня это успокоило. «Смерть на рабочем месте» – вполне достойное завершение карьеры. Особенно в почтенном возрасте.

Но чаще это возрастные пациенты, и для меня большой головной болью было их соматическое здоровье, особенно если у них проявляются энурез или энкопрез. В таких случаях спецконтингент их почти никогда не обижает, лишь старается переложить эту заботу на плечи администрации. А для меня это было настоящей проблемой.

При размещении таких «стариков» скученно, в одной камере, они быстро начинают прогрессировать в своем заболевании, то есть деградировать. Резко ухудшается эмоциональный фон – они становятся более раздражительными, вплоть до агрессии, оказываются не в состоянии поддерживать даже примитивный быт, значительно ухудшая эпидемиологическое состояние камеры. Нередки и конфликты внутри самих таких коллективов. При аккуратном же подборе сокамерников они, наоборот, становятся более адекватными, эмоционально стабильными, а многие молодые арестанты находят их интересными собеседниками и явно черпают из их рассказов житейскую мудрость.

Жизнь внутри отделения

Кому на отделении хорошо, кому плохо и почему

Одна из ошибок, которые допускают многие в своих размышлениях о пенитенциарной системе (да и при взаимодействиях с ней), – это стремление отделить медицину от режима. Это в корне неверно. Больница – это все та же тюрьма, и не более. Со всеми ее заморочками и особенностями. Как и в обычной жизни, так и в тюрьме болезнь, будь то реальное заболевание или симулируемое, мнимое или аггравируемое, – это не только проблема сама по себе, но и отличный способ и повод для решения социальных проблем. Как в межличностных отношениях, так и в отношениях человека и государства. В данном случае – человека и администрации.

Когда в тюрьме говорят «уехать на больничку», чаще подразумевают те или иные соматические недуги. Дурдом, психиатрическое отделение, стоит в стороне от этих процессов. И тому есть несколько причин. Репутация психиатрического отделения в учреждении была неоднозначной. С одной стороны, мы несли отпечаток «карательного органа», куда люди попадают не по своей воле. С другой – мы нередко облегчали жизнь тем, кому ее облегчать, по общему мнению, совершенно не стоит.

Однажды к нам в СИЗО привозят человека. Того самого, о котором всю неделю говорили по телевизору. Сначала на пустыре нашли сумки с расчлененными телами детей трех и пяти лет и их матери, которых долго (несколько дней) пытались опознать. Потом, опознав, быстро нашли автора – отца и мужа. Он приехал к нам, и я не смог пройти мимо. Практически не глядя перевел его к себе на отделение. К тому же для этого там были и прямые показания. Не прошло и часа, как меня вызвал к себе один из больших начальников в администрации. Сначала спросил, действительно ли я забрал его к себе, а потом произнес только одну фразу: «Леша, он должен страдать».

Это не было прямым указанием, или намеком, или даже просьбой. Это была нормальная человеческая реакция на преступление, которое совершил этот персонаж. И такие мысли возникают у всех, кто узнает про то, что кто-то совершил нечто подобное. Это касается не только больших начальников, но и арестантов, которые могут оказаться с таким в одной камере. Если вы 24 часа в сутки находитесь вместе на восьми квадратных метрах, очень сложно удержать себя от того, чтобы не начать мстить за все человечество. У меня же на отделении была возможность содержать таких людей и безопасно для них, и относительно комфортно. Насколько это возможно в тюремных стенах. И неважно, сумасшедшие они или нет.

Репутация психиатрического отделения в учреждении была неоднозначной. С одной стороны, мы несли отпечаток «карательного органа», куда люди попадают не по своей воле. С другой – мы нередко облегчали жизнь тем, кому ее облегчать, по общему мнению, совершенно не стоит.

Приведенный выше пример достаточно редкий по своей жестокости. В большинстве случаев речь идет о насильниках, растлителях малолетних и других товарищах, обвиняемых в преступлениях против личности, которые плохо укладываются в рамки общечеловеческих моральных норм. Я всегда старался создать для них нормальную среду, где их не будут ежеминутно тыкать носом в их же проступки. Хватит с них и демонов, которые пожирают их изнутри. А эти демоны всегда просыпаются. У кого-то раньше, у кого-то позже, но от них не удается спрятаться почти никому. Я имел возможность дать им, хотя бы на какое-то время, иллюзию спокойной жизни.

Впрочем, к нам стремились и вполне нормальные люди. Межличностные конфликты не всегда носят открытый и понятный характер. И далеко не всегда их причины можно и нужно объяснять третьим лицам. При пребывании круглые сутки в маленьком коллективе конфликты практически неизбежны. «Вставать на лыжи», «ломиться из хаты» – затея так себе. В каждой следующей хате придется объяснять, почему «съехал». Да и велика вероятность того, что вдогонку прилетит «малява», в которой будет изложена или не совсем та версия, или вовсе выгодная только другой стороне.

А выйти из хаты надо, иначе могут быть очень разные последствия. Вот в таких случаях человек и начинает «играть дурака». Тут, в зависимости от ситуации, у меня было два пути. Простой – я сам шел к операм, объяснял им суть происходящего с тем или иным пассажиром, и мы (вернее, они) решали проблему своими силами. И сложный: я забирал несчастного к себе. Обычно, если человек не совсем идиот, на следующий день у нас бывал достаточно откровенный разговор. Он мне объяснял свою ситуацию, и мы договаривались – сколько ему времени надо, чтобы разрулить проблемы. Неделя, две, реже – три.

Им я практически не назначал фармакологическую терапию или же обходился коррекцией сна и эмоционального состояния. Описанная схема справедлива и для явных (или скрытых) столкновений с администрацией учреждения и органами следствия, которые, естественно, имели рычаги воздействия на заключенных. Такие люди были всегда, они являлись частью отделения и его быта. Повторюсь. Если человек был в адеквате и отдавал себе отчет в своих действиях, то есть являлся условно здоровым, то с ним всегда «заключался договор». Для меня они были не менее важны, чем я для них, ведь они могли выполнять (и выполняли) несколько очень значимых функций.

А именно. Помощь в уходе за тяжелыми пациентами. Например, за алкоголиком или опиатным наркоманом, который находится в состоянии глубокой абстиненции и толком не может сам ни поесть, ни даже встать с кровати. По сути, это роль нянечки, сиделки. Но когда эту роль выполняет человек, который знает, зачем и почему он это делает, то велик шанс быстрее и лучше выходить больного. Следующий вариант – это суицидники, за которыми нужно круглосуточное наблюдение. В этом случае от человека требовалось «схватить за руку в ответственный момент». Кроме того, он ежедневно докладывал мне о своем подопечном, что очень и очень помогало в терапии таких пациентов.

