Алексей Кузнецов

Суд да дело. Судебные процессы прошлого

Предисловие

«Не судите, да не судимы будете!» – сказано отдельным людям, но не государству. Одно из принципиальных отличий человека от других живых существ является способность (и потребность!) создавать нормы поведения, стоящие над инстинктами и во многом противоречащие им. Еще в догосударственную эпоху складывались у наших предков правовые традиции, нормы обычного права, регулирующие личные и имущественные отношения, охранявшие жизнь и здоровье, религиозные верования. Соответственно, возникали и обычаи применения этих норм, решался вопрос о том, кто должен их применять и истолковывать.

Шло время, государство создавало все более сложные законы, развивались теоретические представления о праве. Усложнялось и судопроизводство: появлялись специальные чиновники – судьи, система судебных органов становилась более разветвленной, процессуальное право выделилось в самостоятельную отрасль законодательства, возникали апелляционные и кассационные инстанции. Суд становился все более торжественным, он теперь не только решал задачу восстановления справедливости (или, если угодно, государственного диктата) в конкретных случаях, но и сам понемногу начинал творить право.

В задачу автора этой книги не входит попытка проследить эти процессы. Это слишком сложная, буквально неподъемная задача. Эта книга родилась из популярных передач цикла «Не так», которые журналисты радиостанции «Эхо Москвы» Сергей Бунтман и Алексей Кузнецов ведут уже седьмой год. Здесь подобраны темы, вызвавшие в свое время наибольший интерес слушателей. В главах, которые вам предстоит прочесть, рассказывается о людях, подчас незаурядных, порой обыкновенных, по обе стороны судейского стола, о судебных реформах, о разных подходах к правосудию. Вы встретитесь с судом афинской гелиэи и средневековым церковным процессом, с трибуналом Французской революции и инквизиционным процессом дореформенного суда Российской империи, с деятелями Судебной реформы 1864 года и присяжными заседателями Суда королевской скамьи Великобритании. Где-то будет более подробно рассказываться о самом преступлении, где-то – о судебном процессе, иногда независимом и справедливом, иногда предвзятом, с заранее предрешенным финалом.

Среди фигурантов судебных дел нам встретятся как маленькие люди – русские и удмуртские крестьяне, приказчик Бейлис, иммигранты Сакко и Ванцетти, американский школьный учитель и британские матросы, ирландцы-чернорабочие и севастопольские обыватели, так и деятели заметные – германский император и саксонский король, будущий премьер-министр Российской империи и ее бывший военный министр, французский маршал и советский генерал, великий поэт и великий философ, знаменитая балерина и талантливый композитор. Человек равно нуждается в правосудии и равно имеет на это право, независимо от того, родился ли он в особняке или в убогой крестьянской хижине.

Эта книга не для юристов, вряд ли они найдут в ней что-то для себя новое. Наша задача в том, чтобы поддержать читательский интерес к одному из важнейших видов человеческой деятельности – установлению Справедливости.

Это уже второе подобное издание. Материалы первого, вышедшего под названием «Суд идет» в издательстве «ЭКСМО» в 2018 году, с небольшими изменениями и дополнениями вошли в настоящую книгу. При отборе новых сюжетов автор руководствовался отзывами на первую книгу, а также статистикой голосований слушателей при выборе тем в передаче «Не так».

1. «…Тот выше людского суда»

(процесс Сократа, Афины, 399 г. до н. э.)

Почти две с половиной тысячи лет назад, в 399 г. до н. э., Афины переживали далеко не лучший период своей истории: совсем недавно закончилась изнурительная Пелопоннесская война, которую Афины и их союзники с треском проиграли объединению южногреческих полисов во главе со Спартой; прямым итогом поражения было установление правления спартанских марионеток – «Тридцати тиранов». Тираны после недолгого, но кровавого правления были свергнуты, но это не решило главных проблем – бедности и, как следствие, высокого уровня социальной напряженности. Вопрос «Кто виноват?» занимал умы афинян ничуть не меньше, чем «Что делать?».

Тридцать тиранов были правителями, поставленными в Афинах спартанским военачальником Лисандром. Они правили очень жестоко и в течение менее чем одного года казнили около 1500 афинян. Однако вскоре их при поддержке союзных Фив сверг полководец Фрасибул. Большинство из тридцати были убиты в течение года после лишения власти.

Как показывает история человечества, в подобных случаях обычной реакцией общества является поиск «пятой колонны», развращающей умы, в первую очередь неокрепшие юношеские. Не стали исключением и Афины начала IV в. до н. э.

«Предлагается смертная казнь»

Весной указанного года в присутствии свидетелей драматург по имени Мелет вручил архонту басилевсу, выборному должностному лицу, занимавшемуся вопросами культа, восковую дощечку, содержавшую обвинения против философа Сократа. Основными были два: во‐первых, Сократ обвинялся в неуважении к установленным богам и сотворении собственных, во‐вторых, во внушении молодежи ложных истин и представлений: «Это обвинение составил и, подтвердив присягой, подал Мелет, сын Мелета из дема Питтос, против Сократа, сына Софрониска из дема Алопеки: Сократ повинен в отрицании богов, признанных городом, и во введении новых божественных существ; повинен он и в совращении молодежи. Предлагается смертная казнь».

Государственного обвинения в Афинах не существовало. Обвинение мог выдвинуть любой полноправный гражданин, который при этом давал клятву в том, что говорит правду. В задачу архонта басилевса входило установить, имеет ли обвинение под собой какие-либо основания, и передать дело на рассмотрение суда.

Мотивы Мелета достаточно очевидны: в высшей степени амбициозный молодой сочинитель, чьи трагедии ни разу не были отмечены ни публикой, ни критикой, стремился к славе любой ценой. Вполне вероятно, что к Сократу он имел личную неприязнь: зная ехидный характер философа, нетрудно предположить, что Сократ комментировал его «творческие удачи» совершенно определенным образом. По крайней мере, на суде обвиняемый главного обвинителя не особенно щадил: «По-моему, афиняне, он – большой наглец и озорник и подал на меня эту жалобу просто по наглости и невоздержанности, да еще по молодости лет». Аналогичный мотив двигал, скорее всего, и вторым обвинителем, по имени Ликон – также честолюбивым графоманом, разве что уже не первой молодости и искавшим славы не на театральных подмостках, а в публичных выступлениях. Однако всем было очевидно, что Мелет и Ликон представляют собой лишь завесу, призванную прикрыть истинного инициатора и дирижера обвинения. Им был Анит, богатый торговец кожами, один из влиятельных афинских политиков. Незадолго до суда над Сократом он сыграл важную роль в свержении режима «Тридцати тиранов». Кожевенник и философ были хорошо знакомы, не раз публично спорили. Сегодня мы назвали бы Анита «государственником», горячим сторонником традиционных афинских ценностей, крайне настороженно относящимся к сократовской идее индивидуальной свободы. Афиняне шептались, что у Анита имелись также личные причины ненавидеть Сократа: якобы его собственный сын после знакомства с учением философа стал пренебрежительно относиться к отцу и его образу жизни и занятиям…

Самый демократичный суд в мире

Еще в VI веке до н. э. великий реформатор Солон ввел в государственное устройство афинского полиса широкое демократическое начало. Одним из наиболее ярких его проявлений стала гелиэя – суд, состоящий из 6000 выборных судей (5000 были действующими, тысяча – запасными). Судьей мог быть любой свободный житель Афин старше 30 лет. Судьи получали за свою деятельность небольшую плату. Для рассмотрения конкретного дела собиралась многочисленная коллегия: так, незначительные гражданские иски рассматривались составами в 201 судью, для уголовных дел требовалось еще более представительное собрание. Решение принималось тайным голосованием. Во избежание подкупа состав судей определялся жребием непосредственно перед началом процесса.

Время, отведенное на рассмотрение дела, строго фиксировалось при помощи специального водяного устройства; судебная сессия продолжалась в течение светового дня (Сократа судили зимой, и длительность процесса определили в девять с половиной часов).

Каждый человек, избранный членом суда – гелиастом, приносил торжественную присягу: «Я буду подавать голос сообразно законам и постановлениям афинского народа и Совета пятисот. Когда закон будет безмолвствовать, я буду голосовать, следуя своей совести, без пристрастия и без ненависти. Я буду подавать голос только по тем пунктам, которые составят предмет преследования. Я буду слушать истца и ответчика с одинаковой благосклонностью. Я клянусь в этом Зевсом, Аполлоном и Деметрой. Если я сдержу мою клятву, пусть на мою долю выпадет много благ! Если я нарушу ее, пусть я погибну со всем своим родом».

Кощунник и растлитель юношества

Имели ли обвинения, выдвинутые против Сократа, под собой какие-либо основания? Несомненно. Взаимоотношения философа с традиционным пантеоном олимпийских богов были, мягко говоря, неоднозначными. Сегодня нам трудно обоснованно судить о воззрениях мудреца на религию (от Сократа не осталось ни одной собственноручно написанной строчки, о его учении мы знаем только по рассказам его учеников – в первую очередь Платона и Ксенофонта, и отзывам недоброжелателей – например, великого драматурга Аристофана), но ясно одно: представления Сократа о божественном начале расходились с общепринятыми. Вполне возможно, по сути он не покушался на последние (по крайней мере, в суде он будет отстаивать именно этот тезис), но малограмотным в большинстве своем гелиастам в ходе судебных прений стало вполне очевидно, что у Сократа есть собственный взгляд на то, на что его иметь, по их представлениям, было предосудительно. Всего тридцать пять лет назад за одно предположение, что солнце – не божество, а раскаленный камень, философа Анаксагора приговорили к смерти, и только заступничество всесильного на тот момент Перикла спасло ему жизнь.

Еще более серьезным представлялся афинянам пункт о развращении юных умов. Обвинители напомнили горожанам, что учениками Сократа в свое время были три ненавистных им человека: предатель Алкивиад, великий полководец, перешедший на службу к спартанцам, фактический лидер проспартанских «Тридцати тиранов» Критий и его помощник Харикл. Многие соглашались с тем, что это неспроста и учитель несет ответственность за последующее поведение своих учеников, даже если он и не склонял их к предательству интересов родного города напрямую. Помимо этого, многих судей, людей зрелого возраста, по-видимому, вообще раздражала популярность Сократа у молодежи, и они считали его ответственным за то, что двадцатилетние балбесы дерзят и не уважают старших.

Помимо двух основных обвинений досталось Сократу также за его далеко не восторженные отзывы о великих литераторах прошлого, Гомере и Гесиоде. В период шатаний и «брожения умов» многим жителям Афин их творчество представлялось необходимой «скрепой», а Сократ не раз отзывался о нем скептически. Наконец, обвинители упомянули и отсутствие у Сократа общественной позиции, выразившееся в том, что он всегда избегал выборных должностей.

«Сократ нас не уважает, – как бы говорили обвинители, – ему недорого то, что дорого нам, он ерничает и глумится над тем, что свято для каждого истинного афинянина! И это в то время, когда мы в кольце врагов!»

Союзник обвинения

Нельзя не заметить, что сам Сократ приложил немалые усилия к тому, чтобы утвердить судей в этом мнении. Вопреки устойчивой традиции, он не привел в суд плачущих жену и детей, которые должны были разжалобить судей. Вместо того чтобы признавать себя виновным в отдельных грехах и каяться, он произнес сложную, полную философских рассуждений и довольно высокомерных поучений речь, что тоже не могло не раздражать крестьян и ремесленников на судейских скамьях: «Не шумите, мужи-афиняне, исполните мою просьбу – не шуметь по поводу того, что я говорю, а слушать; слушать вам будет полезно, как я думаю». Наконец, уже признанный виновным (суд голосовал дважды: первый раз по вердикту о виновности или невиновности, второй раз – по вопросу о конкретном приговоре), он попросил в качестве наказания бесплатный обед в Пританее, круглом здании на главной площади Афин, что было большим почетом.

Трудно сказать, чего добивался таким образом семидесятилетний философ. Скорее всего, он не желал «прогнуться» под первоначально не настроенный слишком уж кровожадно суд. Покайся, окажи «людя́м уважение» и отделаешься малой кровью, парой часов позора – это не для Сократа. Ведь он столько лет учил своих юношей внутренней свободе, чувству собственного достоинства, ироничному отношению к авторитетам и табу. «…Я могу вам сказать, афиняне: послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет – поступать иначе, чем я поступаю, я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз».

Приговор гелиэи – смертная казнь – был вынесен подавляющим большинством голосов, 360 против 141. Интересно, что за него проголосовало около сотни судей, в первом туре высказавшихся за невиновность мудреца…

«Тише, сдержите себя!..»

Сократу еще почти месяц придется дожидаться смерти: в Афинах смертные приговоры не приводились в исполнение в период, когда на остров Делос к храму Аполлона отправлялась праздничная делегация. За три дня до ее возвращения один из почитателей философа, Критон, предложил ему побег в плодородную Фессалию, где знаменитого афинянина готовы были принять и спрятать. Вполне вероятно, это устроило бы и большинство жителей Афин: многие из них уже пришли в себя и полагали, что суд погорячился.

Сократ категорически отказался. Он не считал вынесенный ему приговор справедливым, но полагал недостойным настоящего гражданина нарушать закон. Ведь он сам любил повторять: «Кто добродетелен, тот выше людского суда». Кроме того, истинный философ должен относиться к смерти спокойно, ведь она ему неведома и, значит, грех считать ее злом.

Раньше вослед Платону принято было считать, что Сократа отравили цикутой. Однако современные историки и врачи пришли к выводу, что, скорее всего, это был болиголов пятнистый (Conīum maculātum), ядовитые свойства которого были хорошо известны грекам.

Жак-Луи Давид «Смерть Сократа»

Он выпил приготовленную для него чашу с ядом и продолжил беседовать с друзьями и учениками. Некоторые из них плакали, и Сократ обратился к ним со словами: «Ну что вы, что вы, чудаки! Я для того главным образом и отослал отсюда женщин, чтобы они не устроили подобного бесчинства, – ведь меня учили, что умирать до́лжно в благоговейном молчании. Тише, сдержите себя!» Последней фразой Сократа была просьба не забыть принести в дар богу врачевания Асклепию петуха – похоже, смерть он воспринимал, как исцеление…

Процесс Сократа, помимо всего прочего, – хорошее основание для того, чтобы поразмышлять о плюсах и минусах многочисленного по составу суда. С одной стороны, вроде бы «ум хорошо, а два лучше»; с другой – чем больше судей, тем выше вероятность, что среди них могут затесаться люди безответственные, равнодушные, склонные поддаваться эмоциям. И другая народная мудрость (а ведь в кладези опыта всегда можно найти противоположные подсказки) утверждает: «Лучше меньше, да лучше».

В разное время в разных странах этот вопрос решался по-разному, да и сегодня, похоже, он окончательно еще не решен.

2. Рыжебородый против Льва

(имперский суд над королем Саксонии Генрихом Львом, Священная Римская империя, 1180)

XII век – период расцвета европейского рыцарства, грандиозных походов и великолепных турниров. Среди славных имен, олицетворяющих эту эпоху, имя Фридриха Барбароссы не может затеряться, оно попадет в любой список, даже самый краткий. Однако великий воин, более полувека проведший в седле, умел побеждать не только в сражениях и на ристалище, но и в судебных поединках…

Экспозиция. Империя, век XII

Огромная империя, занимавшая всю срединную Европу и простиравшаяся от Северного моря и Балтики до Тирренского моря и Адриатики, была не единым государством, но союзом сотен государственных образований, больших и малых. Народы, проживавшие на ее территории, говорили на десятках германских, романских, славянских и балтских языков. Ее императоры избирались коллегией особых имперских князей – курфюрстов; власть императоров была велика, но не безгранична. Объемы вызывали серьезные опасения укрепляющейся церкви: ее не устраивала широкая автономия правителей империи в вопросах назначения и смещения епископов и аббатов, приносивших императорам клятву верности и являвшихся их фактическими вассалами. В XI веке, том самом, завершение которого прогремит неожиданным успехом Первого крестового похода, Рим начнет «борьбу за инвеституру» (назначение на церковные должности и введение в сан). Она закончится компромиссом: в 1122 году был заключен Вормсский конкордат. В соответствии с этим соглашением избранные на церковную должность получали духовную инвеституру от папы, а светскую – в империи верхушка клира имела немалые феодальные владения – от императора. Теперь уже серьезные основания для беспокойства имелись у императоров: помимо части полномочий они утратили влияние на Северную Италию.

Могущество императоров подрывали и внутренние распри: в первой половине XII века основным содержанием политической жизни империи стало соперничество между двумя крупными германскими феодальными кланами – Гогенштауфенами и Вельфами. Первые контролировали юго-западную Германию, вторые – южную и восточную. Важным козырем Вельфов была их борьба с восточными соседями-славянами: под предлогом «христианизации язычников» они расширяли свои владения в восточном направлении.

После смерти Конрада III, первого из императоров – Гогенштауфенов, в 1152 году на имперский престол был избран его племянник Фридрих I по прозвищу Барбаросса – «Рыжебородый». Борьба за Италию и «усмирение» Вельфов стали двумя основными направлениями его политики.

С Италией получилось не очень удачно: папа Александр III при поддержке мощного Сицилийского королевства и объединения североитальянских городов-коммун – Ломбардской лиги – сумел выдержать натиск с севера. В 1176 году при Леньяно, неподалеку от Милана, армия Барбароссы была разгромлена, а сам император чудом остался жив. Вернуть итальянские владения под свой полный контроль империи не удалось, борьба предстояла нешуточная. А вот по второму направлению дела развивались не в пример успешнее.

Завязка. Возвышение Льва

В 1137 году баварский герцог Генрих X Гордый получил в наследство после смерти своего тестя Саксонское герцогство. На следующий год избранный императором Конрад III потребовал, чтобы Генрих отказался от одного из так называемых «племенных герцогств» (помимо Баварии и Саксонии к ним относились Тюрингия, Франкония, Швабия и Лотарингия), правители которых и избирали императора: ведь получалось, что теперь у Генриха X Баварского (он же Генрих II Саксонский) образовалось целых два голоса. Вельф предсказуемо отказался, после чего Конрад лишил его обоих владений, передав Баварию своему единоутробному брату Леопольду, маркграфу Австрийскому, а Саксонию – Альбрехту по прозвищу Медведь, маркграфу Северной марки, пограничного владения между Эльбой и Одером. Генрих Гордый возмутился и приступил к военным действиям, но внезапно скончался в возрасте примерно 30 лет. Его преемником был провозглашен десятилетний сын Генрих. Поддержка влиятельных бабки и дяди помогла мальчику выстоять, и в 1142 году при посредничестве императора был достигнут компромисс: юный герцог отказывался от Баварии, но сохранял за собой Саксонию, фактически уже захваченную его вассалами. Впрочем, Альбрехт «попрощался, но не ушел» и продолжал бороться за утраченное практически до самой смерти.

Первая возможность проявить себя в качестве полководца – для государя того времени условие непременное – представилась Генриху в 1147 году. В тот год был предпринят Второй крестовый поход, целью которого провозглашалось освобождение от мусульман княжества Эдесского, одного из крестоносных государств, возникших на Ближнем Востоке после успеха Первого похода. Сам Конрад III принял решение отправиться в Азию. Однако князья востока империи уклонились от участия в этом предприятии, сославшись на угрозу своих соседей – славян-язычников. Они получили благословение папы Евгения III и авторитетнейшего деятеля церкви Бернара Клервосского на отдельный поход для обращения вендов (так германцы назвали живших по соседству с ними славян) в истинную веру.

Южным отрядом командовал Альбрехт Медведь, северным – 18-летний Генрих Лев. В военном отношении результаты похода трудно назвать блестящими (впрочем, Второй крестовый оказался и вовсе провальным), но политически Альбрехт и Генрих выиграли, повысив свой авторитет, укрепив власть и обложив славянских князей данью. В 1160-е годы Лев предпринял несколько удачных экспедиций против вендского племенного союза ободритов (бодричей) и значительно расширил свои владения, превратившись в сильнейшего из князей империи. Женитьба на Матильде Английской, дочери Генриха II Плантагенета и Алиеноры Аквитанской, сделала его зятем могущественнейшего из тогдашних европейских монархов.

Совет курфюрстов

Когда Фридрих Барбаросса начинал свой «натиск на Италию», он исходил из того, что одним из слагаемых успеха должен быть внутренний мир, и стремился к компромиссу с Вельфами, и оказывал им – и в первую очередь своему двоюродному брату Генриху – всяческое покровительство, рассчитывая на ответную поддержку. Однако в ключевой для императора момент, когда в пятом по счету походе ему особенно требовались войска для борьбы с итальянскими городами, Лев отказался прийти на помощь. Строго говоря, он не обязан был этого делать, так как Барбаросса не объявлял общий сбор имперских армий, но с моральной точки зрения должен был, казалось бы, считать себя обязанным за прежние благодеяния. Вероятнее всего, правитель Саксонии обиделся на отказ передать ему расположенный у подножия Гарцких гор важный имперский город Гослар; так или иначе при Леньяно его не было. Фридрих счел это предательством.

Ломбардская лига – союз из 16 североитальянских городов, созданный в 1167 году первоначально Миланом, Лоди, Феррарой, Пармой и Пьяченцой для борьбы с императором Священной Римской империи против его господства в ломбардских городах.

Кульминация. Лев в западне

В качестве повода для начала преследования гордого Вельфа был использован один из многочисленных внутриимперских конфликтов. Генрих Лев объявил подчиненной ему территорией Хальберштадтское епископство. Тогда его старинный недруг кельнский архиепископ Филипп Хейнсбергский заключил с хальберштадтским коллегой союз и напал на владения Генриха в Вестфалии. Вернувшийся из Италии император созвал Имперский совет – рейхстаг, на котором конфликтующие стороны подали жалобы друг на друга. Раньше (а подобные ситуации возникали регулярно) Фридрих старался не доводить дело до открытого противостояния и выступал в качестве посредника-медиатора; теперь он решил дать делу «законный ход». Князья, у которых заносчивый Вельф давно стоял поперек горла, присудили, что он должен вернуть захваченное; Лев отказался как являться в суд, так и отдавать земли, и в полном соответствии с ленным правом был объявлен вне закона; от церкви его отлучили еще раньше, в начале конфликта с хальберштадтским епископом. На обжалование приговора давался один год и один день. Генрих почувствовал, что тиски сжимаются, и бросился к кузену за помощью, однако всепрощением последний знаменит не был; чем-чем, но не этим… Фридрих выставил условием своего посредничества в улаживании конфликта гигантский штраф в пять тысяч серебряных марок. Генрих счел это условие ниже своего достоинства.

Против саксонского герцога возбудили еще одно дело – о неуважении к императору (так квалифицировали отказ явиться в суд). Вельф закусил удила и на новое судилище также не явился, проигнорировав троекратный (все чин чином!) вызов. Тогда решением «суда равных» он был лишен имперского лена, то есть Саксонии. Ее разделили на две части: одну – вестфальскую – отдали архиепископу Филиппу, вторую – сыну его давешнего соперника-союзника Альбрехта Медведя; отняли у него и Баварию. Кульминацией же стало провозглашение в июне 1180 года Генриху Льву исключительной опалы с лишением всего и вся. Это означало общеимперский поход против отщепенца.

Лев не был бы Львом, если бы не попытался сопротивляться, но часть его собственных территорий, населенных злопамятными славянами, восстали у него в тылу. В конце лета 1181-го в обмен на привилегии (статус имперского города) сдалась «жемчужина саксонской короны» – Любек. К осени истерзанный «царь зверей» признал свое поражение и на эрфуртском рейхстаге смиренно просил вернуть хотя бы родовые земли. Его приговорили к изгнанию (более трех лет Генрих проведет во владениях тестя) и снисходительно вернули кое-что – Брауншвейг и Люнебург, примерно одну десятую того, что у него еще недавно было.

Развязка. Победитель и побежденный

Своеволию «племенных» герцогов был нанесен сильнейший удар: теперь в империи не осталось правителей, способных почти на равных соперничать с императором. Вместе с тем поддержка, оказанная князьями императору, в очередной раз продемонстрировала, что тот силен не сам по себе, а добрыми отношениями со своими вассалами. В 1183 году Ломбардская лига формально признала императора сюзереном, хотя и сохранила немалую часть своей автономии. Барбаросса добился практически всего, к чему стремился.

В 1189-м, несмотря на солидный возраст (67 лет), Барбаросса отправился в Третий крестовый поход, обещавший стать блестящим реваншем за неудачу Второго. 10 июня 1190 года при переправе через горную реку на юге нынешней Турции великий рыцарь упал с коня и захлебнулся… Его кузен и соперник пытался воспользоваться его отъездом и вернуть себе хоть часть былых владений, но был разбит сыном Барбароссы и удалился на покой в свой Брауншвейг. Он пережил Фридриха ненадолго, его не стало в 1195-м.

3. История с бородой

(процесс маршала Жиля де Рэ, Франция, 1440)

Трудно сказать, с чем это связано, но люди любят, когда их пугают. Популярность «ужастиков» и «страшилок» – не примета нашего времени, они были всегда. Нет такого народа, у которого не было бы мистических кровавых легенд. Иногда эти легенды наслаивались на действительность (или действительность на легенды), и правду и вымысел становилось совсем трудно различить…

«Всех тех, кто сии послания увидит, мы, Жан, с Божьего соизволения и по милости Святого Апостольского Престола, епископ Нантский, благословляем именем Господа нашего и просим доверять посланиям сим.

Настоящими посланиями да уведомим, что, посещая приход Св. Марии в Нанте, где Жиль де Рэ нижеупомянутый часто бывает в доме, обыкновенно называющемся Ла-Сюз, ибо он прихожанин помянутой церкви, и посещая иные приходские церкви, ниже указанные, столкнулись мы вначале со многими слухами, а вслед затем с жалобами и заявлениями немалого числа людей добрых и благоразумных… показания коих подтверждены были… свидетелями… и иными осмотрительными, благоразумными людьми, не вызывающими подозрения.

Посещая по долгу нашему эти самые церкви (к приходам которых принадлежали свидетели. – А.К.), мы кропотливо их обследовали и из показаний, между прочим, с достоверностью убедились, что дворянин, мессир Жиль де Рэ, рыцарь, сеньор помянутой местности и барон, наш подданный и нам подсудный, вместе с некоторыми из своих сообщников зарезал, лишил жизни и истребил бесстыднейшим образом множество невинных отроков, что он предавался с этими детьми противоестественному сладострастию и греху содомскому, часто совершал ужасные заклинания демонов, приносил им жертвы, заключал с ними договоры и совершил иные тяжкие преступления, что нам подсудны; и мы узнали из расследования посланников наших и доверенных лиц, что помянутый Жиль содеял и совершил вышеуказанные преступления и иные учинил оргии как в нашей епархии, так и во многих иных областях, к ней относящихся.

По поводу каковых проступков помянутый Жиль де Рэ был обвинен и поныне обвиняется людьми серьезными и благонадежными. Дабы предотвратить всяческие сомнения по этому поводу, составили мы настоящие послания и скрепили их своею печатью.

Составлено в Нанте 29 июля 1440 года».

Богач, книжник, воин

Так начиналась заключительная часть довольно короткой – 36 лет, – но весьма богатой событиями жизни Жиля де Монморанси-Лаваля, барона де Рэ, графа де Бриен, сеньора д’Ингран и де Шанту, потомка старинных и влиятельных родов, маршала Франции, одного из вернейших сподвижников Орлеанской девы Жанны д’Арк.

Вопрос о полководческих дарованиях самой Орлеанской девы остается дискуссионным, но большинство современных исследователей склоняются к тому, что в тех событиях она преимущественно играла роль символа борьбы за правое дело, а вот непосредственно военными аспектами занимались ее помощники, среди которых одним из самых ярких и был опальный впоследствии маршал.

Он был богат. Правда, злые языки утверждали, что значительная часть его огромного состояния за последние годы перекочевала в карманы тех, кто торгует свинцом, ртутью, бромом, акульими зубами и другими материалами, совершенно необходимыми для получения философского камня, а также к помощникам-алхимикам, которых у барона де Рэ за последние пять лет сменилось трое.

Он был образован. В эпоху, когда многие знатные люди не вполне твердо писали свое имя, он знал несколько языков, много читал, владел прекрасной библиотекой, на пополнение которой тратил большие средства.

Он был дерзок. Женился на двоюродной сестре, что не одобрялось церковью, тайно венчался, а затем выпросил у Папы прощение. Женитьба значительно увеличила его владения и упрочила его знатность – благодаря браку он стал свойственником дофина, будущего короля Карла VII.

Он был смел и искусен в военном деле, что неудивительно – ведь он был внучатым племянником великого Бертрана Дюгеклена, «грозы англичан». Поверив, насколько мы можем судить, без особых колебаний в миссию Жанны д’Арк, он стал одним из наиболее эффективных командиров ее войска, сыграв значительную роль в снятии осады с Орлеана и в сокрушительном разгроме англичан при Пате. В Реймсе после коронации Карла VII 25-летний полководец стал маршалом Франции и получил право добавить в свой герб знаки, свидетельствовавшие об особой королевской милости: «…бесчисленные цветы лилий (des fleurs de lys sans nombre) на лазурном поле». После пленения Орлеанской девы именно Жиль де Рэ предпринимал наиболее последовательные попытки освободить ее во главе своего отряда, устроив наступление на Руан, где шло судилище. Он опоздал, Жанну казнили…

Или не казнили. Существует несколько версий спасения Жанны. По крайней мере, одна из выдававших себя за спасшуюся деву, Жанна дез Армуаз, была признана «настоящей Жанной» немалым количеством знавших ее людей. По слухам, с ней встречался и Жиль де Рэ. Подтвердить или опровергнуть это невозможно.

За строкой обвинения…

Вероятно, это сочетание качеств и привело маршала на скамью подсудимых. Его богатство не могло не вызывать недобрых чувств у его сеньора, герцога Бретонского. Суд был еще в разгаре, а тот повелел поменять межевые знаки на границах владений барона, с тем чтобы земли «колдуна, убийцы и распутника» отошли сыну герцога. Его дерзость вызвала враждебное отношение многим ему обязанного короля: во‐первых, Жиль де Рэ почтительно просил вернуть ему немалые средства, затраченные на то, чтобы привести дофина в Реймс, а во‐вторых, он подозрительно радушно принимал в своем замке сына Карла, будущего Людовика XI, интриговавшего против отца (о чем пребывавший в добровольном затворничестве маршал, видимо, не знал). Его образованность и склонность к наукам не могли не создать ему репутацию чернокнижника. А тут еще дети в окрестностях замка пропадают…

Надо заметить, что во Франции в те времена ежегодно пропадали, по оценкам историков, примерно 20 тысяч детей. Большинство из них убегали из дома в поисках лучшей жизни и приключений, многие становились жертвами семейного насилия или добычей грабителей, когда ходили собирать милостыню; кого-то похищали с целью продажи в бордели (именно там за два с лишним века до описываемых событий оказалась немалая часть участников «крестового похода детей», добравшихся до Италии, но не дождавшихся, что море расступится перед ними). В момент выдвижения первого обвинения против барона де Рэ в распоряжении епископа Нантского было только одно заявление от родителей пропавшего ребенка, которое косвенно указывало на баронский замок как место пропажи. Однако затем подобные жалобы посыпались пачками, что неудивительно, – родители исчезнувших мальчиков и девочек, помимо прочих соображений, рассчитывали на компенсацию.

Элуа Фирмин-Ферон. Жиль де Лаваль, сир де Ре, соратник Жанны д’Арк, маршал Франции

Впрочем, алхимией маршал, несомненно, занимался. Об этом свидетельствует хотя бы то, что в замке у него несколько лет жили и работали Жан де Силле и Франческо Прелати, обнаруженное в принадлежащих ему помещениях оборудование, да и собственное признание обвиняемого, сделанное в самом начале процесса, еще до пыток и отлучения: он признался в чтении одного алхимического сочинения, разговорах на алхимические темы и постановке опытов.

Само по себе это тянуло на церковное покаяние. Но обвиняли-то его в связях с дьяволом, в убийстве детей и ужасающем разврате…

Три Жана против Жиля

Главные пункты обвинения были подсудны разным судам. Все, что касалось связи с дьяволом и прочего чернокнижничества, подлежало ведению инквизитора Бретани Жана Блуэна. Содомский грех и прочие извращения находились в юрисдикции епископального суда епископа Нантского Жана де Малеструа. Наконец, убийства подлежали сеньориальному светскому суду, находившемуся в ведении герцога Бретонского Жана V. Сочетание трех юрисдикций и трех процессуальных моделей было чрезвычайно удобным для достижения конечной цели: сеньориальный суд не мог применять пытку, а инквизитор мог, церковный суд не мог казнить раскаявшегося грешника, а светский мог казнить убийцу, независимо от раскаяния. Что и было исполнено.

Под содомским грехом в раннем Средневековье понимались любые формы сексуальности, не могущие привести к зачатию. Однако ко времени суда над маршалом (вероятно, под влиянием процесса тамплиеров) это понимание сузилось до мужеложества.

Обвинения были выдвинуты не только против маршала, но и против его подручных, якобы помогавших ему в занятиях колдовством и поставлявших ему детей. Они – кто под пыткой, кто без нее – дали необходимые показания. Помимо них были допрошены сотни свидетелей (особо интересующихся отсылаем ко второй части книги Жоржа Батая «Процесс Жиля де Рэ» (перевод И. Болдырева), Kolonna Publications, 2008, где приведены судебные протоколы, переведенные с латыни философом, писателем и переводчиком Пьером Клоссовски). Сам Жиль де Рэ поначалу категорически открещивался от связей с дьяволом, извращений и убийств, но, будучи подвергнут пытке, все признал и просил о прощении. Что, разумеется, не помешало праведным судьям приговорить его к смерти.

Жиль де Рэ был казнен 26 октября 1440 года в Нанте. «И после того… опустился он на колени, сложив на груди руки и прося прощения у Господа и умоляя не судить о нем по проступкам его, а явить милосердие, коему он себя вверяет, а народу говоря, что он брат их и христианин, и прося народ сей, а также и тех из них, чьих детей он загубил, молиться за него Господу нашему, исполнившись пылкой к Нему любви, и просил у всех простить его от чистого сердца и заступиться за него перед Богом, как если бы они за себя просили. И вверяя судьбу свою в руки св. Иакова, к коему всегда имел особое расположение, а также св. Михаила, просил в сей час, когда великую надобность имеет, помочь ему облегчить душу свою и молить Бога за него, невзирая на то, что он не был им послушен, как подобало бы. Он просил также, чтобы в момент, когда душа его отлетит из тела, св. Михаил принял ее и представил пред Богом, коего молил он принять ее с милостию и не наказывать ее за провинности его».

Пять с половиной столетий спустя…

В XV веке в ходе расследования прилагались значительные усилия к тому, чтобы найти останки жертв, – ведь маршал под пыткой признался аж в восьмистах убийствах, хотя ему милостиво «скостили» до ста пятидесяти. Усилия успехом не увенчались. Тогда слуги признались, что по приказу своего господина уничтожили все следы…

Современная криминалистика скептически относится к возможности быстро и бесследно избавиться от останков полутора сотен людей. Современные археологи перерыли все, что можно, в замке Тиффож (живописные развалины замка неплохо сохранились до наших дней), но нашли только скелеты двух взрослых людей, вряд ли имеющих отношение к тем событиям.

Полемика о виновности Жиля де Рэ обострилась в ХХ веке. В 1992 году по инициативе адвоката и масона Жан-Ива Го-Бриссоньера и писателя Жилбера Пруто состоялся общественный «пересмотр» процесса 1440 года. Жиль де Рэ бы оправдан. Юридического значения это решение не имеет, но аргументы защиты позволяют нам усомниться в выводах судей XV века. Что мы, наверное, и сделаем…

К вопросу о цвете бороды

Широко известно, что история Жиля де Рэ легла в основу знаменитой сказки Шарля Перро «Синяя Борода». Правда, Синяя Борода убивал чрезмерно любопытных жен, а маршал, у которого была всего одна жена, – ни в чем не повинных детей, но народное сознание способно и не на такие перемены обстоятельств. Однако в хронологии формирования такой связи есть основания сомневаться. Исследователи нашли бретонские варианты сказки (сюжет которой, кстати, был общеевропейским: известны германские и итальянские вариации), которые гораздо старше незадачливого алхимика-любителя. Они восходят, по-видимому, к легенде о Кономоре Проклятом, короле Думнонии, королевства бриттов на территории графств Корнуолл и Девон в современной Великобритании, который якобы убил четырех жен, причем четвертая незадолго до гибели обнаружила тела трех предыдущих.

Скорее всего, следует признать, что страшная история массового детоубийства в XV веке побудила народ «актуализировать сказку», добавив в нее легенду о том, как дьявол сделал бороду Жиля де Рэ синей в знак того, что тот теперь в его власти. А вообще-то у барона она была темно-русой…

4. За что казнили Джордано Бруно

(суд над Джордано Бруно, Папская область, 1600)

Со школьной скамьи многие полагают, что известного ученого Джордано Бруно сожгли на костре за его приверженность коперниковской модели Солнечной системы. Он был ее сторонником, это правда, как правда и то, что он окончил свою жизнь на костре. Но – за совсем другие «прегрешения».

Беспокойный человек

XVI век выдался для католической церкви чрезвычайно трудным: копившаяся несколько столетий гремучая смесь из недовольства простого народа неправедной жизнью и стяжательством клира, а светских властей – непомерными притязаниями папства на политическую власть; из множества разнообразных учений и толкований, преследуемых как ересь; из ущемленных национальных чувств и многих других слагаемых наконец-то достигла критической массы. Вожди Реформации Лютер и Кальвин, Цвингли и Мюнцер по-разному смотрели на обновление церкви, но сходились в том, что римско-католический вариант должен уйти в прошлое.

Рим сопротивлялся. В чем-то шел на незначительные уступки, но в основном «закручивал гайки». Разумеется, в такой обстановке сплоченность собственных рядов являлась первоочередной задачей, и нет ничего удивительного в том, что культивирование и распространение ереси человеком, принадлежащим к «передовому отряду» борцов с ересями – доминиканскому ордену, из которого в первую очередь рекрутировались кадры святой инквизиции, были сочтены тягчайшим преступлением.

Джордано (урожденный Филиппо; свое второе имя он получил при пострижении в монахи в 17-летнем возрасте) Бруно по прозвищу Ноланец, то есть уроженец городка Нола под Неаполем, был из тех любознательных юношей, которые не могут спокойно делать карьеру, послушно повторяя за старшими то, что на данном историческом этапе принято считать Истиной. Им, видите ли, важно знать, как оно устроено на самом деле, а поэтому надо искать и сомневаться. Сто́ит ли удивляться, что на этом пути им встречается много неприятностей?

Первый раз шанс подвергнуться серьезной каре появился у Бруно в Неаполе в 1575 году, когда он, проживая в монастыре Св. Доминика (!), одной из главных обителей «псов Господних», как называли себя доминиканцы, был заподозрен в чтении запрещенных книг и неприятии икон. Тогда Бруно благоразумно скрылся, подался на север, перебрался в Швейцарию, где примкнул к ревностным сторонникам Реформации – кальвинистам (был бы он иезуит, можно было бы заподозрить «спецзадание», но доминиканцы подобными методами не пользовались). Однако своих противников, к которым относили всех, недостаточно крепких в их вере, ученики «женевского папы» Кальвина преследовали не менее жестко, чем их враги-католики, и молодому искателю Истины пришлось продолжить свои скитания. В Париже поначалу все шло лучше некуда, он пришелся ко двору одного из самых странных королей богатой на чудаковатых монархов тогдашней Европы – Генриха III; казалось бы, живи да радуйся, стриги купоны, но нет, наш герой откровенно не по этой части. Он принялся критиковать логику считавшегося в католическом мире непререкаемым авторитетом Аристотеля, и против него выступили профессора Сорбонны. Затем были Англия (здесь он сцепился с оксфордской профессурой), ряд германских княжеств (в Виттенберге, колыбели лютеранства, он произнес хвалебную речь о Лютере), Чехия… Отовсюду рано или поздно ему приходится поспешно уносить ноги. Сам он себя аттестовал так: «Я друг Бога Иордан Бруно Ноланский, доктор наиболее глубокой теологии, профессор чистейшей и безвредной мудрости, известный в главных академиях Европы, признанный и с почетом принятый философ, чужеземец только среди варваров и бесчестных людей, пробудитель спящих душ, смиритель горделивого и лягающегося невежества; во всем я проповедую общую филантропию. Меня ненавидят распространители глупости и любят честные ученые».

Само название доминиканцев – «псы Господни» – представляет собой игру слов.

Орден был назван в честь его основателя, Доминика де Гусмана, но созвучие с латинским Domini canes обусловило неофициальное название и эмблему – собаку, несущую в пасти факел, что понимается двояко: как символ просвещения и как неизменная преданность церкви и готовность «выжигать крамолу».

Что же такого крамольного «нес в массы» этот беспокойный человек? В доносе, который будет положен в основу его дела в суде инквизиции, говорилось, что Бруно утверждал, что «когда католики говорят, будто хлеб пресуществляется в тело, то это – великая нелепость; что он – враг обедни, что ему не нравится никакая религия; что Христос был обманщиком и совершал обманы для совращения народа – и поэтому легко мог предвидеть, что будет повешен; что он не видит различия лиц в божестве и это означало бы несовершенство Бога; что мир вечен и существуют бесконечные миры… что Христос совершал мнимые чудеса и был магом, как и апостолы, и что у него самого хватило бы духа сделать то же самое и даже гораздо больше, чем они; что Христос умирал не по доброй воле и, насколько мог, старался избежать смерти; что возмездия за грехи не существует; что души, сотворенные природой, переходят из одного живого существа в другое; что, подобно тому, как рождаются в разврате животные, таким же образом рождаются и люди». Согласимся, что каждого из этих тезисов хватило бы на отдельный костер…

Как работала инквизиция

К моменту «встречи» с Джордано Бруно судебная система святой инквизиции насчитывала почти четыре столетия. За это время был накоплен колоссальный опыт в решении главной задачи любого инквизиционного трибунала – определении, является ли обвиняемый еретиком. Процедура была, как правило, неспешной и предоставляла подследственному, а затем подсудимому определенные возможности спастись.