Те же, кто был более опытен и неглуп, выполняли роль своеобразных «психотерапевтов». Чаще всего это были рецидивисты с достаточным тюремным и лагерным опытом, которые потихоньку, изо дня в день помогали мне справиться с лечением пациентов, попавших на отделение в связи с различными острыми реакциями. Такая «внутрикамерная» работа на самом деле куда эффективнее той фармакотерапии, которую я назначал, или изложения особенностей тюремной жизни в моем исполнении. К другому зеку доверия всегда больше, чем к сотруднику. Даже к врачу.

Но были и люди, которые попадали на отделение против своей воли. Вернее, так. Формально у нас все подписывали «добровольное информированное согласие на лечение в психиатрическом стационаре». По закону это согласие должно быть подписано пациентом в течение 72 часов с момента поступления. За семь лет своей работы я не подделал ни одной подписи на таком согласии. Все и всегда подписывают. Естественно, для получения этой подписи в ход шли уговоры, манипуляции, обещания, реже – угрозы. Но по факту не все и не всегда оказывались у нас добровольно.

Обычно это были ситуации, в которых администрация учреждения не справлялась законными или околозаконными методами. Точнее, если ситуация не имеет никакой огласки (в контролирующих органах, общественных наблюдательных комиссиях или СМИ), администрация может решить любой вопрос и без моего участия. Если же есть вероятность огласки, то репрессивные меры должны иметь хотя бы облик законности.

Например, есть человек, который планомерно и принципиально нарушает внутренние правила. И ни уговоры, ни разъяснения, ни угрозы его не переубеждают. Он все равно продолжает гнуть свою линию. Тогда существует простой способ – спровоцировать человека на агрессию. Не обязательно, чтобы пассажир кидался на кого-то с кулаками, достаточно и вербальной агрессии. Проще всего – личные оскорбления. И вот уже имеется формальный повод для того, чтобы вызвать меня. А мне остается только поставить диагноз «острая реакция на стресс, выраженная агрессия». И забрать такого к себе.

Вся штука в том, что я мог игнорировать проверяющие органы, ссылаясь на врачебную тайну. Мог не допускать никого к пациенту, указывая на его нестабильное состояние. И тому подобное. Оказавшись на отделении, такой арестант не вызывал у меня ни гнева, ни злорадства. Я всегда руководствовался все тем же простым правилом: «На отделении должно быть спокойно». Пожелания администрации мне всегда были глубоко безразличны. Если пассажир оказывался адекватным и с ним можно было говорить, по сути, наше взаимодействие ограничивалось разговорами. В конце концов, это были его игры с администрацией, а не со мной. У меня было единственное требование – чтобы он сидел на отделении тихо и не отсвечивал. Спустя неделю-две я его под тем или иным предлогом отдавал обратно операм, и они продолжали свои игры.

Если же человек попадался не очень разумный, несговорчивый, его приходилось лечить. Или в рамках формального диагноза, или же немножко преувеличивая ту симптоматику, которая у него действительно обнаруживалась. Чаще всего лечение состояло в проведении курса терапии классическими нейролептиками внутримышечно. Хватало трех-пяти дней терапии. Реже требовалось семь и более. Чтобы человек «одумался», «задумался», «осознал» и пересмотрел свое поведение.

Откровенных провокаций, то есть ситуаций, целенаправленно срежиссированных конкретно для меня, было не так много. Все же обычно это была череда событий, отношений, случайных и не очень факторов, приводившая к такому исходу.

Помимо условно «социальных» причин, по которым кто-то хотел находиться на отделении, а кто-то стремился его покинуть, были и чисто бытовые. Если у человека есть родственники и некоторая поддержка с воли, то у меня на отделении ему будет очень тоскливо. Если же у человека ни кола ни двора, то ему, наоборот, виделись некоторые преимущества. Сначала о плюсах. Во-первых, как ни крути, но мы больничное отделение. А это означает более качественное и разнообразное питание. Во-вторых, нередко я одевал людей, выдавая им одежду из той, что мне великодушно оставляли другие пациенты или что приходила в виде гуманитарной помощи с воли. В-третьих, режимные требования на отделении мягче, нежели на общем корпусе.

Из отрицательных моментов пребывания на отделении прежде всего вспоминаются ограничения на предметы, которые можно иметь в камере. Мы запрещали буквально все, начиная от одноразовых бритвенных станков и заканчивая сменным комплектом одежды, аргументируя это тем, что «на вторых штанах человек может повеситься». У нас в камерах (палатах) не было розеток, столов и скамеек – с той же формулировкой: «потенциально опасные предметы».

Формальные (и в то же время негласные) правила на отделении были едины для всех. Режимные требования соблюдали все. Без исключений. В случае нарушения следовало «медикаментозное» наказание. При возникновении конфликта наказание ожидало всех участников. Я не вникал, кто прав, а кто виноват, – выслушивал все стороны, но наказывал даже непричастных. К примеру, в камере четыре человека, двое из которых подрались и нанесли друг другу телесные повреждения в виде ссадин и гематом. В таком случае «лечение», а именно инъекционные нейролептики, получала вся камера, вне зависимости от роли в этом конфликте. Даже если человек лежал на шконке, отвернувшись к стенке. Он мог вовремя «постучать в тормоза», но не сделал этого.

Все эти моменты не нужны здоровому человеку. На это и был расчет. Нормальные люди стремились покинуть отделение как можно быстрее. Я же им в этом не мешал или же помогал по мере возможностей.

Психиатрическое отделение обладало некоторым ореолом таинственности и жестокости, имело репутацию фабрики по превращению людей в овощи. Слухи о нашей карательной функции ходили всегда, а мы поддерживали этот наш образ и кичились им. Нередко мы подхватывали рассказы про нас, добавляли к ним деталей, гиперболизировали и превращали почти в реальность. Для человека, не имеющего отношения к «системе», для нормального человека, такие штуки – верх цинизма и издевательств. Нам же, и мне в частности, это было просто смешно и забавно.

Так, одна из историй, которая длительное время курсировала по учреждению, – это «легенда о крюках». Мол, в одном из закрытых кабинетов нет ничего, кроме пары вбитых в стену ржавых крюков на уровне примерно двух метров от пола. И что самых непослушных мы вешаем на эти крюки, вонзив их под лопатки. И висят они так до тех пор, пока не согласятся делать то, что нам надо. Иногда особо смелые рассказывали эту историю нам, а потом спрашивали, правда ли это. А иногда во время консультации, когда жулик не шел нам навстречу, я переглядывался с санитаром, изображая мимикой указания, которые надо выполнить, но которые я не хочу произносить вслух. Делалось это нарочито, чтоб жулик это заметил и понял. Затем я игнорировал сидящего передо мной зека, общаясь исключительно с санитаром, у которого невзначай спрашивал, свободны ли крюки. Он отвечал, что сейчас принесет тазик, чтоб не мыть пол от крови, а так все готово, пациента можно вести. Это производило на человека неизгладимое впечатление. Он становился гораздо более покладистым и сговорчивым.

Модели лечения

Когда я учился в ординатуре, в моем институте каждое отделение занималось определенным типом заболеваний. На практике эти границы были условны; к примеру, на гериатрическом отделении можно было встретить тридцатилетнего парня, а на остром – милую и хорошо скомпенсированную старушку. Но определенная структура и тенденция имелись. В СИЗО же мне еще в первый день сказали, что «мы лечим всех». «Так не бывает», – подумал я, решив, что им было просто лень мне объяснять. И стал сам анализировать, чем же мы все же занимаемся.

И тезис «Мы лечим всех» оказался абсолютной правдой. Начиная с того, что мы покрывали все возрастные группы, от подростков до глубоких стариков, и заканчивая нозологией, которая была представлена всеми подрубриками раздела F МКБ-10 («Психические расстройства и расстройства поведения»). Долгое время я занимался клинически понятными пациентами с диагнозами, с которыми сталкивался и раньше. В сущности, отличие моей работы от обычного психиатрического стационара было только в стенах. Других различий я не чувствовал, пока однажды, больше от скуки, нежели с какой-то целью, не полез листать все истории болезней подряд. И офигел. В смысле удивился. Но все же – офигел. Почти половина пациентов отделения не имела никакой медикаментозной терапии. Почти у всех таких персонажей в листе назначений было прописано «курс рациональной психотерапии». Оставшиеся же получали достаточно стандартные варианты медикаментов. Но это и понятно – обеспечение у нас было скудным.

И я пошел к Пиночету с этим вопросом.

– Лечить нужно по формальному принципу, – ответил мне он.

– Что это значит?

– У нас здесь очень разные пациенты. Кто-то действительно болен, кто-то придумал себе болезнь. А лучший способ вылечить несуществующую болезнь – это лечить ее как настоящую.

– А как быть с теми, кому не требуется медикаментозное лечение?

– Мы не можем держать людей просто так. Если они на отделении – значит, есть основания, есть болезнь, и ее необходимо лечить. Таким мы прописываем курс рациональной психотерапии. Все равно никто не знает, что это такое.

Первое время я иногда сомневался, какое лечение назначить тому или иному пациенту, и спрашивал совета у Пиночета. Практически всегда он отвечал: «Дайте ему какого-нибудь яду». «Ядом» он называл все психотропные препараты – и нейролептики, и антидепрессанты, и все остальные. Он был твердо уверен, что назначаемая в рамках клинических рекомендаций терапия не имеет никакого значения. Имеет значение сам факт терапии. Любое психотическое состояние имеет свой срок, и зачастую оно совершенно не зависит от того, что именно мы назначаем. Такие дела.

Первое время я иногда сомневался, какое лечение назначить тому или иному пациенту, и спрашивал совета у Пиночета. Практически всегда он отвечал: «Дайте ему какого-нибудь яду».

Но когда вставал вопрос о «воспитательных мерах», он был однозначен и циничен. Как-то к нам положили очередного жулика, демонстративно нахального и наглого. Когда санитары увели его обратно в палату, я сказал Пиночету:

– Этого очень хочется немножко залечить.

– Нужно, только не надо говорить об этом вслух.

После чего взял у меня из рук историю болезни и прописал весьма жесткий курс терапии.

У нас было несколько основных схем для лечения разных групп пациентов. Когда мы имели дело с клинической патологией, то есть с «настоящим» диагнозом, то лечение соответствовало рекомендациям Минздрава и ничем, по сути, не отличалось от терапии, назначаемой в обычной психиатрической больнице. Когда была такая возможность, мы старались сохранить преемственность и продолжить то лечение, которое пациент получал до поступления к нам.

Когда речь шла о диагнозах, которые по различным причинам прописывались только на бумаге, не имея отношения к реальному состоянию пациента, мы «ставили пациента на самообслуживание» – он получал лечение, которое соответствовало этому формальному заболеванию. К примеру, если такой человек сообщает о «голосах», это был галоперидол с аминазином инъекционно три раза в день. И человек сам решал, когда ему выздороветь. Обычно редко кто выдерживал больше двух-трех дней.

«Поведенческие нарушители», то есть злостные нарушители режима и внутренних правил отделения, а также «членовредители», потребители запрещенных веществ и прочие, получали нейролептики инъекционно, внутримышечно. «Через жопу» можно гораздо качественнее и быстрее достучаться до головы. В зависимости от наглости и упертости персонажа продолжительность такого «лечения» могла быть и один день, и пару недель.

Все остальные, а таких много, – здоровые люди, которых «прятали» у меня на отделении или администрация, или я. У них в историях болезни в графе «Назначения врача» обычно значилось: «Рациональная психотерапия».

Как я там жил

Моя карьера

Вот так примерно три четверти моего произведения ушло на описание изолятора и психиатрии в нем. Под свой путь я выделил совсем мало страниц. Но, думаю, оно и к лучшему. Личных событий там действительно мало. Их съедают стены и время. Но без них повествование будет неполным, и потому я их оставил на самый конец.

Я закончил на том, что пришел в СИЗО. И сразу погрузился в работу.

А дальше было так.

Первые месяц или два мы работали с Пиночетом вдвоем. Точнее, он работал, а я, как школьник, смотрел за его работой с открытым ртом, шныряя за ним тенью в белом халате и стараясь прилежно исполнять все его задания и поручения.

Начальница отделения была сначала в отпуске, потом на каком-то больничном. Она в принципе не сильно хотела выходить на службу, находя все новые и новые способы продлить свое отсутствие. Как-то она даже рассматривала вариант с поиском чеков с автозаправок по маршруту Питер – Владивосток и обратно, потому что время, затраченное на перемещение к месту отдыха, присоединялось к отпускным дням. Таким нехитрым образом она смогла бы продлить отпуск дней на 25–30. Долгая дорога. Длинная. Слава богу, она не решилась на эту авантюру. Впрочем, может, я чего и не знаю…

Ее не очень любил Пиночет, в основном за безделье. И действительно, она практически не занималась пациентами, только изредка, по просьбе кого-то из начальничков, проводя профилактические беседы с неблагонадежными элементами. До моего прихода всю работу фактически выполнял Пиночет. То же самое и с входящей корреспонденцией – все запросы от следователей, судей и экспертиз ложились на его плечи. А она в основном пила чай с такими же скрывающимися от должностных обязанностей сотрудниками или играла в какие-то примитивные игрушки на компьютере вроде пасьянсов и полей с зомби.