Памятник Джордано Бруно на месте казни в Риме

«Цель инквизиции – уничтожение ереси; ересь же не может быть уничтожена без уничтожения еретиков; а еретиков нельзя уничтожить, если не будут уничтожены также защитники и сторонники ереси, а это может быть достигнуто двумя способами: обращением их в истинную католическую веру или обращением их плоти в пепел, после того как они будут выданы в руки светской власти».

Неизвестный богослов в изложении инквизитора Бернара Ги

Сначала выдвигалось обвинение. Это могли сделать как частные лица (в случае Бруно это будет венецианский аристократ Джованни Мочениго, пригласивший философа погостить у него; историки спорят, было ли приглашение ловушкой с самого начала, или же, познакомившись со взглядами Ноланца, правоверный католик пришел в ужас и написал цитированный выше донос), так и церковные власти. Если на следствии набирался достаточный материал – показания добропорядочных свидетелей (не менее двух, но некоторые инквизиторы «поднимали планку» до трех и даже более), вещественные доказательства (например, колдовские атрибуты), собственное признание, – дело передавалось в суд. Пытки использовались, но далеко не всегда, более того, среди опытных инквизиторов они считались приемом грязным и примитивным, недостойным изощренного логика, способного запутать запирающегося силлогизмами и парадоксами.

Суд проверял данные следствия, тщательно фиксируя все показания на бумаге. Неожиданно, но факт – система подробного протоколирования всего и вся позаимствована цивилизованной судебной системой именно у инквизиции, до нее судопроизводство велось устно, записывалось лишь решение суда. Важнейшая задача следователей и судей – убедить обвиняемого в необходимости искренне раскаяться. Если раскаяние наступало и выглядело в глазах инквизиторов непритворным, то наказание не было связано с лишением жизни; это мог быть штраф, тюремное заключение и различные формы церковного покаяния.

В случае если доказанный еретик не желал каяться, либо имелись основания полагать, что его раскаяние притворно, его казнили, но формально это делала не инквизиция: ведь еретик, не будучи католиком, не подлежал церковному суду. Казнь осуществлялась светскими властями, получавшими от отцов-инквизиторов письменное сообщение, что церковь ничего не может более сделать, дабы загладить прегрешения виновного.

«Казнить, нельзя помиловать»

Обвинения против Бруно были столь многочисленны и серьезны, что венецианские следователи решили переправить задержанного непосредственно в Рим. В течение семи (!) лет искушенные богословы полемизировали с ним, пытаясь убедить его в греховности и нелогичности его построений, но натыкались на новые и новые признаки ереси. Например, по важнейшему, составляющему основу символа веры вопросу о троичности Бога подследственный заявлял: «…Я действительно сомневался относительно имени Сына Божия и Святого Духа… ибо, согласно св. Августину, этот термин не древний, а новый, возникший в его время.

Такого взгляда я держался с восемнадцатилетнего возраста по настоящее время».

Иногда казалось, что усилия инквизиторов вот-вот увенчаются успехом и обвиняемый покается, но каждый раз Бруно вновь возвращался на исходные позиции. Он утверждал множественность миров и переселение душ, отождествлял Святой Дух с некоей «душой Мира», проповедовал будущее спасение дьявола. Как заметил один из присутствовавших при оглашении приговора иезуитов, «он защищал все без исключения ереси, когда-либо проповедовавшиеся». В этой ситуации надеяться на спасение было трудно. Да Бруно, судя по всему, на него и не рассчитывал.

Проще всего сегодня объявить его сумасшедшим, ведь мы легко зачисляем в эту категорию всех, кто нам непонятен. А он был фанатик, готовый умереть за свое Учение, представлявшее собой смесь гениальных предвидений и дичайшего религиозно-философского «винегрета». Как и положено фанатику, крайне самоуверенный, полагающий оппонентов интеллектуальными ничтожествами, неудобный для всех, кто с ним сталкивался…

Папа римский Иоанн Павел II, человек широких взглядов и высокообразованный, реабилитировавший Галилея и принесший извинения за «перегибы» инквизиции, полагал, что Бруно был осужден за действительную ересь, то есть по понятиям XVI века – правильно. Ознакомившись с делом, с этим трудно не согласиться. И трудно не порадоваться тому, что мы живем в эпоху, когда даже за самые смелые предположения уже не казнят.

«Папа Иоанн Павел со мной говорил по-русски. Он сказал мне, что мое предложение реабилитации Джордано Бруно принять нельзя, так как Бруно, в отличие от Галилея, осужден за неверное теологическое утверждение, будто его учение о множественности обитаемых миров не противоречит Священному Писанию. «Вот, дескать, найдите инопланетян – тогда теория Бруно будет подтверждена и вопрос о реабилитации можно будет обсудить».

Владимир Арнольд, академик РАН

5. Маятник Фуке

(суд над суперинтендантом финансов Николя Фуке, Франция, 1664)

В свое время было модно украшать письменный стол в кабинете небольшим бюстом великого человека – кто-то ставил Вольтера, кто-то Байрона, кто-то Наполеона. Жаль, никому из производителей подобной продукции не пришло в голову изготовить кабинетный бюстик французского суперинтенданта финансов Николя Фуке. Снабженный надписью «Воруй, но не зарывайся», он мог бы пользоваться устойчивым спросом у людей, имеющих дело с государственными деньгами.

Способный юноша

В начале взрослой жизни Николя Фуке, одного из сыновей многодетного советника парламента Бретани (то есть члена окружного суда в нашей современной терминологии), был зал судебных заседаний. Он регулярно ходил с отцом к нему на службу и в возрасте 13 лет впервые выступил как частный поверенный, а пять лет спустя получил юридическое образование в Парижском университете и был допущен в адвокатское сословие.

Скорее всего, из него получился бы отменный адвокат: цепкий, знающий, напористый. Но юношу манила иная карьера, по финансовой части. Он стал интендантом в Дофине, исторической области на юго-востоке Франции. Интенданты занимались на местах контролем за взиманием некоторых налогов и курировали ряд важных для королевского двора проектов – например, дорожное строительство. Вероятно, уже тогда Фуке встал на скользкий путь наполнения собственных карманов за государственный счет: налоги и дороги и сегодня остаются едва ли не главными коррупционными областями даже при наличии вроде бы строгого контроля; а уж тогда, во Франции XVII века!..

Под знаменем Мазарини

В смутные годы Фронды мы видим молодого – ему слегка за тридцать – человека уже в Париже, но по-прежнему «при финансах». В споре Парижского парламента и некоторых представителей высшей аристократии («фронда принцев») с регентшей Анной Австрийской и ее первым министром Мазарини он встанет на сторону последнего и не раз окажет пронырливому итальянцу важные услуги. При этом, как и положено, не будет забывать о себе, любимом. В 1650-м, весьма успешном для Мазарини году он прикупил должность главного прокурора при Парижском парламенте. Она давала ему, помимо прочего, относительную неприкосновенность: теперь его мог арестовывать и судить только сам парламент.

Парламенты во Франции при старом режиме (Ancien Régime, конец XVI – конец XVIII вв.) представляли собой высшие судебные органы, в которых заседали как аристократы, так и образованные выходцы из третьего сословия. Часть должностей продавалась и даже переходила по наследству, но только при наличии у соискателя юридической квалификации. «Первым среди равных» был Парижский парламент, юрисдикция которого распространялась на половину территории страны.

В начале Нового времени некоторые должности во Франции продавались совершенно официально. Сделка оформлялась как ссуда королю, проценты по которой выплачивались обладателю должности в виде жалованья. Эта система работала не только на наполнение казны, но и на обеспечение лояльности короне: ведь в случае чего вложенной суммы можно было лишиться, а кому охота?

Дальнейшие события показали, что с покровителем Фуке не ошибся: Мазарини одолел Фронду, Париж был усмирен. На верного слугу излился золотой дождь: он стал министром, членом Государственного совета, директором Компании островов Америки (доходы от колоний Гваделупа, Мартиника и Санто-Доминго, лакомый кусок – табак и сахарный тростник) и, наконец, вершина карьеры – 8 февраля Фуке становится суперинтендантом финансов. Теперь распределение королевского бюджета было в его руках. Первые годы, правда, был еще один суперинтендант, Абель Сервьен, но он не очень мешал: сам был вороват, да и часто отвлекался на дипломатические дела; к тому же через шесть лет умер.

«Надо жить умеючи…»

Суперинтендантство Фуке даже у видавших виды французских чиновников вызывало оторопь: наш герой воровал открыто, лихо и даже как-то весело. Он продавал откупа на сбор налогов на невиданных условиях – откупщики обязаны были платить пенсию самому Фуке и тем, кого он назовет: его прихлебателям и любовницам. Он привлекал кредиты для покрытия государственных расходов под фантастические проценты, причем сам неизменно оказывался среди главных кредиторов. Он делал деньги из воздуха, жонглируя статьями бюджета, вокруг чего кормилась целая армия благодарных ему банкиров. При этом полученные сверхприбыли тратились с невиданным размахом на любовниц и дворцы, балы и театральные постановки.

Построенный им неподалеку от Фонтенбло великолепный дворец с регулярным парком стал прообразом Версаля; неудивительно, ведь его строили те самые Лево, Ленотр и Лебрен, которым через несколько лет предстояло создать непревзойденный образец загородной резиденции уважающего себя европейского монарха.

Откупа – это система сбора с населения налогов и других государственных доходов, при которой государство за определенную плату передает право их сбора частным лицам (откупщикам). Во Франции времен Фуке государство продавало доходы от таможни, торговли спиртным и солью; кроме этого, существовали еще исторически сложившиеся местные откупа. Хотя продажа велась с торгов (аукционов), злоупотребления в данной сфере были колоссальными.

Он явно метил на место стареющего Мазарини. Немалая часть «заработанного непосильным трудом» уходила на оплату шпионов и придворных подпевал. На случай плохого развития событий был куплен остров у побережья родной Бретани, на котором начались масштабные фортификационные работы; в случае чего Фуке рассчитывал пересидеть там лихие времена.

Похоже, он переоценил степень расположения к нему Мазарини; тот, будучи при смерти, рекомендовал королю в качестве финансового советника своего многолетнего управляющего Жан-Батиста Кольбера, финансового гения, человека относительно честного и сурового. Именно Кольбер, тщательно проверявший шитые ослепительно-белыми нитками отчеты Фуке, дал в руки обвинителям фактический материал, демонстрирующий выдающийся уровень коррупции во всем, что относилось к ведению суперинтенданта, на фоне общего бедственного состояния французских финансов.

Жан-Батист Кольбер (1619–1683), сменивший Фуке на посту руководителя французских финансов, добился выдающихся успехов на своем более чем двадцатилетнем поприще. Он перераспределил налоговое бремя, несколько облегчив участь бедных, навел относительный порядок с откупами, ввел жесткий таможенный тариф и содействовал увеличению экспорта, благодаря его усилиям значительно возрос оборот морской торговли. Если бы не бесконечные войны, которые вел в его время король Людовик XIV, Франция могла бы процветать…

Западня

Людовик XIV понимал, что удар по Фуке надо наносить только после тщательной подготовки. Лестью и намеками на то, что он хотел бы видеть Фуке своей правой рукой, король подталкивает суперинтенданта к продаже должности прокурора парламента. Фуке покупается и вручает 2/3 вырученной суммы королю: по своему разумению «инвестирует в будущее». Он также пытается подкупить и сделать своим шпионом и агентом влияния возлюбленную Людовика Луизу де Лавальер; та рассказывает королю.

Последней каплей стало фантастическое по размаху празднество в поместье Фуке: обед на три тысячи персон, богатые подарки гостям, премьера мольеровских «Докучных», невероятный фейерверк… Король в ярости и желал бы немедленно арестовать Фуке, но отговаривает Анна Австрийская: не comme il faut, законы гостеприимства.

«Именем короля. Его Величество, решив по веским соображениям обезопасить себя от г-на суперинтенданта финансов Фуке, постановил и повелевает младшему лейтенанту конной роты мушкетеров г-ну д’Артаньяну арестовать вышеупомянутого г-на Фуке и препроводить его под доброй и надежной охраной в место, указанное в меморандуме, который Его Величество вручил ему в качестве инструкции. Следует следить по пути за тем, чтобы вышеупомянутый г-н Фуке не имел ни с кем общения, ни устного, ни письменного. Дано в Нанте 4 сентября сего 1661 года. Людовик»

Фуке арестовали через три недели. Операцией руководил лейтенант д’Артаньян, и это одно из немногих пересечений жизненного пути реального мушкетера с придуманной Дюма биографией; он же осуществлял охрану арестованного вплоть до окончания процесса. Бывшего главного казначея Франции обвинили в хищении государственных средств путем мошенничества и в оскорблении королевского величества; оба пункта обвинения предусматривали в качестве наказания смертную казнь. Подготовка к суду длилась более трех лет, сам процесс – более месяца. Следствие велось предвзято, из дела исчезали документы, которые могли смягчить вину Фуке (например, указания на то, что он действовал по прямому приказу Мазарини), и, наоборот, появлялись фальсифицированные доказательства; отдельно шла «работа с судьями». Впрочем, бывший министр и его адвокаты не собирались сдаваться без боя. Они истребовали из архивов тысячи документов, подготовили благоприятные для обвиняемого расчеты доходов и расходов, публиковались памфлеты в защиту опального финансиста.

Эдуар Лакретей «Портрет Николя Фуке»

Несмотря на то, что специально «под Фуке» была создана особая Правовая палата из 28 судей, которых тщательно отбирали и инструктировали, судебный процесс шел «не гладко». В результате отпало обвинение в оскорблении величества: адвокаты Фуке убедили суд в том, что он планировал заговор не против монарха, а против Мазарини. Сумма предъявляемых злоупотреблений также сократилась, хотя и осталась внушительной. Все это повлияло на итоги голосования: девять голосов было подано за смертную казнь и 13 – за ссылку; конфискация имущества – само собой. Король был весьма недоволен и публично продемонстрировал это, применив «право монаршей милости» в обратную сторону: он заменил ссылку пожизненным заключением. Главный же урок, который извлек молодой король из процесса Фуке, – с судом надо работать еще плотнее или вообще не связываться, и при Людовике XIV пышным цветом расцвела практика lettres de cachet, королевских приказов о внесудебной расправе.

Тень «Железной маски»

Фуке ждала крепость Пинероль на границе Пьемонта. Там в весьма суровых условиях, без права свиданий с родными (правда, ему разрешили взять с собой слугу) он проведет полтора десятилетия. Известно, что в эти годы в Пинероле содержался секретный узник, которому запрещалось снимать маску. Правда, Фуке умер в 1680-м, а «Железную маску» видели на рубеже веков в Бастилии, но… Свинцовый гроб с телом Фуке выдали родственникам запаянным, а это всегда наводит на подозрения.

Его жизнь начиналась с суда и судом практически закончилась. Она напоминает движение маятника: от срединного благополучия к блистательным высотам и – в тюремную камеру. В назидание не любящему таких уроков потомству.

6. Дело табак

(судное дело о табаке, кореньях и травах, Русское царство, 1680)

Большинство судебных дел XVII века нам сегодня недоступны, так как не сохранились в архивах, да и далеко не во всех случаях велись подробные записи. Те же, что дожили до наших дней, предсказуемо не могут не поражать воображение архаическим языком и непривычными нам законами и обычаями. Но вот что удивительно: нередко они привлекают внимание схожестью происходившего с нынешними реалиями. Как будто не было трех с лишним столетий!

«…Прибрел я, сирота твой, на Белоозеро…»

«Царю государю и Великому князю Федору Алексеевичу, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, бьет челом сирота твой Белозерского уезда Заозерского стану волости Липина Борку Иванов крестьянина Елизарьева сына Коротнева, деревни Дорины Якушко Феоктистов. В нынешнем, Государь, в 188-м году марта в 18-й день (7188 год от Сотворения мира по старому летоисчислению, или 1680-й по петровскому. – А.К.) прибрел я, сирота твой, на Белоозеро с Новозерской ярманки и, будучи на Белоозере, пил на кружечном дворе, и, напився пьян, лежал пьян на кружечном дворе беспамятно, и в то число положил мне в зепь табаку нетертого неведомо кто; и того же числа, Государь, противо словесного извету иноземца новокрещеного Зинки Лаврентьева тот подкинутый табак у меня, сироты твоего, у пьяного вынел, и приведен я, сирота твой, с тем табаком пьяный в приказную избу и расспрашиван, и посажен в приказную избу за решетку, и сидя за решеткой, помираю голодной смертью. Милосердый Государь Царь и Великий князь Федор Алексеевич, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Пожалуй меня, сироту своего, вели, Государь, по тому делу свой Великого Государя милостивый указ учинить, и меня, сироту своего, из-за решетки свободить, чтобы сидя мне, сироте твоему, за решеткою, голодной смертью не умереть. Царь Государь, смилуйся, пожалуй».

Зепь – (ниж. перм.) карман, мошна; сумка, котомка; карман-лакомка, привесный; калита; пазуха

В. И. Даль. Словарь живого великорусского языка

Данная челобитная, или, как тогда говорили, «слезница», была записана грамотным посадским человеком со слов содержащегося под стражей в Белозерском уезде Великого княжества Московского крепостного Якова Феоктистова, принадлежащего служилому человеку Ивану Елизарьевичу Коротневу. Всего по указанному делу проходило пять человек: сам Яков, или Якушка, обвиненный в хранении табака; пытавшиеся в пьяном виде отбить его при аресте земляки Иудка Григорьев и Фочка Федотов с сыном Федькой; а также прихваченный за компанию крепостной того же Коротнева Игнашка Васильев, у которого были обнаружены в нательном мешочке подозрительные «корешишко и травишки». Обвинителем честнóй компании выступил некий Зинка (Зиновий) Лаврентьев, которого различные документы дела именуют когда иноземцем, а когда приставом, то есть, выражаясь современным языком, полицейским чиновником. Судя по упоминанию обвиняемым Якушкой «новокрещености» Зинки, тот прибыл из католической или протестантской страны (неправославных христиан, желающих принять русское подданство, тогда «перекрещивали»), а фамилия-отчество Лаврентьев, т. е. сын Лавра, и отсутствие каких-либо упоминаний о языковом барьере наводят на мысль о его этническом русском происхождении; скорее всего, Зинка переселился из Великого княжества Литовского, входившего в состав Речи Посполитой. Помимо него, в деле упоминаются также его «товарищи» Афонька Пинаев и Ивашка Спирин, то есть «операцию» проводила целая полицейская группа.

Суд да дело

Разбор дела, как и положено, осуществлял в приказной избе (местной администрации) назначенный царем и Боярской думой воевода. В описываемое время эту должность в Белозерском уезде отправлял Илья Дмитриевич Загряжский, принадлежавший к хорошо известной служилой фамилии, представители которой уже несколько поколений верно служили московским царям (так, например, его отец Дмитрий Иванович был в свое время можайским воеводой).

Приказные избы в России в XVII – начале XVIII веков – органы местной государственной власти при городовых воеводах. Находились в центрах уездов.

Руководствовались законодательными актами и царскими указами. Исполняли поручения воевод, вели делопроизводство; фиксировали сбор налогов, хранили именные списки служилых людей, материалы воеводского судопроизводства, описи казенного городского имущества и прочее; надзирали за деятельностью выборных должностных лиц (таможенного, кабацкого голов и др.) и органов местного самоуправления.

В случае с «корешишком и травишками» следствие разобралось быстро: для освидетельствования подозрительных объектов был вызван сведущий человек из местных, который дал заключение, что «корешишко-де именуется девятины, от сердечныя скорби держат, а травишко-де держат от гнетишныя скорби (по-видимому, тоски. – А.К.), а лихого-де в том корнишке и в травишке ничего нет». Это подтверждало показания самого Игнашки Васильева, утверждавшего, что он носил с собой девясильный корень и собранную в огороде траву, названия которой он не знает. Это, впрочем, не уберегло подследственного от наказания батогами, «чтоб впредь неповадно было коренья и травы носить». Обвинение же против Якушки Феоктистова представлялось несравненно более серьезным – ведь ему вменяли не какие-то сомнительные «травишки», а зелье вполне определенное; во всех смыслах слова дело его было табак.

Девясил, или Желтый цвет (лат. Inula) – род многолетних растений семейства Астровые. Обладает противовоспалительным, желчегонным, отхаркивающим и слабым мочегонным действием, замедляет перистальтику кишечника и его секреторную активность и в то же время повышает выведение желчи в двенадцатиперстную кишку, что в сочетании с антисептическим эффектом положительно сказывается при лечении органов пищеварения

Борьба с курением, XVII век

Трудно сказать определенно, откуда именно табак попал на Русь; наиболее вероятной представляется версия, по которой он пришел из Крымского ханства непосредственно или же через украинских казаков, среди которых употребление табака было в XVII веке широко распространено: например, известная народная песня о Петре Сагайдачном, ставшем гетманом где-то на рубеже XVI и XVII веков, упоминает, что тот «проміняв жінку на тютюн та люльку», то есть на табак и трубку.

Отношение властей к табаку было резко негативным. Уже во времена первого царя из династии Романовых за «питие» табака следовало суровое наказание, о чем упоминает законодательство того времени: «Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали». Это могло быть связано как с религиозными соображениями (испускающий дым уподобляется дьяволу), так и с практическими: московский пожар 1634 года по официальной версии был спровоцирован неосторожным обращением с курительным приспособлением. Впрочем, в первые годы царствования Алексея Михайловича, когда правительство прилагало лихорадочные усилия по изысканию новых источников пополнения казны, табак легализовали и обложили акцизом; однако уже в Соборном Уложении 1649 года борьбе с курением посвящена значительная часть XV главы. Кара предусматривалась максимальная: «чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну».

Метаморфозы языка хорошо заметны в общеупотребительных глаголах: в России XVII века водку (хлебное вино) курили, то есть получали перегонкой браги, а табак пили, то есть курили. Последнее, вероятно, является прямым заимствованием из тюркских языков.

При этом законодатель пытался подробно описать все возможные случаи, чтобы снабдить своих зачастую малограмотных судей единообразными алгоритмами: рассмотрены отдельно случаи покупки табака у литовцев, у русских и у находящихся на русской службе иностранцев; так же подробно расписано, что надлежит делать в тех случаях, если подозреваемые заявят, что табак они нашли или что им его подкинули. В последнем случае (надо думать, не таком уж редком) полагалось «их с теми людми, которые их привели, ставить с очей на очи (проводить очную ставку. – А.К.) и роспрашивать. И будет дойдет до пытки, и их пытать, а [если] с пытки они на себя ничего говорить не учнут, и против того пытать тех людей, которые привели. Да будет те люди, которые привели с пытки повинятца, что тех приводных людей табаком они подкинули, и им за такое воровство, сверх пытки, чинить наказанье, бить кнутом на козле, чтоб им и иным таким впредь неповадно было так делать». Однако одно дело – закон, другое – «правоприменительная практика»…

«…Чтоб впредь неповадно было…»

Несмотря на то, что обвиняемый прямо заявил, что табак ему пьяному подкинули, никаких следов очной ставки в материалах дела мы не найдем. Опять же, предписанная пытка обвиняемого тщательно зафиксирована («было ему десять ударов»), а вот насчет «пытать тех людей, которые привели» – опять-таки ничего. Тем не менее приговор, несмотря на отсутствие «признательных показаний», был обвинительным, практически все обвиняемые были, как и ранее Игнашка Васильев, «биты батогами»: «чтоб впредь неповадно было допьяна беспамятно напиватца», а Фочке и сыну его Федьке сверх того еще и «крестьян отбивать и в приказной избе бесчинно кричать» (иными словами, оказывать сопротивление представителям власти и оскорблять их при исполнении служебных обязанностей). И лишь Иудка Григорьев, тоже в пьяном виде принимавший участие в «отбитии» Якушки Феоктистова, отделался подпиской о невыезде под угрозой штрафа: «Иудка Григорьев из приказной избы освобожден в дом свой, а как его, Иудку, по тому делу впредь спросят, и ему, Иудке, стать на Белоозере в приказной избе или где Великий Государь укажет, тотчас, а будет его, Иудку, спросят, а он не станет, и на нем пеня Великого Государя, а пени что Великий Государь укажет».

Иными словами, главное обвинение – хранение табака – осталось недоказанным. В чем же смысл проведенной полицейской операции? Ключ к разгадке бесстрастно зафиксирован писцом приказной избы. Оказывается, Якушка на следствии пожаловался, что при аресте Зинка Лаврентьев со товарищи у него отобрал «шесть алтын, да крест серебряный скусил алтына в три, да шапку денег в десять», итого на круг 32 копейки (в алтыне – три копейки, в деньге – полкопейки), а Игнашка Васильев недосчитался 23 алтына и 2 деньги, то есть 70 копеек. Больше всего сыщики поживились у Иудки Григорьева – у того было взято «17 алтын, 6 сошников (металлических наконечников для сельскохозяйственных орудий. – А.К.), да сковороду, да топор, да на 10 фунтов укладу», то есть заготовок из высококачественного металла; иными словами, никак не менее полутора рублей. Для прояснения масштаба цен уточним, что пуд (16 кг) сливочного масла стоил в то время около 60 копеек, 4 пуда ржаной муки – порядка 30 копеек, пара хороших сапог – не более 50 копеек. И то сказать, с ярмарки люди шли…

Иванов С. В. Суд в Московском Государстве. Из серии «Картины по русской истории». Хромолитография 1909 г. г. Москва, Издание Гросман и Кнебель

Ситуация проясняется. Очевидно, действовала в 1680 году на Белоозере банда «оборотней в погонах», работавшая по проверенной схеме: идущему с ярмарки с барышами человеку, добравшемуся до кабака и там, естественно, напившемуся до беспамятства, подкидывался запрещенный табак. Доводить дело до обвинительного приговора по «хранению с целью употребления и распространения» было необязательно: смысл «мероприятия» заключался в отбираемом имуществе. Если арестованный требовал свое назад, его для острастки наказывали батогами за пьянство и буйство, если же все понимал, как надо – «подвешивали» на всякий случай «подпиской о невыезде». Как и в наши дни, у «оборотней» была крыша – глава местной исполнительной и судебной власти в одном лице, то есть воевода. Какая часть перепадала ему – Бог весть, но вряд ли малая.

А вы говорите «семнадцатый век»…

7. Позорный столб за пост в соцсетях

(суд над журналистом Даниэлем Дефо, Англия, 1703)

«Меня всегда интриговало то обстоятельство, что один из величайших в истории писателей-шпионов Даниэль Дефо ни слова не написал о шпионаже в своих основных произведениях, хотя считается одним из наиболее профессиональных разведчиков раннего периода истории английской разведки. Он не только был самостоятельным и успешно действующим оперативником, но и стал впоследствии первым шефом организованной английской разведывательной службы, о чем стало известно лишь много лет спустя после его смерти».

Аллен Даллес «Искусство разведки»

Англия, начало XVIII века. Полтора десятилетия назад свершилась «Славная революция», на престол взошли соправители – супруги Вильгельм III Оранский и Мария II, урожденная Стюарт. Приняты важные законы, гарантирующие ограничение королевской власти парламентом. Две политические партии – виги (либералы) и тори (консерваторы) – борются между собой за право сформировать правительство.

Человек эпохи Просвещения

Даниэль Дефо первые три десятка лет своей жизни звался Даниэлем Фо – аристократическую приставку к фамилии, которая когда-то была у его фламандских предков, он вернул себе уже взрослым человеком с ярко выраженной авантюрной жилкой. Всю жизнь он пытался так или иначе заработать большие деньги: занимался предпринимательством, вкладывал деньги в различные проекты в диапазоне от чулочной фабрики и кирпичного завода до торговли вином. При этом, как потом он сам утверждал, полтора десятка раз разорялся (бывало и по-крупному), даже был должником собственной тещи.

При всем его авантюризме Дефо всегда привлекало знание – в этом смысле он был типичным человеком эпохи Просвещения. Он изучал языки, как классические, так и современные, писал стихи и в конце концов нашел себя в публицистике… Наибольшую известность нашему герою принесли сатирические произведения, главным объектом которых были политические противники Вильгельма III, которого Дефо безоговорочно поддерживал. Король обратил на талантливого памфлетиста свое благосклонное внимание, судя по всему, после сатиры «Прирожденный англичанин» (The true-born Englishman), в которой высмеивались снобы-аристократы, потешавшиеся над голландским акцентом и иностранными манерами монарха.

В первой половине 1702 года Вильгельм скончался от воспаления легких, развившегося как осложнение после перелома плеча. Инцидент с переломом произошел при падении с лошади, которая споткнулась, попав, по наиболее распространенной версии, ногой в кротовую норку. Консерваторы были в восторге, дорогие вина лились рекой. Поначалу произносились тосты за лошадь, потом была найдена более изящная форма: «За кротика!» («To the little gentleman in the black velvet waistcoat» – «За маленького джентльмена в черном бархатном жилете»).

Петух в конюшне

Можно не сомневаться, что к 1702 году Дефо прочно встал на путь, ведущий его к неофициальному титулу «первого придворного пера», но фортуна в очередной раз проявила себя дамой капризной: после смерти бездетного короля на престол вступила его свояченица Анна, симпатизировавшая тори. Дефо то ли не успел осознать, что все меняется, то ли не придал этому значения. А зря…

В конце 1702 года появился и начал ходить по рукам (в соцсетях XVIII века) безымянный памфлет «Простейший способ разделаться с диссидентами». Начинался он с пересказа басни: «В собрании басен сэра Роберта Л’Эстренджа есть притча о Петухе и Лошадях. Случилось как-то Петуху попасть в конюшню к Лошадям, и, не увидев ни насеста, ни иного удобного пристанища, он принужден был разместиться на полу. Страшась за свою жизнь, ибо над ним брыкались и переступали Лошади, он принялся их урезонивать с большой серьезностью: «Прошу вас, джентльмены, давайте стоять смирно, в противном случае мы можем растоптать друг друга!..»

К чему это все? Памфлет был якобы написан от лица ревностного, воинствующего тори, сторонника королевы Анны: «Сегодня очень многие, лишившись своего высокого насеста и уравнявшись с прочими людьми в правах, весьма обеспокоились – и не напрасно! – что с ними обойдутся, как они того заслуживают, и стали восхвалять, подобно эзоповскому Петуху, Мир, Единение и достодолжную христианскую Терпимость, запамятовав, что отнюдь не жаловали эти добродетели, когда стояли у кормила власти сами… На это нам, возможно, возразят, что церкви ныне ничто не угрожает со стороны диссидентов и нас ничто не вынуждает к срочным мерам.

Но это слабый аргумент. Во-первых, если угроза вправду существует, то отдаленность ее не должна нас успокаивать, и это лишний повод торопиться и отвести ее заранее, вместо того чтобы тянуть, пока не станет слишком поздно. К тому же может статься, что это первый и последний случай, когда у церкви есть возможность добиться безопасности и уничтожить недруга…»

«Диссидентами» («диссентерами») в это время в Англии называли христиан, отклонявшихся от учения англиканской церкви, причем как в сторону католицизма, так и в противоположную – в сторону более радикального протестантизма.

Даниэль Дефо у позорного столба.

Гравюра с картины Аира Кроу 1862 года

Некоторые простодушные читатели приняли кровожадный пафос памфлета за чистую монету и руководство к действию, но люди умные, которых в правящей партии было немало, распознали язвительную насмешку: гипербола использовалась для представления их взглядов и стремлений в весьма неблаговидном обличье. Начались поиски анонима, которые довольно быстро вывели на горячего поклонника покойного короля Вильгельма.

«Пусть сдается!»

Понимая, что раздразнил гусей, наш герой спрятался. Наверняка он надеялся, что через пару месяцев дело забудется, но этого не случилось. Парламентские запросы следовали один за другим. Парламент был обижен. Правительство было обижено. Королева была обижена. Нежные чувства всех мастей, от религиозных до патриотических и монархических, были оскорблены самым циничным образом. Влиятельный государственный деятель Даниэль Финч, 2-й граф Ноттингем, к которому скрывающийся Дефо отправил свою жену с целью «зондирования почвы», принял ее в высшей степени холодно и несколько раз в течение недолгой беседы повторил одну и ту же фразу: «Let him surrender» – «Пусть сдается». Сдаваться тот не собирался, но за его голову назначили огромную награду в 500 фунтов (пара-тройка лет безбедного существования для человека с умеренными потребностями), и убежище сатирика было немедленно выдано слугам Ее Величества.

Власти решили сыграть с Дефо в его игру и сделать вид, что приняли содержавшиеся в памфлете призывы за чистую монету. «Дефо, будучи подстрекателем и человеком беспорядочным, с дурными именем, репутацией и обращением, постыдно и преступно, злонамеренно и подстрекательски стремился и действовал с тем, чтобы внести раздор между королевой и ее подданными, и внести разлад между протестантскими подданными королевы, и взбудоражить всех протестантских подданных, отпавших от англиканской церкви, опасениями, что они подвергнутся гонениям, а всех добрых прихожан англиканской церкви натравить на вышеупомянутых протестантских подданных и предотвратить Союз королевств Англии и Шотландии». Иными словами, его обвинили в намерении разрушить национальный и религиозный мир и воспрепятствовать расширению государства.

После полутора месяцев следствия Дефо вывели на процесс, главным обвинителем на котором был сэр Саймон Харкурт – человек, которого сатирик неоднократно высмеивал. Еще больше он потешался над судьей уголовного суда Олд-Бейли Салатиэлем Ловеллом, посвятив ему за несколько лет до описываемых событий следующее двустишие:

«He trades in Justice and the Souls of Men,

And prostitutes them equally to Gain»[1].

Адвокат Дефо, его приятель Уильям Коулпепер, с самого начала, выражаясь современным юридическим языком, просил для своего подзащитного упрощенной процедуры. В результате писателя приговорили к штрафу в 134 фунта и трем дням позорного столба.

«Позорный столб» был известен в Англии с XIII века – человека приковывали в людном месте на всеобщее обозрение и поругание на срок от нескольких часов до нескольких дней. Все желающие могли не только оскорблять приговоренного, но и бросать в него чем попало. Нередко преступника калечили или забивали камнями насмерть.

У позорного столба Дефо досталось, но меньше, чем было запланировано судом. Правительственные агенты докладывали, что публика встречает писателя достаточно восторженно, что на протяжении трех дней в Дефо не только кидали засохшую грязь и гнилые фрукты, но и приносили цветы, гирлянды, пили за его здоровье, кричали ему здравицы.

Здесь правы те, кто знает наперед,

Как русло жизни дальше завернет,

И гнуться, чтоб пройти за поворот.

От времени у нас зависят судьбы:

Почтут что злом, а что почтут добром,

Награды прошлой доблести осудят –

Искусной паутиной стал закон.

Д. Дефо. «Похвала позорному столбу», июль 1803 года

«…Наемное оружие в чужих руках…»

Несколько месяцев Дефо просидел в тюрьме, причем срок отсидки зависел от того, когда он выплатит вышеназванную сумму. Платить ему было не из чего. И все же через несколько месяцев его освободили – штраф за него заплатило государство. Очень умный человек, спикер палаты общин от партии тори, Роберт Харли, 1-й граф Оксфорд, понял, что гораздо выгоднее журналиста купить и привязать к себе, нежели запугивать его и заставлять работать из-под палки. После беседы с Харли Дефо стал другим человеком. Его перо теперь неустанно работало на тори и лично на Роберта Харли. А самым главным проектом, который в качестве правительственного агента Дефо осуществил, – это качественная реформа британской секретной службы.

По всей стране Дефо раскинул широкую сеть специальных сотрудников – информаторов, подстрекателей, «агентов влияния». Сам он на протяжении полутора десятков лет постоянно выезжал с различного рода инспекционными поездками, несколько важнейших агентов находились у него на прямой связи. То есть он работал как руководитель секретной службы. Эта деятельность продолжалась примерно до 1719 года.

Наиболее успешным из известных нам результатов его деятельности стала аналитическая записка, представленная перед объединением Англии и Шотландии в 1707 году. Дело в том, что английское правительство очень беспокоилось по поводу того, не начнется ли в Шотландии всеобщее восстание. Перед Дефо был сформулирован вопрос: как отреагируют шотландцы? И наш герой на протяжении трех лет, собирая информацию, в том числе и лично, сделал вывод: шотландцы будут очень недовольны, но на восстание не решатся. Так оно и случилось.

В разгар службы Даниэля Дефо ему была дана такая служебная характеристика: «Человек он крайне несдержанный и опрометчивый, жалкий продажный потаскун, присяжный фигляр, наемное оружие в чужих руках, скандальный писака, грязный крикливый ублюдок, сочинитель, пишущий ради куска хлеба, а питающийся бесчестьем». Наверное, с поправкой на эпоху в этом есть доля истины…

Но мы, как в старом анекдоте, «его любим не только за это». Для нас он – автор одного из лучших приключенческих романов, на котором мы все выросли. А остальное – так, для справки…

8. Их было сорок семь

(суд императора над самураями, мстившими за господина, Япония, 1703)

1 января 2014 года в России состоялась премьера американского художественного фильма «47 ронинов». Зрители увидели увлекательную картину с великолепными актерами, красочными костюмами и отлично сделанными боевыми сценами. Вряд ли многие, выходя из кинотеатра, сомневались в том, что это легенда. Между тем история эта, за исключением ряда придуманных сценаристами деталей, – чистая правда.

Немного терминологии

В 1600 году, после длительного периода войн между отдельными княжествами, верховная власть в Японии перешла к Токугаве Иэясу, принцу Минамото, военачальнику и дипломату. Тремя годами позже он получил от императора титул сёгуна – военачальника, фактически управляющего страной. Внешний блеск власти императора – потомка богини солнца Аматэрасу – был восстановлен, но все рычаги реального управления были сосредоточены в руках Токугавы Иэясу и его потомков. Клан Токугава контролировал Японию на протяжении более чем двух с половиной столетий. Это было время практически полной самоизоляции страны от внешнего мира, что способствовало формированию особого «японского духа». Он проявлялся в разном – в искусстве и поэзии, в религии и философии и, конечно же, в мировоззрении и кодексе поведения особого слоя – знаменитых самураев.

Аматэрасу-омиками – в традиционной японской религии синто богиня-солнце, одно из главенствующих божеств, прародительница японского императорского рода. Считается, что первый император Дзимму был ее праправнуком.

Если ранее, в период так называемого «золотого века» самураев (XII–XV вв.), эти профессиональные, как правило потомственные воины владели землями, как и их европейские «коллеги»-рыцари, то в период Токугавы большинство из них оказались у князей «на жалованье», традиционно измеряемом и действительно выплачиваемом мешками риса. Кодекс самурайской чести – знаменитый Бусидо – требовал от воинов беспрекословного подчинения господину, нерассуждающей отваги и презрения к нижестоящим – крестьянам и простым горожанам. Самурай, убивший проявившего по отношению к нему непочтительность простолюдина, не только не наказывался, но заслуживал дополнительное уважение «товарищей по классу».

Вместе с тем, несмотря на возрастающую пышность церемоний, военно-служилое сословие приходило в упадок. Период гражданских войн закончился, князья-даймё головы не смели поднять без разрешения из столицы, отряды самураев в основном использовались для подавления крестьянских восстаний. Переизбыток профессиональных военных привел к тому, что часть из них отложили меч и занялись благородными искусствами (поэзией, каллиграфией, составлением календарей), другие – о ужас! – занялись ремеслами и торговлей, третьи же – как правило, помимо своей воли – оказались ронинами.

Гравюра Кацусика Хокусая «47 ронинов атакуют усадьбу Киры»

Ронин – фигура жалкая, вряд ли мы найдем ей точный аналог в русском языке, ибо нет его в русской истории. Это самурай, который ушел от господина (что постыдно), либо тот, которого прогнал господин (что весьма постыдно), либо несчастный, который не смог уберечь господина от гибели (что совершенно невыносимо). Неприкаянные и голодные, они шатались по дорогам в поисках пропитания и часто сбивались в разбойничьи шайки; их были десятки – а то и сотни! – тысяч.

Чисто японский конфликт

Асано Такуми-но-Ками Наганори, даймё княжества Ако в провинции Харима, был молод, красив, хорошего рода и воспитания, но горяч и порывист. Перед ним открывалась блестящая придворная карьера, но на пути к ней стоял придворный церемониймейстер Кира Ёсихиса, с которым у Наганори сложились неприязненные отношения (заносчивый придворный унижал молодого даймё то ли из общепедагогических соображений, то ли – более вероятно – в ожидании дорогого подарка). 21 апреля 1701 года в резиденции сёгуна в Эдо (ныне Токио) Асано Наганори выхватил спрятанный меч и попытался убить Киру Ёсихису. Тогдашний закон в переложении на современный русский язык гласил: «Черт с ним, с церемониймейстером, но проносить оружие в резиденцию сёгуна, не говоря уже про обнажать его, – деяние, однозначно караемое смертью». Ввиду особого благоволения великий Токугава Цунаёси по прозвищу «Собачий сёгун» разрешил даймё Ако совершить ритуальное самоубийство – сэппуку. Последний князь Асано (он был бездетен) написал трогательное четверостишие: «Как лепестки вишневые, что ждут, / Когда их ветер сдует, / Не ведаю, как поступить / С весны оставшимися днями»[2], с чем и убыл, строго следуя всем полагающимся приличиям.

Токугава Цунаёси (1646–1709) лишился единственного сына и не имел другого наследника. Буддийский монах объяснил это тем, что в одной из прошлых жизней сёгун плохо обращался с собаками. Результатом стало первое в мире зоозащитное законодательство, непревзойденное по сей день: под страхом наказания палками запрещалось даже грубить собакам, а более серьезные проступки карались смертью; население одной деревни не сдержалось, и деревни не стало. Наследник, впрочем, так и не родился.

Владение было конфисковано в казну, самураи Асано Наганори стали ронинами. Опытный Кира Ёсихиса, не ожидавший от этого отряда в полсотни катан ничего хорошего, на всякий случай забаррикадировался с немалым гарнизоном в собственном замке. Между тем, к разочарованию столичных жителей, уверенных в том, что их ждет незабываемое шоу, ничего существенного не происходило. Бывшие самураи выглядели покорившимися судьбе: они послушно разбрелись по городам и весям, подавшись кто в бизнес, кто в монастырь. Бывший главный советник даймё по имени Оиси Кураносукэ и вовсе пустился во все тяжкие: завел любовницу и запил по-черному. Дошло до того, что простые люди, через день наблюдая бывшего уважаемого человека отдыхающим в придорожной канаве, позволяли себе дерзко ухмыляться уголком рта.

Так поступают самураи

Между тем, вокруг жилища Киры Ёсихисы создавались схроны и с оружием, «монахи» и «торговцы» заводили полезные знакомства, а один из ронинов даже женился на дочери строительного подрядчика, у которого имелись планы поместья придворного церемониймейстера. Через 21 месяц после инцидента во дворце сёгуна отряд бывших самураев княжества Ако двумя колоннами пошел на приступ резиденции виновника смерти их господина. Они были настолько настойчивы в своем стремлении лично представиться господину Кире, что разыскали его даже в потайном месте, где он рассчитывал пересидеть пару часов за кучей угля. Говорят, Оиси Кураносукэ был рафинированно любезен и убедителен, но церемониймейстер все равно не смог толком самоубиться по причине дрожания рук; пришлось ему посодействовать. После этого его голова была вздернута на пику и в таком виде с соблюдением долженствующих торжественных ритуалов через весь город (10 км!) препровождена на кладбище, где покоился Асано Наганори. Ожидания жителей Эдо были в конечном счете оправданны: шоу определенно удалось, и они были благодарны участникам, что и выражали на протяжении всего пути одобрительными выкриками и поднесением прохладительных напитков. Разумеется, после завершения марша ронины сдались властям; иного от них никто и не ожидал – любым иным продолжением они бы все испортили. Единственная вольность, которую позволили себе мстители, – они сдались не все: одного, бывшего не самураем, а простым наемным пехотинцем – асигару, – отправили с радостной вестью в Ако.

Среди европейцев по ряду причин «прижился» более поздний термин «харакири», буквально объясняющий происходящее: «хара» – брюхо, «кири» – резать. Среди японцев им пользовались представители низших классов, в противоположность возвышенному «сэппуку».

Власти оказались в некотором затруднении: с одной стороны, с точки зрения Бусидо все было сделано, кажется, безупречно. С другой стороны, имели место неповиновение приказу и нарушение особого режима покоя в столице. Власть не была бы властью, если бы не считала, что второе перевешивает первое. Хвала Аматэрасу, в Японии есть красивый выход – да-да, вы угадали! – преступникам было даровано почетное право совершить сэппуку. Их похоронили рядом с господином. Вернувшийся гонец, совсем еще юноша, был помилован, прожил долгую жизнь, а после смерти был с почетом подзахоронен к товарищам. Казалось бы, достигнута полная гармония. Не тут-то было.

Развязка

Ямамото Цунэтомо был признан величайшим толкователем Бусидо. Он имел на это все права. Тридцать лет он, самурай, безупречно служил своему господину, а после его смерти стал отшельником. «Сокрытое в листве» – сборник его размышлений, которые он поведал другу, в ХХ веке был сочтен одним из лучших выражений «Пути воина».

Так вот, современник событий Ямамото Цунэтомо осудил наших героев за расчетливость. Он счел их хитрость недостойной самурая. Штурмовать надо было немедленно; ну и что, что в этом случае шансы на успех стремились к нулю? Главное в самурае – благородство процесса, а не достижение результата! А если бы Оиси Кураносукэ в процессе примеривания камуфляжа захлебнулся в сточной канаве – кто бы узнал о возвышенности его помыслов? И все – прощай, репутация всех его потомков до 12-го колена… Они медлили – неизвестно зачем. Разве погибни они при неудачном немедленном штурме – подвиг их был бы менее значительным?

Сдается нам, сэнсэй был слишком строг к ронинам, народ его не поддержал. История была немедленно подхвачена, сделалась одной из популярнейших в кукольном театре бунраку, оттуда перешла в театр кабуки, затем в кино. На сегодняшний день на этот сюжет снято 13 фильмов, и все героические.

А это, как ни крути, – успех.

9. «Я тебя породил…»

(Дело царевича Алексея, Русское царство, 1718)

«Я принужден вашему цесарскому величеству сердечною печалию своею о некотором мне нечаянно случившемся случае в дружебно-братской кон-фиденции объявить, – писал в декабре 1716 года русский царь Петр германскому императору Карлу VI, – а именно о сыне своем Алексее. Перед нескольким временем, получа от нас повеление, дабы ехал к нам, дабы тем отвлечь его от непотребного жития и обхождения с непотребными людьми, прибрав несколько молодых людей, с пути того съехав, незнамо куда скрылся, что мы по сё время не могли уведать, где обретается. Того ради просим вашего величества, что ежели он в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для его благосостояния могли…»

Начинался предпоследний акт драмы «Отец и сын»…

Сын

Единственный доживший до взрослого возраста ребенок Петра и Евдокии Лопухиной, царевич Алексей, вырос одновременно упрямым и пугливым; сочетание не такое редкое, как может показаться. С учетом обстановки, в которой он воспитывался, прямо скажем – шансы вырасти уравновешенным и рассудительным у него были крайне невелики. В отечественной историографии его часто изображали идейным консерватором, убежденным противником петровских преобразований. Вряд ли это так; скорее он чисто интуитивно не принимал все, что исходило от отца. Не принимал потому, что боялся этого чужого ему, в сущности, человека, разлучившего его с матерью и безжалостно требовавшего от него стать тем, чем он в силу личностных особенностей сделаться не мог – энергичным и деятельным администратором.

«Еще ж и сие воспомяну, какова злого нрава и упрямого ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж столько лет почитай не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться…»

Петр I Алексею, октябрь 1715 года

Осенью 1715 года у Петра родился долгожданный сын от второй жены Екатерины. Тем самым появился альтернативный наследник. Тон писем Петра к старшему сыну стал откровенно угрожающим: «…известен будь, что я весьма тебя наследства лишу яко уд гангренный, и не мни себе, что я сие только в устрастку пишу – воистину исполню, ибо за мое Отечество и люд живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребного пожалеть». Ждать, какие еще меры изберет для лечения «гангренного уда» любящий отец, Алексей не стал и под благовидным предлогом выехал в Польшу, где и благоразумно пропал вместе с любовницей, крепостной девкой Ефросиньей.

Розыск

Петр не сомневался, что бегство сына есть результат заговора с участием иностранных держав. Инструктируя одного из отправленных в Европу на розыски агентов, гвардейского капитана Румянцева (отца будущего фельдмаршала), он прямо указывал: «…Ежели помогающу Богу достанут известную персону, то выведать, кто научил, ибо невозможно в два дни так изготовиться совсем к такому делу…»

Австрийские власти, спрятавшие беглецов в Неаполе, пробовали отнекиваться и делать вид, что слыхом о нем не слыхивали, но возглавлявший розыски Петр Толстой, будущий граф и предок великого писателя, сумел его выследить. Лестью, угрозами добиться экстрадиции, обещаниями отцовского прощения и перспективами тихой жизни с возлюбленной (Ефросинья была беременна) на родине искусный дипломат склонил Алексея к возвращению. Петр письменно гарантировал сыну безопасность: «Буде же побоишься меня, то я тебя обнадёживаю и обещаюсь Богом и судом Его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься».

Ловушка

По прибытии в Москву царевич торжественно отрекся от прав на престол и получил отцовское прощение. В нем, однако, имелось условие: «Понеже вчерась прощение получил на том, дабы все обстоятельства донести своего побегу и прочего тому подобного; а ежели что утаено будет, то лишён будешь живота; …ежели что укроешь и потом явно будет, на меня не пеняй: понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон». В переводе на современный язык бывший наследник обязан был выдать всех сообщников; попытка укрыть кого-либо делала прощение недействительным.

Трудно сказать, была ли это заранее подготовленная ловушка, или болезненно подозрительный Петр стращал сына «на всякий случай». В любом случае, следствие было начато немедленно и поручено все тому же Толстому, которого Алексей еще со времен Неаполя боялся до обморока. Подследственный юлил, возлагал вину на окружение, пытался отделаться полуправдой, однако Толстой дело свое делал на совесть. Сеть розыска раскинули широко, допрашивали под пыткой людей из ближайшего окружения, крепко взялись за Ефросинью, специального следователя отправили в монастырь к опальной царице Евдокии (преступных связей с сыном не выявили, но зато вскрыли ее любовную связь с отставным офицером, и уж тут Петр покуражился…). В конечном итоге заговор был «обнаружен» (больше в помыслах и на словах, чем на деле, но действующее законодательство большой разницы не видело), царевич уличен во лжи и умолчании. Остальное было делом юридической техники.

«К цесарю царевич писал жалобы на отца многажды. Он же, царевич, сказывал мне о возмущении, что будто в Мекленбургии в войске бунт… И как услышал в курантах (газете. – А.К.), что у государя меньшой сын царевич был болен, говаривал мне также: «Вот-де видишь, что Бог делает: батюшка делает свое, а Бог свое». И наследства желал прилежно».

Показания Ефросиньи, май 1718 года

Суд

Наследников престола, пусть и бывших, на Руси еще не судили. Родственника царя могли убить по высочайшему повелению (князь Владимир Старицкий), засадить в темницу (брат Ивана III Андрей и его дети, царевна Софья), но судить – не судили. Петру, который стремился придать делу формальный ход, предстояло изобрести процедуру. Это он любил.

«Палач подбегает к осужденному двумя-тремя скачками и бьет его по спине, каждым ударом рассекая ему тело до костей. Некоторые русские палачи так ловко владеют кнутом, что могут с трех ударов убить человека до смерти»

Юст Юль, датский посланник в России в 1709–1712 годах

13 июня 1718 года Петр I распорядился о создании особого суда. В его состав вошли духовные иерархи и 128 светских сановников. Судебное следствие производилось в соответствии с так называемой инквизиционной процедурой: судьи составляли «допросные листы» с вопросами, ответы подсудимого, добываемые в том числе и под пыткой, фиксировались и передавались судьям.

Первая пытка (25 ударов кнутом) была применена с целью получить ответы на главный вопрос: «…хотел учинить бунт и к тем бунтовщикам приехать, и при животе отцове, и прочее, что сам показал, и своеручно написал, и пред сенатом сказал: все ль то правда, не поклепал ли и не утаил ли кого?» Царевич Алексей отвечал: «Ежели б до того дошло и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал, и вооруженною рукою доставить меня короны Российской, тоб я тогда, не жалея ничего, доступал наследства, а именно: ежели б цесарь за то пожелал войск Российских в помощь себе против какого-нибудь своего неприятеля, или бы пожелал великой суммы денег, то б я все по его воле учинил, также и министрам его и генералам дал бы великие подарки. А войска его, которые бы мне он дал в помощь, чем бы доступать короны Российской, взял бы я на свое иждивение, и одним словом сказать: ничего бы не жалел, только чтобы исполнить в том свою волю». В принципе, этого было достаточно, дальше «дочищали детали». Дочищали, однако, тщательно.

Николай Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея»

Мнение судей было предсказуемым. Духовные отцы, ссылаясь на сан, от участия в решении судьбы царевича уклонились, но услужливо изложили обоснование для любого решения (про «покарать» из Ветхого завета, про «простить» – из Нового). Светские вельможи единогласно постановили «предать смерти», мудро рассудив, что от них требуется готовность как служить, так и прислуживаться (не XIX век чай!), а решать все одно будет царь. Нет подписи лишь фельдмаршала Бориса Шереметева – то ли отказался, то ли просто отсутствовал.

Отец

Историки по сей день спорят, чего добивался Петр всем этим действом. Передачи престола от нелюбимого сына к любимому с последующим устранением возможной «помехи»? Возможно. Действительно верил в заговор? Весьма вероятно. Однако четкая версия не выстраивается, каждый раз что-то мешает, выбивается из логики. Например, чего еще пытались добиться от Алексея допросами под пыткой в присутствии царя уже после вынесения приговора? Какой «след» искали? Или добивали и без того сломленного человека, чтобы не пришлось тащить царского сына на эшафот, позорить царство Московское?..

Официальное сообщение о смерти приговоренного накануне казни гласило: «Узнав о приговоре, царевич впал в беспамятство. Через некоторое время отчасти в себя пришел и стал паки покаяние свое приносить и прощение у отца своего пред всеми сенаторами просить, однако рассуждение такой печальной смерти столь сильно в сердце его вкоренилось, что не мог уже в прежнее состояние и упование паки в здравие свое прийти и… по сообщение пречистых таинств, скончался… 1718 года, июня 26 числа».

В XIX веке было опубликовано письмо Румянцева некоему Титову с описанием убийства царевича несколькими особо близкими к Петру лицами в застенке ночью за несколько часов до назначенной расправы. Подавляющее большинство специалистов сегодня считают его подделкой.

В любом случае, похороны были торжественными, присутствовали и судьи во главе с царем, как будто хоронили не осужденного изменника и заговорщика, а царского сына, пусть и не наследника престола.

Вот и пойми их, царей…

10. «Мучительница и душегубица»

(дело Дарьи Салтыковой, Российская империя, 1762–1768)

Восшествие Екатерины II на престол сопровождалось, как обычно, всплеском «надежд на просвещенное и гуманное правление». Для этого имелись основания: императрица действительно попробовала взяться за «свинцовые мерзости русской жизни». Одной из первых «ласточек» стало дело помещицы Салтыковой.

Дарья Николаевна Салтыкова была внучкой крупного чиновника петровского времени думного дьяка Автонома Иванова, сколотившего себе немалое состояние службой в Поместном приказе, через который проходили все земельные пожалования. Своему сыну он оставил подмосковное село Троицкое (сейчас поселок Мосрентген, входящий в Новомосковский административный округ Москвы) и несколько тысяч душ крепостных, которые после его смерти перешли дочери. Дарья Николаевна была женой гвардейского офицера Глеба Салтыкова и некоторое время была вполне счастлива в браке, родив мужу двух сыновей. Однако семейное счастье продолжалось недолго: ротмистр Салтыков скоропостижно скончался, оставив 25-летнюю вдову владелицей дома в Москве, трех поместий и шестисот душ крепостных.

Дарью Николаевну с завидной регулярностью путают с ее тезкой графиней Дарьей Петровной Салтыковой, урожденной Чернышёвой, женой генерал-фельдмаршала графа И. П. Салтыкова. Портрет последней нередко предлагается в качестве изображения «мучительницы и душегубицы». На самом деле достоверных изображений Дарьи Николаевны попросту не существует.

«Доброе начало – половина «дела»

Вскоре на Салтыкову потоком пошли жалобы от ее крепостных людей, обвинявших свою владелицу в убийствах и истязаниях. Как потом установит следствие, их было не менее двадцати одной. Им не давали хода с учетом родственных связей помещицы, а также благодаря раздаваемым ею взяткам. Только в 1762 году двум ее дворовым удастся передать жалобу недавно ставшей императрицей Екатерине II. Для молодой правительницы изложенное в прошении было прекрасной возможностью продемонстрировать приверженность идеалам законности, которую она продекларировала при вступлении на престол; не будем, впрочем, отказывать молодой императрице и в праве просто по-человечески ужаснуться тому, что было изложено в «слезнице». В октябре 1762 года московскому отделению Юстиц-коллегии было поручено расследовать достоверность изложенного жалобщиками. Дело оказалось в производстве чиновника Степана Волкова, человека неродовитого и не подверженного «влияниям», и его помощника князя Дмитрия Цицианова.

Следствие установило следующее: «В поданном Е. И. В. оной Салтыковой от людей ее доносителей – Савелия Мартынова и Ермолая Ильина – на нее, Салтыкову, доношении показано: из них, доносителей, Ермолай Ильин был женат на 3 женах, из коих помещица третью его жену убила скалкою и поленом до смерти, а при том убийстве были люди ее: Михайла Мартынов да Петр Ульянов; которую приказала снести сверху в заднюю палату и сама (Салтыкова) за ней сошла с кормилицею Василисою и девкою Аксиньею, и в той задней палате отливали ее вином, чтоб она хотя мало промолвила; а потом послала за приходским священником Иваном Ивановым, который и пришел, но оной жены его уже живой не застал и пошел обратно, и ту его, Ильина, жену хоронить не стал; а оная помещица убитое жены его мертвое тело ночным временем с крестьянином Романом Ивановым и с девкою Аксиньею послала в свое село Троицкое, которые, привезя то мертвое тело, отдали старосте Ивану Михайлову, а его, Ильина, после того отвозу послала в то ж село ее схоронить и при том сказала ему:

– Ты хотя и в донос пойдешь, только ничего не сыщешь, разве хочешь, как и прежние доносители, кнутом (быть) высечен.

Он, убоясь того, что и прежде того по разным убийствам доносители высечены кнутом и сосланы в ссылку, а другие с наказанием кнутом отданы для жесточайшего ее мучения к ней в дом, затем и не доносил. Об убитии оного Ильина жены, которую звали Аксиньею, Яковлева дочь, оною, Салтыковою, в 1762 г. в московской полиции и в бывшей Правительствующего Сената конторе на оную Салтыкову доносили ее ж Салтыковой люди: Мелентий Некрасов, Володимир и Иван Шавкуновы, Артемий Тарнохин и Игнатий Угрюмов, и показывали, что та женка бита ею, помещицею, самою, смертно скалкою и поленьями, от которых побои и умре скоропостижно и отвезена в село Троицкое крестьянином Романом Ивановым с девкою Аксиньею, и погребена попом Петровым, и при погребении для прощания был и муж ее Ермолай Ильин за караулом, дабы не ушел и об убийстве не объявил. А о том слышали они от оного мужа ее Ильина. А при том же показывали, что показанный Ермолай Ильин женат был на 3 женах: на первой – Катерине Семеновой, на второй – Федосье Артамоновой, а на третьей – выше писанной Аксинье Яковлевой, и тех первых его двух жен она же, помещица, била разными побоями, сама, поленом и палкою, а муж их Ильин попрекал, будто бы, за нечистое мытье полов – и с прочими людьми секал батожьем и плетьми, от которых побои и те его две жены в разные времена померли, а во сколько времени после побои – о том не упомнят; и мертвые их тела – Катерины Семеновой погребено в Москве, у приходской церкви попом Иваном Ивановым, а Федосьи Артамоновой и Аксиньи Яковлевой – отосланы в село Троицкое с крестьянами Давыдом и Романом Ивановыми, где попом Степаном Петровым и погребены.

И по тем их показаниям, по указу из оной сенатской конторы, как об оных, так и о других, показанных в убийстве от них на оную помещицу, исследовать велено сыскному приказу, для чего из того их показания в сыскной приказ послана выписка; но в том сыскном приказе, по присылке в оный тех показателей, мая с 13-го 1762 г., до взятия того дела в Юстиц-коллегию октября по 18 число того ж году, кроме как справки с делами, от кого на оную Салтыкову были доносы и о ком именно и как решены, да из указов выписки, производства никакого не имелось…»

Волков и Цицианов, составив список подозрительных смертей, заподозрили ее в умерщвлении 138 человек, из которых 50 официально считались «умершими от болезней», пропали без вести 72 человека, 16 считались «выехавшими к мужу» или «ушедшими в бега». Эти сведения были получены следователями преимущественно из арестованных ими счетных книг, которые Салтыкова вела чрезвычайно тщательно, занося туда даже взятки должностным лицам.

Дела расспросные

Следствие постоянно наталкивалось на нежелание многих допрашиваемых крестьян быть откровенными. Ничего удивительного: судьба многих жалобщиков ранее была весьма незавидна даже в тех случаях, когда показания официально фиксировались. Власти возвращали их владелице, где их ждали побои, а некоторых и Сибирь, куда с декабря 1760 года помещики могли ссылать своих крестьян и дворовых в обход каких-либо судебных процедур. Имелись и другие препятствия, связанные с активным противодействием Салтыковой следствию через многочисленных знакомых в московских чиновных кругах. Осенью 1763 года, через год после начала следствия, Волков обратился в Сенат с просьбой разрешить применение в отношении подследственной пытки и в отстранении ее от управления имениями и доходами с них. Второе было «учинено» (временным управляющим был назначен сенатор Сабуров), а вот в разрешении пытки Сенат отказал.

Пытка как следственное действие в России запрещена еще не была, но Екатерина всячески стремилась ее ограничить. В деле Салтыковой следователям было предписано ограничиться угрозой применения пытки, но на подследственную это не произвело ровно никакого впечатления. Гораздо более полезным в смысле получения информации был «повальный обыск» – сплошной опрос жителей Троицкого и московской усадьбы Салтыковой на Сретенке. Он проводился одновременно Волковым в Москве и Цициановым в Подмосковье. В общей сложности было опрошено более 450 человек. Были получены ценные и довольно точные сведения. К этому времени Салтыкова уже была взята под стражу, да и сам факт повального обыска убедил крестьян и дворовых, что за их хозяйку взялись всерьез.

Повальный обыск производился так: следователь или член суда, приехав на место, составлял список лиц, которые могли быть свидетелями. В список не вносились родственники подсудимых и люди, находящиеся у них в услужении. Подсудимые могли отводить избранных людей. Окончательно избранные окольные люди вызывались на место и там допрашивались с соблюдением тех же правил, что и свидетели. Оценка достоверности и силы их показаний также предоставлялась на усмотрение суда.

П.Курдюмов «Салтычиха»

В конечном итоге следователи сочли доказанными побои и пытки 75 человек, 38 из которых, в основном женщины, погибли. Отдельным сюжетом стало дело о покушении на жизнь дворянина – молодого офицера Николая Андреевича Тютчева (деда знаменитого поэта Ф. И. Тютчева), работавшего в комитете по межеванию. В 1760 году он занимался сверкой границ земельных владений Салтыковой, сделался ее любовником, однако позже предпочел жениться на другой молодой женщине, Пелагее Денисовне Панютиной. Разгневанная Салтыкова дважды посылала дворовых заложить самодельную бомбу под московский дом, где жил Тютчев с женой, однако исполнители робели и оба раза не доводили приказание до конца. Узнав о предполагаемом отъезде бывшего любовника из Москвы, мстительница организовала засаду, но кто-то из ее дворовых предупредил жертву анонимным письмом. Тютчев написал официальное заявление и получил охрану. Покушение не состоялось, но следы его подготовки Волков и Цицианов искали особенно тщательно, понимая, что в глазах судей оно может оказаться преступлением не менее весомым, чем истязание десятков крепостных. Следователям удалось не только собрать свидетельские показания, но и получить документы о приобретении Салтыковой пороха и серы. В результате «злоумышление на жизнь капитана Тютчева» станет отдельным пунктом обвинения.

Карьера у Николая Андреевича (1720–1797) не удалась. Он дослужился лишь до чина секунд-майора, но зато его хозяйственные успехи с лихвой компенсировали служебные неудачи. Тютчев и его жена постоянно покупали землю и крестьян и успешно вели судебные тяжбы с соседями по поводу спорных участков земли. Тютчевы стали людьми весьма состоятельными и владели 2717 крепостными душами.

В мае 1765 года, более чем через два с половиной года после начала, следствие было завершено, и дело передано в 6-й Департамент Правительствующего Сената (один из двух московских Департаментов).

«Указ нашему Сенату»

Трудно представить себе систему более несовершенную и запутанную, чем суд Российской империи XVIII века, особенно до реформы Екатерины II. Во-первых, не существовало четкой системы судебных органов, что вызывало постоянные споры о подсудности конкретных дел определенному суду, которые могли тянуться годами. Во-вторых, юридическая квалификация большинства судей была чрезвычайно низкой, процветало взяточничество. В-третьих, суд опирался на формальную теорию доказательств, то есть функция суда при рассмотрении дела состояла не в оценке силы доказательств (это делал вместо него закон), а в том, чтобы убедиться в наличии строго определенного набора фактов. «Совершенными» (то есть достаточными для вынесения приговора) доказательствами считались: а) признание подсудимого, полученное законным образом, б) письменные доказательства, признанные тем, против кого они направлены, и в) согласные друг с другом показания двух надежных свидетелей, данные под присягой. При оценке показаний судья должен был ставить выше показания мужчины, чем женщины; духовного лица – выше, чем светского; знатного – выше, чем незнатного, ученого – выше, чем необразованного. Показания некоторых лиц (например, клятвопреступников) не принимались во внимание. В случае, если в деле отсутствовали «совершенные доказательства», обвиняемый оставался «в подозрении»; это означало, что разбирательство заканчивалось, никакого наказания не назначалось, при этом ни обвинительного, ни оправдательного приговора не выносилось.

Судопроизводство по уголовным делам велось при закрытых дверях, как правило, в отсутствие обвиняемого. Адвокатура как институт не существовала (за исключением Царства Польского, где она возникла во второй четверти XVIII века). Суд рассматривал «экстракт» из дела, подготовленный следствием; при желании судьи могли ознакомиться и с «полной версией», но прибегали к этой возможности нечасто. Судьи механически применяли к рассматриваемым документам нормы закона; при наличии колоссальной путаницы в законах (особенно до того как в 1832 году кодификаторская комиссия Сперанского собрала все разрозненные российские законы в единый свод) это открывало практически неограниченные возможности для судейских «вертеть дело» по своему усмотрению.

Чрезвычайно сложным и запутанным был также процесс прохождения дела по инстанциям, любая из которых неограниченное количество раз могла отменить решение нижестоящего суда и вернуть дело для повторного рассмотрения. Единой кассационной инстанцией, решения которой не подлежали бы отмене ни в коем случае, был только император.

Судьи знакомились с делом в течение трех лет. То, что оно было начато по инициативе императрицы, желание которой покарать преступницу было несомненным, а также то, что следователи выполнили свою работу на редкость добросовестно, предопределило их решение: признать ее виновной «без снисхождения». Вынесение собственно приговора сенаторы оставили императрице. 2 (13) октября 1768 года, практически в шестую годовщину начала этого страшного дела, последовал Высочайший указ:

«Указ нашему Сенату. Рассмотрев поданный нам от Сената доклад об уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и такого великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола, одним первым движением ярости, свойственным развращенным сердцам, но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она, особливо пред многими другими убийцами в свете, имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую. Чего ради повелеваем нашему Сенату:

1) Лишить ее дворянского названия и запретить во всей нашей Империи, чтоб она ни от кого никогда, ни в каких судебных местах и ни по каким делам впредь, так как и ныне в сем нашем указе, именована не была названием рода ни отца своего, ни мужа.

2) Приказать в Москве, где она ныне под караулом содержится, в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный день вывести ее на первую площадь и, поставя на эшафот, прочесть пред всем народом заключенную над нею в Юстиц-коллегии сентенцию, с исключением из оной, как выше сказано, родов ее мужа и отца, с присовокуплением к тому сего нашего указа, а потом приковать ее стоячую на том же эшафоте к столбу и прицепить на шею лист с надписью большими словами: «Мучительница и душегубица».

3) Когда она выстоит целый час на сем поносительном зрелище, то чтоб лишить злую ее душу в сей жизни всякого человеческого сообщества, а от крови человеческой смердящее ее тело предать Промыслу Творца всех тварей, заключа в железы, отвести оттуда ее в один из женских монастырей, находящийся в Белом или Земляном городе, и там, подле которой ни есть церкви, посадить в нарочно сделанную подземельную тюрьму, в которой по смерть ее содержать таким образом, чтобы она ниоткуда в ней света не имела. Пищу ей обыкновенную старческую подавать туда со свечою, которую опять у ней гасить, как скоро она наестся, а из сего заключения выводить ее во время каждого церковного служения в такое место, откуда бы она могла оное слышать, не входя в церковь.

Для исполнения сего нашего указа Сенат имеет учинить от себя все надлежащие к тому распоряжения. Имения оставить за ее несчастными детьми, а с людьми ее, приличившимися в сем деле, и в прочем во всем поступить и исполнить так, как в вышеупомянутом возвращаемом при сем сенатском докладе нам представлено. Подписано собственноручно: Екатерина».

Что и «было учинено». Дарья Салтыкова провела в одиночном заключении 33 года (а с учетом предварительного заключения около 37 лет), все более теряя человеческий облик. В ноябре 1801 года, в возрасте 71 года, она скончалась и была похоронена на семейном участке Донского монастыря, где и сейчас желающие могут видеть ее надгробие.

Впрочем, с надгробием тоже все непросто: место захоронения Салтычихи известно точно, но у публики почему-то «пользуется спросом» другая могила, расположенная неподалеку…

11. Дело о посыльных демонах

(расследование о связи крестьянки Ивановой с бесами, Российская империя, 1764)

Когда мы говорим об «охоте на ведьм» в изначальном, историческом значении этого термина, на ум приходят Англия и ее североамериканские колонии, Испания, Франция, различные германские государства, но никак не Россия. И это при том, что в ведьмах на Руси недостатка не было; но организованных государством ли, церковью ли массовых кампаний по их выявлению и преследованию ведьм в русской истории мы не находим. Это, однако, вовсе не означает, что российские законодательство, полицейская и судебная практика не знали такого понятия, как ведовство, и не занимались его преследованием.

О сходствах и различиях

Другое дело, что изначальное отношение к ведьме в Западной и Центральной Европе принципиально отличалось от такового в Европе Восточной: английская или немецкая ведьма неизбежно рассматривалась как непрощаемая грешница, заключившая сделку с Князем Тьмы и представляющая колоссальную угрозу для окружающих. Восточнее же, как пишет один из родоначальников научного исследования темы, классик украинской историографии В. Б. Антонович: «Допуская существование в природе сил и законов, вообще неизвестных, народ считал, что многие из этих законов известны лицам, которые сумели тем или иным способом их познать. Итак, само по себе познание тайны природы не считалось за что-то греховное, противоречащее религиозному обучению…» Иными словами, для наших предков ведьма – не служитель дьявола, а существо, обладающее недоступной большинству силой, которая может быть направлена как во вред, так и во благо. Соответственно, если «охота на ведьм» в Европе инспирировалась церковью и светскими властями как противостояние вселенскому Злу (со всеми присущими подобной борьбе «перегибами на местах» и прочим разлетом щепок), то среди родных осин ведовские процессы имели точечный и, юридическим языком выражаясь, гражданско-правовой характер, где речь шла преимущественно о возмещении причиненного ущерба. Разумеется, если ущерб был масштабен, наказание переходило в уголовно-правовую плоскость, как в 1204 году в Суздальском княжестве при князе Всеволоде Большое Гнездо, где некие «лихие бабы» были сожжены за неурожай, или как в 1411 году в Пскове, где несколько «жёнок вещих» были подвергнуты такой же казни за то, что якобы наслали на город чуму.

Масштаб явления оценить, судя по всему, невозможно. Архивы различных ведомств за XVII–XIX века содержат сотни соответствующих дел, но, во‐первых, сохранность наших архивов оставляет желать лучшего, а во‐вторых, судебному или административному преследованию подвергалась, несомненно, малая часть замеченных в колдовстве (гораздо чаще в дело шел самосуд, в казенных бумагах не фиксируемый). Тем не менее можно с уверенностью говорить о том, что мы имеем дело не с разрозненными случаями, а по крайней мере со времен первых Романовых, со сложившейся практикой. Так, например, в 1635 году, в царствование Михаила Федоровича, одну из царицыных золотошвеек, Антониду Чашникову, уличили в обладании магическим корнем. По личному распоряжению царя было проведено тщательное расследование, с применением основных видов следственных действий того времени – очной ставки и допроса под пыткой. В результате выяснилось, что мастерица страдала от дурного отношения мужа и обратилась к плотницкой жене Таньке, которая дала ей корень «обратим» и «велела ей тот корень положить на зеркальное стекло, да в то зеркало смотреться, и до нее-де будет муж добр». В деле имеется решение: «Сосланы в Казань за опалу, в ведовском деле, царицын сын боярский Григорий Чашников с женою, и велено ему в Казани делати недели и поденный корм ему указано давати против иных таких же опальных людей. Да в том же деле сосланы с Москвы на Чаронду (округа на севере Вологодской земли. – А.К.) Гриша-плотник с женою с Танькою, а велено им жить и кормиться на Чаронде, а к Москве их отпустить не велено, потому что та Гришина жена ведомая ведунья и с пытки сама на себя в ведовстве говорила». Очевидно, мягкость приговора объясняется тем, что никакого злого умысла против царствующих особ выявлено не было. В те же годы другое обвинение в чародействе имело куда более тяжкие последствия. Еще одна царская золотошвейка обвинила свою подругу в том, что она «сыпет пепел на царский след» с целью причинить государю зло. Поскольку муж обвиняемой оказался литовским подданным, естественным образом родилось дело об иностранном заговоре, а после смерти в течение нескольких месяцев двух малолетних царских сыновей все стало ясным как день, и только смерть под пыткой «спасла» обвиняемую от костра, на который была отправлена, например, некая Марфушка Яковлева, обвиненная в 1682 году в наведении порчи на государя Федора Алексеевича.

Дела волшебные

Вместе с тем власти хотели быть в курсе состояния дел по вопросу о ведовстве, для чего регулярно обязывали местные церковные и светские власти информировать столицу. Например, указ Анны Иоанновны от 1737 года вменял епархиальным архиереям дважды в год доносить в Синод о состоянии дел с «суевериями». Разнообразие суеверий естественным образом соответствовало разнообразию человеческих отношений: известная современная исследовательница темы Е. Б. Смилянская в фундаментальной монографии «Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в.» на материале 240 следственных дел о волшебстве выделяет четыре основных вида заговоров: для умилостивления власть имущих (около 20 % дел); лечебные (свыше 30 %); любовные (около 16 %) и с целью вызвать порчу или предохраниться от таковой (порядка 15 % дел). Некоторые из них были весьма сложными и требовали от следствия немалых усилий. Например, дело крестьянки Катерины Ивановой из д. Тишина Угличского уезда, которую в 1764 году две односельчанки обвинили в чародействе. Дело это замечательно тем, что в нем сплелись воедино неоднозначные, мягко говоря, представления наших предков о ведьмах, сферах их деятельности и пределах их возможностей.

«…По одному диаволу, взойдите!»

«Дело» началось с того, что две молодые крестьянки, Анна Иванова и Прасковья Семенова, в состоянии, судя по всему, истерического припадка «выкликнули» имя вдовы Катерины Ивановой. Науськанные родственники «истиц» побили «ответчицу», и та на свою беду решила пожаловаться в провинциальную канцелярию. В канцелярии дело приобрело иной масштаб, и под пыткой Иванова призналась в получении от малознакомой женщины специальной травы, давшей ей власть над двумя бесами, которые выполняли по ее указанию различные работы, а затем «по злобе» вселила их в своих соседок. Любопытно, что в руки властей Иванова отдалась сама, спасаясь от самосуда, который намеревались учинить над ней односельчане. На следствии она показала, что «получа деревни Ивановской от крестьянской женки по отчеству Гавриловой, а имени не знает, которая уже лет с девять умерла, траву, по научению той женки призывала к себе дву диаволов и их посылала в реку Молокшу таскать каменья, а потом-де, сказав женкам Татьяне Максимовой, Катерине Гавриловой и Акилине Васильевой, что она имеет знакомство с диаволами, по просьбе тех женок послала тех диаволов в разные места для осведомления о Татьянином сыне Илье в Выборге, о Катеринином муже Иване в Санкт-Петербурге, об Акилинином сыне Василии в Москву – живы ль они, почему те диаволы в оные места ходили и сказывали ей, Катерине Ивановой, а она, Катерина, означенным женкам, что помянутых двух женок сыновья, а третьей муж живы. А прошлого 1764 году пред Ильиным днем она, Катерина, Андрея Антипина снохе Анне Ивановой, Петра Антипина племяннице Прасковье Семеновой по научению предписанной женки Гавриловой, которая ей траву дала, поводивши ту траву в воде перстом и говоря, что в Анну да в Прасковью по одному диаволу, взойдите! давала им ту воду пить, которую они и выпили, и спустя недель с десять стали бесноватые.

А траву она опять, из воды выняв, положила в избе в щелику, которая ее трава и теперь тут или нет – того не знает, а сделала-де она ту порчу по показанной в допросе ее злобе».

Провинциальные канцелярии были созданы Петром I и упразднены Екатериной II. Помимо большого количества административных вопросов, в их ведении было следствие и судопроизводство по большинству категорий уголовных дел.

Материалы следствия и саму подследственную затребовали аж в Ростовскую духовную консисторию, где она уже безо всяких пыток под влиянием нахлынувшего авторского вдохновения несколько месяцев подробно излагала длительную историю своих разнообразных отношений с нечистой силой. В частности, выяснилось, что два демона являлись «за работой» в человеческом обличье и носили при этом вполне христианские имена Иван и Андрей. В этой детали отчетливо просматривается крайне слабое знакомство простого русского человека с классической демонологией: никаких тебе Бафометов и прочих Велизаров с Вельзевулами. Демоны являлись по простому вызову «Иван (или Андрей), поди сюда!» (опять-таки никакой специальной «вызывной» абракадабры), а если их долго не трогали, то и самостоятельно; видимо, скучали. Поручения они выполняли преимущественно посыльного характера: летали в Петербург, Москву и Выборг узнать о судьбе родственников Ивановой и ее односельчанок, находящихся там на заработках (в деревнях Нечерноземья уже вовсю процветало отходничество).

Ростов Великий (гравюра)

При этом соблюдались известные скоростные ограничения: путь до столицы и обратно занял у демона Андрея четверо суток, что, конечно, заметно превышает возможности обычного ходока, но никоим образом не свидетельствует о всемогуществе; в среднем около 20 км/час, где-то на уровне лучших представителей тогдашней фельдъегерской службы (в другой раз до Москвы демон добрался за в два раза меньшее время, что естественно). Причина же, побудившая Катерину вселить демонов в соседок, тоже лежала, по ее словам, в совершенно практической плоскости: после смерти мужа Ивановой родственники «пострадавших» оттягали часть ее земли.

Духовные консистории представляли собой административно-судебные органы епархий при правящем архиерее. К их ведению относилось следствие по вопросам, предполагавшим духовный суд. В период описываемых событий членами консистории могли быть только монашествующие представители духовенства.

Европейским следователям этих признаний хватило бы на два костра, но наши российские уперлись в необъяснимое противоречие: Иванова твердо стояла на том, что от христианской веры не отходила, регулярно посещала церковь, исповедовалась и причащалась, что и было подтверждено местным батюшкой. С ведовством подобное поведение в представлении лучших умов Ростовской консистории категорически не сочеталось. Для устранения сомнений по делу была назначена экспертиза (или, если угодно, следственный эксперимент): обвиняемую направили в монастырь, настоятельница которого после нескольких месяцев подтвердила ее несомненное благонравие, а обвинительниц подвергли медицинскому освидетельствованию, диагностировавшему, современным языком выражаясь, тяжелую форму истерии на фоне различных заболеваний мочеполовой системы. После чего следствие, продолжавшееся около двух лет, закончилось оправданием Ивановой.

Плетью обуха не перешибешь

В этом деле замечательны, на наш взгляд, два обстоятельства: абсолютно приземленное, антропоморфное восприятие нечистой силы, лишенное какой бы то ни было наукообразной демонологической основы, и полное отсутствие стремления у местных духовных и светских властей раздуть показательный процесс при наличии, казалось бы, широчайших возможностей.

Разумеется, далеко не все дела подобного рода заканчивались оправданием: примерно в ту же пору, в 1755 году, московская солдатка Пелагея Чернова за ворожбу была приговорена «бить плетьми нещадно и на полгода в наитягчайшие монастырские труды».

К XIX веку административные гонения на ведьм постепенно сходят на нет, и дела о «волховании» полностью остаются в ведении церкви, которая тоже занимается ими без особенного энтузиазма. Это можно понять – плетью обуха не перешибешь: ведь, несмотря на постоянные увещевания со стороны церкви о несовместимости ворожбы с христианством, народное сознание никакого противоречия не видело, и драгунская жена Настасья Трифонова в первой половине XVIII века искренне утверждала, что, наговаривая приятельнице на соль, чтобы муж ее любил, никоим образом ту не портила, поскольку «наговор-де мой божественный». Да и сами священнослужители подчас не брезговали магией: отправляясь в епархию для получения звания пономаря, пошехонский дьячок Иван Кузьмин читает популярный заговор «Иду на них аки волк, а они предо мною падите аки овец…» Куда дальше-то?

И то сказать, в наши дни по-прежнему трудно не наткнуться на рекламное объявление какого-нибудь «приворота без греха» от «православной колдуньи матушки Серафимы». А ведь, почитай, два с половиной столетия минуло…

12 «Девкам замуж не ходить…»

(судное дело скопцов, Российская империя, 1772)

Известно, что царь Петр I был большим прагматиком. Соответственно относился он и к церкви, которую за период длительного своего правления окончательно превратил в часть государственного аппарата (справедливости ради надо заметить, что начался этот процесс еще при его отце Алексее Михайловиче Тишайшем). Во главе ее вместо патриарха был поставлен Синод, ставший своеобразным «министерством по делам церкви» и контролируемый правительственным чиновником – обер-прокурором. Монахов приписали к определенным монастырям, белое же духовенство было «переформатировано» в замкнутое сословие, приход в которое людей со стороны был практически исключен. Число священников было значительно сокращено, оставшиеся при сане были переведены на казенное жалованье и обременены дополнительными обязанностями, в том числе доносить «куда следует» информацию о государственных преступлениях (понятие, стремительно расширявшееся в Петровскую эпоху), полученную на исповеди.