Но с другой стороны, это был крайне душевный и добрый человек, который каким-то образом ко мне проникся. Впоследствии она помогла мне устроиться на полставки на скорую психиатрическую помощь, хотя «скорики» очень не любят совместительства. У них нормальные, конкурентные зарплаты, и полставочники им там, объективно, не очень-то и нужны. В целом она сильно повлияла на всю мою судьбу как в России, так и за ее пределами. Повлияла исключительно с положительной стороны. В конце концов, она могла сидеть в должности начальника отделения вечно, и сдвинуть ее с этого места, объективно, было невозможно. Однако через полтора или два года после моего прихода она самостоятельно уволилась, оставив отделение мне.

С выходом начальницы из отпусков наш режим работы, по сути, никак не поменялся. К обычному графику прибавились чаепития в ее кабинете. И все. Ее рабочий день был прост и незамысловат. Если в предыдущие сутки у нее было дежурство на скорой, она закрывалась в кабинете. Если нет – проводила время перед компьютером. Из ощутимых плюсов от ее присутствия на рабочем месте были ее хорошие отношения с руководством учреждения, так что все возникавшие административные вопросы она решала легко и изящно, с налетом абсурда и нахальной демонстративности.

Вообще-то да, она полностью закрывала эту сторону бытия, и мы с Пиночетом имели возможность заниматься только любимым делом, без разрешения нудных и неинтересных вопросов. Которые зачастую занимают кучу времени. Также она волевой рукой начальника занималась сложными, в первую очередь с режимной точки зрения, пациентами. Вернее, обслуживала инфраструктуру вокруг них, закрывая всевозможные ненужные вопросы. Лечебной же работой занимались в основном мы с Пиночетом. И наше поведение, как и положено психиатрам, было двойственным. С одной стороны, за спиной начальницы мы непрерывно крыли ее на чем свет стоит за то, что ни черта не работает. С другой – делали любимое дело.

Но однажды в отпуск ушел и Пиночет. Случилось это примерно через полгода после моего появления. Надо отдать должное начальнице – часть пациентов она все же забрала себе. Но легче мне не стало. Я уже успел привыкнуть делать все под руководством Пиночета, с его одобрения и по его отмашке. Теперь у меня этой опоры не было. Тревожно, но терпимо. Начальница, как и Пиночет, ограждала меня от откровенно режимных вопросов. Впрочем, многие нравственные допущения я уже для себя объяснил, приняв их и не находя в них никакой проблемы.

Так продолжалось до того момента, пока начальница не ушла на больничный. И я натурально остался один на один с отделением и учреждением. Первый раз ненадолго, недели на две. Но все то, что они делали невзначай и не углубляясь в разъяснения, свалилось на меня. Естественно, в этот период начались провокации – со стороны как арестантов, так и сотрудников. И те и другие прощупывали, как именно и насколько глубоко можно мной манипулировать. Я же тупил. Целенаправленно тупил. «Когда не знаешь, как поступить, – исполняй устав и инструкцию». Именно это я и делал.

Ко мне приходил какой-нибудь опер и закидывал удочку – «положить подлечиться» жулика, который, по его мнению, совсем больной и нуждается в грубой и массивной терапии. На поверку же оказывалось, что это обычный нарушитель режима, с которым у них достаточно рычагов справиться. Я проводил консультацию, делал запись в медкарте и писал: «Агрессивных и суицидальных тенденций не выявлено. Показаний для госпитализации на психиатрическое отделение нет». И как попка-дурак, повторял, что он не мой и мне не нужен. Они быстро поняли, что такие тупые заезды со мной не работают. Пошли более изощренные, через другие службы и отделы. Но суть не менялась.

Жулики, те, что на режимных корпусах, неожиданно стали писать больше заявлений на консультации у психиатра. С вечной темой выпросить снотворных. С этими давящими на жалость выход я нашел достаточно оригинальный. Я понял, что нельзя отказывать всем, как нельзя и идти у всех на поводу. Я стал играть в настроение, в капризную даму. Одним шел навстречу, другим нет. В один день был добр и раздавал таблетки всем желающим. В другой – отказывал решительно всем. Я намеренно действовал так, чтобы нельзя было увидеть системы. И это сработало.

Пациенты отделения (не все, но многие) планомерно нарушали правила, проверяя, какая у меня будет реакция. Я старался повторять все за Пиночетом, и ситуация не вышла из-под контроля. Но когда все вернулись из отпусков и с больничных, я вздохнул с огромным облегчением.

Процесс увольнения начальницы был долгим. Она увольнялась с самого моего прихода. Это была почти единственная тема для всех разговоров. Наши беседы или с этого начинались, или этим заканчивались. Непрерывно шли причитания, жалобы, обвинения – почему надо срочно отсюда валить. Возможно. Скорее всего. В этом перманентном увольнении она находилась и до моего прихода. Это ведь отличное обоснование безделья. У меня же к ее будущему увольнению было неоднозначное отношение. С одной стороны, ее безделье не мешало, а вся ответственность была на ней. Это давало некоторую свободу действий. С другой – я хотел движения по пресловутой карьерной лестнице. А следующая значимая ступень для меня – это ее должность. В итоге я ничего не делал для ускорения ее планов и терпеливо ждал, когда это произойдет.

И это произошло. С очередным ее отпуском я стал исполняющим обязанности начальника отделения. Этот отпуск перешел в больничный. А больничный – в еще один отпуск. И я уже знал, что встану на должность. Меня согласовали и утвердили все большие начальники. Самое смешное тут было в том, что меня интересовало не столько формальное соответствие реально занимаемой должности (в качестве и. о. я пробыл к тому моменту почти полгода), сколько ее кабинет, который я очень хотел занять. Там был старый продавленный диванчик, а мне позарез был нужен кабинет с диванчиком. Но я считал, что имею право его занять только после того, как официально встану на должность. И знаете, что я сделал в первую очередь, когда это произошло? Правильно, избавился от аквариума с рыбками. Он меня бесил. Два года бесил.

Короткое отступление о том, что нужно сделать, чтобы стать начальничком в пенитенциарной системе. Я был вольнонаемным сотрудником, то есть работал по трудовому договору. Должность начальника отделения была аттестованной – чтобы ее занять, мне нужно было пройти ВВК (военно-врачебную комиссию) и психологический отбор, подписать контракт и получить офицерское звание. Кроме того, ввиду того что я аттестовывался на руководящую должность, мне нужно было выдержать дополнительные проверки службы безопасности и полиграф. Моя должность предусматривала погоны майора, но начал я с лейтенанта, дойдя до капитана. Для майора мне не хватило полутора лет.