Неудивительно, что простой народ, немалой частью своей критически отнесшийся еще к никоновским реформам и гонениям на старообрядцев, все более утрачивал доверие к этой официальной структуре. Одним из следствий стало появление немалого количества учений, относимых исследователями к «народному христианству» – попытке выстроить новые отношения между Создателем и его творениями с весьма своеобразной догматикой, обрядовостью и молитвенными практиками.

«…проповедуют Христа, аки бы истинного»

Ярким примером такого «живого творчества масс» становится в XVIII веке движение, именуемое в официальных документах «христовщиной» или «хлыстовщиной». Еще в начале XVIII века известный церковный деятель и писатель Дмитрий Ростовский писал о нем: «…обретается некий мужик, его же зовут Христом и яко Христа почитают; а кланяются ему без крестного знамения. Пристанище того Христа в селе, зовомом Павлов Перевоз, на реке Оке, за Нижним городом 60 верст. Сказуют того лжехриста родом были Турченина; а водит с собой девицу красноличну и зовет ю материю себе, а верующие в него зовут ю богородицею… Имать же той лжехристос и апостолов 12 иже ходящее по селам и деревням проповедуют Христа, аки бы истинного, простым мужикам и бабам; и кого прельстят, приводят к нему на поклонение. Той толк, глаголемый христовщина, аще и хулит церковь божию, обаче в церковь входити и к кресту прикладываться и к иерейскому благословению приходити не возбраняет». При императрице Анне «гнездо» ереси было обнаружено аж в Первопрестольной, причем не где-нибудь, а в перворазрядных монастырях. Гонения на «христов», как водится, увеличивали их популярность, придавали новой вере и ее адептам ореол мученичества. Распространяясь по деревням, она неизбежно дробилась на «толки». Одним из них становится во второй половине XVIII века скопчество.

Трудно сказать, кому первому пришла в голову идея победить врага рода человеческого столь простым способом, как самооскопление его потенциальных жертв. Зато можно достаточно точно установить, когда состоялось по этому поводу первое следствие, завершившееся некоей квазисудебной процедурой, своего рода «Первый скопческий процесс». Это произошло в царствование Екатерины II, в 1772 году, в Орловской губернии. 25 апреля священник села Никольское Петр Тимофеев подал в Орловское духовное правление (уездное административное и судебное учреждение, подчинявшееся местному правящему архиерею и духовной консистории) доношение, в котором сообщал, что его прихожанка, жена однодворца Дарья Степановна Маслова, во время исполнения мирских треб в ее доме сообщила ему, что три однодворца той же деревни «неизвестно для чего или, может быть, по какой-либо ереси сами себя оскопили». При доношении прилагалась и сама Дарья Маслова, стремившаяся отомстить соседям за то, что они, испугавшись разоблачения, якобы подстроили сдачу ее мужа в рекруты. Она показала, что ее муж Трифон предыдущим летом во время купания обратил внимание на то, что его односельчанин Михаил Маслов «незнаемо для чего сам себя скопил». На расспросы Трифона Михаил отвечал, что сделал это для того, «дабы не соединяться с женой плотски… причем-де выговорил, что таковые же, сами собой скопившиеся, имеются…». Всего следствие выявило ни много ни мало 246 причастных к ереси, но сыскать смогли только 60 человек, из которых 33 оказались скопцами, а остальные принадлежали к иным хлыстовским толкам.

Следователи выяснили, что вступавшие в ересь давали клятву: «Даю я порукою Крест Животворящий, чтобы пива, вина не пить, матерно не бранитца, нечестивого не поминать, по свадьбам, по радинам и по кстинам (отмечание рождения и крещения. – А.К.) не ходить, никаких прелестей плотских не творить, молодцам не женитца, а девкам замуж не ходить, женам спать на ложе, а мужу на другом». Что же касается желающих «окончательно очиститься», то это происходило, например, следующим образом: «Чего для он, Блохин… вошед в особую избу, где такое же бывает сонмище, сам себя скопил, раскаленным железом те тайные уды себе отжег сам, отчего в той избе и лежал болен девять дней… И тогда же, проведав про него, Блохина… пришел к нему товарищ его, такой же беглый… крестьянин Кондратий Трифонов, с коим он в вышеописанные времена хаживал по миру; и, сведав от него, Блохина, что он скопился, взяв такое же железо, стал скопляться, только от робости сам уды свои отжечь не мог, но как он, Блохин, то увидел, и взяв железо, раскаля в печи, те уды его отжег».

Идейной основой скопчества, судя по всему, явилась фраза из Евангелия от Матфея: «Есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит». Есть в Священном Писании и трудах Отцов церкви и другие косвенные указания на благость такого пути.

Чиновник из Петербурга с именным повелением

Духовное управление проделало внушительную работу, накопив около 300 листов записей допросов и других следственных документов, когда на Орловщину прибыл уполномоченный из Петербурга в высоком чине. Полковник Волков имел на руках именной указ императрицы, предписывавший ему во всем тщательно разобраться и виновных крепко наказать: «…В рассуждении сего повелели Мы вас отправить в город Орел, где имеете наперед у тамошнего воеводы и в Духовном правлении наведаться, действительно ли состоит там такое дело… Если найдете, что подобное следствие начато, то имеете истребовать к себе сие дело… Должны вы изыскать прежде всего, кто сей вредной ереси зачинщик и кто ее над другими людьми в действо производил; буде доныне сии люди не сысканы, то велите их сыскать немедленно. Всех же, в сем деле участвующих, вины разделить на три класса: 1. начинщик или начинщики и те, кои других изуродовали; 2. те, кои быв уговорены, других на то приводили; 3. тех простяков, кои быв уговорены, слепо повиновались безумству наставников…»

Лидер скопцов Кондрат Селиванов

Поскольку следственная работа была в основном проделана еще до прибытия Волкова, ему оставалось только вместе с местным воеводой и еще одним чиновником распределить виновных по разрядам, что и было сделано. Главным возмутителем спокойствия сочтен был беглый крестьянин Блохин; его было постановлено высечь кнутом и сослать в Нерчинск. Двух активных агитаторов, крестьян Микулина и Сидорова, били батогами и сослали в Ригу на фортификационные работы. Что касается основной массы примкнувших к ереси, то они были переданы под надзор своих помещиков и местных властей: «Прочих всех, как оскопленных, так и неоскопленных, отдать на прежние их жилища, обязав наикрепчайшее властей их подписками, чтобы они за всеми сими людьми имели бденное смотрение, дабы воздержаны были от всяких неистовств и наблюдали бы того, чтобы они не могли паки впасть в прежнее свое заблуждение». Особым пунктом оговаривалось продолжение розыска скрывшегося второго главного смутьяна – крестьянина Кондратия Никифорова, коего по разыскании следовало наказать так же, как и Блохина. 7 сентября рапорт Волкова был утвержден генерал-прокурором. Дело было окончено. Но история скопчества только начиналась…

Одна из самых страшных каторг Российской империи – Нерчинская – в это время находилась в процессе своего становления. Первые свинцово-серебряный рудник и Зерентуйская каторжная тюрьма начали действовать в 1739-м в селе Горный Зерен-туй, на территории Нерчинского горного округа Забайкалья. Позже на Нерчинских рудниках побывают декабристы и участники польских восстаний, петрашевцы и народовольцы, эсеры и анархисты.

«Для них он почти заменяет Христа»

Беглый крестьянин Кондратий Никифоров, он же Трифонов, он же Трофимов, а на самом деле Кондратий Иванович Селиванов был пойман через два года и в 1775-м по наказании кнутом направлен в Нерчинск. До места ссылки он не добрался, осел в Иркутске, но через 20 лет вернулся в Центральную Россию. По слухам он то ли сам выдавал себя за Петра III, то ли его таковым считали последователи. В их среде активно распространялся слух о том, что Селиванова вызывал на свидание император Павел I, который, как известно, очень интересовался судьбой отца. Так или иначе лидер скопчества был помещен в Обуховскую больницу для умалишенных, откуда вышел уже в новое царствование. Он невозбранно жил в Петербурге и пользовался повышенным вниманием. Как указывает «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», «значение Селиванова все возрастало, и не только между скопцами, но даже среди православного общества Петербурга, привлекая к нему множество суеверных посетителей, особенно посетительниц из купчих и знатных барынь, желавших принять от «старца» благословение, выслушать назидание или какое-либо предсказание». Император Александр I, человек достаточно широких религиозных взглядов, якобы повелел министру юстиции Ивану Дмитриеву скопцов не трогать: «Поелику оное (общество) состоит из людей трудолюбивых, тихих и спокойных, то и есть монаршее соизволение, дабы никакого стеснения и преследования делаемо оному не было».

Гром грянул в 1819-м, когда генерал-губернатор Петербурга, герой Отечественной войны граф М. А. Милорадович узнал, что скопцы усиленно вовлекают в свое движение офицеров, солдат и матросов столичного гарнизона; в частности, на радениях присутствовали двое племянников самого графа. Поднялся шум, но «оргвыводы» были мягкими, Селиванова всего лишь удалили в один из суздальских монастырей, где он до своей смерти в 1832 году довольно свободно общался с последователями. В середине и второй половине века гонения на скопцов усилились, после Судебной реформы суды рассмотрели несколько довольно громких уголовных дел. Например, в деле о насильственном оскоплении купеческого сына Горшкова, совершенном при участии его родного отца, которое слушалось в июле 1873 года в Петербургском окружном суде, обвинитель А. Ф. Кони дал подробнейший анализ селивановского учения. Он, в частности, вскрыл и причину его живучести: «Простота рекомендуемого им способа борьбы с грехом и вечным осуждением, борьбы, не требующей постоянных усилий и напряжения душевных сил, а лишь одной физической жертвы, имела особую привлекательность для робкого ума неразвитых людей. А учение Селиванова было направлено на неразвитую массу, которая не может правильно толковать святое писание, следуя только его букве, а не духу. Из этой массы скопчество вербовало большую часть своих приверженцев. В настоящее время последователи Селиванова сплочены в прочную массу, они следуют вполне наставлениям своего учителя, для них этот учитель составляет верховного главу, наместника бога, «Искупителя». Для них он почти заменяет Христа, для них лик божественного страдальца, проповедовавшего живую, всепрощающую любовь к своему ближнему, отошел на задний план».

Покончит со скопчеством уже советская власть. Последний судебный процесс по этому поводу состоялся в СССР в 1929 году. Впрочем, по слухам небольшие общины существовали и позже, где-то на юге России, на Кавказе и на Урале. Сегодня их вроде бы нет. Но при заметной в последнее время активизации разного рода склонных к насилию фанатиков на религиозной почве трудно быть уверенным в том, что они не сыщутся снова…

Отчасти под влиянием процесса 1929 года В. Маяковский напишет стихотворение «Надо бороться!», где есть такие строки:

Баптисту

замок

повесь на уста,

а бог

обернется

похабством хлыста.

А к тем,

кого

не поймать на бабца,

господь

проберется

в пищаньи скопца.

13. «За град родной и землю…»

(Дело об убийстве Шарлоттой Корде Жан-Поля Марата, Франция, 1793)

Весной 1793 года противоречия между двумя основными политическими группировками революционной Франции – жирондистами и якобинцами – обострились до крайности. Этому способствовали продовольственные трудности, восстания противников революции и начавшаяся предыдущей осенью война с Пруссией и Австрией, поддержанными Великобританией. 31 мая в столице началось восстание санкюлотов – парижской бедноты. Восставшие требовали установления максимума цен, государственной поддержки бедняков и расправы над «врагами революции». 2 июня власть окончательно перешла к якобинцам. Начался короткий и кровавый период якобинской диктатуры.

Одним из лидеров новых хозяев Франции был Жан-Поль Марат (французы не произносят звук «т» в его фамилии, но у нас устоялось буквальное произношение), известный врач и еще более известный публицист. Со страниц редактируемой им газеты «Друг народа» регулярно звучали призывы к расправе с политическими противниками якобинцев, которых Марат обвинял в продажности и презрении к интересам простых людей: «Перестаньте терять время, изобретая средства защиты. У вас осталось всего одно средство, о котором я вам много раз уже говорил: всеобщее восстание и народные казни. Нельзя колебаться ни секунды, даже если придется отрубить сто тысяч голов. Вешайте, вешайте, мои дорогие друзья, это единственное средство победить ваших коварных врагов. Если бы они были сильнее, то без всякой жалости перерезали бы вам горло, колите же их кинжалами без сострадания!»

В апреле Марата пытались судить за призывы к убийствам, но Революционный трибунал встал на его сторону. Не будет большим преувеличением сказать, что в это время он был наиболее влиятельным журналистом страны, сочетавшим в себе несомненные литературные способности с манией величия и чрезмерной даже по тем временам жестокостью.

Революционный трибунал был создан в марте 1793 года для рассмотрения политических преступлений. Состоял из трех судей во главе с президентом и общественного обвинителя с заместителями; все они назначались Конвентом. Кроме того, имелась и коллегия присяжных. Решения трибунала были окончательными, наиболее частой мерой наказания (после 10 июня 1794 года единственной) была смертная казнь.

«Фурия, прибывшая из Кана…»

Одним из центров оппозиции в это время становится Нормандия, куда перемещаются многие жирондисты, изгнанные из Конвента. К одному из них, Шарлю Барбару, и приходит под благовидным предлогом 24-летняя дворянка Шарлотта Корде. Ей необходимы рекомендательные письма в Париж. Это часть плана убийства Марата.

Жирондисты – первоначально группа депутатов Законодательного собрания (частично от департамента Жиронда на юго-западе Франции) во главе с Верньо, Бриссо, Кондорсе и другими известными республиканцами, позже оформившаяся в политическую партию. Выступали за экспорт революции за пределы Франции. По некоторым вопросам сходились с более радикальными якобинцами, но весной 1793 года окончательно с ними рассорились, и 1 июня того же года депутаты-жирондисты были изгнаны из Конвента.

Трудно определенно сказать, когда именно Шарлотта пришла к идее «убить одного, чтобы спасти сто тысяч», как она позже заявит на суде. Правнучка знаменитого драматурга Корнеля, она выросла в обедневшей дворянской семье, рано потеряла мать, воспитывалась в бенедиктинском аббатстве. С началом революции увлеклась чтением политической литературы. Роялисткой Шарлотта ни в коей мере не была, считала короля слабым и неспособным «предотвратить бедствия народа», однако казнь Людовика XVI восприняла с отвращением: «Люди, обещавшие нам свободу, убили ее, они всего лишь палачи!»

По приезде в Париж Шарлотта встретилась с депутатом Клодом Лоз-Дюперре, формально не принадлежавшим к жирондистам и избежавшим высылки, и передала ему письма Барбару. На следующий день она напишет «Обращение к французам, друзьям законов и мира», свой манифест, в котором возложит на Робеспьера, Марата (которого назовет «самым гнусным из всех злодеев») и их сторонников ответственность за беды Франции. В конце она процитирует «Смерть Цезаря» Вольтера:

…А удивит ли мир великий подвиг тот,

Быть может, восхитит, быть может, ужаснет, –

Мой дух не возмутит потомков приговор,

Все безразлично мне: и слава, и позор.

Свободный человек от века – гражданин,

Ничто мне не указ, велит лишь долг один.

Итак, вперед, друзья: свобода или смерть!

13 июля она приобретет в лавке кухонный нож и со второй попытки пробьется на прием к Марату. Тот проглотил наживку в виде обещанной ему информации о жирондистском заговоре и принял Шарлотту, сидя в ванне, где в последнее время проводил долгие часы, мучимый быстро прогрессировавшей кожной болезнью. Два удара ножом в грудь оборвали его жизнь.

«К оружию, граждане!.. И пусть ваш первый удар падет на голову бесчестного генерала (Дюмурье. – А.К.), уничтожьте продажных членов Национального собрания, отрезайте мизинцы у всех бывших дворян, сворачивайте шею всем попам. Если вы останетесь глухи к моим призывам, горе вам!»

Ж.-П. Марат

Следствие и суд

Следствие было по-революционному кратким: уже 17 июля убийца предстала перед судом. Обвинял Фукье-Тенвиль, провинциальный прокурор при «старом режиме», приспособленец, ставший с самого начала революции пламенным обличителем ее врагов. Должность общественного обвинителя Революционного трибунала ему достал его дальний родственник Камилл Демулен, видный якобинец (позже Фукье-Тенвиль будет присутствовать при его казни в качестве представителя правосудия). Защищать Корде предстояло известному адвокату Клоду Франсуа Шово-Лагарду: он был назначен трибуналом после того, как не явился в суд защитник, избранный самой Шарлоттой.

«Граждане, роковые предсказания убийц свободы сбываются. Марат, защитник прав и верховного владычества народа, обличитель всех его врагов, Марат, одно имя которого уже говорит об услугах, оказанных отечеству, пал под ударами кинжалов отцеубийц, подлых федералистов. Фурия, прибывшая из Кана, вонзила нож в грудь апостола и мученика революции. Граждане! Нам необходимы спокойствие, энергия и особенно бдительность… Час свободы пробил, и пролившаяся кровь станет приговором для всех изменников; она еще сильнее сплотит патриотов, дабы те на могиле этого великого человека вновь дали клятву и торжественно заявили: свобода или смерть!»

Прокламация Комитета общественного спасения, 14 июля 1793 года

Поль Бодри «Шарлотта Корде»

Шово-Лагард, составивший себе имя в юридических кругах еще до революции, уже имел опыт выступления в трибунале: двумя месяцами ранее он добился оправдания генерала Франсиско Миранда, венесуэльца на службе революционной Франции, которого обвинили в пособничестве мятежному генералу Дюмурье. Впереди у него были защита Марии-Антуанетты, жирондистов, мэра Парижа Байи и других жертв якобинского террора, арест и почти неминуемая гибель, от которой его спасет термидорианский переворот в июле 1794-го… Есть основания подозревать, что президент трибунала Жак Монтане, опытный юрист и не сторонник революционных крайностей, хотел введением в процесс этого мужественного человека и блестящего оратора добиться смягчения участи Шарлотты Корде путем объявления ее сумасшедшей (это означало бы пожизненное заключение). Для Монтане этот ход (если такое намерение присутствовало в действительности) чуть не закончился трагически: Фукье-Тенвиль после процесса обвинил его в «контрреволюционной снисходительности» к преступнице, и первый президент трибунала отправился в тюрьму, откуда вышел также после Термидора.

Суд начался. Присяжные принесли клятву. Фукье-Тенвиль зачитал длинный обвинительный акт, полный трескучих революционных фраз и политических оценок. Были допрошены многочисленные свидетели. Настала очередь допроса подсудимой. Шарлотта Корде держалась с большим достоинством, отрицала чье-либо соучастие и не пыталась добиться снисхождения.

Председатель: Кто вас подговорил совершить это убийство?

Корде: Его преступления.

Председатель: Что вы подразумеваете под его преступлениями?

Корде: Несчастья, причиной которых он был с самого начала революции.

Председатель: Кто внушил вам мысль совершить это убийство?

Корде: Никто, я сама решила убить его.

«Я решила, что Марат не стоит такой чести, чтобы столько храбрых людей шли добывать голову одного человека, рискуя промахнуться, и своей смертью навлечь погибель на многих достойных граждан: для него достаточно руки женщины».

Ш. Корде – Ш. Барбару, тюрьма Консьержери, 15 июля 1793 года

Приговор и казнь

В прениях Фукье-Тенвиль предсказуемо потребовал смертной казни. Шово-Лагард, понявший, что сама Корде не хочет смягчения своей участи, поколебавшись, решил не идти наперекор воле своей подзащитной. Перед присяжными суд поставил три вопроса. На все три они ответили утвердительно: да, Марат был убит; да, его убила Шарлотта Корде; да, она сделала это умышленно и с преступными намерениями.

Суд приговорил подсудимую к смертной казни на гильотине. К эшафоту ее должны были доставить в красной рубашке, что было отличительным знаком отцеубийц, к которым приравняли убийц французских законодателей. Ее имущество поступало республике.

Знаменитый парижский палач мэтр Сансон оставил подробные воспоминания о последних минутах жизни убийцы Марата. Шарлотта, как и на суде, обнаружила невероятное присутствие духа. Часть собравшихся на площади Республики проклинала ее, часть ей сочувствовала. Помощник палача, плотник Легро, поднял отрубленную голову и дал ей несколько пощечин; это вызвало возмущение, его судили и приговорили к позорному столбу и неделе тюрьмы.

Бессмертие

Несомненно, Шарлотта Корде восхищалась поступком Брута. Кинжал римского сенатора не спас Свободу: после гибели Цезаря началась гражданская война, до окончательного падения Республики оставались считаные годы. Нож Шарлотты не остановил террор, в какой-то мере даже подхлестнул. Но ее поступок вдохновил поэтов, сравнивавших ее с древнегреческой богиней мщения Эвменидой.

Прадед Шарлотты великий драматург Пьер Корнель за полтора столетия до гибели Марата вложил своему Горацию в уста такие строки:

Нельзя готовому для подвига герою,

Вступив на славный путь, назад глядеть с тоскою.

Постигла нас теперь горчайшая из бед,

Все это вижу я, но страха в сердце нет.

Кого бы ни сразить за град родной и землю,

Я с радостью слепой такую честь приемлю…

Его правнучка была уверена, что то, что она совершила, было сделано «за град родной и землю»…

Нам ли ее судить?

14. Свергнуть императора

(военный суд над группой заговорщиков во главе с генералом Мале, Франция, 1812)

29-й бюллетень Великой армии от 3 декабря 1812 года был составлен искусно. Он забрасывал читателя цифрами, именами и варварскими названиями русских городов и рек, приводил примеры мужественного поведения предводительствуемых императором войск, но не мог скрыть главного: армии, какой еще не знала история, больше нет. Зато «здоровье Его Величества превосходно». Последняя фраза, многим современникам показавшаяся в контексте происходящего издевательской, была на самом деле совершенно необходима – ведь по Парижу еще недавно гуляли противоположные слухи…

В первые годы Революции многие французские генералы и офицеры были ярыми республиканцами. Да и сам будущий Первый консул (с 1799-го) и император (с 1804-го) во времена Тулона, Арколе и Битвы при пирамидах регулярно с воодушевлением поминал Республику.

«…Вы выигрывали сражения без пушек, переходили реки без мостов, совершали трудные переходы без обуви, отдыхали без вина и часто без хлеба. Только фаланги республиканцев, солдаты Свободы способны на такие подвиги!»

Генерал Бонапарт, приказ по Итальянской армии от 26 апреля 1896 года

Но время шло, и у большинства из них от этих взглядов мало что осталось. Они стали генералами и маршалами империи, пэрами, королями и герцогами, какие уж теперь «эгалите-фратерните»… Самые стойкие либо согнулись под тяжестью имперского величия, как Даву, либо оказались в эмиграции, как Моро, либо погибли, как Ланн. Но был еще генерал Мале…

Мушкетер-республиканец

Выходец их аристократической семьи, кадровый офицер, начинавший службу в легендарной 1-й роте полка Королевских мушкетеров, он присягнул Республике и храбро сражался за нее. Его имя отмечено в приказах по Рейнской армии, затем по Итальянской. В 1799-м по рапорту французского командующего в Швейцарии Андре Массена Мале был произведен в бригадные генералы. Ему уже 45. Не только по революционным, даже по старорежимным понятиям не бог весть какая карьера. Про таких, как он, говорят: «Пороху не выдумает, но понюхал его предостаточно».

Трудно сказать, что ему не нравилось – идея консулата или сам Бонапарт, но он не скрывал своих антиконсульских взглядов. На обоих референдумах – по пожизненному консульству Наполеона в 1802-м и по его императорству в 1804-м – он проголосовал против. Это не слишком популярная точка зрения: по официальным данным, в первом случае таких несогласных набралось 0,24 %, во втором – 0,03 %. Не приходится удивляться, что генерала-оппозиционера «задвигают», хотя и пытаются «умаслить» командорским крестом ордена Почетного легиона.

Направленный служить в Италию, он входит в «контры» с вице-королем Эженом Богарне, пасынком Наполеона. За республиканские взгляды (он открыто призывал подчиненных на втором плебисците голосовать против империи), а также – для веса! – на основании подозрений в коррупции (явление, и вправду широко распространенное во французской администрации того времени) его отправляют в отставку «с мундиром и пенсией».

Заговор под сенью Гиппократа

Мале пытается компенсировать оборвавшуюся военную карьеру политической, но дважды проваливается на местных выборах. Тогда он примыкает к группе сенаторов, которая планирует свергнуть режим, воспользовавшись отсутствием императора во Франции (Наполеон в это время решает «испанский вопрос»). Префект парижской полиции Дюбуа получает информацию о готовящихся «мероприятиях» от своего агента, и 55 наиболее видных заговорщиков оказываются в тюрьме. Трудно сказать, почему с ними поступают столь мягко, но факт остается фактом: после годичного пребывания за решеткой большинство разослано по дальним городам под надзор полиции. Мале же сочтен не вполне нормальным и помещен в «санаторий» доктора Дюбюиссона.

Заведение доктора историки иногда величают «тюремной больницей» – это так, но не следует представлять себе обычную «больничку» с жесткими койками и решетками на окнах. Ничего общего оно не имело и с «карательной психиатрией» ХХ века: никаких мокрых простыней и галаперидола (тогда еще, впрочем, неизобретенного). У каждого пациента – а сюда направляли с самыми разнообразными диагнозами – имелись своя комната, неплохо обставленная, и хорошее питание (за свой счет, разумеется); персонал был вежлив, а сад для прогулок – тенист и ухожен. Иными словами, курорт для тех, кого было сочтено одновременно нецелесообразным как мучить тюрьмой, так и совсем отпускать.

Мале в тюрьме

«Сенат экстренно собрался и объявляет, что Наполеон Бонапарт изменил интересам французского народа, он издевался над народной свободой, судьбой и жизнью соотечественников… Нескончаемая война, ведущаяся с вероломством, вызванная жаждой золота и новых завоеваний, дает пищу честолюбивому бреду одного-единственного человека и безграничному корыстолюбию горсти рабов, начала политической жизни истощаются день за днем в делах сумасбродного и мрачного деспота…»

Из листовки, которую планировалось расклеить в 1808 году на улицах Парижа

Здесь Мале начинает готовить переворот. Вместе с содержащимся тут же аббатом Лафоном, стойким противником бонапартистского режима (правда, из совершенно других, сугубо клерикальных соображений), он разрабатывает проекты декретов, которые после удачи задуманного выступления должен принять Сенат. Главное – низложение правительства империи и передача власти Временному правительству. В его состав планируется ввести Матьё де Монморанси, аристократа, примкнувшего в свое время в Учредительном собрании к депутатам от 3-го сословия, находящегося пока в эмиграции знаменитого генерала Моро, создателя революционной армии и «Организатора победы», великого математика Лазара Карно, маршала Ожеро, считающегося оппозиционером, известного востоковеда графа де Вольней и еще несколько человек. Себе же Мале оставляет командование войсками, расквартированными в Париже и его окрестностях.

Далеко не все те, на кого Мале рассчитывает, в курсе его замыслов. Сознательными участниками заговора были, по сути, всего несколько человек. Один из них генерал Лагори, сидящий в тюрьме по давнему делу «заговора Пишегрю и Моро»; они давно знакомы с Мале. Связь между ними поддерживает возлюбленная Лагори Софи Гюго, мать знаменитого в будущем писателя. Еще один, кто был в курсе планов, – генерал Гидаль, располагавшийся в одной из соседних с Лагори камер после того, как пытался в январе 1812-го поднять пробританский мятеж в Марселе. На этих решительных людей, которым к тому же было не так уж много что терять, и рассчитывал в первую очередь глава заговора.

«Мале искренне вошел в революцию и исповедовал ее принципы с большим жаром.

Для заговора обладал характером, который имели древние греки и римляне».

Савари, герцог Ровиго, министр полиции Франции в 1810–1814 годах

Выступление

Часто пишут, что Мале стремился воспользоваться неудачами Наполеона в России. Это вряд ли так: к моменту его выступления неудачи еще не начались, в Париже еще не знали даже о начавшемся за три дня до этого оставлении Москвы. Мале хотел реализовать сценарий 1808 года: объявить о гибели императора за границей и свергнуть его режим, опираясь на видимость республиканских институтов, которым придавал большое значение.

В ночь с 22 на 23 октября (именно этой ночью в далекой России партизанский отряд капитана Сеславина обнаружил армию Наполеона на Калужской дороге) Мале и Лафон выбрались из лечебницы и отправились на конспиративную квартиру, где их ждали несколько заговорщиков. Роялист Лафон не собирался принимать участие в перевороте в пользу Республики и под благовидным предлогом скрылся, а Мале развернул бурную деятельность, в результате которой на несколько часов значительная часть Парижа оказалась под его контролем: освободил из тюрьмы генералов-единомышленников, произвел назначения, распропагандировал некоторые части Национальной гвардии, застрелил столичного коменданта, арестовал нескольких «силовиков» во главе с министром полиции Савари.

«Мятеж не может кончиться удачей…»

«…В противном случае его зовут иначе», – за два столетия до описываемых событий мудро заметил английский поэт Джон Харрингтон. Вся эта успешно до поры до времени разворачивавшаяся авантюра была остановлена двумя решительными офицерами, полковниками Дусе и Лабордом (последний накануне получил подписанные Наполеоном свежие бумаги и понимал, что заявление Мале – блеф). Пришедшая в себя полиция арестовала более 20 участников заговора. «Городу и миру» объявили, что слухи о смерти императора «сильно преувеличены».

«Трое бывших генералов, Мале, Лагори и Гидаль, обманули нескольких национальных гвардейцев и направили их против министра полиции, префекта и военного коменданта Парижа. Против всех троих было совершено грубое насилие. Мятежники распустили слух о смерти императора. Эти экс-генералы арестованы и будут отданы в руки правосудия. В настоящее время Париж абсолютно спокоен».

Официальное сообщение от 23 октября 1812 года

Военно-полевым судом «дирижировал» лично военный министр генерал Кларк. В свое время он был приставлен Директорией к молодому генералу Бонапарту в качестве соглядатая, но полностью подчинился его власти, за что сначала имел неприятности, а потом – многочисленные отличия. Председательствовал генерал Эме, в прошлом – министр, ныне – сенатор. Все было предрешено (да и, строго говоря, доказательств хватало на два расстрела, особенно в условиях военного времени) заранее, приказ министра о создании гвардейской расстрельной команды был отдан, когда суд еще не начался. Судьи старательно придерживались процедуры, Эме даже предоставил слово стороне защиты, хотя ни одного адвоката на суде не было. С учетом количества обвиняемых – 24 человека – соблюдение формальностей заняло целый день 27 октября. Мале пытался выгораживать своих сообщников, утверждая, что они лишь повиновались ему как старшему по званию, но на членов трибунала это не произвело большого впечатления, как и ответ подсудимого одному из судей на вопрос «Кто ваши сообщники?»: «Если бы переворот удался – вся Франция и даже вы, месье». 14 обвиняемых были приговорены к расстрелу, остальные – лишены званий и наград и отправлены в тюрьму.

По слухам, в день казни Мале перехватил инициативу у командира расстрельного взвода и руководил собственным расстрелом. Может быть, по крайней мере, это было бы в его стиле.

«На Наполеона этот эпизод (при всей несуразности) произвел сильное впечатление.

Чуялось, что его присутствие в Париже необходимо».

Е.В. Тарле. «Наполеон»

Наполеона этот заговор крайне беспокоил: он явственно показал шаткость возведенной им конструкции, основанной исключительно на его личном авторитете. Его поразило, что никто из тех, кто поверил в его смерть, даже не вспомнил о законном наследнике – его сыне, полуторагодовалом «римском короле». Умнейший Талейран отреагировал на случившееся фразой: «Это начало конца».

И, надо признать, как в воду глядел.

15. Преданный граф

(суд над крестьянами, убившими Настасью Минкину, возлюбленную графа Аракчеева, Российская империя, 1825)

«…Я одной смерти себе желаю и ищу, а потому и делами никакими не имею сил и соображения заниматься… Друга моего зарезали ночью дворовые люди, и я не знаю, куда еще осиротевшую голову свою преклоню; но отсюда уйду», – писал генерал от артиллерии граф Алексей Андреевич Аракчеев императору Александру I в Таганрог. «Приезжай ко мне, у тебя нет друга, который бы тебя искренно любил. Место здесь уединенное. Будешь ты жить, как сам расположишь. Беседа с другом, разделяющим твою скорбь, несколько тебя смягчит», – отвечал графу император.

Крепостная Золушка

Всю свою жизнь Алексей Аракчеев был предан. Сначала наследнику-цесаревичу Павлу, который помог ему обрести себя в качестве непревзойденного мастера муштры и сделал комендантом Гатчины. «У меня только и есть, что Бог да Вы!» – воскликнул как-то Аракчеев. Павел любил таких людей. Став императором, он осыпал подчиненного наградами, подарил усадьбу Грузино, сделал графом и дал девиз «Без лести предан» (злые языки тут же переиначили: «Бес, лести предан»). Правда, за полтора года до смерти Павел в свойственной ему труднопредсказуемой манере осерчал на любимца и отставил от службы. Тогда-то, сидя в дарованной усадьбе и руководя созданием «образцового крепостнического хозяйства», граф и встретил Настасью Минкину.

Имение Гру́зино в свое время принадлежало «полудержавному властелину» Меншикову, после его падения отошло в казну, откуда и было пожаловано Аракчееву. Тот очень любил это место, построил дворец с павильонами, разбил парк с каналами и прудами, возвел величественную пристань на Волхове. Грузинские крестьяне жили в обстановке полной унификации работы и быта, не имея возможности шагу ступить в сторону от графских «регламентов»: Аракчеев обладал удивительной способностью все, к чему он прикасался, превращать в образцовую казарму.

На первый взгляд суровый аскет, любивший подчеркнуть, что «учился на медные деньги», генерал был сластолюбцем, но светских дам избегал. Некрасивый и неуверенный в себе, не знавший должного «политесу», он приобретал «для удовольствия» крепостных девушек, которых некоторое время спустя пристраивал замуж. Статная смуглая брюнетка, по-видимому, с примесью цыганской крови, Настасья приворожила графа.

Тем временем император «скончался от апоплексического удара», и Аракчеев вернулся в столицу. Теперь он был предан Александру, с которым установил хорошие отношения еще в гатчинский период. Настасья осталась на хозяйстве и развернула бурную, всецело одобряемую графом деятельность. Жалобы на жестокость домоправительницы он игнорировал – сам был жесток. В 1803-м родился мальчик, которому купили дворянские документы (в Витебске кстати умер новорожденный шляхтич по фамилии Шумский). На самом деле Настасья все подстроила, выдав новорожденного ребенка крестьянки Лукьяновой за своего. Аракчеев ничего не заподозрил (правду он узнает значительно позже, в 1819-м), души в Мишеньке не чаял и дал его фамилию «матери». Вынужденная женитьба графа на другой женщине – маменька очень настаивала, да и в свете неудобно! – мало что изменила в этой «семейной идиллии».

«О, друг, граф, дай Бог, чтоб вы были здоровы и я могла б вам служить. Одна мысль утешает меня – люби меня, не миняй на времиных обажательниц, которые все свои хитрости потребляют для улавления любви, а вы знаете свое здоровье. Сие мучит вернова и преданова друга и слугу. Цалую ручку несколько рас».

Н. Минкина – А. А. Аракчееву, 21 августа 1823 года

Убийство

Рано утром 10 сентября 1825 года Настасья Шумская была найдена зарезанной в собственной комнате. Рядом с телом лежал окровавленный кухонный нож. Убийц нашли быстро: комнатная девушка Прасковья Антонова сама говорила всем вокруг, что убила Шумскую, а ее брат Василий, работавший на кухне, откуда и был взят нож, имел на руках и одежде кровавые пятна. Ситуация была предельно ясной: Настасья регулярно изводила прислугу самыми изощренными способами (за годы ее домоправительства несколько дворовых покончили с собой), Антоновой последнее время доставалось особенно. Брат вступился за сестру. Обычное дело. Кнут и, если выживут, Сибирь.

«Маркиза, – бормотал Коровьев, – отравила отца, двух братьев и двух сестер из-за наследства! Королева в восхищении! Госпожа Минкина, ах, как хороша! Немного нервозна. Зачем же было жечь горничной лицо щипцами для завивки! Конечно, при этих условиях зарежут! Королева в восхищении!» М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Обезумевший от горя Аракчеев прибыл в Грузино и лично возглавил «отыскание заговора», каковой вскорости и обнаружился. Комнатные девушки Ивановы Татьяна и Федосья, дворовая женщина Дарья Константинова и кантонист Иван Протопопов сознались в том, что в течение месяца подговаривали Василия Антонова убить ненавистную мучительницу. Дело рассмотрел уездный суд, затем губернская палата, стандартный приговор («кнут-Сибирь») был вынесен и утвержден новгородским губернатором Жеребцовым. Казалось бы, «в архив».

«Но виновный был нужен для мести нежного старика, он бросил дела всей империи и прискакал в Грузино. Середь пыток и крови, середь стона и предсмертных криков Аракчеев, повязанный окровавленным платком, снятым с трупа наложницы, писал к Александру чувствительные письма…»

А.И. Герцен. «Былое и думы»

Не тут-то было. Императору было угодно с целью облегчения страданий «дорогого друга» указать генералу Клейнмихелю (тому самому, из эпиграфа некрасовской «Железной дороги»: «Ваня (в кучерском армячке). Папаша! кто строил эту дорогу? Папаша (в пальто на красной подкладке). Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька!»), чтобы тот лично наблюдал за следствием и «чтобы дело исследовано было со всей строгостию». А должной строгости-то как раз и не наблюдалось: например, старорусский земский исправник Лялин и член суда Мусин-Пушкин настояли на приостановлении наказания Константиновой кнутом на том основании, что она беременна. Закон действительно в этом случае кнут применять запрещал, но дело-то!.. дело-то особенное, государственное, можно сказать, при чем тут закон?

Второй круг

Особенно настаивал на продолжении розысков новгородский губернатор Жеребцов. Ставленник Аракчеева, весьма ценивший возможность бесконтрольно пользоваться ресурсами вверенной ему губернии (сенатская ревизия 1827 года обнаружит помимо 2700 нерешенных дел еще и непонятное утроение за семь лет сметных сумм по земским повинностям, выразившееся в «экономии» почти четверти миллиона рублей), он настаивал на том, что истинной подоплекой происшедшего было инспирированное «сторонними лицами» стремление устранить Настасью от неусыпной охраны здоровья и благополучия лица, занимающего важнейшие государственные должности. В воздухе густо запахло государственной изменой.

Исправник штабс-капитан Василий Лялин и заседатель губернской уголовной палаты титулярный советник Алексей Мусин-Пушкин были взяты под стражу и содержались в суровых условиях более двух месяцев, после чего были переведены под домашний арест. У них дома неоднократно производились «внезапные обыски». Кроме чиновников к делу были привлечены две вдовы, навещавшие преступниц в тюрьме и сочувствовавшие им, а также двое крестьян, справлявшихся о судьбе заключенных. В конце концов, от всех от них отстали, но нервы помотали изрядно. Как меланхолически констатировал позже Сенат, «возбуждение этих исследований не имело тогда очевидных оснований и послужило не столько к обнаружению настоящих, сколько к увеличению числа мнимых преступников, вовсе не стремившихся произвести какие-либо злобные действия…».

Неизвестный художник «Портрет Настасьи Минкиной»

Впрочем, так повезло далеко не всем. Новое следствие обнаружило несколько десятков дворовых, которые либо при свидетелях желали Шумской смерти, либо «негодовали в злобных выражениях», либо знали о намерении с ней расправиться, но не донесли «куда следует». Всем виновным было назначено от 40 до 175 ударов кнутом и отправка в Сибирь на поселение, «так как владелец иметь их у себя не желает». Несколько человек, в том числе повар Василий, в процессе наказания кнутом «от того умерли».

Между тем в государстве произошли некоторые изменения, на которые следствие опрометчиво не обратило должного внимания. В Таганроге умер лучший друг Аракчеева император Александр, на престол вступил не жаловавший графа Николай I. Восшествие сопровождалось беспорядками, известными ныне как восстание декабристов. Откровенные случаи мучительства крепостных, против которых декабристы, в частности, и восстали, портили картину «благоденствия крестьян под отеческой властью помещиков» и могли навести некоторых на мысль, что в действиях заговорщиков была «своя правда». Сенат, внимательно следивший за обстановкой (14 декабря 1825 года это можно было делать прямо из окон), ревизовал материалы следствия и суда и безошибочно нашел «крайнего»: им предсказуемо оказался новгородский губернатор – не безутешного же Аракчеева с исполнительным Клейнмихелем наказывать…

Крайний губернатор

Жеребцову поставили в строку все: и чрезмерное увлечение плетьми, «когда… преступники откровенными признаниями своими… раскрыли еще более те обстоятельства, которыми они… вовлечены были в содеянное ими преступление. Как то: жестокость Шумской и всеобщее негодование на нея дворовых людей», и поиски несуществующего заговора: «…Сенат не нашел заговора против правительственной власти и происшествие в доме графа не отличил от убийства, которое могло бы случиться в каком-либо другом частном доме». Помимо этого, губернатор неосторожно распорядился отправить в ссылку одного из осужденных, чье дело Сенат еще не рассмотрел; на это ему тоже было нелицеприятно указано.

В результате не в меру инициативного губернатора отдали под суд; при этом особенно нехорошо выглядело то, что остальных обвиняемых (членов губернской уголовной палаты) новоиспеченный государь от суда освободил, а вот губернатора оставил. Сенаторы постановили Жеребцова «лиша всех чинов, дворянства и орденов, сослать в Сибирь на поселение, передавая, впрочем, мнение сие монаршему его императорского величества благосоизволению». Частное мнение ряда сенаторов, явно склонявшихся к смягчению наказания, состояло в том, что губернатор мог быть введен в смущение строгими формулировками рескрипта покойного императора, отчего и проявил противозаконное, но столь понятное рвение. Карать государева слугу за рвение сочтено было политически неправильным, и вскоре нашлось воистину соломоново решение: назначена была вышеупомянутая ревизия, а это уж среди родных осин дело верное. Губернатора отставили традиционным образом – за нерасторопность и мздоимство.

«За беспредельную любовь…»

Настасью по приказу возлюбленного похоронили в грузинской церкви. На могиле ее начертали: «Здесь похоронено тело мученицы Анастасии, убиенной дворовыми людьми села Грузина за беспредельную и христианскую любовь ее к графу». Впрочем, упомянутому графу еще предстояло испить не одну горькую чашу. Разбирая бумаги, он получил немало свидетельств того, что покойная была ему неверна, а сверх того, еще и брала его именем подношения (надо сказать, что при всех своих грехах взяток Алексей Андреевич не брал принципиально). «Сынок» Миша (Аракчеев уже знал тайну его происхождения) тоже особой радости не доставлял, пил и бесчинствовал. Кончилось тем, что его и вовсе уволили из армии «по болезни». Сам Аракчеев по-христиански простил оставшихся у него еще не выпоротых крестьян и попытался было стать преданным теперь уже Николаю, но не встретил взаимности.

С тем и умер.

16. Смерть в Чертанове

(суд над композитором Александром Алябьевым, обвиняемым в содержании игорного притона, Российская империя, 1827)

27 февраля 1825 года на почтовой станции Чертаново, первой после Москвы на Серпуховском тракте, умер человек. Он прибыл с сопровождающим и со слугой Андреем накануне вечером, попросил комнату и пожаловался на плохое самочувствие. Утром, будучи сопровожден своим крепостным на двор «для телесной нужды», упал и испустил дух. Печальное это событие имело некоторую предысторию и большие последствия, как ни странно, для отечественной музыкальной культуры…

«Алябьев, запиши!..»

Александр Павлович Ровинский, московский обер-полицмейстер, был человек военный и непорядка не любил; а поскольку был гораздо более храбр и решителен, нежели умен, то наводил он порядок методами простыми, незатейливыми, о коих по Москве ходило множество анекдотов. Как-то раз в театре два сравнительно молодых человека штатской наружности начали шуметь, и Александр Павлович, приняв вид грозный, государственный, в сопровождении полицейского подошел к ним в антракте и потребовал назваться. «Грибоедов», – ответил один из них. «Кузьмин, запиши», – распорядился полицмейстер. «А вы кто?» – дерзко спросил нарушитель спокойствия. Ровинский представился. «Алябьев, запиши», – бросил Грибоедов своему спутнику.

Это был блестящий московский кружок. «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты»: Грибоедов, Алябьев, Денис Давыдов, Степан Бегичев, Михаил Загоскин (Хлестаков. Да, это мое сочинение. Марья Антоновна. Ах, маменька, там написано, что это господина Загоскина сочинение!). Александр Алябьев был одним из старших, с безупречной военной биографией за плечами, с боевыми орденами, с уже начавшейся славой композитора, автора популярнейшей в офицерских кругах песни «Один еще денек». Все опасное было позади, впереди были музыка, любовь, обеспеченная жизнь.

По крайней мере, он так думал.

«…Налево ляжет ли валет?»

Человек, умерший на почтовой станции в Чертанове, был старым знакомым Алябьева еще со времен Отечественной войны. Его звали Тимофеем Мироновичем Времевым, и то, что в полицейских документах он числился коллежским советником (чин VI класса, равный армейскому полковнику), не должно нас вводить в заблуждение – на статской службе он состоял сравнительно недолго после многих лет военной. Алябьев бывал у него в воронежском поместье под Валуйками. Жена Времева, Наталья Алексеевна, урожденная Мартынова, была двоюродной сестрой алябьевского друга Загоскина (и, кстати, также, кузиной убийцы Лермонтова майора Мартынова) – люди одного круга, одного образа жизни.

Зимой 1825-го Времев приехал в Москву по делам Опекунского совета. В тот роковой вечер он играл в карты в квартире Алябьева в Леонтьевском переулке в компании своих хороших знакомых: помимо хозяина в квартире присутствовали зять (муж сестры) Алябьева Шатилов и отставные майоры Давыдов и Глебов. Выпили, повспоминали славное прошлое и сели за ломберный стол, поскольку все были заядлыми картежниками. Играли в штос, он же «фараон», он же «банк», игру азартнейшую, описанную в пушкинской «Пиковой даме» и лермонтовском «Маскараде». Глебов метал, остальные понтировали.

Правила игры в штос несложны: один из двух игроков («банкомет») держит банк и мечет карты. Другой игрок (понтёр, понтировщик) делает ставку («куш») и выбирает карту. Банкомет начинает прометывать свою колоду, раскладывая карты направо и налево. Если карта понтёра легла налево от банкомета, то выиграл понтёр, если направо – то банкомет. «Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.

– Туз выиграл! – сказал Герман и открыл свою карту.

– Дама ваша убита, – сказал ласково Чекалинский» (Пушкин «Пиковая дама»).

Времеву поначалу везло, затем он стал проигрывать, делал это все более азартно, и проигрыш достиг очень крупной суммы. Тогда Тимофей Миронович обвинил Глебова в нечистой игре, а хозяина квартиры – в содержании шулерского притона. Пропустить это мимо ушей офицеры, пусть и отставные, не могли. С этого момента ситуация могла развиваться строго в двух направлениях: либо сам обвинивший должен был вызвать шулера на дуэль, либо дождаться вызова от него. Оружие выбирал вызванный, это – существенное преимущество; зато вызвавший мог через некоторое время принести извинения, и их часто принимали.

Нюансов в кодексе чести тогдашнего дворянина и офицера было множество, одно несомненно – дело должно было решиться через дуэль. Теоретически можно было вместо нее обратиться в суд, но подменять в деле чести благородный поединок низким крючкотворством – бесчестье еще большее, практически неслыханное!

Неудачливому коллежскому советнику предстояло отдавать карточный долг. Однако этого он делать не собирался. Роковую изменчивость в игре Тимофей Миронович Времев объяснил известным шулерским приемом и деньги платить отказался. Карточный долг – долг чести, но шулерская игра – это позор для дворянина и офицера! Разгоряченный вином, игрой и проигрышем, Тимофей Миронович Времев назвал дом Алябьева притоном шулеров и воров. ‹…› Оскорбленный Александр Алябьев нанес Тимофею Мироновичу Времеву несколько увесистых пощечин.

Баринов Е. Х. «Игрецкое дело» Александра Алябьева (грустная история)

Времев не вызвал, и тогда ему было нанесено повторное «оскорбление действием». Кем конкретно и какое именно – доподлинно неизвестно. Известно, что Времев двумя с половиной сутками спустя умер в Чертанове. Было произведено вскрытие, поставлен диагноз – разрыв сердца и апоплексический удар (инсульт) – и дано разрешение на захоронение. Останки Тимофея Мироновича упокоились в Симоновом монастыре.

Как вскоре выяснилось – ненадолго.

Экспертиза

Запомнил ли Ровинский издевательское «Алябьев, запиши!», или у него имелся еще какой-то зуб на композитора, но, соединив в уме известие о кончине Времева с циркулировавшими по Первопрестольной слухами о скандальной карточной игре, он распорядился произвести эксгумацию. Исследование останков было поручено группе из шести квалифицированных врачей, которые назвали по результатам повторного вскрытия причину смерти, существенно отличавшуюся от первоначального диагноза – разрыв селезенки. Они же зафиксировали следы побоев в разных местах тела. С их мнением согласился авторитетнейший в вопросах судебной медицины профессор Мухин. Возник вопрос – когда они были нанесены? Без ответа на него невозможно было решить главный вопрос – чьи действия стали причиной смерти воронежского помещика? Однако два выдающихся медика, профессора Мудров и Гильтебрандт, разошлись во мнениях. Последний полагал, что разрыв селезенки мог произойти по разным причинам и быстро привел к смерти, а Мудров – что изменения в селезенке посмертные, а правилен первоначальный «сердечный» диагноз (при этом важно, что первоначально Мудров придерживался согласной с выводами комиссии точки зрения, но затем, как истинный ученый, засомневался и изменил свои выводы). Однако позже уважаемые врачи вместо того, чтобы лезть в бутылку и отстаивать свою несомненную правоту, как это сделали бы многие на их месте, совместно рассмотрели все документы и пришли к согласованному мнению: причина смерти – сердечный приступ. Казалось бы – «в архив!»

Не тут-то было.

Александр Алябьев

«…Как людей вредных…»

Было начато дело № 1151 «О скоропостижной смерти коллежского советника Времева», и из-за расхождений между экспертами никто его прекращать не собирался. Алябьев находился сначала под домашним арестом, потом был взят под стражу; полиция и судейские вели расследование: опрашивались десятки людей, по Москве ползли слухи один фантастичнее другого (например, что Времева, когда он отказался платить, злоумышленники перевернули вниз головой и трясли, пока из карманов не посыпались золотые монеты). Одним из чиновников, прикосновенных к следствию, был судья Московского надворного суда (суд первой инстанции для дворян) Иван Пущин – «Большой Жанно», ближайший лицейский друг Пушкина. Именно несогласие Пущина с мнением большинства членов суда о невиновности Алябьева и его товарищей привело к тому, что оправдательное решение в октябре 1825-го было отменено. По-видимому, Иван Иванович исходил из своих представлений о гражданском долге и считал, что картежники-кутилы априори виноваты… Еще бы, ведь, как вспоминал его товарищ декабрист Оболенский, он «променял мундир конногвардейской артиллерии на скромную службу в Уголовной палате, надеясь на этом поприще оказать существенную пользу и своим примером побудить и других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую они могли бы принести»…

Власти постепенно отставили версию об убийстве сначала намеренном, затем и непреднамеренном – все-таки доказать причинно-следственную связь происшествия в Леонтьевском и смерти в Чертанове не удалось («Слава богу, что сенатор N и князь NN преставились неделей раньше, а то сидеть бы мне еще и за этих», – по слухам, сострил Алябьев). Зато до масштабов грандиозных разрослась другая «линия» – о создании «игрецкого общества». «Общество» – это было актуально, после Сенатской всюду виделись «общества», подследственные были знакомы – естественно! круг-то один… – с рядом декабристов. Единственное утешение узнику: друзья озаботились, в камеру композитору доставили рояль, и маленький алябьевский шедевр, «Соловей», родился в застенках…

«Подполковника Алябьева, майора Глебова, в звании камер-юнкера титулярного советника Шатилова и губернского секретаря Калугина лишить их знаков отличия, чинов и дворянства, как людей вредных для общества сослать на жительство: Алябьева, Шатилова и Калугина на жительство в сибирские города, а Глебова – в уважении его прежней службы в один из отдаленных великороссийских городов, возложив на наследников их имения обязанность доставлять им содержание и, сверх того, Алябьева, обращающего на себя сильное подозрение в ускорении побоями смерти Времеву, предать церковному покаянию на время, каково будет определено местным духовным начальством».

Решение Государственного совета от 27 октября 1827 года

Приговор был суров – лишение орденов, чинов, дворянства и ссылка в Сибирь. Тобольск, Омск, потом Ставрополь, Оренбург… Только в 1843-м Алябьеву разрешат жить в Москве под надзором полиции.

Тюрьма на пользу?

Рассказывают, что добрый знакомый Алябьева и близкий друг Грибоедова композитор Верстовский, услышав первый раз «Соловья», сказал: «Русскому таланту и тюрьма на пользу!», а Алябьев якобы попросил ему передать, что рядом с ним «полно пустых камер». Парадоксально, но Верстовский в чем-то прав: запертый в четырех стенах и лишенный возможности видеть возлюбленную, талантливый музыкант оказался у истоков яркого явления в музыке – русского романса, полного неизъяснимой печали. В ссылке, оказавшись без привычного окружения кутил, без карт и попоек, он занялся музыкой всерьез, создал множество произведений (в том числе несколько опер), исполняемых и поныне.

«Иногда в музыке нравится что-то совершенно неуловимое и не поддающееся критическому анализу. Я не могу без слез слышать «Соловья» Алябьева!!!»

П.И. Чайковский – Н.Ф. фон Мекк, 3 мая 1877 года

Насмешка в театре, памятливость московского полицмейстера, случайная смерть Времева, «заморозки» после «известных событий» – кто скажет, как сложилась бы судьба Александра Аляьбьева, кабы не эта череда совпадений?

А так – сложилась, да еще как! И даже с любимой своей Екатериной Александровной, урожденной Римской-Корсаковой, выданной замуж после его ареста, он потом все-таки соединился и прожил десять счастливых лет… Так и в романсе при всей его печальности всегда есть нотка надежды.

17. Спрос на убийства

(суд над Уильямом Бёрком, убивавшим ради продажи мертвых тел, Великобритания, 1828)

В благословенные Средние века в Европе церковь настороженно относилась к занятиям медициной, а вскрытие тел умерших с целью изучения анатомии и физиологии человека определенно не благословляла. Сегодня историки спорят о том, был ли запрет категорическим, или положение ученых анатомов зависело от взглядов конкретного епископа, но в любом случае массовым явлением препарирование тел не было и быть не могло. Все изменилось с наступлением Нового времени.

В период середины XVI – конца XVII веков в Европе произошла подлинная научная революция, девизом которой могли бы стать слова Фрэнсиса Бэкона «Scientia potentia est» («Знание – сила»). Проанализировав современные ему нападки на науку, Бэкон пришел к выводу о том, что Бог не запрещает познание природы. Наоборот, Он дал человеку ум, который жаждет познать Вселенную. Люди должны понять, что существуют два рода познания: познание добра и зла и познание сотворенных Богом вещей. Первое человеку запрещено, указания по этому вопросу даны в Священном писании, их следует усвоить и исполнять; второе же доступно разуму и служит к вящей славе Господней, ибо ярче раскрывает красоту и совершенство Божьего мира (мусульмане с этого начали, следствием чего явилось колоссальное развитие арабской медицины в Средневековье, но затем зачем-то двинулись в обратном направлении). Истинное знание вытекает из чувственного опыта, следовательно, необходимо наблюдать и экспериментировать. Декарт и Гоббс, Локк и Гельвеций, Гольбах и Дидро развили мысли великого философа, медики навострили ланцеты и скальпели и принялись за дело.

Специфический спрос

Очень быстро выяснилось, что спрос значительно превышает предложение.

Практика была такова, что единственным легальным материалом для вскрытия были тела казненных преступников, а постепенная гуманизация уголовного законодательства привела к тому, что приток их сокращался, в то время как потребность росла в геометрической прогрессии. Как обычно, в условиях отчаянного дефицита сформировался «черный рынок».

Великобритания, казалось, не должна была сталкиваться с подобными проблемами: ее уголовное законодательство в XVII–XVIII веках было, вероятно, самым жестоким в христианском мире. В течение ста с небольшим лет (начиная со «Славной революции» 1688 года) количество преступлений, за которые полагалась смертная казнь, выросло с 50 до 220. В частности, она могла быть применена (и применялась!) за кражу на сумму свыше одного шиллинга – квалифицированный рабочий в день зарабатывал около двух шиллингов. Кража кролика, подбирание выброшенного морем на берег ценного предмета, даже выдача себя за пациента казенного дома престарелых с целью нажиться на безграничной доброте Его Величества – за все это можно было запросто лишиться головы; и лишались! Медицина пребывала в неоплатном долгу перед юриспруденцией.

Однако любой «золотой век» небесконечен. С 1808 года начался обратный процесс: сначала ликвидировали смертную казнь за карманные кражи (вспомним веселых «джентльменов карманной тяги» у Диккенса), затем отменили ее обязательность по большинству составов преступления, возложив приговоры на усмотрение судей (исключения составляли только государственная измена и убийство). Медики – а их число по окончании эпохи Наполеоновских войн начало резко увеличиваться – стали растерянно оглядываться по сторонам. Немедленно обнаружились ловкие люди, небезразличные к судьбам науки. Они быстро сообразили, что морги с их какой-никакой, а все-таки имевшейся системой учета, а главное – корыстолюбивыми сторожами (ничего святого!), с которыми приходилось делиться, – не самое «хлебное» место. То ли дело кладбища!

«Нет такого преступления!..»

Могилы грабили всегда, но против этого существовал несложный рецепт: саван попроще и никаких излишеств в гроб – мы, хвала Создателю, не язычники какие-нибудь. Но он переставал работать, когда объектом похищения становилось само тело. В Великобритании 1820-х годов случаи похищения свежезахороненных покойников стали массовыми. Общины, в ведении которых находились кладбища, ответили усилением охраны, благо отставных солдат хватало, а ушлые ремесленники начали предлагать изделие, именуемое mortsafe – тяжелую решетку с надежным замком, в которую помещался гроб. Для удобства клиентов (рынок! рынок!) ее можно было взять в аренду на несколько недель, а затем снять, когда останки уже не представляли для грабителей интереса. Вспомним свой (или прилежной одногруппницы) конспект «Капитала» из советской студенческой юности: «Обеспечьте десять процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы пойти, хотя бы под страхом виселицы. Доказательство: контрабанда и торговля рабами». Добавим к доказательствам Маркса (а точнее Томаса Даннинга, которого основоположник процитировал) выкапывание трупов из могил с целью продажи медикам, иронически именуемое британцами resurrectionism – «воскрешательство».

Уильяма Бёрка и Уильяма Хэра роднило многое помимо одинакового имени. Оба были ирландцами, перебравшимися в Шотландию, бедняками, зарабатывавшими кусок хлеба тяжелым трудом на строительстве Союзного канала от Фалькирка до Эдинбурга; оба отличались предприимчивостью и практической смекалкой, не ограниченной излишней щепетильностью. Они могли не встретиться, но – встретились, познакомившись через сожительницу Бёрка Хелен Макдугал. Подруга Хэра Маргарет Лэрд владела небольшим пансионом с дешевыми комнатами. Там-то и поселились их новые друзья: Уильям и Хелен. Там все четверо нашли себе неплохой источник заработка.

Убийственный конвейер

Первое тело, на котором Бёрк и Хэр заработали, было само виновато: престарелый отставной солдат к моменту смерти задолжал миссис Лэрд целых четыре фунта (двухмесячная зарплата квалифицированного рабочего!) за квартиру. Это обстоятельство подстегнуло мыслительный процесс приятелей-ирландцев, и они пришли к логичному выводу, что в погашение долга необходимо реализовать оставшееся от должника имущество. Наиболее ликвидным объектом оказалось то, что еще недавно было пожилым воякой. Ассистенты известного хирурга Роберта Нокса заплатили за него семь с половиной фунтов; помните, что делает капитал при 100 % прибыли? Верно, «он попирает все человеческие законы». Хотя в данном случае «человеческие» не означало «юридические» – в британском законодательстве в данном конкретном месте имелась лакуна: мертвое тело не являлось ничьей собственностью в правовом смысле, и похитителей тел судили за осквернение могил. А тут могилы не было…

Но ждать милостей от природы (сто процентов, а то и больше!) друзья не могли. «Взять их у нее – вот наша задача!» – решили они за век с небольшим до И. В. Мичурина и принялись за дело. Следующий жилец – объект их повышенного внимания – уже болел, но уверенности, что он умрет, не было вовсе, и Бёрк с Хэром его задушили. Потом они начали убивать и вовсе здоровых, заманивая их под разными предлогами (в основном касавшимися даровой выпивки) в пансион. Каждая жертва приносила от восьми до десяти фунтов; на канале им вдвоем пришлось бы за эти деньги вкалывать около полугода. Если полицейские подсчеты точны, то последнее убийство, на котором они и «прокололись», было шестнадцатым.

Казнь Уильяма Берка

Попались они, впрочем, недостаточно убедительно: английский суд был достаточно жесток, но косвенных доказательств не любил, а взять парочку ирландцев и их подруг (как минимум знавших о происходящем) «на кармане» не удалось – они успели переправить тело последней жертвы Ноксу, и прямых улик против них не было. Тогда лорд-адвокат (королевский советник по правовым вопросам в Шотландии, что-то вроде главного прокурора этой части Соединенного Королевства) пошел проторенным путем: одному из соучастников был гарантирован иммунитет от судебного преследования в обмен на подробные показания. Его выбор пал на Хэра. Тот не подкачал и сдал друга-подельника со всеми потрохами.

Один за всех

Процесс начался утром в сочельник, 24 декабря 1828 года, и продолжался почти сутки. 300 полицейских сдерживали разгоряченную толпу, в казармах Эдинбурга войска были приведены в состояние повышенной готовности. На скамье подсудимых находились Бёрк и Макдугал, против миссис Лэрд ничего существенного не нашли. Несколько часов адвокаты подсудимых отстаивали требование рассматривать три убийства по отдельности (обвинение ограничилось тремя наиболее доказанными случаями; так часто делали британские юристы того времени, справедливо рассуждая, что и одного признанного присяжными убийства хватит за глаза, а время – деньги) и добились своего. В результате процесс затянулся, и до допроса Хэра и его невенчанной супруги добрались только к вечеру. Хэр на всякий случай признал только последнее убийство, а в остальных случаях воспользовался правом не свидетельствовать против себя; его жена, картинно появившаяся на свидетельской трибуне с больным ребенком на руках, сослалась на плохую память. До выступлений адвокатов дело дошло глубокой ночью, присяжные удалились на совещание в 8 утра. Им хватило 50 минут. Бёрк был признан виновным, его гражданская жена – невиновной. Судья, приговорив убийцу к смерти, постановил, что его тело будет подвергнуто публичному вскрытию, а скелет будет передан на нужды науки в назидание потомкам. По-своему логично.

Всех трех избежавших виселицы компаньонов по отдельности чуть не растерзала толпа, и им пришлось скрыться. Доктор Нокс сделался изгоем в академических кругах и до конца жизни работал обычным патологоанатомом при больнице в Лондоне. Дело, названное «Уэст-портскими убийствами» (по названию улицы Эдинбурга, где все происходило), вызвало значительный общественный резонанс и сподвигло законодателей к тому, чтобы принять в 1832 году специальный «Анатомический закон», отменявший препарирование казненных и вводивший правила получения учеными тел для исследований, близкие к современным. В каком-то смысле Бёрк и его везучий приятель-предатель могут считаться его соавторами.

18. Сюжет для гоголевской пьесы

(иск крестьян деревни Сухая Терешка к помещице Яковлевой, Российская империя, 1826–1840)

Со школьной скамьи мы знаем, что крепостной крестьянин – существо в России практически бесправное, тот же раб, которому не на что рассчитывать, кроме как на доброту помещика: заменил «великий эконом» Онегин барщину легким оброком – «и раб судьбу благословил». Но много ли на Руси онегиных, все больше троекуровы да плюшкины… Это, в общем, соответствует действительности: добиться справедливости крепостному крестьянину было непросто.

Впрочем, и дворянам в дореформенном суде без солидных взяток мало что светило, и их тяжбы, случалось, тянулись десятилетиями. Но жаловаться крестьяне на своих владельцев могли и делали это не так уж редко; вопреки распространенному сегодня мнению, указ Екатерины II запрещал крестьянам (да и вообще всем недворянам) только подавать жалобы непосредственно в руки императрице («…когда кто не из дворян и не имеющих чинов осмелится высочайшую ее величества особу подачею в собственные руки челобитен утруждать…»). Вот одно из вполне рядовых дел первой половины XIX века, в котором выпукло очерчены и тогдашний суд, и тогдашние нравы…

Место действия – Саратовская губерния

Селом Сухая Тéрешка в Хвалынском уезде Саратовской губернии во второй половине XVIII века владел отставной прапорщик Савелий Иванович Языков. Собственных детей у него не было, и он, как следует из дела, «взял себе в приемыши какого-то мальчика, которому присвоил фамилию Савельев, ‹и› еще ребенком записал в гражданскую службу для получения чинов. История вполне прозрачная, каких много: по всей вероятности, прижил Савелий Иванович с дворовой девушкой ребеночка, дал ему «говорящую» фамилию-отчество и позаботился о его будущем. Тот дослужился до титулярного советника и, возможно, «перепрыгнул» бы в следующий чин коллежского асессора, дававший потомственное дворянство, но неожиданно умер молодым. А быть может, и не сумел бы преодолеть этот очень серьезный барьер, пополнив целую армию «вечных титуляшек»; впрочем, судя по всему, некоторые связи у Савелия Языкова были.

В любом случае, вдова Савельева, бывшая заметно старше его и имевшая дочь от предыдущего брака, осталась титулярной советницей и личной дворянкой.

Чин коллежского асессора, соответствовавший майору, до 1845 года давал право на получение потомственного дворянства. «Вечными титуляшками» называли титулярных советников, не имевших перспектив выслужить следующий чин. К их числу в русской литературе принадлежали гоголевский Башмачкин и Мармеладов у Достоевского.

До определенного момента вопрос о том, какие дворянские права распространяются на всех дворян, а какие только на потомственных, как следует урегулирован не был. В связи с этим в геометрической прогрессии росло количество дел, связанных с тем, что личные дворяне приобретали крестьян с землей и без, а их дети, не будучи дворянами вообще, унаследовать этих крестьян не могли. В конце концов, в июне 1814 года Государственный совет рассмотрел этот вопрос и последовал высочайший Указ: «…По вопросу: могут ли личные дворяне владеть крестьянами и дворовыми людьми, также следует ли на имена их писать купчие крепости и закладные и по оным утверждать за ними купленных крестьян и дворовых людей? Государственный совет, по соображении обстоятельства сего с законами и по уважению представленных министром юстиции оснований, положил: 1. Право владения личных дворян крестьянами и дворовыми людьми, доселе ими приобретенными, оставить неприкосновенным по смерть их, не распространяя права сего на наследников, которые по тому и должны будут людей тех и крестьян продать в узаконенный срок, буде не приобрели сами по себе законного права на владение. 2. На будущее время строжайше наблюдать, чтобы никто из личных дворян… не мог приобретать крестьян и дворовых людей…»

Личное дворянство появилось в начале XVIII века вместе с Табелью о рангах. Оно передавалось браком от мужа к жене, но не сообщалось потомству. Наибольшее количество личных дворян было среди офицеров среднего звена и чиновников.

Как обойти «царев указ»

В свое время, еще до появления указа, Языков фиктивно продал большую часть своих крестьян (за ним и его женой числилось 68 душ) своему воспитаннику, его жене, а также соседним помещикам. В чем смысл этих действий, сейчас понять трудно: напрашивается предположение, что он таким образом хотел избавиться от необходимости платить за них налоги. Новые формальные хозяева, в свою очередь, не раз перепродавали крестьян друг другу. Савельева, схоронив мужа, «во исполнение» указа своих крестьян тоже фиктивно продала. При этом крестьяне, по бумагам не раз менявшие хозяев (бывало даже члены одной семьи продавались по отдельности), фактически оставались у Языкова и даже не подозревали о столь разительных переменах в своей жизни, а после его смерти в 1824 году были убеждены, что он их законно передал своей невестке, помещице Савельевой.

Вскоре, впрочем, крестьяне узнали о своих печальных обстоятельствах. Кто их осведомил – бог весть, но сильнейшие подозрения падают на титулярного советника С. Сумарокова; по крайней мере, именно он написал жалобу губернскому прокурору о том, что имеет место откровенная фикция. Каков его интерес в данном деле, мы теперь уже, конечно же, не узнаем, но вряд ли он искренне сочувствовал жителям Сухой Терешки. Среди «липовых» владельцев языковских крестьян значился зять Савельевой (муж ее дочери от первого брака) коллежский регистратор Ф. Сумароков; кто знает, что там вышло между родственниками?

Крестьяне нашли в своей среде грамотного человека (в Сухой Терешке жили не только бывшие языковские крепостные, но и те, кто на самом деле принадлежал значащимся в сумароковском доносе помещикам; возможно, кто-то из них приложил руку к жалобе, от которой мог пострадать его барин, чтобы исподволь ему досадить) и обратились в уездный суд. Тот им, впрочем, в иске отказал. Истцы проявили упорство и отправили в Саратов, в губернскую палату, «ходока» – крестьянина Васильева. Савельева про это прознала и заявила в полицию о побеге. Васильева схватили, наказали плетьми и посадили в острог. Тем не менее в палате каким-то образом о жалобе прознали…

Как жаль, что нам вряд ли когда-нибудь станут известны мелкие детали: кто разъяснил ситуацию крестьянам, кто дал знать в уездную палату, почему она не отмахнулась от дела? Ох, какие же лесковские и щедринские страсти за всем этим, похоже, пылали! Семейные интриги, соседские склоки, служебное подсиживание. Увы, обо всем этом остается только догадываться…

Палата произвела дознание и обнаружила, что Савельева действительно фактически владеет крестьянами. Об этом свидетельствовало многое: она отдавала в обучение дворового, который по купчей принадлежал другому помещику, и в соглашении называла его своим; получала с не принадлежащих ей крестьян оброк деньгами и полотном; безропотно заплатила немалый штраф за пропущенную в свое время в ревизской сказке душу и регулярно платила подати за якобы не принадлежащих ей крестьян. Кроме того, не в ее пользу говорили и показания крестьян о насилии, учиненном над их представителем Васильевым, которого по просьбе Савельевой ее зять с другим чиновником избили, а имевшиеся у него бумаги, изобличавшие Савельеву, отняли и уничтожили. Наконец, выяснилось, что один из якобы новых владельцев четырех крестьян, прапорщик Карамзин, слыхом о них не слыхивал, никакой сделки не совершал и бумаг не имеет.

Крепкий орешек

Следствие взялось за Савельеву, но та приготовилась к защите и выложила на большинство крестьян доверенности на управление от их номинальных владельцев. Следователи попытались прижать ее тем, что безденежность купчих, по их мнению, свидетельствовала о фиктивности сделки, но Савельева и тут выкрутилась, что это сделано для того, чтобы имевшийся наследник покойного Языкова не оттягал крестьян как свое наследство (по сути, Савельева призналась в том, что обманула государство, оформив реальную куплю-продажу как безвозмездную, но на это следствие отреагировало равнодушно).

Тогда следователи зашли с другого конца и, опросив других жителей Сухой Терешки, получили единогласные ответы, что бывшие крестьяне Языкова по-прежнему работают на помещицу Савельеву. Та вновь продемонстрировала, что не лыком шита, и заявила, что чужие крестьяне врут, поскольку у них с ней были трения, а бывшие свои «до сих пор соединяют в одно владение все земли и делят их между собой, как прежде при Языкове… нарочно, чтобы поставить на вид, что имеют одну владелицу». Позиция «все-то против меня, бедной вдовы, сговорились сжить меня со свету» подкреплялась показаниями новых владельцев крестьян, которые (кроме одного, упомянутого выше) подтвердили свои сделки. Что касается четырех крестьян прапорщика Карамзина, то было объявлено, что он отсутствовал в имении, когда ему Языков передавал крестьян, их принял его дворовый человек, и они вскоре один за другим умерли…

Красносельский «Сбор недоимок». Вольский краеведческий музей

Не правда ли, после всего этого уже не возникает вопрос, где Гоголь брал свои сюжеты: вот вам унтер-офицерская вдова, которая «сама себя высекла» (крестьяне, продолжающие жить одним миром, чтобы насолить Савельевой), вот вам внезапно выздоровевшие все до одного аккурат к ревизии больные из богоугодного заведения Артемия Филипповича Земляники (карамзинские крестьяне), вот вам суд Ляпкина-Тяпкина, в котором «сам Соломон не разрешит, что… правда и что неправда».

И этот суд крестьянам, конечно же, отказал. Тогда они подали жалобу в Сенат, а через несколько лет – во вновь образованное Министерство государственных имуществ (они упирали на то, что при разрешении иска в их пользу они перейдут в разряд государственных, и пытались указать государству на его же пользу и интерес). В своей жалобе они указывали, что решение палаты было обеспечено знакомыми и родственниками Савельевой: уездный стряпчий (переписка его с Савельевой прилагалась к жалобе, что само по себе поразительно: получить ее крестьяне могли только от одного из корреспондентов; похоже, стряпчий решил выжать из этого дела все, что можно), один зять Савельевой был полицейским чиновником, другой – даже начальником уездной полиции, а сын и вовсе судебным заседателем в соседнем уезде.

«Пошла писать губерния»

Сенат отправил дело на новое рассмотрение в более высокую инстанцию – губернскую судебную палату. Губернский прокурор, по-видимому, человек новый и сравнительно молодой и в силу этого еще не проникшийся «местными интересами», поддержал идею изъятия крестьян у их фиктивных хозяев и перевод их в государственные (опять Гоголь: «Один там только и есть порядочный человек: прокурор…»). Губернская палата, не найдя нарушений, постановила в иске отказать: по документам, дескать, все законно, владельцы крестьян не жалуются, а то, что жалуются крестьяне, – так у вас бы еще лошади разговаривать начали! Прокурор («…да и тот, если сказать правду, свинья») принес протест в Сенат, и там дело окончательно растворилось, затерявшись между департаментами.

Рассказывали, что одним из главных аргументов, убедивших Александра II в необходимости судебной реформы, стали предъявленные ему дела, которые тянулись в дореформенном суде десятилетиями. Жаль, что большинство упомянутых в иске крестьян помещицы Савельевой до этого не дожили.

Функции Сената на протяжении двух веков его существования неоднократно менялись, но среди них всегда были судебные. По сути, Сенат был высшей апелляционной инстанцией империи. При этом он в гораздо меньшей степени, чем низшие суды, был подвержен коррупции, а правовая квалификация большинства его членов была достаточно высокой.

19. Холера тебя забери…

(военно-полевой суд над участниками холерного бунта в Севастополе, Российская империя, 1830)

Любая большая напасть – стихийное ли бедствие, эпидемия, война – неизбежно вскрывает пороки системы, при которой случается. Из школьного учебника мы помним, что Крымская война в середине XIX века предъявила России и миру организационные и технические недостатки армии и флота, экономические и социальные пороки государства и общества. В наиболее знаменитом эпизоде этой войны – героической обороне Севастополя – все это проявилось особенно отчетливо. За четверть века до этого в том же Севастополе ситуация была похожая, пусть и в гораздо меньших масштабах, причем в отсутствие даже малейшего намека на внешнего врага. Хватило обычной холеры.

На юге России вспышки инфекционных заболеваний случались регулярно: климат, нехватка воды, активные миграции населения – все это способствовало их возникновению и затрудняло борьбу с «моровыми поветриями», как принято было называть эпидемии казенным языком. В 1826 году в Индии началось то, что сегодня принято называть второй пандемией холеры. К 1828-му она через Иран добралась до Азербайджана, а также проникла в Бухару. С Ираном Россия как раз в ту пору воевала, с Бухарой активно торговала. Дальнейшее распространение заразы было неизбежно: в 1829 году первые заболевшие появились в Оренбурге (заболело три с половиной тысячи человек, из них около 850 умерло), летом следующего года болезнь уже привольно гуляла на всем пространстве от казахских степей до Черноморского побережья Кавказа.

Разумные меры…

При этом на противоположном, западном побережье Черного моря как раз в эту пору свирепствовала чума, а Россия – так уж вышло – как раз в очередной раз воевала с Турцией, и потому в Севастополе, оказавшемся между двух огней, неизбежно предстояло принять удар не одной, так другой напасти (да кабы не обеих сразу!). Нельзя сказать, чтобы военное начальство не осознавало опасности или не приняло превентивных мер: вокруг города были выставлены заставы, прибывающие в город помещались в карантин, корабли выдерживались на рейде (одна из бухт по сей день носит название Карантинной), людей с подозрительными симптомами быстро изолировали, было с военной тщательностью организовано окуривание всего и вся. Все это было в высшей степени разумно, и даже бесполезное окуривание оказывало свой мобилизующий психологический эффект. Но – то ли климат виноват, то ли печенеги с половцами, то ли место проклято – среди родных осин даже самые продуманные мероприятия нередко порождают самые разрушительные последствия.

Дело в том, что нижние чины гарнизона и экипажей снабжались централизованно, а все остальное население города – офицеры, семьи (в том числе и солдат с матросами, старослужащим разрешалось их заводить), отставники, рабочие доков и прочих мастерских, всякий «малый бизнес» – закупало съестное и сопутствующие товары в лавках и на базарах. С началом противохолерных мероприятий крестьяне быстро смекнули, что в Севастополь лучше не соваться, и продовольственное снабжение города с населением около 30 тысяч человек полностью легло на нехрупкие плечи армейских и флотских интендантов. Те, истово возблагодарив Создателя «за доверие», рьяно принялись за дело.

…и их последствия

Результаты их трудов не замедлили сказаться: качество питания (и до того по старой армейской традиции не больно высокое) резко упало, возник дефицит, цены выросли в разы, равно как и благосостояние гг. интендантов, и до этого не бедствовавших. В городе начался голод, рабочие, матросы и солдаты роптали, офицеры писали «куда следует». Слухи о ситуации достигли высочайшего уха Николая I, управлявшего страной, как известно, «в ручном режиме». Государь распорядился.

В Севастополь была направлена особая комиссия «для ревизии госпиталей и осмотра порта» во главе с боевым офицером, капитаном 2-го ранга Николаем Петровичем Римским-Корсаковым (дядей композитора), которого император хорошо знал лично и ценил за профессионализм и честность. Комиссия без особого труда обнаружила, что «по Севастопольскому порту допущены весьма важные злоупотребления», а «приказы Главного командира насчет приема провизии вовсе не исполняются». Однако коней на переправе, как гласит любимая всеми бессменными деятелями народная мудрость, не меняют, и вообще, судя по всему, государь не питал больших иллюзий насчет возможности изыскать в недрах интендантского ведомства честных работников: Римскому-Корсакову поступило распоряжение «расследования деятельности интендантов прекратить». Что и было сделано.

Тем временем не только снабженцы, но и холера (принятая, по правде сказать, поначалу в Севастополе за чуму и до самого конца событий ею прикидывавшаяся) делала свое черное дело, смертность росла, и на фоне всеобщего недовольства начальство мудро ввело «режим самоизоляции»: жителям было запрещено покидать дома (правда, потом, эмпирически установив, что это невозможно, приказ отменили). Населению же самого бедного и потому самого эпидемически неблагополучного района – Корабельной слободы, населенной мастеровыми, – пообещали на несколько недель вообще выселить их из города (про «кормить» ничего такого сказано не было, зато в район начали подтягивать Росгва… простите, конечно же, войска). В слободе вспыхнуло возмущение, жители стали вооружаться и формировать отряды под руководством отставных унтер-офицеров.

И грянул бунт

Военный губернатор Николай Алексеевич Столыпин распорядился усилить патрули и обратился к восставшим со стандартным требованием «прекратить бунт и выдать зачинщиков» (характерно, что сам он был человеком большой храбрости и кристальной честности, но, судя по всему, заложником системы и шаблона). Ему было отвечено, что «мы не бунтовщики, и зачинщиков между нами никаких нет, нам все равно, умереть ли с голоду или от чего другого». Последней каплей, как это нередко бывает, стало событие, на общем фоне совсем малозначительное: 3 июня 1830 года Столыпин распорядился усилить охрану своей резиденции. Слух об этом разлетелся по городу, и грянул бунт. Странно, правда?

Губернатор был растерзан толпой, гарнизон отказался повиноваться офицерам, часть войск перешла на сторону мятежников. Севастопольцы бросились громить квартиры провиантских и карантинных чиновников. К вечеру город полностью оказался в руках восставших. На следующий день оставшийся «за старшего» комендант генерал Турчанинов снял все внутренние посты, разделявшие город на сектора, отодвинул внешнюю линию заслонов на две версты и разрешил богослужения.

«Решительные меры»

Тем временем генерал-губернатор Новороссийского края Михаил Семенович Воронцов и командующий Черноморским флотом адмирал Алексей Самуилович Грейг получили от императора указание «взять решительные меры».

7 июня в город вошли части дивизии генерала Тимофеева. Сопротивления им не оказывалось. Начались массовые аресты.

Было высочайше приказано учредить следственную комиссию во главе с самим Воронцовым. Военачальник знал толк в бюрократии и образовал в ней несколько подкомиссий: по приему жалоб (отдельно – по морскому ведомству, отдельно – по армии), по изысканию причин возмущения, по определению убытков. Само собой, создали и военно-судную комиссию под председательством генерала Карла Леонтьевича де Жерве «для разыскания виновных и суда над ними на основании военно-полевого судопроизводства».

Если наказание виновных было в глазах генералов и адмиралов делом сугубо техническим, то определение причин мятежа – весьма и весьма политическим. Грейг мечтал увидеть в списке виноватых исключительно штатских и армейских, в списке награжденных – флотских; Воронцов же ровно наоборот.

Холера попирает и победителей и побежденных. Британская карикатура. 1831 г.

«Воронцов, управлявший всеми действиями комиссии, употребил все возможные средства, чтобы причины бунта остались сокровенными, или какие не подвергали бы опасности чиновников местного начальства, как то: карантинных, медицинских и др.».

Секретный рапорт коменданта Севастополя Толстого адмиралу Грейгу

Взаимные попытки двух полководцев подсидеть оппонента продолжались несколько лет и завершились тем, что склоку вынужден был разбирать Комитет министров, меланхолически констатировавший, что «настоящее дело превратилось ныне более в личные пререкания между двумя высшими чиновниками, ограждающими себя от взаимных обвинений», и предложивший ввиду невозможности установления истины дело прекратить. На том и порешили.

Комиссия по приему жалоб тоже изрядно потрудилась, постановив, например, что жалобы 26 горожан (из них 19 женщин) на то, что в дни ужесточения карантина их выпороли единственно за просьбу выдать им казенное пособие, «являются вымышленными в оправдание нарушаемого ими порядка» (а мы все спрашиваем, где Гоголь брал сюжеты).