С радостями типа нового кабинета, ксивы сотрудника и красивого карьерного роста пришли и новые обязанности. Теперь за все, что творилось на отделении, отвечал я. Теперь мне выдали синенькую форму, которую я, слава богу, особо никогда не носил. Теперь мне нужно было руководить, требовать и соответствовать занимаемой должности. Ну, и всякие тупые особенности службы вроде экстренных построений в шесть утра в произвольный день.

Пиночет учит быть начальником

Когда я только стал начальником, Пиночет учил меня им быть. То есть он меня учил не столько тому, КАК быть начальником и руководителем, сколько тому, как быть ИМ. С этого момента на мне висели не только врачебные вопросы, но и руководящие функции, а с ними и ответственность за все, что происходит на отделении. А это подразумевало как вертикальные, так и горизонтальные отношения. Причем сразу в нескольких плоскостях. Что-то можно было делать и по наитию, но без Пиночета я бы совершил невероятное количество ошибок. Учился бы на них и совершал бы их снова.

Одно из первых правил, которое я усвоил, было таким: ничего нельзя принимать на личный счет. Любое взаимодействие – это манипуляция, цель которой состоит в решении рабочих проблем, и в разных ситуациях нужно прогибаться, возмущаться, подыгрывать, увиливать и так далее. Как говорил Черчилль, «лучший способ оставаться последовательным – это меняться вместе с изменяющимися обстоятельствами».

Характерной чертой, частью стиля работы Пиночета была демонстративность и абсурдность. Он великолепно умел вывернуть любую ситуацию наизнанку и поставить оппонента в тупик. Мне это нравилось, и со временем я стал поступать так же. Однажды, еще в самом начале моей работы, к нам в кабинет влетел какой-то опер и начал требовать, чтобы мы не глядя забрали некоего жулика и применили к нему весь арсенал наших возможностей. Я работал тогда меньше месяца, так что просто наблюдал за диалогом Пиночета и этого паренька в погонах. И остался крайне удручен и раздосадован тем, как легко Пиночет под него прогнулся, пообещав все сделать в лучшем виде и в максимально сжатые сроки. По юноше было видно, как по ходу этой беседы он становится увереннее, растет в собственных глазах и даже пытается давить, хотя ситуация этого и не требовала.

Характерной чертой, частью стиля работы Пиночета была демонстративность и абсурдность. Он великолепно умел вывернуть любую ситуацию наизнанку и поставить оппонента в тупик.

Когда он ушел, я кипел от негодования. Этот человек требовал от нас прямого нарушения закона, а Пиночет просто согласился и, казалось, даже испугался его. Я же был полон планов служить то ли правде, то ли медицине, то ли всему обществу сразу. У меня в голове уже мелькали формулировки заявлений и докладных на все уровни во имя справедливости и добра. Весь спектр моих мыслей и эмоций явно читался на моем лице, так что Пиночет абсолютно спокойно ответил на вопрос, который я не задал.

– Меня на всех хватит, и еще останется, – сказал он, невозмутимо пододвинул к себе телефон и набрал номер начальника того паренька.

Его диалог с начальником оперчасти уже не был лепетом запуганного доктора. Он закончился тем, что Пиночет буквально послал собеседника на три буквы и рекомендовал не подсылать борзых подчиненных с такими заездами и просьбами. Больше тот молодой опер у нас на отделении не появлялся. Но далеко не всегда вопрос можно было решить так вот просто. Чаще приходилось проявлять гибкость и чуткость. У Пиночета была занятная манера вести телефонные переговоры с другими отделами СИЗО. Набрав номер, он представлялся:

– Психиатрическое отделение.

Выдержав паузу, он продолжал диалог в испанском духе, задавая множество типовых вопросов, проявляя участие и уточняя какие-то личные моменты:

– Как ваши дела? Как здоровье? Как семья? Какие результаты вчерашнего матча?

А спустя пару минут, когда собеседник уже расслабился и вообще думал, что доктору нечем заняться и он решил поболтать, Пиночет вдруг спрашивал:

– А как вы ко мне относитесь?

Естественно, в этот момент на том конце провода могли только хватать ртом воздух в спешной попытке придумать, как на это ответить. Классный вопрос. Никто из коллег никогда не скажет, что тебя ненавидит или что ты всем уже надоел. Всегда было смущение и слова о том, что тебя безумно ценят и относятся к тебе со всем трепетом. Дальше, даже не дослушав эту тираду, можно было переходить к сути. Простая ловушка, которая всегда работает. Ведь человеку очень сложно отказать после всех этих слов. По крайней мере сразу.

Другим его излюбленным приемом при переговорах было не отвечать на вопрос прямо, а рассказывать какую-нибудь историю, которая так или иначе относилась к теме беседы. У него были истории абсолютно на все случаи жизни. Он ими объяснял простые бытовые вещи, диагнозы, рабочие ситуации, межличностные конфликты и собственное мировоззрение.

Наш с ним союз был настолько естественным и настоящим, что казался мне вечным. Но однажды он ушел.

После Пиночета

Пиночет очень боялся старости. Хотя он никогда об этом не говорил, по некоторым признакам об этом можно было догадаться. У него были своеобразные буйки, и когда он к ним опасно приближался, то впадал не то чтобы в ярость, но в уныние от осознания неминуемого. И если другим его достоинство уязвить было невозможно, то сам он делал это с легкостью.

В нашей с ним работе была ситуация, пустяковая и ничего не значащая. Обычная. Обыденная. Которая просчитывалась на раз, и даже если и ошибешься – результат был совершенно не важен. Но Пиночет ошибся. Этого не понял никто, кроме него и меня. Я увидел, как он задел свой же буй. Не сильно. «Разошлись бортами», что называется. Но было понятно, что он не может себе этого простить. И буквально через месяц вторая такая ситуация. Он даже неловко извинялся, а я говорил, что это не имеет никакого значения. Но процесс в его голове был запущен.

Потом, месяца через три после этих событий, я уехал в отпуск. Главврач же в свойственной ему манере, без прелюдий и особых причин, начал придираться к работе моего отделения, в которой он ни черта не понимал. А Пиночет нашел шикарный повод гордо кинуть ему на стол заявление на увольнение. И уволился.