Суд скорый и неправый

Военно-полевые суды, составленные преимущественно из офицеров тимофеевской дивизии, ввиду военного времени («не время миндальничать, Отечество в опасности!») тоже правовыми изысками себя не утруждали, тем более что объем работы им был задан и впрямь колоссальный: предполагалось рассмотреть дела примерно шести тысяч человек. Для этого командиры частей составили на всех своих подчиненных матросов, солдат и мастеровых, находившихся в дни мятежа в городе, именные списки с указаниями, кто где находился 3 и 4 июня. Офицерам приказано было подать про себя соответствующие рапорты. За этой важной работой был установлен перекрестный контроль нескольких ведомств, в результате чего выявили преступные попытки нескольких младших офицеров скрыть участие своих людей в волнениях; их тут же отдали под суд.

Надежды судей на то, что бунтовщики будут выгораживать каждый себя и топить друг друга, не оправдались: и военные, и штатские участники событий держались примерно одинаковой позиции «не был, не участвовал, не видел», а при наличии прямых уличающих показаний – «был увлечен толпой против своей воли», и друг на друга не валили. Судей это, впрочем, не остановило, и они, широко применяя статью 137 петровского «Артикула воинского», стремительно штамповали приговоры.

В нашем распоряжении сегодня есть сведения о 1191 (из 1580) подсудимых: 626 человек было приговорено к смертной казни, 382 – к лишению всех прав состояния («гражданская казнь»), 30 человек – к тюремному заключению.

Устраивать массовые казни власти не хотели. Воронцов утвердил только семь смертных приговоров, остальным заменили шпицрутенами (от пятисот до трех тысяч ударов; несколько человек умерли по результатам этой «милости») с последующей каторгой, а лишенных прав освободили от этого наказания, заменив его ссылкой в Сибирь с конфискацией имущества.

Всякий бунт, возмущение или упрямство, без всякой милости имеет быть виселицею наказано.

Толкование: В возмущении надлежит винных на месте и в деле самом наказать и умертвить. А особливо ежели опасность в медлении есть, дабы чрез то другим страх подать и оных от таких непристойностей удержать (пока не разширитца) и более б не умножилось.

Артикул воинский 1715 года, статья 137

«Крайним от начальства» был назначен генерал Турчанинов: обладателя трех боевых орденов и золотой шпаги «За храбрость» обвинили в малодушии и разжаловали в рядовые. Через несколько месяцев он умер, не вынеся позора.

В финале нашумевшего «Союза спасения» появляется титр, на котором о Николае I говорится: «Казнь пяти декабристов была единственной за все его тридцатилетнее правление». Это неправда.

20. Двойной бурбон, или Задачка по генетике

(ряд попыток Карла Вильгельма Наундорфа доказать в суде, что он – сын короля Людовика XVI, Франция, 1834–1841)

В истории криминалистики есть десятки знаменитых загадок, до недавнего времени являвшихся принципиально неразрешимыми: «дело» Жанны дез Армуаз, весьма удачно выдававшей себя за избежавшую руанского костра Орлеанскую деву; «дело» царевича Дмитрия, то ли погибшего в Угличе, то ли ставшего московским царем Дмитрием Ивановичем; «дело» «Железной маски», по распространенной версии бывшего братом-близнецом Людовика XIV, и целый ряд других, не менее известных. Написаны тысячи томов, в каждом случае выдвинуты сотни аргументов «за» и «против», но надежды на обретение окончательного ответа до сравнительно недавнего времени казались призрачными.

Однако новые перспективы замаячили на горизонте в середине 1980-х годов, когда британский генетик Алек Джеффриз создал метод ДНК-дактилоскопии, успешно применяемый сегодня для решения различных вопросов: от установления отцовства до идентификации останков и доказательства виновности или невиновности подозреваемых в преступлениях. Разумеется, новые надежды не могли не появиться и у историков, а также всех любителей истории вообще и ее загадок в частности.

Одной из наиболее свежих сенсаций стали результаты проведенной в марте 2014 года предварительной генетической экспертизы останков Карла Вильгельма Наундорфа, скромного берлинского часовщика и одного из наиболее настойчивых и достоверных претендентов на роль «чудом спасшейся» знаменитой особы. Для того чтобы оценить степень сенсационности имеющихся на сегодняшний момент результатов, нам необходимо вначале перенестись на 220 лет назад, в охваченную революцией Францию.

Генетическая дактилоскопия, или ДНК-дактилоскопия, – система научных методов биологической идентификации организмов на основе уникальности последовательности нуклеотидов ДНК каждого живого существа (за исключением однояйцевых близнецов), своеобразного «генетического отпечатка», остающегося индивидуальным и неизменным на протяжении всей жизни организма.

Несчастный дофин

У французского короля Людовика XVI и его жены Марии-Антуанетты долгое время не было детей (Людовик страдал фимозом, исключавшим нормальную половую жизнь). Однако после сделанной королю операции дети начали рождаться с подобающей эпохе регулярностью: в 1778-м дочь Мария Тереза Шарлотта, а тремя годами позже и долгожданный мальчик, названный Луи Жозеф Ксавье Франсуа. Еще через четыре года рождается один из двух (а возможно, и единственный!) главных героев нашего повествования, Луи Шарль, и, наконец, за три года до начала революции на свет появляется последний ребенок королевской четы, дочь Софи Элен Беатрис. Однако вскоре счастливая семейная жизнь королевской четы была дважды омрачена фамильным проклятием французских Бурбонов: от туберкулеза, бывшего причиной смерти родителей и брата Людовика XVI, один за другим умирают старший сын и младшая дочь. Наследником престола – дофином Франции – становится четырехлетний Луи Шарль.

Революция отбирает у мальчика последовательно титул, свободу (королевскую семью поместили в замок Тампль, бывший некогда одной из главных крепостей ордена тамплиеров и имевший к XVIII веку весьма мрачную историю), отца и мать, разлучает с сестрой. С целью «революционного воспитания гражданина Капета» к бывшему дофину приставляют супругов Симон, людей самого простого происхождения и устойчивых якобинских взглядов. Мнения историков о взаимоотношениях между воспитателями и воспитанником расходятся: одни полагают, что условия и методы воспитания были крайне суровы, другие ссылаются на некоторые весомые свидетельства того, что Симоны по-своему неплохо относились к подопечному. Несомненно одно: мальчика быстро научили распевать революционные песни и всячески поносить «родителей-тиранов».

Вскоре после казни Марии-Антуанетты супругов Симон под благовидным предлогом удаляют из Тампля, и в течение нескольких месяцев мальчик предоставлен попечению охраны, которая о нем практически не заботилась. После термидорианского переворота лета 1794-го лидер Директории Баррас чуть ли не первым делом навещает маленького узника и распоряжается приставить к нему нового воспитателя. Впрочем, условия его содержания если и улучшаются, то ненамного. Зимой 1795-го осматривавший Луи Шарля известный хирург Дезо описывает его так: «Я нашел ребенка-идиота, умирающего, жертву самой низкой бедности, полностью заброшенное существо, опустившееся от самого жестокого обращения». У ребенка зафиксировано тяжелое заболевание суставов, прогрессирующий туберкулез, он покрыт язвами и ни с кем не разговаривает.

Неизвестный художник «Портрет Карла Вильгельма Наундорфа»

В июне 1795 года десятилетний потомок двух могучих европейских династий – Бурбонов и Габсбургов – умер в заключении. Его тело, за исключением сердца, тайком сохраненного одним из производивших вскрытие врачей, Пеллетеном, захоронили в общей могиле на кладбище Тампля. Однако практически немедленно начинается новая, посмертная жизнь маленького короля, провозглашенного эмигрантами-роялистами после казни отца Людовиком XVII.

Призрак замка Тампль

Историки насчитывают более сорока самозванцев, более или менее искусных (а иногда и вовсе ни на что не годных), выдававших себя за «чудом спасшегося» Луи Шарля. Все они рано или поздно были убедительно разоблачены. Кроме одного, того самого, чье имя появилось в самом начале нашего рассказа, – Карла Вильгельма Наундорфа.

История последних тридцати пяти лет жизни этого человека, достаточно хорошо задокументированная современниками и изученная историками, без труда может быть положена в основу приключенческого романа (равно как и романа нравов), и нет никаких сомнений в том, что такая книга когда-нибудь будет написана. В этой биографии есть все, что необходимо для произведения подобного жанра: несомненно фальшивый паспорт на имя Наундорфа, более чем запутанные отношения с полициями нескольких государств, пропавшие якобы бумаги, подтверждающие королевское происхождение, очевидное внешнее сходство с Бурбонами, арест и тюремное заключение по весьма сомнительным основаниям, положительное опознание рядом хорошо знавших дофина лиц. Особенно впечатляет история с бывшей няней дофина госпожой Рамбо: той уже не раз приходилось проводить подобную «разоблачительную экспертизу», и у нее был заготовлен «неубиенный козырь» – вопрос о голубеньком костюмчике Луи Шарля, который тот якобы очень любил. Наундорф, единственный из всех претендентов, дал правильный ответ: костюмчик надевался всего один раз, поскольку был маловат мальчику (впрочем, на другой контрольный вопрос, заданный другим человеком, – о том, что делали в Тампле в ночь после казни Людовика XVI, – не смог ответить даже Наундорф; а в Тампле семья покойного короля присягнула Людовику XVII, и не помнить этого он, казалось бы, не мог).

За правдой – в суд

Косвенно в пользу версии «Наундорф – настоящий дофин» говорит то обстоятельство, что он последовательно пытался сделать то, чего самозванцы обычно избегают, а именно отстоять свое честное имя через суд. Призрак судебного разбирательства впервые замаячил в 1834 году, когда Наундорф, уже перебравшийся во Францию, стал искать возможности встречи с Марией Терезой, герцогиней Ангулемской, сестрой покойного (?) дофина, проживавшей в тот момент в Праге, чтобы «обсудить семейные дела». Герцогиня дважды приняла у себя посланца Наундорфа, но встречаться с ним самим отказалась категорически – по ее словам, «она была бы счастлива обрести брата, но он умер практически на ее глазах» (что было сильным преувеличением, так как в Тампле им в последние месяцы жизни мальчика видеться не давали). Версий такого поведения дочери Людовика XVI выдвинуто великое множество, от тонко-психологических до грубо-корыстных (муж Марии Терезы, герцог Ангулемский, был одновременно ее двоюродным братом, то есть сыном свергнутого в 1830 году Карла X, и, следовательно, мог сохранять некоторые надежды на престол), но факт остается фактом – они не увиделись.

Судебный марафон начался 13 июня 1836 года – в этот день парижские адвокаты Наундорфа подали в суд о признании их клиента «Людовиком-Шарлем, герцогом Нормандским». В качестве свидетелей истец просил вызвать в суд дядю (Карла Х), сестру и ее мужа, который приходился ему одновременно зятем и двоюродным братом. Иск как иск, но в случае победы истца историю Франции последних лет пришлось бы даже не переписывать – переделывать вручную: ведь это задним числом означало бы незаконность нахождения младших братьев казненного короля на престоле…

У властей было два варианта (третий – предоставить делу развиваться законным образом, судя по всему, всерьез не рассматривался): либо надавить на суд для того, чтобы гарантировать нужное решение, либо вообще не допустить суда. На самом высоком уровне выбрали второй (кто знает, какие там тузы у претендента в рукаве? газеты уже встали в охотничью стойку), и приказом министра внутренних дел возмутитель спокойствия был выслан из страны.

В 1839 году одна из парижских газет назвала Наундорфа мошенником. Тот воспользовался этим неосторожным шагом для того, чтобы вновь возбудить во французском суде вопрос о своем происхождении, и обратился с просьбой представлять его интересы к восходящей звезде французской адвокатуры, будущему известному политику Жюлю Фавру. Понимая, во что он ввязывается, Фавр потребовал ознакомить его со всеми имеющимися документами до того, как он примет решение. В результате он не только взял на себя защиту Наундорфа, но и после его смерти представлял интересы его наследников.

Впрочем, французская юстиция стояла насмерть, и «дело претендента» так до суда и не дошло. Наундорфу оставалось утешаться тем, что король Нидерландов (в последние годы жизни наш герой жил в Дельфте) признал за ним и его потомками право носить фамилию Бурбон.

«Бывают странные сближенья»

Первая судебно-медицинская экспертиза (пока еще не генетическая) по этому делу была проведена в 1943 году во Франции: сравнению подверглись волосы покойного Луи Шарля и волосы Наундорфа. Экспертиза дала заключение: очень похожи. Повторная, проведенная через пару лет, категорически опровергла это утверждение: ничего общего (правда, в первом случае сравнивались волосы, несомненно принадлежавшие дофину, а во втором – прядь волос, срезанная у умершего в Тампле мальчика; понятно, что Наундорф последним быть не мог, а вот первым – вполне, если рассматривать популярную версию подмены ребенка). Затем была почерковедческая, которая заключила: почерки похожи; однако и здесь следует помнить, что сравнивалась рука не слишком твердого в грамоте ребенка и уверенно владеющего пером взрослого. Иными словами, к концу ХХ века, когда за дело взялись генетики, смежные области криминалистики мало что могли привнести в решение задачи, кроме новых сомнений.

В 1995-м была проведена сравнительная экспертиза образцов волос и тканей правой плечевой кости, полученных при вскрытии гроба во время реставрации могилы Наундорфа в 1950-м. Генетическим материалом для сравнения были волосы двух старших сестер Марии-Антуанетты, а также образцы тканей других родственников казненной королевы, в том числе и живших на тот момент. При этом были приняты исчерпывающие меры против случайной или намеренной подмены образцов, а также попадания в образцы постороннего генетического материала. Вывод исследователей был однозначным: сравнительный анализ митохондриальной ДНК (мДНК, содержащей информацию, передающуюся по женской линии) позволяет утверждать, что Наундорф никоим образом не мог быть Габсбургом. Иными словами, он не мог быть сыном Марии-Антуанетты. А поскольку участие австрийской принцессы и французской королевы в рождении будущего Людовика XVII еще никем не ставилась под сомнение, то на тогдашнем уровне развития науки можно было считать доказанным: Наундорф – не Луи Шарль.

Еще одним подтверждением этого тезиса явились результаты исследования тканей сердца, изъятого доктором Пеллетеном при вскрытии умершего в Тампле ребенка. Они подтверждают, что сердце принадлежит Габсбургу по матери и никаких пересечений с предками Наундорфа также не просматривается.

Казалось бы, можно ставить точку и громко заявить: Наундорф – крайне талантливый мошенник. Но жизнь, включая ее генетическую составляющую, позаботилась о том, чтобы такой интересный сюжет не закончился столь банальным образом.

Ныне живущие представители династии Бурбонов, заинтересованные в том, чтобы окончательно покончить со спекуляциями на тему «Наундорф – Луи Шарль», инициировали проведение еще одной экспертизы. Материал для нее предоставил прямой потомок Карла Вильгельма Наундорфа (или как его там звали на самом деле!), сорокалетний владелец небольшого книжного магазина Хуго де Бурбон (привет от голландского короля!). Провел ее известный генетик и антрополог профессор Жерар Люкот. Объектом исследования явилась Y-хромосома, «задающая» организму мужской пол и содержащая информацию о предках по мужской линии. Результаты оказались сенсационными: «У него обнаружено достаточное количество маркеров Y-хромосомы Бурбонов, он – член этой семьи», – заявил профессор Люкот.

«Бурбон – Габсбург»: где поставить «не»?

Итак, на сегодняшний день историческое расследование по «делу» Наундорфа оказалось на весьма многообещающей развилке. Предстоят новые экспертизы по обеим линиям. Если новые результаты сравнения мДНК убедительно опровергнут выводы исследований двадцати- и пятнадцатилетней давности и будет доказано родство Наундорфа с Габсбургами, то за дело опять придется приниматься историкам, психологам и невропатологам, которым предстоит объяснить, почему Наундорф в возрасте двадцати с небольшим, когда он впервые «объявился» Луи Шарлем, не говорил по-французски, почему он не знал о ночной присяге января 1793-го, каким именно путем ему удалось выбраться из Тампля, где он прятался в течение пятнадцати лет, и многое-многое другое. Не то чтобы гипотез на этот счет совсем не было: сам Карл Вильгельм в середине 1830-х издал сначала в Великобритании, а потом с существенными изменениями во Франции «Очерк истории несчастий дофина, сына Людовика XVI», в котором дал ответы на некоторые из поставленных вопросов. Однако версия его настолько напоминает приключенческий роман, написанный литератором с богатым воображением по принципу «чем меньше напоминает реальность – тем интереснее», что полагаться на нее было бы по меньшей мере неосмотрительно. Впрочем, за последние полтора столетия проделана большая подготовительная работа по этому вопросу, и на каждый из упомянутых вопросов есть десятки вариантов ответа.

А вот в том случае, если новые экспертизы подтвердят невозможность родства Наундорфа с Габсбургами, нас ожидает преинтереснейший разворот сюжета: он – Бурбон, но не Габсбург. Насколько мы можем судить, в этом направлении никто доселе серьезно не работал, но даже при первом поверхностном размышлении голова кружится от возможых вариантов. Условия задачи предполагают следующие «вводные»: 1) некий ровесник Людовика XVII, доводящийся ему единокровным братом (что предполагает радикальный пересмотр имеющихся представлений о невыдающихся мужских способностях «короля-слесаря» и его твердых моральных устоях) или родственником по отцу (тут выбор кандидатов на роль «шалуна» королевской крови довольно богат, и придется «тревожить гены» потомков польского короля Станислава Лещинского, саксонского курфюрста Августа II и многих других монархов Нового времени); 2) этот ровесник должен быть хорошо осведомлен, вплоть до весьма специфических бытовых деталей, о жизни маленького дофина до Тампля; 3) он не может быть хорошо лично известен тем придворным, с кем впоследствии встречался Наундорф, поскольку у них, судя по всему, не возникло желания отождествить его с кем-то из знакомых им 30 лет назад мальчиков. С одной стороны, выбор кандидатов, удовлетворяющих хотя бы этим трем условиям (а ведь есть еще и другие!), вряд ли будет обширным, если вообще сыщется хотя бы один. А с другой стороны, при наличии достоверной информации о принадлежности Наундорфа к Бурбонам (но не к Габсбургам!) предстоит столько всего перерыть, что наука, несомненно, обогатится массой новых интереснейших сведений.

На что и будем надеяться.

21. «Но есть и Божий суд…»

(судное дело о дуэли Пушкина и Дантеса, Российская империя, 1837)

Со школьной скамьи большинство из нас твердо знает, что за смертью Пушкина стояла «николаевская реакция», что она, как могла, прикрывала «великосветского шкоду» Дантеса, что суд над ним был «комедией», а наказание – «возмутительно мягким». Между тем, это не совсем так; точнее сказать, почти совсем не так…

«…За ноги повесить»

Дуэли в России были строго запрещены практически с момента их появления в стране в европейском варианте. В петровском «Артикуле воинском» 1715 года этому вопросу посвящены два артикула (статьи):

«Артикул 139. Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто, хотя б кто он ни был, высокаго или низкаго чина, прирожденный здешний или иноземец, хотя другий кто… отнюдь не дерзал соперника своего вызывать, ниже на поединок с ним на пистолетах, или на шпагах битца. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случитца, что оба или один из них в таком поединке останетца, то их и по смерти за ноги повесить. Артикул 140. Ежели кто с кем поссоритца и упросит секунданта (или посредственника), онаго купно с секундантом, ежели пойдут, и захотят на поединке битца, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит».

Как мы видим, простора в определении наказания законодатель суду не оставляет. Надо заметить, что по прошествии ста двадцати лет строгость мер несколько смягчилась, и за ноги уже никого не вешали (и вообще практики казни за дуэль в России не было), но для военнослужащих действие петровского закона не отменялось. В отношении остальных действовали несколько статей нового, вступившего в силу в 1835 году Свода законов Российской империи 1832 года, согласно которым причинение смерти на дуэли приравнивалось к убийству, а за убийство предполагалась каторга.

Главная дуэль российской истории состоялась 27 января. Уже 29-го командующий Отдельным гвардейским корпусом, куда входил полк Дантеса, генерал-адъютант Карл Бистром доложил императору о дуэли; в тот же день получено указание Николая I: «…судить военным судом как Геккерена и Пушкина, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ними окажутся лица иностранные, то не делая им допросов и не включая в сентенцию Суда, представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности». Под «лицами иностранными» понимались, по-видимому, дипломаты: было уже очевидным участие в дуэли секунданта Дантеса секретаря французского посольства виконта д’Аршиака и весьма вероятным было «прикосновение к делу» нидерландского посланника Луи де Геккерна (Геккерена), приемного отца Дантеса.

Как судили военных

Военный суд в России в эту эпоху не был профессиональным. Для рассмотрения конкретного дела формировалось специальное полковое присутствие из офицеров одного полка, к которому не принадлежал подсудимый или подсудимые. Для того чтобы не «обидеть» полк, офицер которого оказывался под судом, привлекались офицеры равного по положению полка. Гвардейских полков тяжелой кавалерии в России было четыре, судить поручика-кавалергарда были назначены офицеры Лейб-гвардии Конного полка, входившего в ту же бригаду 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. Суд составлялся из семи человек: председательствовал командир полка или его заместитель, членами суда были по два средних офицера – капитана или штабс-капитана (ротмистра или штаб-ротмистра в кавалерии), и четыре младших – по два поручика и прапорщика (корнета в кавалерии). Таким образом обеспечивалось примерно пропорциональное представительство всех офицеров полка по категориям. К суду прикомандировывался в качестве консультанта обладавший юридическими познаниями специальный чиновник – аудитор, который не принимал участия в вынесении решения, но обеспечивал следование букве закона.

Судебная процедура того времени как в делах гражданских, так и в военных, существенно отличалась от той, что будет введена Судебными уставами 1864 года. Процесс не был ни состязательным, ни гласным. Суд имел дело в основном с документами, хотя мог и лично заслушивать обвиняемых и свидетелей. В данном случае Дантес и секундант Пушкина, его лицейский товарищ Данзас, давали показания как письменно, так и устно, перед судом. Кроме этого, к делу были приложены многочисленные документы: переписка Пушкина, Геккерна-старшего и д’Аршиака, протоколы допросов свидетелей (например, князя Вяземского), заключения врачей, послужные списки подсудимых, выписки из нормативных актов, касающихся поединков. Допрашивать вдову поэта, как это предлагал аудитор Маслов, суд не счел необходимым.

«Семейные неприятности»

Суд установил следующее: «Между подсудимыми камергером Пушкиным и поручиком бароном Геккереном с давнего времени происходили семейные неприятности, так что еще в ноябре месяце прошлого года первый из них вызывал последнего на дуэль, которая, однако, не состоялась… Наконец Пушкин 26 января сего года послал к отцу подсудимаго Геккерена министру (послу. – А.К.) Нидерландскаго Двора барону Геккерену письмо, наполненное поносительными и обидными словами. В письме сем Пушкин, описывая разные неприличные поступки против жены его подсудимого Геккерена, называл их низостью и ничтожностью (которые? – А.К.) погасли в самом холодном презрении и заслуженном отвращении. Далее Пушкин, самого министра Геккерена называя представителем Коронованной главы, изъяснился, что он родительски сводничал своему сыну и руководил неловким его поведением, внушал ему все заслуживающие жалости выходки и глупости, которые позволил себе писать, и подобно старой развратнице, сторожил жену его, Пушкина, во всех углах, чтобы говорить с ней о любви к ней незаконнорожденного сына, и, когда он оставался дома, больной венерическою болезнью, говорил, что умирает от любви к ней, бормотал ей возвратить ему его. В заключение Пушкин, изъявляя желание, чтобы Геккерен оставил дом его и не говорил жене его казарменные каламбуры, назвал его подлецом и негодяем. Министр нидерландский барон Геккерен, будучи оскорблен помещенными в сем письме изъясненными словами, того ж числа написал от себя к Пушкину письмо с выражениями, показывающими прямую готовность к мщению, для исполнения коего избрал сына своего, подсудимого поручика барона Геккерена, который на том же сделал собственноручную одобрительную надпись. Письмо сие передано было Пушкину чрез находящегося при французском посольстве графа д’Аршиака, который настоятельно требовал удовлетворения оскорбленной чести баронов Геккеренов. По изъявленному на сие Пушкиным согласию назначена между ним и подсудимым Геккереном дуэль, к коей секундантами или посредниками избраны были со стороны Пушкина инженер-подполковник Данзас, а от Геккерена помянутый граф д’Аршиак, выехавший уже, как из дела видно, за границу. Дуэлисты и секунданты по условию 27 января в 4 часа вечера прибыли на место назначения, лежащее по Выборгскому тракту за комендантскою дачею, в рощу. Между секундантами положено было стреляться соперникам на пистолетах с расстояния 20 шагов, так, чтобы каждый имел право подойти к барьеру на 5 шагов и стрелять по сопернику, не ожидая очереди. После сего секунданты, зарядив по паре пистолетов, отдали по одному из них противникам, которые по сделанному знаку тотчас начали сходиться: первый выстрелил Геккерен и ранил Пушкина так, что сей упал, но, несмотря на сие, Пушкин, переменив пистолет, который засорился снегом, другим, в свою очередь тоже произвел выстрел и ранил Геккерена, но неопасно. На сем поединок кончился, и как соперники, так и посредники их возвратились по домам, где Пушкин, как выше значит, от раны умер».

Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн де Беверваард (1792–1884) – голландский дипломат. Получил звание барона Первой французской империи в 1813 году. Приемный отец Жоржа Дантеса. В течение 15 лет был голландским посланником в России, позже свыше 30 лет – в Вене.

Набросок П.Соколова «Конец дуэли»

Буква и дух

Приговор был максимально суровым: «…Поручика барона Геккерена… повесить, каковому наказанию подлежал бы и подсудимый камергер Пушкин, но как он уже умер, то суждение его за смертью прекратить, а подсудимого подполковника Данзаса… по долгу верноподданного не исполнившего своей обязанности (донести о готовящемся поединке. – А.К.)… повесить».

Несомненно, военные судьи сами не верили в то, что их приговор будет приведен в исполнение. Как уже указывалось выше, суровой букве закона противоречила сложившаяся практика: насколько можно судить, российская история не знает ни одного случая казни за дуэль! За дуэль переводили из гвардии в армию или с перспективного места службы – на Кавказ или в глухой гарнизон, могли отправить в отставку «с мундиром» или без, выслать в собственное имение под надзор, посадить на несколько месяцев под арест; в случае гибели одного из участников дуэли второго могли разжаловать в солдаты с перспективой довольно быстрого восстановления в чине. Но казнить – не казнили. Предполагать, что в данном случае будет создан прецедент, у судей не было ни малейших оснований.

По существующему порядку после приговора до утверждения его императором свое мнение должны были высказать начальники подсудимого. Командир Кавалергардского полка генерал-майор Гринвальд предложил, учитывая молодые лета Дантеса и то, что он вступился за честь приемного отца, «лишив… всех прав российского дворянина, разжаловать в рядовые с определением в дальние гарнизоны на службу», а Данзаса, «принимая во уважение долговременную и беспорочную сего штаб-офицера службу, бытность его в походах и полученную во время сражения против турок пулею рану, не лишая его дворянства, по лишению его орденов и золотой полусабли с надписью «За храбрость» разжаловать в рядовые впредь до выслуги с определением в армейские полки». Следующий начальник, командир 1-й кирасирской бригады, куда входили Кавалергардский и Конногвардейский полки, генерал-майор Мейендорф, предложил Дантеса, «лишив… чинов и дворянства, разжаловать в рядовые без выслуги и потом определить в Отдельный Кавказский корпус»; Данзаса же предлагалось наказать шестимесячным заключением в крепости. Его непосредственный начальник, командир Гвардейской кирасирской дивизии генерал-адъютант Апраксин высказался за еще более мягкий приговор: Дантеса лишить дворянства и разжаловать в рядовые, но с правом выслуги, а Данзаса отправить в крепость на четыре месяца. Стоящий над ним командир Гвардейского Кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Кнорринг поддерживает это мнение, но не предлагает лишить Дантеса дворянства, заменив эту меру на шесть месяцев крепости и церковное покаяние. Более суров командующий Отдельным Гвардейским корпусом генерал-адъютант Бистром: Дантеса лишить дворянства и чинов, в крепость на шесть месяцев, затем Кавказ; Данзасу – четыре месяца крепости.

«Предать забвению»

Предлагаемое генералами наказание Дантесу трудно назвать легким и неадекватным ситуации: представим себе практически не говорящего по-русски уроженца Эльзаса на солдатской службе в дальнем гарнизоне или на Кавказе, где вообще «любили» бывших гвардейцев… Но в дело вмешались соображения дипломатические, и на докладе Генерал-аудиториата 18 марта появляется собственноручная резолюция императора: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как нерусского подданного, выслать с жандармом за границу, отобрав офицерские патенты». Данзас отделался двумя месяцами крепости. «Преступный же поступок самого камер-юнкера Пушкина ‹…› по случаю его смерти» постановлено было «предать забвению».

Дантес проживет долгую жизнь, станет во Франции дипломатом, сенатором и командором ордена Почетного легиона. Константин Данзас выйдет в отставку генерал-майором и умрет на 69-м году жизни. Поступок Пушкина «предать забвению» не получится, разве что в юридическом смысле слова…

22. Оставить в подозрении

(дело об убийстве французской подданной Луизы Симон-Деманш, Российская империя, 1850–1857)

Большая советская энциклопедия дает справку: «Сухово-Кобылин Александр Васильевич (1817–1903), русский драматург… В 1850 г. был заподозрен в убийстве своей любовницы, француженки Луизы Симон-Деманш, 7 лет находился под следствием и судом, дважды арестовывался, дело было прекращено из-за отсутствия каких-либо доказательств его вины. Тем не менее С.-К. во время следствия должен был откупаться от вымогателей-чиновников, и до конца жизни светская молва приписывала ему преступление. Непричастность С.-К. к убийству была доказана советскими исследователями, изучившими судебные архивы».

Это, мягко говоря, не совсем так…

Место происшествия

9 ноября 1850 года в Москве, за Пресненской заставой, неподалеку от Ваганьковского кладбища, было найдено тело молодой женщины. Насильственный характер смерти с самого начала расследования не вызывал ни малейшего сомнения. Пристав Пресненской части докладывал обер-полицмейстеру Москвы генерал-лейтенанту Лужину: «По осмотру, произведенному мною с квартальным надзирателем Овчаренко и добровольным свидетелем Ивановым, оказалось: тело лежало в расстоянии от Пресненской заставы около двух с половиною верст, на три четверти версты от вала, коим обнесено Ваганьковское кладбище, и в трех саженях (примерно 6,5 м. – А.К.) вправо от большой дороги, ниц лицом, головою по направлению к Воскресенскому, руки подогнуты под тело. При перевороте же его оказалось, что женщина эта зарезана по горлу. Лет ей около 35, росту среднего, волосы русые, коса распущена, и волосами оной обернуто горло по самому перерезу. Глаза закрыты, самое тело в замерзшем положении, одета она в платье клетчатой зеленой материи, под оным юбка коленкоровая белая, другая ватная, крытая драдедамом, и третья бумажная тканная, сорочка голландского полотна с воротничком, кальсоны коленкоровые белые, сбившиеся на ноги до самых голеней; на ногах шелковые белые чулки и черные бархатные полусапожки, на голове синяя атласная шапочка, сбившаяся на самый затылок, в волосах же черепаховая гребенка без одного зубца, креста на шее не оказалось, в ушах золотые с бриллиантами серьги, на безымянном же пальце левой руки два золотые супира (перстня с одним камнем. – А.К.), один с бриллиантом, а другой с таковым же камнем, осыпанным розами, на безымянном же пальце правой руки золотое кольцо, в кармане платья с правой стороны оказалось девять нутренных ключей разной величины, из коих пять на стальном кольце.

При этом усмотрено, что снег, где она лежала, подтаял и под самым горлом на снегу в небольшом количестве кровь. С правой стороны по снегу виден след саней, свернувших с большой дороги, прошедших мимо самого тела и далее впавших опять в большую дорогу. По следам же конских копыт видно, что след был от Москвы. Что же касается до людских следов, то их не было замечено». Отмеченные в донесении небольшое количество крови из горловой раны и дорогие одежда и украшения, на которые не польстился злоумышленник или злоумышленники, сразу же навели на мысль об убийстве, совершенном не из корыстных побуждений и не в том месте, где было обнаружено тело. На следующий день дворовые слуги, принадлежавшие отставному титулярному советнику Александру Васильевичу Сухово-Кобылину, опознали в покойной его многолетнюю сожительницу француженку Луизу Симон-Деманш (Louise Simone-Dimanche; в русской транскрипции вторая часть фамилии иногда дается как «Диманш» или «Дюманш»). Тело не случайно было предъявлено именно им – для этого имелись веские основания…

Обвиняемые

А. В. Сухово-Кобылин принадлежал к древнему и в высшей степени знатному роду. Кобылины вели свой род от Андрея Кобылы, московского боярина времен Ивана Калиты и Симеона Гордого, то есть состояли в родстве с правящей императорской династией. От своих предков Александр Васильевич унаследовал гордый и высокомерный, вспыльчивый и раздражительный характер, а также немалое состояние. В 1838 году он окончил Московский университет и стал одним из столпов московского молодого beau mondе’а. В начале 1840-х он уезжает за границу и в Париже знакомится с молодой красивой француженкой по имени Луиза. Она жалуется ему на невозможность найти работу, и он приглашает ее в Россию, где она довольно быстро станет его любовницей и содержанкой. Отношения между влюбленными были бурными. Симон-Деманш ревновала, для чего имела все основания, особенно в последние месяцы перед смертью, когда у Сухово-Кобылина начинается страстный, широко обсуждаемый московской аристократией роман со светской красавицей Надеждой Ивановной Нарышкиной, урожденной Кнорринг. Таким образом, у него имелся очевидный мотив для убийства: стремление избавиться от надоевшей, но не желавшей с ним расставаться любовницы.

Крайне подозрительным выглядели действия Сухово-Кобылина в промежутке между исчезновением Луизы и идентификацией ее останков. Он предпринимал шумные поиски по возможным адресам нахождения француженки и даже явился к московскому обер-полицмейстеру И. Д. Лужину с просьбой о розысках, причем не один, а с родственником в качестве свидетеля. При этом слуги согласно показали, что ранее Луиза неоднократно без предупреждения уезжала и никогда их барин подобного беспокойства не выказывал. Во флигеле родительского дома, где он проживал, были обнаружены многочисленные пятна крови и следы торопливой уборки, по поводу которых жильцом были даны неудовлетворительные ответы. Неудивительно, что следователи решили: «Сообразив ответы, отобранные от титулярного советника А. В. Сухово-Кобылина, с ответами от камердинера его и повара и найдя разноречие в словах их, а равно приняв в соображение кровавые пятна, найденные в квартире Сухово-Кобылина… то постановили: титулярного советника Александра Васильевича Сухово-Кобылина арестовать». Кроме того, были арестованы четверо дворовых, находившихся в услужении у убитой: горничные Кашкина и Алексеева, повар Егоров и кучер Козьмин.

На следствии А. Сухово-Кобылин пытался объяснить происхождение крови на полу и обоях тем, что повар неосторожно резал курицу. В это время ученые еще не могли отличить кровь человека и животного – впервые это сможет сделать немецкий биолог Пауль Уленгут в начале ХХ века.

Следствие, помимо указанных выше подозрительных обстоятельств, установило, что заявленное Сухово-Кобылиным алиби по меньшей мере ненадежно, поскольку входило в противоречие с показаниями его собственных, а также нарышкинских дворовых. Иными словами, за первые десять дней работы был собран значительный материал, который мог бы лечь в основу обвинительного заключения, но 19 ноября в деле начинает твориться нечто странное: без всяких на то видимых оснований «в особую разработку» берут повара Егорова, который на другой день сознается в убийстве. По его словам, слуги ненавидели хозяйку за то, что она их жестоко наказывала сама, а подчас наговаривала на них любовнику, и тогда расправа бывала еще страшнее. Поэтому, сговорившись вчетвером, они в ночь с 8-го на 9-е проникли в ее спальню и убили, после чего женщины одели тело, а мужчины вывезли его за Пресненскую заставу. Трое других слуг подтвердили показания Егорова. Сухово-Кобылин был освобожден из-под стражи. Дело поступило в первую инстанцию – московский надворный суд.

Шла бумага по инстанциям

Сухово-Кобылин отрицал не только связь с Нарышкиной, но и – вопреки общеизвестным фактам – с Симон-Деманш. Суд поверил ему на слово и 13 сентября, через 10 месяцев после убийства, вынес решение крепостных наказать плетьми и отправить на каторгу, а «Сухово-Кобылина, ни в чем по сему делу не виновного, к суду не привлекать».

Дореформенный суд был сословным, для разных сословий существовали разные судебные органы. Поскольку в деле был замешан дворянин, по первой инстанции оно разбиралось Московским надворным судом, состоявшим из назначаемых судей. Второй инстанцией была Губернская уголовная палата в составе шести судей, в большинстве своем выборных от дворянства. Венчал всю эту конструкцию Правительствующий Сенат, два департамента которого располагались в Москве.

Однако у подобного разрешения дела имелся более чем влиятельный противник, московский генерал-губернатор Арсений Андреевич Закревский. Близкий к императору человек, Закревский причудливо сочетал в себе высокую степень традиционного российского барского самодурства, которое ярко проявлялось им в управлении Первопрестольной, с чувством справедливости. То, что дело Сухово-Кобылина в его нынешнем состоянии шито белыми нитками, было для генерал-губернатора очевидным, и в полном соответствии со своими полномочиями он отменил приговор (имел право по тогдашнему законодательству!) и направил дело в Московскую уголовную палату, откуда оно было переправлено в Сенат. Столкнувшись с повышенным вниманием к делу такого влиятельного и непредсказуемого человека, как Закревский, Сенат счел за благо вернуть бумаги в палату на том формальном основании, что она не решила вопрос о привлечении либо непривлечении Сухово-Кобылина к суду. Палата собралась на экстренное заседание и в присутствии генерал-губернатора приняла решение, показавшееся заседателям соломоновым: признать Александра Васильевича виновным в «противозаконном сожитии» с Симон-Деманш и привлечь к суду для принятия формального судебного решения о церковном покаянии. Это решение было направлено в Сенат.

Через несколько дней в деле произошел очередной резкий поворот: уже приговоренные к плетям и каторге дворовые Сухово-Кобылина дружно отказались от своих показаний, к которым, по их словам, их вынудили полицейские. При этом все четверо указывали на то, что самооговор они совершили по прямой просьбе своего барина, подкрепленной обещаниями вольной для них и их родственников, большого вознаграждения и «защиты».

В.Тропинин «Портрет А.В. Сухово-Кобылина»

Мнения сенаторов разделились. Ввиду имеющихся затруднений решение вопроса было перенесено в Общее собрание петербургских и московских департаментов Сената. Оттуда ввиду сохраняющихся разногласий дело было направлено в Государственный совет, который согласился с мнением министра юстиции и большинства сенаторов – провести новое расследование. Николай I утвердил решение Госсовета. Как пишет современный исследователь: «Возникнув по рапорту частного пристава, оно (дело. – А.К.) взошло «до подножия престола» двух императоров, вовлекло в судебный процесс более двухсот свидетелей, целую армию прокуроров, сенаторов, заседателей, следственных стряпчих и всех высших сановников России». И вот теперь дело «упало» к подножию судебной пирамиды и начало новое восхождение по инстанциям.

Правительствующий Сенат представлял собой верхний уровень судебной системы. Четыре его департамента располагались в Санкт-Петербурге, два в Москве и два в Варшаве. Решение дела в департаменте Сената требовало единогласия. При разногласии сенаторов дело передавалось в одно из Общих собраний Сената, при отсутствии в нем большинства в две трети – на консультацию в Министерство юстиции и обратно в Общее собрание, при повторном отсутствии решения – в один из департаментов Государственного совета, где также требовалось единогласие. Если достичь его не удавалось, то дело перекочевывало в Общее собрание Государственного совета, мнение которого, в свою очередь, представлялось на утверждение императору.

«Из-за отсутствия доказательств…»?

Несмотря на серьезные подозрения в отношении Сухово-Кобылина, который вторично был арестован и полгода провел в тюрьме, «совершенных доказательств» найдено не было. Московский надворный суд и судебная палата в целом подтвердили прежний приговор. Закревский смирился и не стал возражать. Однако Сенат с этим решением вновь не согласился. Он подтвердил ранее высказанное мнение о том, что признание дворовых «неправдоподобно», и постановил: «Оставить Сухово-Кобылина в подозрении по участию в убийстве Деманш, Кашкину освободить от всякой ответственности, Егорова же и Козьмина, неприкосновенных к убийству, но давших ложные показания, отвлекшие внимание следователей от настоящих следов преступления, лишить всех прав состояния и сослать на поселение в отдаленные места Сибири».

Чувствуя, что развитие событий вновь приобретает крайне неприятный оборот, семья Сухово-Кобылиных прибегла к высочайшему покровительству: была получена аудиенция у сестры нового императора великой княгини Марии Николаевны, которая обратилась к министру юстиции. Тот предложил Сенату компромиссное решение: оправдать всех. 3 декабря 1857 года Александр II наложил окончательную резолюцию на соответствующее мнение Государственного совета. Дело Сухово-Кобылина, продолжавшееся 7 лет, закончилось. Убийца или убийцы Луизы Симон-Деманш найдены не были.

Впоследствии все писавшие об этом деле будут отмечать в качестве главной причины его затягивания коррумпированность следствия и суда. При этом неизменно упоминаются слова Сухово-Кобылина, сказанные им через много лет после окончания расследования известному журналисту и издателю Сергею Сухонину: «Не будь у меня связей да денег, давно бы я гнил где-нибудь в Сибири», а также фантастическая взятка в 30 тысяч рублей, которую требует за благополучное разрешение дела Муромского высокопоставленный судейский чиновник с характерной фамилией Варравин в «Деле», второй части знаменитой трилогии драматурга А. В. Сухово-Кобылина. Вполне вероятно, что взятки в этом деле присутствовали, и некоторые «повороты» дела, возможно, были спровоцированы именно ими. Однако было бы совершенно неправильно, по нашему глубокому убеждению, утверждать, что Александр Васильевич стал безвинной жертвой корыстных судейских, решивших использовать неблагоприятные для него события для того, чтобы нажиться. Обстоятельства дела свидетельствуют скорее о целенаправленном стремлении самого Сухово-Кобылина отвести от себя более чем обоснованные подозрения следователей и судей. А его пьесы, имевшие шумный успех, – подозрения читателей и зрителей.

То есть нас с вами.

23. «Я сделал это, Юг отмщен!..»[3]

(дело о заговоре против президента Линкольна, США, 1865)

12 апреля 1861 года артиллерия вооруженных сил Конфедерации южных штатов обстреляла занятый гарнизоном северян форт Самтер, расположенный в Южной Каролине. Через двое суток форт капитулировал. Потери сражающихся были невелики – двое убитых и девять раненых. Однако именно так начиналась самая кровопролитная война в истории США.

В начале войны инициатива была на стороне Юга, но постепенно перевес смещался на сторону Севера. Силы (в первую очередь экономические) Юга таяли, военная удача отворачивалась от его полководцев. 3 июля 1863 года Конфедерация потерпела сразу два сокрушительных поражения: у городка Геттисберг к северу от Вашингтона (эту битву историки назовут решающим сражением войны) закончилась неудачей вторая попытка Ли овладеть столицей Союза, а за тысячи километров от него генерал Грант (ставший впоследствии главнокомандующим) установил окончательный контроль над долиной реки Миссисипи, что означало расчленение территории мятежных штатов на две части. Их окончательное поражение стало вопросом времени.

Это время настало в 1865-м. 9 апреля в безнадежной ситуации капитулировал Ли, 10 мая было арестовано правительство Конфедерации во главе с ее президентом Джефферсоном Дэвисом, 23 июня прекратил сопротивление последний отряд южан. Война, стоившая Америке более 600 тысяч убитых и умерших от ран, закончилась. Но не закончилось противостояние.

Заговор против президента

Еще весной 1864 года, за год до окончания войны, страстный сторонник Юга, популярный актер Джон Уилкс Бут возглавил заговор, целью которого было похищение Линкольна. Он надеялся, что таким образом удастся заставить руководство Севера согласиться на обмен военнопленными. В случае успеха войска командующего армией Конфедерации генерала Ли, испытывавшие острую нужду в пополнении, могли бы продолжать борьбу. Бут привлек к заговору бывшего солдата Южной армии, а ныне скромного складского служащего Самуэля Арнольда, фармацевта Дэвида Хэрольда, ветерана сражения при Геттисберге Льюиса Пауэлла (известного также под фамилией Пейн), владельца небольшой мастерской Джорджа Атцеродта, бывшего гравера Майкла О’Лафлина и агента разведки южан Джона Саррэта. Позже к ним примкнула мать Джона Мэри Саррэт.

Джон Уилкс Бут (1838–1865), дебютировавший на сцене семнадцатилетним, принадлежал к известной актерской семье – на сцене прославились его отец и два брата. Все Буты были актерами преимущественно шекспировского репертуара. Поклонницы называли Джона «самым красивым мужчиной Америки». Известно, что Линкольн как минимум один раз присутствовал на спектакле с участием Бута и высоко оценил его игру…

Однако удобный случай не спешил представиться, а способность южан к сопротивлению таяла не по дням, а по часам. Вскоре после того как Линкольн был переизбран на второй срок и повторно вступил в должность в марте 1865-го, 9 апреля основные силы Конфедерации капитулировали при деревушке Аппоматокс на территории штата Вирджиния. Пятью днями позже в Вашингтоне Линкольн был смертельно ранен Бутом во время спектакля в театре Форда. Через две недели убийца выслежен полицией и застрелен при аресте.

Тем временем…

Параллельно с событиями в театре Форда другие участники заговора пытались устранить еще двух высших руководителей США – вице-президента и государственного секретаря. Вице-президент Эндрю Джонсон был поручен Атцеродту. Тот поселился в отеле, где проживал Джонсон, а затем повел себя наихудшим с точки зрения выполнения своей миссии образом: сначала насторожил служащего отеля расспросами об образе жизни и графике вице-президента, а затем и вовсе напился в гостиничном баре и отправился бесцельно бродить по улицам. Попытки убить Джонсона он так и не предпринял. Утром следующего дня в обстановке всеобщей тревоги, вызванной убийством президента, работники отеля проинформировали полицию о подозрительном человеке, проявлявшем повышенный интерес ко второму лицу государства накануне вечером. Комнату незадачливого заговорщика обыскали, обнаружили нож, револьвер и чековую книжку Бута. Атцеродт пытался скрыться, но и здесь выступил неудачно: полиция довольно быстро обнаружила его скрывающимся на ферме у двоюродного брата.

Пауэлл и Хэрольд, которые должны были убить государственного секретаря Уильяма Сьюарда, в отличие от своего товарища, почти справились с задачей. Они подъехали к дому, где находился пострадавший несколькими днями ранее в уличной аварии чиновник, и разделились: Хэрольд остался на улице сторожить лошадей и присматривать за подходами к дому, а Пауэлл постучал в дверь и сообщил слуге, что привез лекарство и должен лично на словах передать больному инструкции врача по его приему. Слугу ему удалось убедить, но на подходе к спальне Сьюарда Пауэлла остановил его сын Фредерик, сказавший, что отец уснул. На беду из спальни выглянула дочь госсекретаря Фанни и, услышав слова брата, сообщила, что отец уже проснулся. Пауэлл попытался застрелить Сьюарда-младшего, но револьвер дал осечку, и он вынужден был пробиваться, используя физическую силу. Ему удалось сбить с ног и оглушить Фредерика, ворваться в спальню и ранить жертву ножом, но еще один сын Сьюарда, Огастас, его сестра Фанни и охранник сержант Робинсон сумели отбить госсекретаря, отделавшегося в конце концов не слишком опасным ранением в щеку. Пауэлл выскочил из дома, попутно тяжело ранив еще одного человека; Хэрольд, услышавший крики и звуки борьбы, малодушно скрылся со своего поста, предоставив своему товарищу, плохо знавшему город, спасаться самостоятельно. Попытка заговорщиков одновременно ликвидировать все высшее руководство страны провалилась.

Ни одного из участников заговора не удалось задержать на месте преступления, но все они довольно быстро были выслежены полицией и военными. Единственный, кому удалось скрыться, был Джон Саррэт, который добрался до Канады, а оттуда перебрался в Европу, потом в Северную Африку, где и был задержан агентом правительства США через полтора года после описываемых событий.

Процесс

Помимо собственно участников заговора было арестовано немало людей, которые вольно или невольно помогали им (например, доктор Мадд, лечивший сломавшего ногу при попытке скрыться с места преступления Бута) или были по меньшей мере заподозрены в этом (владелец театра Джон Форд, брат Бута Джуниус, находившийся в день покушения за тридевять земель, и еще несколько человек). Большинство из них освободили на стадии следствия. На скамье подсудимых оказались семь мужчин и одна женщина, Мэри Саррэт.

Мэри Саррэт

Поскольку события происходили еще до формального окончания войны (оно было провозглашено 9 мая 1865 года, хотя некоторые крупные отряды конфедератов к этому моменту еще не сдались) и на территории округа Колумбия действовали законы военного времени, а убитый Линкольн был Верховным главнокомандующим, для судебного разбирательства решением вступившего в должность президента Джонсона был создан специальный военный трибунал, рассматривавший дело по упрощенной процедуре и в отсутствие присяжных.

Он состоял из девяти старших офицеров в ранге от генерал-майора до подполковника во главе с генерал-майором Дэвидом Хантером, зарекомендовавшим себя в качестве храброго и умелого командира бригады и дивизии во время войны, а также имевшим опыт работы в военном трибунале и следственных комиссиях. Двое из трех обвинителей также были военными. От этих людей трудно было ожидать малейшего сочувствия южанам-заговорщикам. Для вынесения приговора достаточно было простого большинства голосов (пять против четырех), смертный приговор требовал большинства в две трети – как минимум шесть против трех. Обжалование приговора не допускалось, можно было лишь просить президента о помиловании.

Интересно, что во время войны генерал Хантер был, по-видимому, первым деятелем Севера, отменившим рабство на Юге: 9 мая 1862 года он издал «Генеральный приказ № 11», которым упразднялось рабство на территории Джорджии, Флориды и Южной Каролины. Впрочем, Линкольн, опасавшийся в то время, что подобный «кавалерийский наскок» может вызвать негативную реакцию неопределившихся штатов, приказ отменил.

В отношении ряда подсудимых (в первую очередь Пауэлла) доказательств в распоряжении обвинения было больше чем достаточно. Но в случае, например, Мэри Саррэт для вынесения обвинительного приговора их явно не хватало. И тут в зале заседания появился ключевой свидетель – star witness, как говорят американцы.

Луис Вайхманн, сын немецких иммигрантов, в юности мечтал о карьере католического священника. В возрасте 17 лет он поступил в семинарию, где познакомился и подружился со своим ровесником Джоном Саррэтом. Впрочем, ни тот, ни другой священниками так и не стали. Вайхманн проработал два года школьным учителем, а затем устроился мелким чиновником в военное министерство. Когда осенью 1864 года Мэри Саррэт с сыном переехали в Вашингтон и открыли там небольшую гостиницу-пансион, Вайхманн стал одним из жильцов. По версии обвинения дом Саррэтов был штабом заговорщиков. Вайхманн под присягой дал показания, которые убедили судей в том, что Мэри Саррэт не использовалась заговорщиками «втемную», а была посвящена в детали замысла и активно участвовала в приготовлениях к покушениям. Он также заявил, что доктор Мадд не случайно попался на пути нуждавшегося в медицинской помощи Бута, а был с ним ранее знаком и даже был в некоторой степени участником заговора.

Адвокаты подсудимых согласованно пытались оспорить правомерность рассмотрения дела военным трибуналом и настаивали на суде присяжных и обычной процедуре. При этом они опирались на мнение известных деятелей Севера – недавнего Генерального прокурора Эдварда Бейтса и военно-морского министра Гидеона Уэллеса, также юриста по образованию. Однако их аргументация была отклонена судьями. Адвокаты Мэри Саррэт Айкен и Клэмпитт пытались скомпрометировать свидетелей, на показаниях которых основывались обвинения против их подзащитной, и доказать ее лояльность Союзу, но суд в основном остался глух к их доводам, точно так же, как и к аргументам других защитников.

Приговор

На вынесение приговора судьям потребовалось два дня. Четверо подсудимых – Пауэлл, Атцеродт, Хэрольд и Мэри Саррэт – были приговорены к повешению. Аналогичный приговор грозил и доктору Мадду, но за него высказались только пять судей, и врач был приговорен к пожизненному заключению, так же как Арнольд и О’Лафлин. Еще один подсудимый получил шесть лет тюрьмы. 7 июля 1865 года четверо заговорщиков были повешены. О’Лафлин умер в тюрьме через два года. Остальные трое были помилованы в 1869-м.

Характерно, что до этого случая ни разу в истории США федеральный суд не приговаривал женщину к смертной казни. Вероятно, именно это побудило пятерых судей после вынесения приговора обратиться к президенту Джонсону с прошением о помиловании, но тот санкционировал казнь. Позже Джонсон утверждал, что не получил письма, что, судя по всему, было ложью.

Через год после вынесения приговора Верховный суд США в деле «США против Л. Миллигана» постановил, что рассмотрение дел гражданских лиц военными трибуналами в то время, как осуществляется деятельность обычных судов, является неконституционным. Это позволило избежать наказания Джону Саррэту, которого судили уже в соответствии с обычной процедурой, и восемь присяжных из двенадцати сочли обвинение недоказанным. Весьма вероятно, что такая судьба ждала бы и его мать, рассматривай ее дело обычный суд…

Среди американских историков по-прежнему нет единодушия по вопросу о том, была ли попытка устранить руководство США в апреле 1865-го обычным заговором фанатичных сторонников Юга, или за исполнителями стояли гораздо более крупные фигуры. Сильнейшие подозрения по сей день вызывает военный министр Севера Эдвин Стентон, бывший ярым противником линкольновской программы национального примирения после войны. Впрочем, убийство политика такого масштаба, как Линкольн, всегда кажется не до конца расследованным…

24. Защитник граф Толстой

(военно-полевой суд над рядовым Василием Шабуниным, ударившим офицера, Российская империя, 1866)

Российской юстиции не повезло с отношением гениальных писателей-современников: Салтыков-Щедрин ругал ее желчно, Достоевский – страстно, Чехов мягко посмеивался. Отношение Льва Толстого было двояким: он приятельствовал с некоторыми известными юристами (например, с Николаем Давыдовым, Анатолием Кони, адвокатом Николаем Муравьевым), интересовался судебными новостями, но к суду в целом и к институту адвокатуры в частности великий писатель относился настороженно, порой критически. Кажущийся парадокс: человек, регулярно выступавший в качестве правозащитника как по отдельным делам (например, он просил Александра III помиловать «первомартовцев»), так и по принципиальным вопросам общественной жизни (хорошо известна борьба Льва Николаевича за отмену смертной казни), относился к адвокатуре с нескрываемым недоверием.

Однако противоречие это именно «кажущееся», поскольку вообще в правозащитной среде, далеко не только российской, распространено убеждение, что эта деятельность должна быть общественной, а не профессиональной. Пример, рассматриваемый ниже, как нам представляется, свидетельствует в пользу противоположного мнения.

Лев Толстой в 1860-е гг.

Можно не сомневаться, что одним из источников толстовского отношения к суду явилось дело рядового Василия Шабунина, в котором граф выступал в качестве защитника. Обстоятельства дела довольно подробно и в целом исторически достоверно (расходятся незначительные детали, за исключением одной, о которой ниже) изложены в фильме режиссера Авдотьи Смирновой «История одного назначения», который мы горячо рекомендуем нашим читателям; он встретил довольно суровый прием у профессиональной и любительской критики, по нашему убеждению – в целом незаслуженно. Одним из сценаристов является крупный специалист по творчеству Толстого, историк литературы Павел Басинский, чьи монографии «Лев Толстой: Бегство из рая», «Святой против Льва» и «Лев в тени Льва» были высоко оценены как читающей публикой, так и критикой; именно он, за все тем же упомянутым исключением, и «прописывал» в сценарии ту сюжетную линию, которая связана с делом Шабунина.

Расстрельная пощечина

6 июня 1866 года в 65-м Московском пехотном полку, расположенном неподалеку от Ясной Поляны, в деревне Новая Колпна, ротный писарь Василий Шабунин, служащий в армии уже 11-й год, ударил по лицу своего ротного командира капитана Яцевича. Придя в канцелярию, Яцевич нашел писаря в нетрезвом состоянии. Он велел посадить Шабунина в карцер и приготовить розог, чтобы после ученья наказать его. Но Шабунин, выйдя вслед за офицером из избы в сени, обращаясь к нему, проговорил: «За что же меня в карцер, поляцкая морда? Вот я тебе дам!» Надо заметить, что это был далеко не первый случай конфликта между писарем и ротным командиром: Шабунин регулярно напивался (именно напивался, а не находился «под хмельком»), а педантичный, превыше всего ставящий дисциплину Яцевич не пропускал ошибок и помарок в документах и заставлял Шабунина по нескольку раз их переписывать.

Короткое следствие установило факты, и дело было представлено на рассмотрение командующего войсками Московского военного округа, который переправил его военному министру Милютину, а тот доложил о нем царю. Причина столь необычного «восхождения дела по инстанциям» заключалась, по-видимому, в том, что это был уже второй за короткое время случай нанесения солдатом удара офицеру. Складывалось ощущение, что солдаты в целом «подразболтались». Александр II приказал судить писаря по военно-полевым законам. Основанием для этого (до крайности «притянутым за уши») стало то, что Российская империя в этот момент находилась в состоянии войны с Кокандским ханством – за две недели до происшествия под Тулой войска генерала Черняева штурмом взяли Ходжент.

По бытовавшим на тот момент и вполне официально поддерживаемым представлениям, даже дотронуться до офицера против его воли было покушением на офицерскую честь, а стало быть, на честь армии в целом. Известен случай, когда офицер застрелил штатского, дружески положившего руку ему на погон, и был полностью оправдан военным судом, не нашедшим в этом ничего предосудительного.

Взгляд Толстого на дело

Один из офицеров полка был давним знакомым Софьи Берс, в замужестве Толстой. Он был назначен членом суда и, прекрасно понимая, что рядовому грозит смертная казнь, обратился к графу с предложением выступить защитником. В отличие от гражданского суда, где защитнику вот-вот только предстояло появиться (как раз летом 1866 года начнут функционировать новые суды), военно-полевые руководствовались Уставом полевого судопроизводства от 27 января 1812 г., весьма прогрессивным для своего времени документом, во многом созданным под влиянием соответствующего французского закона. Подсудимый в соответствии с ним мог избрать себе защитника, к которому не предъявлялось столь строгих квалификационных требований, как к присяжным поверенным по Судебным уставам 1864 года.

40 лет спустя в письме к своему биографу Бирюкову Толстой так описывал свое видение происшедшего: «Как я понял причину его поступка, она была в том, что ротный командир, человек всегда внешне спокойный, в продолжение нескольких месяцев своим тихим, ровным голосом, требующим беспрекословного повиновения и повторения тех работ, которые писарь считал правильно исполненными, довел его до последней степени раздражения. Сущность дела, как я понял его тогда, была в том, что, кроме служебных отношений, между этими людьми установились очень тяжелые отношения человека к человеку – отношения взаимной ненависти. Ротный командир, как это часто бывает, испытывал антипатию к подсудимому, усиленную еще догадкой о ненависти к себе этого человека за то, что офицер был поляк, ненавидел своего подчиненного и, пользуясь своим положением, находил удовольствие быть всегда недовольным всем, что бы ни сделал писарь, и заставлять его переделывать по нескольку раз то, что писарь считал безукоризненно хорошо сделанным. Писарь же, со своей стороны, ненавидел ротного и за то, что он поляк, и за то, что он оскорбляет его, не признавая за ним знания его писарского дела, и, главное, за его спокойствие и за неприступность его положения. И ненависть эта, не находя себе исхода, все больше и больше с каждым новым упреком разгоралась. И когда она дошла до высокой степени, она разразилась самым для него же самого неожиданным образом». Толстого до глубины души поразило, что сочетание довольно малозначительных причин и во многом случайных событий может вести к казни человека, вся вина которого в конечном счете заключается в том, что он – легковозбудимый пьяница с завышенной самооценкой; граф согласился взять на себя защиту.

Потрясение гения – отрада для потомков. Кто знает, какую роль сыграло дело писаря Шабунина в формировании взгляда Толстого на сущность войны, столь блестяще изложенного в «Войне и мире», где главное место – ничтожность надуманных причин по сравнению с масштабом катастрофических последствий…

«Отвратительная речь»

Сам Толстой свое выступление на суде вспоминал в самых уничижительных выражениях: «Да, ужасно, возмутительно мне было перечесть теперь эту напечатанную у вас мою жалкую, отвратительную защитительную речь. Говоря о самом явном преступлении всех законов божеских и человеческих, которое одни люди готовились совершить над своим братом, я ничего не нашел лучшего, как ссылаться на какие-то кем-то написанные глупые слова, называемые законами. Да, стыдно мне теперь читать эту жалкую, глупую защиту». Однако если мы сегодня дадим себе труд прочитать ее, то трудно не согласиться с тем, что это – вполне грамотное с юридической точки зрения выступление[4].

Описав вначале практическую невозможность эффективной защиты в данной ситуации (факты налицо, виновность не вызывает сомнения, законодательство не оставляет суду выбора меры наказания), Толстой, тем не менее, ссылается на соответствующие статьи устава, предусматривающие возможность смягчения наказания по «доказанным тупости и глупости» и даже освобождение от него по «доказанному умопомешательству». Против адвоката заключение врачей, осматривавших Шабунина и признавших его нормальным, но Толстой приводит многочисленные факты, призванные показать, что помешательство его подзащитного не из разряда известных медицине болезней, а представляет собой природную чудаковатость, осложненную регулярным пьянством. Обратив в конце речи внимание суда на некоторую коллизию норм, Толстой апеллирует к общеправовому принципу: «Для решения в этом выборе суд может руководствоваться только духом всего нашего законодательства, заставляющим всегда весы правосудия склоняться на сторону милосердия, и смыслом ст. 81, которая говорит, что суд должен оказывать себя более милосердным, нежели жестоким, памятуя, что и судьи – человеки».

Толстой добивается многого – разногласия судей: прапорщик Стасюлевич, сам недавно восстановленный в офицерском звании (его историю Толстой воспроизвел с небольшими отступлениями от реальности в рассказе «Разжалованный»), голосует против казни. В этом можно усмотреть неплохой задел для обжалования приговора, но вот тут-то и сказывается, по нашему мнению, отсутствие адвокатского профессионализма. Толстой столь эмоционально подавлен приговором, что возможностями апелляции (скромными, но реальными) пользуется далеко не в полной мере: тот самый случай, когда на месте незаурядного писателя, скорее всего, был бы более эффективен профессиональный судебный боец, пусть и средних способностей. Он не промедлил бы с подачей ходатайства о помиловании на высочайшее имя, убедился бы, что оно дошло по назначению; но…

«…более поздний Толстой»

В фильме Авдотьи Смирновой есть упоминавшееся выше существенное отступление от реального хода событий – на экране Толстой произносит совсем другую речь, даже не пытающуюся претендовать на речь «правильного защитника». Некоторое время назад Павел Басинский в интервью автору книги пояснил: «Авдотья придумала эту речь, которую Толстой должен был бы произнести. Когда я ее прочитал, я, честно говоря, поразился, потому что… меня самого слеза прошибла. Просто прошибла слеза. Толстой мог произнести такую речь, просто, может быть, более поздний Толстой».

Шабунина расстреляли. Толстой сохранил чувство потрясенности на всю жизнь. «На этом случае я первый раз почувствовал, первое – то, что каждое насилие для своего исполнения предполагает убийство или угрозу его и что поэтому всякое насилие неизбежно связано с убийством. Второе – то, что государственное устройство, немыслимое без убийств, несовместимо с христианством. И третье, что то, что у нас называется наукой, есть только такое же лживое оправдание существующего зла, каким было прежде церковное учение».

25. Охота на государя

(суд по делу Дмитрия Каракозова, покушавшегося на императора Александра II, Российская империя, 1866)

«Грустно, тяжко мне стало, что погибает мой любимый народ, и вот я решил уничтожить царя-злодея и самому умереть за свой любезный народ. Удастся мне мой замысел – я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу – русскому мужику. А не удастся, так все же я верую, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути. Мне не удалось – им удастся. Для них смерть моя будет примером и вдохновит их», – писал Дмитрий Каракозов накануне покушения на Александра II.

Ему не удалось. Им – удастся.

Один из парадоксов российской истории заключается в том, что от руки мстителя погибают обычно далеко не самые жестокие правители. Ну никак не изверг был «русский Гамлет» Павел при всех странностях своего характера, да и Николая II история числит «кровавым» скорее по недоразумению. Что до Александра Освободителя, то вряд ли найдется в нашем российском прошлом монарх, в бо́льшей степени заслуживший памятник от благодарных сограждан. И вот на тебе, шесть покушений…

Пролог. «…Огромная доля рахметовщины»

Вначале было слово, и это было слово Чернышевского. В получившей известность в революционно настроенных кругах студенчества прокламации он заявил: «Так вот оно к чему по царскому-то манифесту да по указам дело поведено: не к воле, а к тому оно идет, чтобы в вечную кабалу вас помещики взяли, да еще в такую кабалу, которая гораздо и гораздо хуже нонешней. А не знал царь, что ли, какое дело он делает? Да сами вы посудите, мудрено ли это разобрать? Значит, знал. Ну и рассуждайте, чего надеяться вам на него. Оболгал он вас, обольстил он вас. Не дождетесь вы от него воли, какой вам надобно». За прокламацию его посадили в крепость, и там он написал роман «Что делать?».

Строго говоря, авторство появившейся в 1861 году прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» всегда вызывало определенные сомнения: единственный дошедший до нас рукописный вариант написан не Чернышевским. Впрочем, большинство современных исследователей этих сомнений не разделяют.

Сегодня нам трудно оценить то огромное влияние, которое роман оказал на современников. Петр Кропоткин писал об этой книге: «Для русской молодежи того времени она была своего рода откровением и превратилась в программу, сделалась своего рода знаменем». Для одних кумирами становились Вера Павловна и ее мужья, Лопухов и Кирсанов – честные, искренние, думающие о других, старающиеся конкретными делами исправлять окружающую социальную несправедливость, «обыкновенные порядочные люди нового поколения». Но сам автор четко дает понять – не за ними будущее: «Высшие натуры, за которыми не угнаться мне и вам, жалкие друзья мои, высшие натуры не таковы»…

Рахметов, железный человек, закаляющий себя физически и духовно, прошедший пешком пол-России, знающий и понимающий простой народ. Он немногословен, кажется грубоватым, но за внешней суровостью чувствуется тонкая, страстная натура. И невероятно цельная: ничто, даже любовь, не должны мешать Делу: «Я должен подавить в себе любовь, – говорит он любимой женщине, – любовь к вам связывала бы мне руки, они и так не скоро развяжутся у меня, – уж связаны. Но развяжу. Я не должен любить… такие люди, как я, не имеют права связывать чью-нибудь судьбу с своею».

Наконец революционно настроенной российской молодежи был явлен герой, в которого хотелось играть, которым хотелось быть (пижоны изображали из себя Печорина или Базарова). Как утверждал «отец русского марксизма» Георгий Плеханов, «в каждом из выдающихся русских революционеров была огромная доля рахметовщины»; надо полагать, он знал, о чем говорил.

Часть I. «Ад»

Кружок молодых людей, сложившийся вокруг вольнослушателя Московского университета Николая Ишутина, вдохновлялся идеями Чернышевского. Подобно героям «Что делать?» они организовали небольшую коммуну, имевшую свою кассу взаимопомощи, переплетную и швейную мастерские, бесплатную библиотеку и школу. Неудивительно, что в этой среде, сплошь состоявшей из лопуховых и кирсановых, рано или поздно должен был появиться Рахметов. Казалось, все идет к тому, что им будет сам Ишутин, уже организовавший внутри кружка особую террористическую группу «Ад». Но неожиданно ему пришлось уступить пальму первенства: его двоюродный брат Дмитрий Каракозов (Ишутин в детстве воспитывался в его доме) под влиянием жарких кружковских дискуссий решил убить царя.

Историки по сей день спорят, было ли это решение согласовано с кузеном; по-видимому, все-таки нет, решение было самостоятельным, оно превратилось для Каракозова в навязчивую идею. Ишутинцы вроде бы даже пытались Каракозова останавливать. Но 4 апреля 1866 года у ворот Летнего сада тот выстрелил в прогуливавшегося императора. По официальной версии Александра спасло то, что в последний момент случившийся рядом шляпный мастер Комиссаров, из костромских крестьян, толкнул убийцу под руку.

Дмитрий Каракозов

Очевидцы утверждали, что император поинтересовался у незадачливого террориста, не поляк ли он (что неудивительно: менее двух лет прошло после восстания 1863–1864 годов: тысячи поляков погибли, тысячи были отправлены на каторгу или сосланы в Сибирь, сотни казнены; следующее покушение год спустя действительно осуществит поляк Березовский). На вопрос о том, что двигало несостоявшимся убийцей, Каракозов якобы упрекнул царя в том, что тот обманул крестьян, пообещав им волю, но не дав ее.

Разумеется, жизнь шляпника Комиссарова после 4 апреля круто переменилась: он стал потомственным дворянином Комиссаровым-Костромским, владельцем имения, кавалером российских и иностранных орденов и офицером гвардейского полка. Его чествовали по всей стране как «второго Сусанина», благо родом он был из той же волости, что и герой Смутного времени. На этой почве у «спасителя Отечества» возникли серьезные проблемы с алкоголем, которые, по слухам, и свели его в могилу в возрасте 54 лет.

Часть II. Следствие

М. Н. Муравьев, поставленный во главе следственной комиссии, заявил: «Я счастлив, что поставлен государем во главе учреждения, которое должно служить к открытию злого умысла и преступника. Я скорее лягу в гроб, чем оставлю неоткрытым это зло, – зло не одного человека, но многих, действовавших в совокупности». Каракозов всячески скрывал свое имя и принадлежность к организации, но полиции довольно быстро удалось установить и то, и другое. Среди ишутинцев были произведены аресты.

Брат одного из первых декабристов Александра Муравьева и известного военного Николая Муравьева-Карского, Михаил Муравьев, ставший за успехи в подавлении Польского восстания Муравьевым-Виленским, вошел в историю как «Муравьев-вешатель». Поводом послужил его собственный неуклюжий и зловещий каламбур: после Польского восстания 1831 года один поляк спросил его, не родственник ли он казненному С. Муравьеву-Апостолу; «Я не из тех Муравьевых, что были повешены, а из тех, которые вешают», – ответил Михаил Николаевич.

Каракозова не били, но изнуряли бессонницей. Всего следственная комиссия допросила более сотни человек. Муравьев ставил перед своими сотрудниками задачу не только раскрыть заговор, в существовании которого он не сомневался, но и вскрыть «общественную атмосферу», которая способствовала случившемуся. Досталось и осудившим покушение либералам; журнал «Современник», несмотря на хвалебные стихи Некрасова в адрес Муравьева и Комиссарова, был закрыт.

Сын народа! Тебя я пою!

Будешь славен ты много и много,

Ты велик, как орудие Бога,

Направлявшего руку твою.

Н.А. Некрасов «Осипу Ивановичу Комиссарову»

Часть III. Суд

Процесс начался в августе 1866 года, в первые недели функционирования пореформенного суда. Большим энтузиастам беспристрастного правосудия: министру юстиции Замятнину, назначенному обвинителем, и князю Гагарину, председательствовавшему в процессе – удалось уговорить Александра II отказаться от идеи военно-полевого варианта, скорого и заведомо предрешенного, и вынести дело на рассмотрение Верховного уголовного суда – пусть без присяжных, пусть закрытого для прессы и публики, но хотя бы с соблюдением принципа состязательности сторон. В первую очередь благодаря этим двум людям мы можем сегодня утверждать, что это был суд, а не судилище.

36 обвиняемых разделили на две неравные группы: первые, наиболее «тяжелые» 11 человек, обвинялись в непосредственном участии в подготовке покушения. Остальные 25 человек – в недонесении. Приговор был неожиданно мягким: Ишутина приговорили к смерти, но помиловали, остальные «преступники первого разряда», казалось бы, обреченные на смертную казнь и бессрочную каторгу, получили более мягкие наказания, одного (студента-медика Кобылина) даже оправдали. Причем против последнего у следствия имелось довольно много материала: он приютил Каракозова в Петербурге; несомненно, знал о его планах; каким-то образом то ли видел оружие, то ли слышал от Каракозова, что он его приобрел. По всем традиционным российским канонам этот человек должен был бы отправиться на каторгу как один из близко прикосновенных к этому делу, но его, тем не менее, оправдал коронный суд, состоящий из высших сановников империи. В напутственном своем выступлении Гагарин сказал ему: «А для вас, молодой человек, вот то, что здесь совершилось, должно быть особенно примечательным событием, поскольку на своем собственном примере вы видите, что мы судили беспристрастно».

Необычное было время, не правда ли? Одного из высших сановников империи в этот момент волновала не карьера, не оценка его действий Высочайшим Лицом – ему важно было, чтобы потомки могли убедиться: они судили беспристрастно…

Эпилог

Каракозов был, конечно же, обречен. Медицинская экспертиза хоть и признала его человеком с сильно расстроенными нервами, но заключила, что он отдавал себе отчет в своих действиях. Удивительно не то, что его казнили – в это время в мире не было ни одного государства, которое не казнило бы покушавшегося на его главу, – а то, что казнили его одного.

«Казалось, он не умел ходить или был в столбняке; должно быть, у него были связаны руки. Но вот он, освобожденный, истово, по-русски, не торопясь, поклонился на все четыре стороны всему народу. Этот поклон сразу перевернул все это многоголовое поле, оно стало родным и близким этому чуждому, странному существу, на которого сбежалась смотреть толпа, как на чудо. Может быть, только в эту минуту и сам «преступник» живо почувствовал значение момента – прощание навсегда с миром и вселенскую связь с ним».

Илья Репин о казни Каракозова

Александр II, узнав о решении суда, сказал Гагарину: «Вы постановили такой приговор, что не оставили места моему милосердию». Жить ему оставалось неполных 15 лет.

26. Дело семейное, или Судебная дуэль

(дело об убийстве крестьянина Алексея Волохова, Российская империя, 1868)

Судебная реформа Александра II разрушила здание старого суда практически до основания и в поразительно короткие сроки (с момента утверждения императором Судебных уставов в ноябре 1864 года до начала функционирования новых судов прошло около полутора лет) возвела на его месте новый суд – гласный, состязательный и бессословный. Среди вновь созданных институтов выделялись коллегии присяжных заседателей и адвокатура. Одну из первых проверок на прочность эта конструкция проходила в феврале 1867 года в деле об убийстве крестьянина Алексея Волохова.

«Ищите женщину»

Деревня Садовая Слобода располагалась в Московском уезде Московской губернии, недалеко от известного села Коломенское, на землях удельного ведомства, и жители на протяжении нескольких поколений снабжали фруктами и овощами царскую усадьбу. По переписи 1869 года в деревне насчитывалось 344 души мужского и 361 – женского пола, образовывавшие примерно 140 хозяйств. Одно из них составляли семьи двух братьев Волоховых, Алексея и Семена, жившие в большом двухэтажном доме, разделенном на две половины. Алексей Волохов жил с женой Маврой и маленьким сыном Гришей. Жили они бедно, Волохов был подвержен регулярным запоям. 17 августа 1866-го он исчез из дома в неизвестном направлении, а через пять дней в погребе рядом с домом Волоховых был обнаружен его разрубленный надвое труп, заваленный камнями и песком и залитый водой.

Следствие сразу же пошло по очевидному пути, тем более что сын Волоховых дал показания против матери, а односельчане были практически поголовно настроены против вдовы и характеризовали Мавру как женщину склочную и злопамятную, постоянно с мужем ссорившуюся; некоторые пошли еще дальше, обвиняя ее в супружеских изменах. Несмотря на отсутствие прямых улик и категорические заявления женщины о своей невиновности, дело было передано в суд. Характерно, что товарищ окружного прокурора Варфоломеев отказался составлять обвинительный акт, сочтя, что следствие произведено неполно и неряшливо. Однако недавно начавший свою работу пореформенный суд принял дело к рассмотрению, рассудив, что недостатки предварительного следствия можно исправить в ходе судебного разбирательства – на то он и суд присяжных.

Пункты обвинения

В обвинительном акте перечислялись следующие «улики»: 1) показания маленького Гриши Волохова о том, что он видел отца, неподвижного и окровавленного, лежащего в одной из верхних комнат, и мать, бьющую его топорищем; действительно там были найдены следы крови на обоях и в щелях пола, но количество этой крови три эксперта-медика – полицейский врач и два приглашенных профессора – даже приблизительно определить затруднились; 2) показания еще одного из братьев Волоховых, Терентия, о том, что накануне обнаружения трупа, 21-го, он видел Мавру, закапывающую что-то в погребе; 3) показание еще одной родственницы, солдатки Марьи Волоховой, о том, что, когда 22-го Терентий полез в погреб, Мавра «вся побледнела и даже пот с ее лица стал капать»; 4) показания ряда свидетелей о том, что при аресте Мавра сказала двоюродному брату покойного мужа: «Что будет мне, то и тебе, на одной доске будем стоять»; 5) то обстоятельство, что в день исчезновения мужа Мавра с сыном ушла ночевать к соседям, «потому что ее ужас берет», и оставалась у них несколько последующих ночей; 6) свидетельства родственников и односельчан, что Мавра «с мужем своим жила чрезвычайно дурно… и иначе не называла его, как арестантом и мошенником»..

Судебное заседание состоялось в Московском окружном суде 10 и 11 февраля 1867 года. Обвинение поддерживал опытный прокурорский работник М. Ф. Громницкий. Задача перед ним стояла очень непростая. Во-первых, подсудимая внушала безусловное уважение тем, что держалась с большим достоинством. Во-вторых, в судебном заседании было допрошено 15 свидетелей, и большинство показаний, данных на следствии, они не подтвердили. Что касается крови в комнате волоховского дома, то в отношении ее происхождения ничего не прояснилось. Присяжные даже обратились к суду с вопросом, можно ли считать такие данные в принципе достаточными для вынесения обвинительного приговора.

Несмотря на эти неблагоприятные для себя обстоятельства, обвинитель сдаваться не собирался, со всей очевидностью надеясь развеять их ярким выступлением в прениях. Он сосредоточился на результатах опроса односельчан Волоховых («повального обыска» в процессуальном праве той эпохи), на отдельных показаниях свидетелей и постарался ярко высветить неприязненные отношения в семье, бывшие, по его мнению, мотивом убийства. Убитого он охарактеризовал как человека мягкого и безвольного, у которого в деревне не могло быть врагов.

«Сочетание силы слова с простотою слова, отсутствие всяких ненужных вступлений и какого-либо пафоса, спокойное в своей твердости убеждение и самое подробное изучение и знание всех обстоятельств и особенностей разбираемого преступления делали из его речи то неотразимое «стальное копье закона», о котором говорит король Лир. Почти по всем большим и сложным делам того времени, о котором я говорю, Громницкий выступал обвинителем, являясь не только достойным, но и опасным противником талантливых защитников, которых в изобилии выделяла из своей среды тогдашняя московская адвокатура!»

А. Ф. Кони «Из записок судебного деятеля»

В целом речь обвинителя произвела на присяжных и публику определенное впечатление, со слов о котором начнет свое выступление защитник, начинающий адвокат князь А. И. Урусов: «Он озарил таким кровавым отблеском все улики, что мне приходится сознаться, что вы, господа присяжные, должны были склониться несколько на его сторону». Для преодоления этого впечатления Урусов выбирает наступательный стиль и в первых же словах определяет конструкцию своего выступления: «Я в своем возражении пойду шаг за шагом вслед за товарищем прокурора».

«Основным свойством судебных речей Урусова была выдающаяся рассудочность.

Отсюда чрезвычайная логичность всех его построений, тщательный анализ данного случая с тонкою проверкою удельного веса каждой улики или доказательства, но вместе с тем отсутствие общих начал и отвлеченных положений… На этой почве он был искусный мастер блестящих характеристик действующих лиц и породившей их общественной среды».

А. Ф. Кони «Князь А. И. Урусов и Ф. Н. Плевако»

Шаг за шагом

Разбор аргументов обвинения адвокат начинает с «народной молвы». Он кратко обрисовывает ее логику: «Труп найден в погребе дома Волохова. Волохов жил несогласно со своей женой, после этого следует немедленное заключение – она виновна. Почему? Больше некому». Далее он убедительно показывает, что покойный Алексей Волохов был человеком буйного нрава, и подходит к первому важнейшему факту, ставящему под сомнение один из главных тезисов обвинения: «Замечательно, что никто из свидетелей не подтвердил главного обстоятельства, никто не сказал, вернулся ли Алексей Волохов 17 августа домой ночевать, тогда как в два или три часа его видели на улице пьяным». Действительно, одним из краеугольных камней обвинения была убежденность в том, что Волохов был убит в своем доме, что оказалось не более чем предположением, так как никто его возвращения не видел и не слышал; а слышать должны были как минимум брат и его семья, жившие за стенкой, причем скрывать факт прихода Алексея домой у них вроде бы не было никакого резона.

Второй краеугольный камень – показания Гриши – также рассыпается в мелкую щебенку от практически неопровержимого аргумента: Гриша, якобы видевший убийство, преспокойно гуляет и играет на улице с другими мальчишками и никому о виденном не рассказывает; рассказ появляется только на следствии под влиянием дяди, что и было в суде подтверждено. Абсурдно предположить, что мать-убийца при своем очевидном практическом уме могла бы быть столь неосторожной. Точно так же произойдет и с прокурорской версией ухода Мавры и Гриши ночевать к соседям: выяснится, что они это делали и прежде, когда Алексей приходил домой пьяным. В данном случае Мавра вполне могла решить не дожидаться самого возвращения, если ее предупредили (а в деревне всегда есть кому это сделать), что муж напился.

Против версии обвинения говорит и то, что в тот день, по некоторым данным, между Алексеем и его двоюродным братом Никитой в трактире возникла драка (Никита это отрицал, трактирщик на следствии подтверждал). Это подрывает тезис Громницкого о том, что у покойного не было недоброжелателей. В качестве одной из причин возможного недоброжелательства Урусов указывает то, что Алексей несколько раз нанимался в рекруты, а потом не исполнял обещания. Речь, судя по всему, идет о широко распространенном «заместительстве»: кандидаты в рекруты определялись жребием, но можно было за деньги найти добровольца. Вероятно, Алексей Волохов вызывался таким добровольцем, а затем отказывался от своих слов; не исключено, что к этому времени он успевал получить и пропить аванс.

«Вы ее оправдаете»

Александру Ивановичу Урусову не удалось доказать невиновность Мавры Волоховой: и алиби у нее нет, и мотив у нее есть. Но ему удалось блестяще исполнить то, что было в его силах, а именно показать, что нет оснований для признания подсудимой виновной. Сомнения, которые присяжные справедливо истолковали в пользу обвиняемой, были очень велики, и защитник не упустил практически ничего.