Осознание, что я остался один, пришло не сразу. Вся эта ситуация с увольнением Пиночета казалась каким-то сюрреализмом. Такого просто не могло быть. Я очень боялся остаться один, без серьезного тыла. Да, работу я уже знал досконально, но сам факт присутствия Пиночета давал мне уверенность. Я по-прежнему продолжал согласовывать с ним все свои действия. Но оказалось, что он научил меня всему. Я был в состоянии и принимать решения, и не бояться этого делать.

Кроме всего прочего, теперь у меня появилась свободная ставка, но я знал, кто мне нужен. Я почти сразу же позвонил Б. и предложил «низкооплачиваемую, но очень интересную работу». Я не хотел брать случайного человека с улицы. Да, собственно, и не рассматривал других кандидатур, кроме моего давнего друга Б. Когда она пришла, как-то само собой, естественно, схема моей работы не изменилась. Это снова была схема «малыш и учитель», только теперь место малыша заняла Б., а место Пиночета – я. Я интуитивно копировал его во всем. А она мне напоминала меня четыре года назад. Только теперь мне не у кого было спросить совета, разрешения, мнения, чтобы хотя бы иллюзорно разделить ответственность. Теперь я был самым главным. По старому анекдоту:

– Как вы воспитали такого хорошего сына?

– Все очень просто – ложь, шантаж, угрозы.

Один из самых забавных моментов пенитенциарной системы – то, что в целом, как система, она работает. А вот задача каждого отдельного сотрудника – работать как можно меньше или найти, на кого переложить свои должностные обязанности. И вот чтобы заставить сотрудника выполнять то, что положено ему по должности, приходится прибегать к различным ухищрениям. Можно выделить несколько типов таких взаимодействий. Это вертикальное воздействие, то есть через руководство на нижестоящих сотрудников. Горизонтальное – через коллег. Услуга за услугу. На основе личных отношений. И различные схемы с многоходовыми манипуляциями. Некоторые манипуляции были курьезны, смешны и тупы. Но, на удивление, они работали.

Но были и функции, которые мог выполнять только я как руководитель. Я превратился в прокладку между администрацией и персоналом моего отделения. С одной стороны, мне нужно было угождать руководству, с другой – я старался сделать так, чтобы моих врачей как можно меньше касались бюрократические и организационные моменты. Причем нередко я прибегал к фарсу, превращал ситуацию в цирк абсурда. Как меня и учил Пиночет.

К примеру, я поехал в управление, а мой непосредственный начальник, главврач, попросил захватить со склада ящик бумаги. Но мне на отделение тоже нужна бумага, которую «для себя» выпросить сложно. Однако, если схитрить, все получится. Я прихожу на склад и начинаю рассказывать его работнику историю про то, как Чебурашка и крокодил Гена строили дом. Они пришли к Ивану Ивановичу за строительными материалами, а тот, прежде чем их выслушать, заявляет, что дает всем ровно половину того, что у него просят.

– Понятно, – говорит Гена, – тогда нам нужно два грузовика кирпичей, чтобы построить два дома.

Пока я все это рассказываю, на лице работника видна мысль. Он явно пытается уловить смысл происходящего. Я же ему сообщаю:

– Таким образом, мне нужно шесть ящиков бумаги.

Сотрудник думает, что-то перебирает в уме и выдает:

– Я могу дать только три ящика бумаги.

И реально мне их выдает. По-моему, он так и не понял ни ту телегу, что я ему прогнал, ни то, как абсурдно выглядел финал всей этой истории.

И естественно, решение всех скользких и не совсем однозначных моментов было на мне. Еще с Пиночетом мы столкнулись с ситуацией, когда нам не хватало медикаментов. Мы долго не могли придумать, как нам выпутаться. Рапорты вышестоящему руководству не помогали. Жалобы в контролирующие органы помогали, но ненадолго. И естественно, решение пришло к нам само, когда мы его вовсе не ждали.

Меня вызвал к себе в кабинет один из руководителей учреждения и попросил, настойчиво попросил, заняться очень конкретным и известным в узких кругах арестантом. Ничего нового или сложного, но аптечка отделения была пуста. У меня физически не было возможности впрячься в эту историю. О чем я нахально и прямо заявил этому начальнику. Его размышления, на удивление, были недолгими. Он спросил, сколько нужно денег и когда я смогу приобрести необходимые лекарства. И просто выдал мне необходимую сумму. Через какое-то время это вошло в систему. Мне выдавали наличку, а я отчитывался по чекам из аптек. Эти отчеты никому не были нужны, но формальности лучше соблюдать. Естественно, это был очередной крючок. Никогда не произносилось вслух, что я «что-то должен, потому что», но понимание этого было у всех участников.

К определенному моменту я уже не решал почти никаких вопросов с рядовыми сотрудниками. Мне было проще обращаться сразу к руководству.

Феномен ответа

В пенитенциарной системе никакое действие, выходящее за рамки негласных правил, не может остаться без ответа. Причем совсем не обязательно ответ должен следовать сразу после проступка. Он может быть дан и через неделю, и через две. Причем совершенно с неожиданной стороны. Эти неформальные отношения не согласуются с субординацией, так что не имеет никакого значения, кто в какой должности.

Вот пример: одна из корпусных, дежуря в выходной день, повадилась водить контингент с другого отделения «в баню» в душ моего отделения. Меня это несколько расстроило, и, в очередной раз докладывая «хозяину» ситуацию на отделении, я вскользь упомянул об этом инциденте. Тетке влетело. А недели через две она намеренно задержала перевод моих пациентов на другой корпус, чем исковеркала мне весь рабочий день. Причем сделала это нагло и демонстративно, чтобы была понятна причинно-следственная связь.

Или как-то «хозяин» попросил меня принять у себя членов ОНК, с которыми я был в состоянии форменной войны. Я проигнорировал эту просьбу. Прошла неделя, и в ночи опера «обшмонали» (устроили внеплановый обыск во всех помещениях отделения, кроме сестринской и врачебных кабинетов) моих санитаров, изъяв «запреты» (предметы, которые запрещено иметь лицам из числа спецконтингента) и измотав кучу нервов и им, и мне. Дело в том, что они забрали флешки, которые я и раздал, чтобы санитары делали мою работу. «По режиму» это вопиющее нарушение, по факту – нормальная практика, о которой все знают. Хорошо, что в тот день я пришел на работу почти на час раньше и узнал обо всем до того, как дежурный опер доложил о ночной смене руководству. Нет, я не стал просить этого опера все вернуть и замять. Я двинулся к его начальнику. Первое, что я увидел в его кабинете, были те самые флешки, лежащие на почти пустом столе. Порешали вопрос мы без последствий, но с понятными оговорками.

Или вот пример того, как уже я пошутил над своим непосредственным начальником, главврачом больницы. У нас был стоматолог, прекрасная девушка, которая приходила два или три раза в неделю и чинила зубы сидельцам. Естественно, к ней нередко обращались и сотрудники. Но однажды у нее случился конфликт с главврачом. Прямых рычагов воздействия на нее у него не было, и он сделал весьма забавную подлость – написал рапорт в дежурную часть, согласно которому ей запрещалось заходить на территорию учреждения без его согласия. Юмор в том, что формально он не имел права на такой рапорт без согласования с начальником СИЗО, чего он, естественно, не сделал.

А теперь ситуация: стоматолог приходит в учреждение, ее не пускают, и она уходит домой. В этот день у «хозяина» случаются проблемы с зубами, и ему срочно нужен специалист. Он смотрит в расписание, видит, что стоматолог должна быть в этот день на месте, но ее нет. Сидит, страдает, злится. И постепенно выходит из себя. Главврач же тихонько забирает свой рапорт из дежурной части. И получается, что вообще никто не знает, почему врача нет на рабочем месте: дежурка отнекивается, а главврач как-то невнятно придумывает отговорки и обещает найти стоматолога в кратчайшие сроки.

И вот я, который в курсе всего этого расклада. Что делать? Правильно. Я иду к девочкам в один из отделов на административном корпусе. Якобы с формальным вопросом и попить чаю. И кратенько, без деталей и подробностей, рассказываю им всю историю. Возвращаюсь к себе и жду. На то, чтобы информация дошла до главного, потребовалось примерно три часа. Я даже знаю всю цепочку. Это примерно два или три отдела. И естественно, мой дорогой главврач и непосредственный начальник получает знатных тумаков от «хозяина». В тот же день. Ну а хрен ли. Зубы болят.

Догадаться, что это я, несложно. Но и предъявить мне нечего. И ответку на эту свою выходку я получу месяца через полтора-два, с совершенно неожиданной стороны.

Эта игра непрерывная, многоуровневая и бесполезная с практической точки зрения, но она учит внимательно следить за своими словами и действиями, анализируя, что, как и к чему может привести.

Я опытный

Пустота. Маленький кабинет, меньше двух метров в ширину и почти четыре метра в длину. Можно бы ходить по кругу, но стол, диван, шкаф с книгами и четыре стула. Реально сделать только два шага до стола и еще два, чтобы его обойти и усесться в кресло. Совсем забыл – еще раковина. Хорошо хоть, очко убрали. Затем можно одной рукой дотянуться до пепельницы и сигарет, другой – включить чайник и откинуться на спинку. Есть пара минут, пока не придет санитар и не принесет список пациентов на сегодня. Телефон: есть два типа звонков – от девушек, которые хотят зайти ко мне или пригласить к себе, и от всех остальных, которым надо срочно придумать какую-нибудь бумажку, справку, выписку и прочую муть. Ну их. Лучше девушки.

Эти гордые носительницы погон разной степени звездности, от старшин до подполковников, тоже не имеют никакого желания работать и всегда рады поводу спрятаться на какой-то промежуток времени, ведь зарплата совершенно не зависит от того, как ты выполняешь свои обязанности. Я поил их чаем или кофе и рассказывал истории, а они меня радовали собой. Девушки всегда приятны, даже если на них просто смотришь.

Это продолжалось изо дня в день. Я набрал килограмм двадцать лишнего веса, завел у себя в кабинете домашние тапочки и комплект домашнего постельного белья. Я стал частью своего кабинета и всего учреждения. Я впитал в себя всевозможные каждодневные ритуалы. Я сам стал ритуалом. Паршивое чувство, надо сказать.

Вот так за несколько лет, где-то самостоятельно, а где-то под присмотром коллег, я превратился в чудовище. Наглого, циничного, беспринципного урода, которому были побоку и судьбы людей, и должностные обязанности, и служебный долг. Меня интересовало только одно: как выполнять свою работу так, чтобы все думали, что я тружусь не покладая рук, а по факту делать как можно меньше или вовсе класть на все что только можно. Где-то делегируя полномочия подчиненным, где-то ловко избегая заданий руководства, где-то просто забивая.

К этому моменту я уже достаточно обучил Б., а еще у меня появился молодой доктор Г. Они отлично справлялись со всей моей работой.

Заключение

В тюрьме очень много разговоров. Кроме разговоров, там ничего больше нет. Ограниченность информации и скученность превращают слухи в реальность, реальность в вымысел. Разные структуры обрастают ощутимыми образами и легендами, где сам черт голову сломит, что правда, а что нет.

Разговоры – это единственно стоящее, что есть в тюрьме. Я даже глубоко уверен, что немало необычных истин родилось в этих подчас однообразных разговорах. Тут преимущество у того, кто умеет слушать собеседника, способен дать ему возможность сказать, досочинить собственный счастливый конец.

По-моему, многие попадают в тюрьму преднамеренно, лишь бы их слушали. Здесь для этого есть все условия – стены одинаково держат как персонал, так и спецконтингент.

Каждый день с самого утра начинаются разговоры. Большинство совещаний неинформативны, важного там минут на пять-семь, а остальное – нереализованные амбиции оратора при должности. В камерах – то же самое, только там совещания не прекращаются и ночью. И темы одинаковые, да и выводы очень похожи.

Разговоры – это единственно стоящее, что есть в тюрьме. Я даже глубоко уверен, что немало необычных истин родилось в этих подчас однообразных разговорах.

Ко мне в кабинет заходит очередной гость с разговорами о разбитой машине, негодяях-коммунистах или необходимости причаститься. Но больше всего меня прельщали, да и сейчас прельщают разговоры про межгендерные отношения. В них я добился определенной виртуозности. Любой разговор несложно перевести на тему близости. А когда это делается осознанно – это забавляет. Когда это было? В среду? В четверг? В январе? В прошлом году? Опять клубы табачного дыма, чай или кофе. И рабочий день подходит к концу. Снова до завтра. Да.

Человек дела слов на ветер не бросает. Сказал – сделал. Фигня! Только разговоры и есть настоящее дело. Оглянись! И ничего, ничего, кроме слов, и не вспомнишь. Люди, лица, объятия потных женщин и их безобразных мужчин, красивые закаты и невообразимые северные пейзажи – все стирается из памяти, кроме слов или их интерпретаций. Если повезло и у человека есть слух, у него еще остается музыка, обычно злая, мрачная музыка, что всплывает в самый неподходящий момент. Остальным же – слова. Ветер любит слова. Он их теряет и коверкает, собеседник всегда понимает их превратно. И это прекрасно. Можно дурачить людям голову еще пуще прежнего.

Со временем ко мне стали обращаться и с личными вопросами. Кому-то нужен был совет по поводу близких, имеющих проблемы с алкоголем или наркотиками, у кого-то были сумасшедшие родственники, у кого-то – сложная, нестандартная семейная ситуация.

Тюрьма – это и есть разговоры. Она соткана из них. Они ее суть, плоть и сущность.

– Нормальному человеку в тюрьме не место, я никогда не рассказываю жене и детям о своей работе. Иногда жена спрашивает, но как только я начинаю что-то рассказывать – прерывает меня, говорит «хватит». Она не может этого слушать.

– Почему так?

– Однажды к нам пришла женщина, врач-психиатр, она проработала ровно один день. На следующий она уволилась, сказав только одну фразу: «Эта работа безнравственна». Остальные же как-то находят в этом удовольствие и примиряются со своей совестью. Вот и мы с вами.

Этот разговор с Пиночетом состоялся еще в самом начале моей работы, я его забыл, а потом вспомнил. Видимо, тогда, когда наконец понял, что именно имел в виду Пиночет. И испугался. Постепенно мысль о том, что эта работа безнравственна, все больше укреплялась во мне. А еще – скука.

Все то, что меня так восхищало, что давало кураж и азарт, со временем стало серым. Таким же, как и тюремные стены. Знаете, любимое занятие всех сотрудников – это считать дни до пенсии. Год за полтора же. Двенадцать с половиной лет в системе – и ты пенсионер. Но когда проходит этот срок – почти все остаются. Сливаются со стенами, коридорами, замками, ключами и прочей атрибутикой.

Я знал все диалоги, все сценарии и варианты приключений. И мне стало скучно. Я приходил на работу как в свой личный санаторий, где отдыхал, общался с людьми, занимался своими делами, а в перерывах лениво выполнял должностные обязанности. В какой-то момент я даже научился выпивать с самого утра с некоторыми из коллег.

Однажды я вышел на работу после очередного отпуска и первым делом дернул к себе в кабинет бригадира санитаров:

– Что было интересного, пока меня не было?

– За время вашего отсутствия в вашем присутствии не нуждались, – весьма нахально и с усмешкой отчеканил мой бригадир.

У нас с ним были хорошие отношения, и он мог себе позволить такие фразочки. Но, оставшись в кабинете один, я почувствовал спиной, пятой точкой, короче, чем-то внутри, что это очередной гвоздик, забитый в гроб моей тюремной карьеры. Надо было думать, как и куда уходить.

И стало понятно, что путей развития, собственно, два. Или превращаться в тюремную крысу – большую, толстую, уважаемую и имеющую вес в узких кругах, но крысу. Или валить. Не важно куда, главное – не оглядываться. И я придумал план. Результатом которого стало то, что я сижу на противоположной стороне глобуса и пишу все это.

Гораздо интереснее другое – для того чтобы понять, что, находясь в системе, ты оскотиниваешься и трансформируешься в урода, нужно три года после увольнения. Минимум. За этот период, если человек не дебил, к нему возвращаются человеческие чувства и эмоции. Эмпатия, сострадание, сопереживание и тому подобное, а не только злорадство и цинизм, которые невольно взращиваешь в себе, работая в системе. Мне периодически приходится общаться с бывшими коллегами, и именно через три года я поймал себя на мысли, что мне с ними физически неприятно. Хотя раньше мы легко находили и общий язык, и общие интересы.

Много позже, почти через пять лет после увольнения, я проходил обучение на психотерапевта и вплотную столкнулся с психоанализом и экзистенциальной терапией. И только тогда у меня в голове сложилась полноценная картина моих отношений с Пиночетом.

Он был мне не просто другом, учителем и наставником.

Он провел меня через психоанализ, обернутый в оболочку экзистенциализма.

Ежедневно, очень аккуратно, постепенно, скрупулезно и плавно он занимался изучением, структурированием, проработкой и обучением меня. На протяжении четырех лет. Это было удивительное открытие.

Как любой порядочный будущий психотерапевт, я нашел себе супервизора. И мы начали работать. Прорабатывать какие-то моменты и заниматься прочей глупостью, которой занимаются в таких случаях. И тут мне стало удивительно скучно. Потому что это все уже было, но на гораздо более высоком, крутом уровне. Мне оказалось нечего прорабатывать. Я все это прошел давным-давно, и теперь это выглядело больше издевательством над супервизором, нежели работой со специалистом.

А Пиночет принципиально не имел врачебной категории, поскольку считал, что той категории, которой он соответствует, не существует. И он был прав.

И… все.

Рекомендуем книги по теме

Кому на Руси сидеть хорошо. Как устроены тюрьмы в современной России

Ева Меркачёва

Психология убийцы. Откровения тюремного психиатра

Теодор Далримпл

Человек сидящий. Документальная проза

Алексей Федяров

Град обреченных. Честный репортаж о семи колониях для пожизненно осужденных

Ева Меркачёва

Сноски

1

«Первый срок», Сергей Куприк (группа «Лесоповал»).

2

«Тюрьма», Илья Кнабенгоф (группа «Пилот»).

3

«Я – сын подпольного рабочего-партийца…», автор неизвестен, наиболее известно исполнение Владимира Высоцкого.

4

«Никакой ошибки», Владимир Высоцкий.

5

«Морг», Алексей Фишев (группа «Оргазм Нострадамуса»).

6

«Солдаты группы "Центр"», Владимир Высоцкий.

7

«За меня невеста отрыдает честно…», Владимир Высоцкий.

8

«Старый сказочник», Юрий Кукин.

9

Пер. Норы Галь.

10

Перечисленные вещества являются наркотическими и запрещены на территории РФ. – Прим. ред.

11

Является наркотическим веществом и запрещен на территории РФ. – Прим. ред.

12

Здесь и далее примеры применения и дозировки лекарственных веществ, описанные автором, не являются медицинскими рекомендациями. Назначение лекарственных препаратов осуществляется только лечащим врачом. – Прим. ред.

13

«По этапу», Олег Симонов (группа «Бутырка»).

14

В РФ метадон внесен в cписок наркотических средств и психотропных веществ и запрещен. – Прим. ред.

Content

Алексей Гавриш
Семь лет в «Крестах»: Тюрьма глазами психиатра

Введение

Начало

Пространство и сотрудники

Больница № 2

Психология сотрудника

Кто сидит и как сидит

Знакомство с Пиночетом

Как мы работали до обеда

Как мы работали после обеда

Наши пациенты

Тоже наши пациенты

Диагнозы на отделении

Жизнь внутри отделения

Как я там жил

Заключение

Рекомендуем книги по теме

Сноски