Очевидец вспоминал: «Господин защитник закончил свою речь словами: «Я, господа присяжные, не прошу у вас смягчающих обстоятельств для подсудимой; я убежден, что вы ее оправдаете»… Присяжные удалились в залу совещаний и, возвратившись через 10 минут, на вопрос суда: виновна ли подсудимая в предумышленном убийстве мужа своего Алексея Волохова, отвечали: «Нет, не виновна». Зала потряслась от рукоплесканий; председатель, громко позвонив, остановил восторги публики. Когда председатель объявил подсудимую от суда свободною, она бросилась целовать руки у защитника и, поклонившись судьям и присяжным, проговорила со слезами: «Благодарствую, что вы меня, невинную, освободили от суда».

Общественный резонанс от процесса был необычайным. Ряд газет опубликовали практически стенографический отчет о нем. В обществе только об этом деле и говорили. Репутация Урусова взлетела в один миг на необычайную высоту. В истории же российского суда это дело осталось еще и примером ухода истинного убийцы от наказания вследствие некачественно произведенного расследования. При этом подозрения, вполне отчетливо сформулированные в речи адвоката, аккумулировались в совершенно определенном направлении: «В настоящем деле судебным следствием обнаружено, что одно из лиц, явившихся на суд в качестве свидетеля, было заподозрено при самом обнаружении преступления и арестовано. Этот свидетель на суде дал одно очевидно неверное показание, опровергнутое прочими свидетелями. Все показали, что утром 17 августа он был в трактире с мужем подсудимой – это подтвердил и содержатель трактирного заведения, – а он с поразительною настойчивостью утверждал, что он в тот день пробыл до двух часов в Москве. Кроме того, он поспешил заявить о том, что в ту ночь он не выходил из дому, несмотря на то, что служил в том селе ночным сторожем». Речь шла об одном из близких родственников убитого.

Здание Московского окружного суда

Но главное, что этот процесс немало содействовал укреплению общественной веры в адвокатуру и суд присяжных. Определенным итогом этого дела прозвучали слова известного публициста М. Н. Каткова: «…Честь и слава новому суду, который вышел с торжеством из дела, столь запутанного, где с первого взгляда представлялось так много улик. В наших старых судах, при самом лучшем исходе, Мавру Волохову оставили бы в подозрении, а это в иных случаях бывает хуже, чем ссылка в Сибирь, и ни в каком случае не приносило бы обществу пользы».

27. «Под покровом рясы и обители»

(суд над игуменьей Митрофанией (Розен) по обвинению в подлогах и мошенничестве, Российская империя, 1874)

Первое десятилетие нового, пореформенного суда ознаменовалось рядом громких процессов, невозможных ранее не только из-за косности судебной машины, но и из-за связей и средств подсудимых. Можно вспомнить дело миллионера Овсянникова, 11 раз «оставленного в подозрении» до реформы и отправленного таки в Сибирь за организацию поджога мельницы не потрафившего ему купца, дело «Клуба червонных валетов», по которому проходил Дмитриев-Мамонов, Рюрикович, потомок смоленских князей, и по меньшей мере с десяток других. И все же процесс, о котором идет речь ниже, привлек особенное внимание публики…

«Женщина обширного ума»

Дело игуменьи Митрофании из-за большого количества эпизодов, фигурантов и потерпевших было технически довольно сложным, а вот в нравственном отношении многим наблюдателям, в том числе и квалифицированным юристам, представлялось достаточно однозначным. Прасковья Григорьевна Розен, дочь героя Отечественной войны 1812 года генерала Розена, принадлежала к самым «сливкам» высшего общества. Она состояла в близком родстве с Раевскими, Вяземскими (Рюриковичами) и Трубецкими (Гедиминовичами), была довольно богата (отец наделал долгов, но по его смерти они были оплачены казной), с 18 лет состояла при дворе фрейлиной императрицы. Тесное знакомство с незаурядными церковными деятелями – митрополитом Филаретом (Дроздовым) и архиепископом Антонием (Смирницким) – вкупе с чередой смертей близких ей людей привели ее в монастырь, где она благодаря связям, блестящему образованию и сильному характеру быстро сделала карьеру. За девять лет она прошла путь от послушницы до игуменьи Серпуховского Владычного монастыря. Это была обитель с богатой историей (с XIV века!) и обладавшая немалой собственностью (помимо собственно монастырского хозяйства имелись еще подворья в Серпухове и в Москве на Яузе), но, так сказать, несколько захиревшая. Она числилась монастырем третьего класса, т. е. полагалось ей иметь всего 17 монахинь.

Митрофания энергично взялась за дело. Через десять лет хозяйство было не узнать: заново выстроены жилые корпуса, подремонтированы все четыре храма, серпуховское подворье получило новую гостиницу («странноприимный дом») для паломников, московское подворье было значительно расширено. Параллельно игуменья активно работает по линии общин сестер милосердия – дело, довольно бурно развивающееся после Крымской войны, – и становится руководительницей столичной, псковской и московской общин.

Амбициозные проекты требовали значительных средств. Попытки Митрофании наладить их финансирование путем вложения денег обители в выгодные коммерческие проекты (в стране завершается промышленный переворот, строятся железные дороги, как грибы после дождя возникают банки и акционерные общества) не имели успеха; скорее они оказались убыточными.

На месте Митрофании менее честолюбивая настоятельница оставила бы коммерческую деятельность (в конце концов, сам Всевышний, казалось, не содействовал успеху ее предприятий) и сосредоточилась бы на внутренней жизни монастырской общины, но не такова была дочь боевого генерала!

«Личность игуменьи Митрофании была совсем незаурядная. Это была женщина обширного ума, чисто мужского и делового склада, во многих отношениях шедшего вразрез с традиционными и рутинными взглядами, господствовавшими в той среде, в узких рамках которой ей приходилось вращаться. Эта широта воззрений на свои задачи в связи со смелым полетом мысли, удивительной энергией и настойчивостью не могла не влиять на окружающих и не создавать среди них людей, послушных Митрофании и становившихся, незаметно для себя, слепыми орудиями ее воли» – так характеризует подследственную Анатолий Федорович Кони, надзиравший за следствием в качестве прокурора столичного окружного суда. При этом он отмечает два качества, в основном и приведшие ее на скамью подсудимых, – честолюбие и неразборчивость в средствах. «С оскудением средств должны были рушиться дорогие Митрофании учреждения, те ее детища, благодаря которым Серпуховская обитель являлась деятельной и жизненной ячейкой в круговороте духовной и экономической жизни окружающего населения. С упадком обители, конечно, бледнела и роль необычной и занимающей особо влиятельное положение настоятельницы. Со всем этим не могла помириться гордая и творческая душа Митрофании, и последняя пошла на преступление».

Монастырский fund-raising

Главными эпизодами, инкриминировавшимися игуменье, были дела Медынцевой, Солодовникова и Лебедева. Богатая вдова Медынцева (до знакомства с Митрофанией ее состояние оценивалось в 350 тысяч рублей) настолько увлекалась горячительными напитками, что над ее имуществом была учреждена опека. Митрофания без труда подчинила вдову своему влиянию и сначала пыталась произвести в сиротском суде раздел имущества между Медынцевой и ее несовершеннолетним сыном, при котором немалая часть разделяемого перешла бы монастырю. Когда же дело не выгорело, она получила у «подопечной» несколько подписанных чистых листов, на которых потом были сфабрикованы долговые расписки на сумму в почти четверть миллиона рублей, которые были проданы скупщику векселей Сушкину (он умер еще до процесса). Митрофания не остановилась даже перед присвоением принадлежавших Медынцевой меховых вещей. Поддельными были и долговые расписки покойного купца Солодовникова на сумму в полтора миллиона рублей, будто бы пожертвованных обители. Наконец, в деле купца Лебедева, действительно помогавшего общине, только не деньгами, а строительными материалами, фигурировали «липовые» векселя на 19 тысяч рублей. Имелись в деле игуменьи и ее сообщников (к делу были привлечены подручные игуменьи Богданов, Махалин, Макаров, Красных и Трахтенберг) и менее значительные, но равно малодостойные эпизоды.

Сиротский суд – учреждение, заведовавшее опекунскими и сиротскими делами лиц городских сословий. Создавался при окружных судах, в составе председателя – городского головы или другого лица и определенного числа членов, избираемых собраниями купеческого, мещанского и ремесленного сословий на три года.

Очевидность подлога и его объемы, цинизм мошенников и особенно то, что все совершенное драпировалось в возвышенные рассуждения о спасении души и маскировалось монашескими одеяниями известной в свете особы, вызвали неподдельное негодование как либеральной, так и вполне консервативной общественности. Когда представлявший ряд потерпевших Ф. Н. Плевако, человек, довольно далекий от либеральных убеждений и весьма традиционно-религиозный, восклицал в своей речи на суде: «Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру не видно было дел, творимых вами под покровом рясы и обители!» – он, несомненно, выражал мнение искренне оскорбленных подобным цинизмом верующих людей. Иными словами, сочувствовали Митрофании немногие.

«Игуменья говорит: «Не для себя, для Бога я делала все это!» Я не знаю, для чего совершали это ограбление, но Богу таких жертв не надо. Каинова жертва не может быть Ему приятна; лепта добровольного приношения вдовицы Ему лучше золота фарисейского. Ей это известно лучше нас, так пусть же не прикрывается она этим, пусть кощунством не обморачивает умы. Пусть ее дела во всей наготе своей свидетельствуют на нее и на друзей ее!»

Ф. Плевако. Речь на процессе

Игуменья Митрофания (Розен), 1872 г.

Смягчающие обстоятельства

Для Кони было важно, что, преступление Митрофании «несмотря на всю предосудительность ее образа действий, не содержали, однако, в себе элемента личной корысти, а являлись результатом страстного и неразборчивого на средства желания ее поддержать, укрепить и расширить созданную ею трудовую религиозную общину и не дать ей обратиться в праздную и тунеядную обитель. Мастерские, ремесленные и художественные, разведение шелковичных червей, приют для сирот, школа и больница для приходящих, устроенных настоятельницей Серпуховской Владычне-Покровской общины, были в то время отрадным нововведением в область черствого и бесцельного аскетизма «христовых невест». Он видел, что игуменья честолюбива до самозабвения, но не алчна, ее корысть не низменного свойства. Он питал к ней – нет, ни в коем случае не симпатию! – но некое сочувствие. «Обвинительный приговор присяжных заседателей Московского окружного суда, в который было перенесено дело Лебедева, после того как в Москве были возбуждены преследования по более важным и сложным делам Медынцевой и Солодовникова, был несомненным торжеством правосудия и внушительным уроком будущим Митрофаниям, «дабы на то глядючи, им неповадно было так делать». Но нельзя не признать, что Владычне-Покровской игуменье пришлось выпить медлительно и до дна очень горькую чашу. Началось с того, что у нее совершенно не оказалось тех ожидаемых заступников, о которых я говорил выше. Никто не двинул для нее пальцем, никто не замолвил за нее слово, не высказал сомнения в ее преступности, не пожелал узнать об условиях и обстановке, в которой она содержится. От нее сразу, с черствой холодностью и поспешной верой в известия о ее изобличенности, отреклись все сторонники и недавние покровители. Даже и те, кто давал ей приют в своих гордых хоромах и обращавший на себя общее внимание экипаж, сразу вычеркнули ее из своей памяти, не пожелав узнать, доказано ли то, в чем она в начале следствия еще только подозревалась».

Присяжные признали Митрофанию виновной по всем пунктам обвинения, но по всем же пунктам заслуживающей снисхождения. Приговор был сравнительно мягким: бывшая игуменья была лишена всех лично и по состоянию ей присвоенных прав и преимуществ, ее предполагалось сослать в Енисейскую губернию с запрещением выезда в течение трех лет из места ссылки и в течение 11 лет в другие губернии.

«Опозорена… за любовь»

Далее воспоследовала монаршья милость, и вместо Енисейской губернии Митрофания отправилась по недальним монастырям; ей даже было разрешено совершить паломническую поездку в Святую землю, где она провела счастливые два года.

Выводов Прасковья Григорьевна, надо заметить, не сделала; точнее, сделала, но своеобразные. Вспоминая через несколько лет в своих «Записках» судебный процесс, она интерпретирует произошедшее так: «14 дней я находилась на травле и глядела на судей и присяжных как на палачей, а не как на людей, правду по закону решающих. Измученная нравственною пыткою в присутствии гласного суда, где тысячи глаз были обращены на меня убогую, разукрашенную высочайшими наградами, 14 долгих дней я ждала решения присяжных, т. е. моей участи, и вот, наконец, в три часа ночи на 19-е число все было кончено. Слово мое присяжным было сказано от души, изложено искренно, в нем было, между прочим, первое: что Господь подкрепит меня перенести те пытки, которые я перенесла на суде; что мою твердость отношу особенной милости Божией, что меня грешную много укрепляла постоянная мысль, что если Сам Страдалец Иисус был приведен на суд Пилата, то как же мне паче всех худейшей не испытать тех страданий, к которым я осуждена; второе, что меня подкрепляет тот обет, который я дала перед Крестом и Евангелием во время моего пострижения, переносить без ропота всякий позор. Вот те мысли и те чувства, с которыми я встретила решающий мою участь приговор людей, а не Бога. Я была укреплена тем чувством, что я опозорена за мою безграничную любовь к вверенным мне сестрам Владычного монастыря, к бедным больным, к сиротам, призреваемым и ко всему страждущему человечеству, которому я служила, поистине сказать, день и ночь». Впрочем, о Кони у нее, судя по всему, сохранились добрые воспоминания, он упоминается в обширных «Записках» всего единожды, и то косвенно: бывшая игуменья среди прочих молилась за «раба Божия Анатолия».

28. Типичная

российская катастрофа (суд над высокопоставленными лицами, обвиненными в халатности, повлекшей за собой железнодорожную аварию, Российская империя, 1877)

В техногенных катастрофах, как и в других общественных явлениях, неизменно проявляются определенные черты национального характера. Типичная российская состоит из трех основных этапов: 1. «хотели как лучше»; 2. «получилось как всегда»; 3. «награждение непричастных, наказание невиновных». Все они четко просматриваются в крупнейшей железнодорожной аварии царской России – Тилигульской катастрофе.

Ничто не предвещало…

24 декабря 1875 года, в сочельник, в сильную метель товаро-пассажирский поезд, перевозивший в основном новобранцев 14-й дивизии, расквартированной в Кишиневе и Бендерах, подходил к границе между Подольской и Херсонской губерниями. Ему предстояло пересечь долину небольшой речки Тилигул; рельсы здесь были проложены по изгибающейся насыпи высотой около 25 метров. Поезд шел с опережением расписания, и на предыдущей станции по телеграфу было получено сообщение, что перегон свободен, после чего состав отправили.

Незадолго до этого дорожный мастер решил сменить лопнувшие рельсы на Тилигульской насыпи. О поезде он не знал, и правильное ограждение в виде фонарей выставил только с южной стороны, а с северной, откуда подходил состав, следовавший со скоростью более 20 км/час, обозначений не было. Мастер, схватив сигнальный красный флаг, попытался подать сигнал, но машинист его не увидел, а заметил только уже рабочих и разобранный путь. Он попытался затормозить паровозом и стал сигналить кондукторам к торможению вагонными тормозами; однако кондукторская бригада на поезде была сокращенной (в поезде не было вагонов первого и второго класса, и в результате на три вагона приходился один кондуктор), и эффективного торможения не получилось.

Паровоз, оказавшись на разобранном участке пути, сошел с рельсов и упал с насыпи, увлекая за собой состав. Сверху на пассажирские падали хвостовые грузовые вагоны; возник сильный пожар. Погибло от травм или задохнулось в дыму от 70 до 140 новобранцев (из 400 с лишним) и около 120 получили увечья.

«Достоверно известно, что из сидевших в первых четырех вагонах не спасся решительно никто. Немногие из пассажиров задних вагонов, которым удалось избегнуть страшной смерти, разбежались в неописанном испуге по разным сторонам, так что число погибших до сих пор не известно в точности. Достоверно только, что погибло гораздо больше ста человек… Потребовалось немало рук и труда, чтобы разобрать ужасную груду железа, углей и полуобгорелых, изувеченных тел. Многим из приходивших смотреть на эту уборку делалось дурно при одном взгляде на это страшное зрелище».

«Всемирная иллюстрация», № 6, 1876

«Неотвратимое возмездие»

На тот момент это была крупнейшая железнодорожная катастрофа в России. Следствие было поручено товарищу прокурора столичного окружного суда Константину Кесселю – педантичному чиновнику с десятилетним опытом работы. В качестве подозреваемых по делу он определил дорожного мастера (тот сбежал и, по некоторым данным, сошел с ума), директора Русского общества пароходства и торговли (РОПИТ), в ведении которого находилась Одесская железная дорога, контр-адмирала Николая Чихачева и его ближайшего сотрудника Сергея Витте, отвечавшего за службу эксплуатации дороги.

Виновность дорожного мастера не вызывала сомнений – он не обеспечил строго требуемые инструкцией меры безопасности. С начальством сложнее: с одной стороны, начальник всегда виноват в беспорядках, творящихся в подчиненных ему службах. Но в данном случае речь шла не о дисциплинарной, а об уголовной ответственности, и, следовательно, необходимо было доказать прямую связь между действиями (или бездействием) Чихачева и Витте и произошедшей катастрофой.

«Никто из спасшихся не может припомнить, как и что с ним случилось, не может объяснить, как он спасся. «Свистков тревоги» они, разумеется, не понимали и о спасении не думали; сколько можно понять, последний вагон оторвался от общей цепи и направления вагонов при падении, и они «высыпались». Очутясь как-то в снегу, они бросились бежать…»

Н. Лишин, инженер, заведующий линией Одесской ж. д.

В своих мемуарах Сергей Витте довольно ловко (как и большинство того, что он делал и о чем писал) выкручивается в вопросе о собственной виновности: «…Этот случай произошел от самой возмутительной небрежности дорожного мастера по ремонту пути, т. е. такого агента, который совершенно от меня не зависел. Я бы еще мог понять этот образ мыслей, т. е. желание привлечь к ответственности меня и Чихачева, но это должно было быть сделано в порядке постепенности, т. е. чтобы было признано, что первый и главный виновник катастрофы есть несомненно дорожный мастер и затем его ближайший начальник, т. е. начальник дистанции, затем начальник ремонта пути, т. е. главный инженер по ремонту пути, а затем уже я…». Действительно, следствие в вопросе о подозреваемых обнаружило определенную тенденциозность. Кессель выявил среди основных причин трагедии по меньшей мере три, связанные с возглавляемой Витте службой эксплуатации (ремонтники в нее не входили): некомплект кондукторов, отправка поезда вне расписания в отсутствие должных согласований и уведомлений и незнание поездной бригадой особенностей участка, предписываемая скорость прохождения которого была в два с лишним раза ниже той, которую развил состав. Однако он почему-то не счел необходимым привлечь к ответственности лиц, непосредственно виновных в этих нарушениях.

На месте аварии

В последующих действиях организаторов судебного процесса было немало странного. Обвинительное заключение до передачи дела в суд должна была утвердить Одесская судебная палата, однако ее прокурор Смирнов не нашел в деле признаков виновности руководителей дороги. Тогда – не мытьем, так катаньем – дело под надуманным предлогом перебросили в уголовную палату Каменца-Подольского. Этот судебный орган еще не был реформирован и действовал отчасти на основании старых судебных установлений, что обеспечивало его меньшую зависимость от властей. Каменецкий суд рассмотрел дело в отсутствие обвиняемых (Чихачев и Витте не поехали в суд, а мастер находился в бегах) и определил каждому максимально возможную меру наказания – четыре месяца тюрьмы.

Судебной палате в пореформенной системе судопроизводства подчинялись несколько окружных судов, для которых она утверждала обвинительные заключения по уголовным делам и служила апелляционной инстанцией.

Трагедия и фарс

Сегодня приговор покажется нам неоправданно мягким, но в то время это была максимальная санкция, предусмотренная Уложением о наказаниях. Впрочем, адмирал и будущий премьер-министр не отсидели и этого: начавшаяся русско-турецкая война принесла им важные назначения, и о немедленном исполнении судебного решения не могло быть и речи. Война завершилась в целом победно, перевозки войск осуществлялись без существенных сбоев, и два высокопоставленных чиновника – военный и штатский – получили телеграмму о том, что император отменил решение суда. Однако по прошествии некоторого времени Александр II своей властью дал Чихачеву две недели домашнего ареста, а Витте – две недели гауптвахты: министр юстиции Набоков (дед писателя) объяснил императору, что тот не может отменять решения суда. «На это, – как пишет Витте в своих «Воспоминаниях», – император Александр II ответил, что раз уж он это сделал, то отменить не может; но что он накажет нас (как он выразился) «по отечески» и приказал Чихачева посадить под домашний арест на две недели, а меня на две недели на Сенную площадь (на гауптвахту)». Впрочем, на гауптвахте Сергей Юльевич только ночевал, так как днями был занят неотложной работой.

Трудно представить себе дело, в котором сошлось бы больше типичных примет российской жизни периода любых мало-мальски заметных реформ. Здесь нет ничьей злой воли; более того, все вроде бы хотят, чтобы все было «как лучше»: начальник станции хочет побыстрее отправить важный поезд (возможно, сочувствуя мерзнущим в вагонах солдатам); мастер хочет скорее отремонтировать ставший аварийно-опасным участок дороги; кондукторов не хватает, но не ставить же под угрозу перевозки! Все вроде бы торопятся сделать дело, но из-за этого пренебрегают инструкциями – и гибнут десятки людей. Затем выясняется, что для обвинения руководителей дороги нет формальных оснований (а начальников рангом помельче не трогают, потому что общественному мнению нужны звучные имена), – и начинаются административно-судебные «выкрутасы», направленные на то, чтобы «хоть что-то дать», дабы успокоить общественность. А тут война (ну, как обычно!), и исполнять приговор нецелесообразно, а по окончании ее даже как-то и неудобно. Но Великий Реформатор (без малейшей иронии!) неожиданно выясняет, что он не властен над судом, и все-таки «что-то надо дать». В итоге двухнедельное сидение адмирала под арестом в роскошной гостинице «Европейская» (Чихачев, находясь в столице, проживал именно там) и ночевки крупного железнодорожного чиновника на гауптвахте символизируют торжество независимого правосудия.

А люди-то погибли…

«Кто, без намерения учинить убийство, дозволит себе какое-либо действие, противное ограждающим личную безопасность и общественный порядок постановлениям, и последствием оного, хотя и неожиданным, причинится кому-либо смерть, тот за сие подвергается заключению в тюрьме на время от двух до четырех месяцев…»

«Уложение о наказаниях уголовных и исправительных», ст. 1466

«Близь станции Бирзулы возвышается известная по своему печальному событию «Тилигульская насыпь». Внизу оврага – большой крест, обнесенный палисадником, указывает на то место, где схоронены несчастные жертвы наших железнодорожных порядков. В настоящее время по этой полукруглой насыпи проходят поезда довольно тихо».

А. Ф. Иванов «Веселый попутчик», 1889

29. Оправдать виновного

(суд над крестьянами Финогеновым и Волковой по обвинению в убийстве мужа последней, Российская империя, 1877)

Известно множество случаев, когда коллегия присяжных оправдывала заведомо виновного человека: под влиянием эмоций, из сочувствия, а то и в знак протеста. Судьи ничего не могли с этим сделать – апеллировать на оправдательный вердикт присяжных закон не разрешал. Как известно, «лучше оправдать виновного, чем осудить невинного». Вот именно! Только в одном случае суд мог не согласиться с присяжными – если судьи были единогласно убеждены, что невиновному вынесен обвинительный вердикт. Случаев таких было очень мало, но они были.

«Талантливый представитель председательского произвола»

По меньшей мере, один из них связан с популярнейшим московским судьей Евгением Романовичем Ринком. Это имя сегодня никто, кроме специалистов (и теперь вас, уважаемый читатель), не знает, а когда-то оно гремело. Современники писали о Ринке много, на рубеже веков вышла даже отдельная небольшая книжечка «Отзывы газет о деятельности бывшего товарища председателя Московского окружного суда Евгения Романовича Ринка, ныне присяжного поверенного». Среди писавших газетчики первой величины: Влас Дорошевич, Александр Амфитеатров, Антон Чехов. Предоставим им слово.

Александр Амфитеатров: «Ринк был, несомненно, одним из самых сложных людей, каких случалось мне близко знать в моей жизни. Добр он был беспредельно, но не знаю, любил ли он тех, к кому был добр. Вечно искал человека себе по душе и то и дело влюблялся в каждую новую свою находку до страсти, до самоотвержения, но с такою же легкостью терял людей по первому в них разочарованию. Был очень религиозен, православно религиозен, и кругом «вольтерианец». Был юрист строгой моральной закваски – и не поручусь, много ли он уважал право, которому служил, да, пожалуй, и мораль, которую внушал. Потому что прорывались у него сквозь мирный пепел добродетельных настроений вспышки истинно мефистофельские».

Влас Дорошевич: «В зале ни души.

Но вот начались прения. И рассыльные летят в буфет, в советскую (помещение в суде, использовавшееся для различного рода совещаний. – А.К.), по коридорам.

– Сейчас резюме Ринка!

Присяжные поверенные, помощники, публика бегут сломя голову.

Зал в несколько минут набит битком.

Ринк устало откидывается на красную бархатную спинку огромного кресла, закрывает глаза и начинает…

Это был человек среднего роста, худощавый, с умным, ироническим лицом, с маленькой черной бородкой надвое.

Салонный Мефистофель. ‹…›

Вмешательство в суд он называл:

«Топтаньем грязными ногами там, где должна творить чистая судейская совесть».

Он никому не давал самодурствовать в суде:

– Я сам буду в нем самодурствовать.

С точки зрения общественной это был самый талантливый представитель председательского произвола».

Мемуарист Е. И. Козлинина, подробный и талантливый, хотя и весьма пристрастный бытописатель Московского суда на протяжении полувека его истории, дает Ринку такую характеристику: «Он не только судил, но и каждым своим нервом переживал всякое попадавшее в его отделение дело, и, всегда умело им освещенное, оно являлось не отдельным эпизодом из жизни того или другого обвиняемого, а всегда страницей из жизни той или другой общественной среды, среди которой протекали жизнь и деятельность обвиняемого. Поэтому-то зал заседаний Третьего отделения всегда был переполнен публикой, и вся Москва отлично знала те дни, в которые заседает Е. Р. Ринк, совершенно безразлично от того, какие дела будут у него рассматриваться – мелкие или крупные. И никто не умел обставить так торжественно крупные процессы, как это ухитрялся делать Евгений Романович».

После отставки он подался в адвокатуру, куда его принимать не хотели. Московский совет присяжных поверенных ему отказал, пришлось записываться в Киевский округ. Действительно, мало кто из судей так «оттаптывался» на адвокатах, как Ринк. На первый взгляд, удивительно: сам имевший, как будет показано далее, ярко выраженный оправдательный уклон, он, казалось бы, должен был высоко ценить адвокатов; но нет. И Амфитеатров, друживший с Ринком, и Дорошевич, его недолюбливавший, полагают, что Евгений Романович во всем, что он делал, более всего стремился быть на виду, хотел нравиться, и это, помимо прочего, заставляло его ревниво набрасываться, вышучивать и высмеивать тех, кто перетягивал внимание на себя. Неудивительно, что объектами особой его неприязни были два главных московских «златоуста» – Плевако и Шубинский.

Как адвокат он не состоялся. Весьма вероятно, что именно неспособность раскрывать свои таланты в суде на равных, а не с «мефистофельской» высоты председательского кресла, стала причиной его адвокатских неудач. Но как судья он оставил ярчайший след в истории российского правосудия, и вот один из многочисленных тому примеров.

Апеллировать на решения присяжных, как уже говорилось выше, было нельзя, можно было только подавать кассационную жалобу на процедурные нарушения в Сенат. Иногда Сенат соглашался с тем, что они были допущены, и отправлял дело на новое рассмотрение, но часто давал жалобщикам от ворот поворот. И только в одном случае вердикт мог быть оспорен самим судом, рассматривавшим дело:

«818. Если суд единогласно признает, что решением присяжных заседателей осужден невинный, то постановляет определение о передаче дела на рассмотрение нового состава присяжных, решение которых почитается уже, во всяком случае, окончательным».

Судебные уставы 20 ноября 1864 года

Нетипичная семья

В районе села Зыково (ныне Савеловский район Москвы), на одной из дач на втором этаже в двух небольших комнатах проживала не вполне обычная семья: Лукерья Волкова с мужем и любовником Финогеновым и двумя детьми – старшим семи лет от мужа и младшим пяти лет от Финогенова. Источником средств к существованию были для них еще несколько дач, которые они сдавали жильцам в аренду (нелишне напомнить, что крупные города в последней четверти XIX века охватил настоящий «дачный бум»). Волков всецело посвящал себя главному увлечению всей своей жизни – употреблению внутрь горячительных напитков – и против Финогенова ровным счетом ничего не имел, чего не скажешь о последнем, ревновавшем его если не к женщине, то уж точно к комнате и доходам. Однажды утром Волков был обнаружен мертвым на своей половине этажа с переломом восьми ребер. По мнению экспертов, переломы не могли быть получены в драке, так как покойный, хоть и был накануне мертвецки пьян, не смог бы с подобными травмами подняться по крутой лестнице на второй этаж; следовательно, он был убит в своей либо соседней комнате.

Волкова и Финогенов согласно показали, что накануне вечером Волков явился домой своим ходом, лег спать, а утром был обнаружен мертвым; впрочем, ничего другого никто от них и не ожидал. Решающее значение для дела, таким образом, приобретали показания маленьких детей. Старший мальчик на следствии признался, и позже на суде оба ребенка это показание дословно повторили, что ночью он, спавший с отцом в одной комнате, проснулся от отцовских хрипов и криков матери. На лежащем на полу Волкове сидел Финогенов и давил ему на грудь, а Волкова кричала: «Что ты делаешь, оставь его!» Поскольку показания единственных свидетелей полностью согласовались с выводами экспертизы, присяжные вынесли вердикт: «Виновны». И вот тут началось самое интересное…

Самое интересное

Ринк обратил внимание на то, что мальчики произносили свои ответы как бы заученно, и у него сформировалось убеждение, что это результат воздействия на детей соседей, с которыми их оставили, т. к. подозреваемые были немедленно арестованы и до суда содержались под стражей. Он убедил в этом других судей – Ранга и Булыгинского, – и они постановили, что вердиктом присяжных обвинены невиновные. Любопытно, что публика и сами присяжные встретили это решение рукоплесканиями.

Далее описавшая этот случай Е. И. Козлинина рассказывала: естественно, что после такого приговора и Волкова, и Финогенов были выпущены на свободу, и дети снова поселились с матерью и ее сожителем. Когда же три месяца спустя это дело было снова назначено к слушанию и дети были доставлены в заседание, они отвечать суду что-либо отказывались и в ответ на все расспросы только всхлипывали. Суду пришлось не принимать во внимание их показания, и таким образом в деле ничего, кроме выводов экспертизы, хотя и категорических, но для суда неокончательных, не осталось. К тому же в памяти судей было еще очень свежо другое дело, незадолго перед тем слушавшееся в Круглом зале, когда крестьяне целой деревни обвинялись в том, что они до смерти избили конокрада. Врачебной экспертизой по тому делу было установлено, что у убитого были сломаны в двух местах шейные позвонки, что, по мнению экспертов, должно было повлечь за собой немедленную смерть. Однако свидетельскими показаниями было установлено, что убитый после нанесенных ему побоев вскочил, вбежал в кабак, выпил косушку водки, закусил ее ветчиной с куском хлеба и только после этого, уходя из кабака, упал у входной двери и от полученных ранее повреждений умер. Следовательно, смерть его наступила не так уж быстро, как должна была наступить, по мнению врачей.

Этот весьма веский пример и приводился защитой по делу Волковой и Финогенова. Почему было не допустить, что Волков, избитый на улице и, будучи сильно пьян, сделав последнее усилие, взобрался по лестнице и тут же умер? Такое предположение казалось вполне вероятным, а поскольку в деле больше не осталось никаких улик, новый состав присяжных заседателей оправдал обоих обвиняемых.

Ох, как трудно разделить оптимизм Екатерины Ивановны! Разумеется, делать заочные выводы, не имея под рукой материалов дела, – занятие неблагодарное, но уж больно многое тут «не вяжется»; поэтому отважимся высказать некоторые соображения.

Некоторые соображения

Во-первых, если Волкова сильно избили где-то на улице, то почему не приняты меры к отысканию участников избиения? А если меры приняты, а участники не найдены, то почему это не стало косвенным аргументом в пользу того, что драки не было? Да и, судя по всему, обвиняемые в своих показаниях не утверждали, что Волков явился сильно избитым, и – главное (это, видимо, не отмечено в акте экспертизы) – трудно предположить, что эксперты не отметили бы раны и гематомы, которые обычно сопровождают уличную драку «на почве внезапно вспыхнувшей неприязни». В данном случае, судя по всему, можно было констатировать переломы не от избиения, а от сдавливания грудной клетки, и смерть, скорее всего, наступила от асфиксии, а переломы – не причина смерти, а следствие способа удушения, с чем полностью согласуются первичные показания мальчиков.

Станция «Зыково»

Во-вторых, у Финогенова был мотив: Козлинина пишет, что Финогенов «неоднократно выражал желание, чтобы Волков умер, так как у Лукерьи в Зыкове было пять дач, которые он надеялся, сделавшись ее мужем, прибрать к рукам».

В-третьих, то, что мальчики изменили показания (точнее, отказались их давать) после трех месяцев жизни с обвиняемыми, должно скорее навести на мысль, что с ними «поработали».

Случай же с конокрадом, видимо, сильно повлиявший на суд, трудно принимать всерьез: в его избиении принимала участие вся деревня, причем именно с целью убить; дело это обычное, есть много подобных примеров. Дело в том, что с точки зрения крестьян конокрад был не вором, а практически убийцей, причем целой семьи, которая неизбежно пойдет по миру из-за исчезновения лошади-кормилицы; потому-то пойманного конокрада действительно били все (своего рода круговая порука) и именно до смерти. Показания «свидетелей» в этой ситуации имеют небольшую ценность; вероятно, крестьянское правосознание предполагало, что если конокрад после избиения встал, выпил и закусил, то в убийстве они не виновны. При таком убеждении хорошо знакомый любому крестьянину образ курицы, способной некоторое время бегать с отрубленной головой, вполне мог подсказать нужные показания. Тем более что избитый конокрад, который не бросился убегать, а остался тут же в кабаке в окружении желающих ему смерти, как-то не вяжется с инстинктом самосохранения. Разумеется, возможности человеческого организма разнообразны, но приводить подобный более чем сомнительный случай для опровержения выводов экспертизы по совсем непохожему случаю вряд ли уместно.

Похоже, суд руководствовался «внутренним убеждением» и сумел, вопреки логике, передать его присяжным. Произошло ли это от горячей приверженности принципу «сомнение в пользу обвиняемого», или потому, что Евгений Романович оказался заложником своей страсти к эффектности, к вниманию публики, к тезису «мой суд, и я сам буду в нем самодурствовать», – не нам решать.

30. «Ее теперь возведут в героини…»

(процесс Веры Засулич, Российская империя, 1878)

В истории российского пореформенного суда вряд ли найдется дело, по своему общественному резонансу сопоставимое с делом о покушении молодой женщины по имени Вера Засулич на петербургского градоначальника генерала Ф. Ф. Трепова. Оно и сегодня иной раз служит предметом для спора; а тогда, без малого полтора столетия назад, оно буквально раскололо общественное мнение…

6 декабря 1876 года в Петербурге, на площади перед Казанским собором, произошла значительная (около 200 человек) демонстрация под лозунгом «Земля и воля!». Основу демонстрантов составила учащаяся молодежь. С речью типично народнического содержания выступил Г. В. Плеханов. Полиция и патриотически настроенные добровольцы из публики разогнали это собрание, были произведены многочисленные аресты. Среди схваченных полицией был участник народнического движения, бывший студент Архип Петрович Емельянов (псевдоним Алексей Степанович Боголюбов), который не участвовал в демонстрации, но имел при себе револьвер (по его словам, он в тот день ходил в тир учиться стрелять), которым он попытался воспользоваться при задержании.

Основание для мести

Приговор суда был крайне суровым: пятерых заключенных приговорили к длительным срокам каторги, большинство к ссылке на поселение в «места отдаленные»; только двое были оправданы. А. С. Боголюбов получил 15 лет каторги. Его защитник подал кассационную жалобу. На нее еще не был получен ответ, то есть приговор еще не вступил в законную силу, когда в доме предварительного заключения Боголюбов по приказу инспектировавшего учреждение генерала Трепова за дисциплинарную провинность был подвергнут наказанию розгами. Помимо того, что повод был вздорным (Боголюбов якобы не снял шапку при повторной в течение нескольких минут встрече с градоначальником в прогулочном дворе), наказание и формально было незаконным, так как Боголюбов еще не мог считаться каторжником, а только для них по закону 1863 года сохранялись розги как мера уголовного наказания.

Распоряжение Трепова вызвало громкие протесты других заключенных, и известие о нем довольно быстро распространилось по столице. О наказании Боголюбова писали газеты (в частности, популярные «Голос» и «Новое время»), и, хотя фамилия отдавшего приказание о порке не называлась, скрываясь под формулировкой «один из представителей администрации в Петербурге», для жителей города, недолюбливавших Трепова за грубость и резкость, она не была секретом. Особенное волнение эта новость вызвала в революционных кругах.

Вере Засулич в это время было 27 лет. Дочь бедного польского дворянина, умершего, когда ей было три года, она помыкалась по дальним родственникам и, окончив недорогой пансион, приняла участие в деятельности организации «Народная расправа», созданной Сергеем Нечаевым. Несмотря на то, что непосредственно в нечаевский кружок Засулич не входила, она была арестована и около двух лет находилась в заключении, а затем без суда, в административном порядке была сослана «в места не столь отдаленные» – Новгородскую губернию, а затем в Тверь. Уже в ссылке задержана за распространение нелегальной литературы и сослана подальше, на север Костромской губернии. По окончании ссылки поселилась в Харькове, а затем в Киеве, где приняла участие в подготовке крестьянских волнений, а после неудачи нелегально (ей было запрещено проживание в столицах) выехала в Петербург.

Известие о расправе над Боголюбовым, которого она, вопреки многочисленным легендам, никогда не встречала, застало ее в Киеве. Мысль о том, что за издевательство над молодым человеком необходимо отомстить, с тех пор ее не покидала. Приехав в Петербург и узнав от товарищей, что Боголюбов отправлен на каторгу, а Трепову за него никто так и не отомстил, Засулич решается на покушение. 5 февраля 1878 года, через полгода после «боголюбовской истории», она приходит на прием к градоначальнику и в присутствии большого количества офицеров, чиновников и посетителей выстрелом из револьвера тяжело ранит его; при этом она даже не пытается скрыться.

Государственные соображения

Министру юстиции графу К. И. Палену, искавшему возможности реабилитироваться перед императором за «конфуз» с только что прошедшим делом народников («Процесс 193»), под влиянием прокурора Петербургской судебной палаты А. А. Лопухина пришла в голову мысль вывести Веру Засулич на открытый процесс с участием присяжных, подав это дело как акт личной мести, не имеющей политической подоплеки. Ввиду этого она была обвинена в умышленном убийстве, а не в покушении на представителя власти. Как показало последующее развитие событий, передача дела на рассмотрение присяжных была первой, но далеко не последней ошибкой организаторов процесса.

Вторым неудачным решением с точки зрения поставленной задачи – получения обвинительного приговора, вытекающим из первого, было то, что в процессе председательствовал А. Ф. Кони. Вопреки распространенному убеждению, выдающийся российский юрист поступку подсудимой не симпатизировал (как не симпатизировал он и поступку Трепова). Он предупреждал Палена о том, что не уверен на все 100 процентов в обвинительном вердикте присяжных и предлагал перенести процесс на летнее время, когда к нему не будет приковано такое общественное внимание. Но Анатолий Федорович был судьей справедливым, поборником независимости суда, ничуть не склонным прислушиваться к начальственным указаниям, если они на эту независимость покушались. Когда начавший паниковать министр предложил Кони допустить какую-нибудь процессуальную ошибку, чтобы иметь в случае чего повод для кассации приговора, председатель суда решительно отказался, заявив: «Председатель – судья, а не сторона, и, ведя уголовный процесс, он держит в руках чашу со святыми дарами. Он не смеет склонять ее ни в ту, ни в другую сторону – иначе дары будут пролиты».

Тайное общество «Народная расправа» было создано в 1869 году радикально настроенным народником Сергеем Нечаевым. После убийства одного из участников пятеркой под руководством самого Нечаева по ложному обвинению в работе на полицию организация была раскрыта, и состоялся большой процесс («Процесс 87»). Под впечатлением этой истории Ф. М. Достоевский создал роман «Бесы».

Большие сложности возникли с кандидатурой обвинителя. Один за другим от этой роли отказались два товарища прокурора окружного суда. По «остаточному принципу» выбор пал на Константина Ивановича Кесселя. Упрямый, но при этом слабохарактерный, «хороший «статист» и знаток следственной части» (А. Ф. Кони), Кессель не был ни сильным оратором, ни ярким юристом. Выбор этого человека, пусть и отчасти вынужденный, на роль обвинителя в подобном процессе стал третьей ошибкой его организаторов.

Владимир Иванович Жуковский, «умный, образованный и талантливый Мефистофель петербургской прокуратуры», по характеристике А. Ф. Кони, заявил, что его участие в этом откровенно политическом деле может неблагоприятно сказаться на его брате, эмигранте, живущем в Женеве. Другой товарищ прокурора, Сергей Аркадьевич Андреевский, в качестве условия своего участия в процессе потребовал разрешения критически отзываться о поступке Трепова, на что Пален и Лопухин категорически не согласились. Оба юриста после этого ушли в адвокатуру.

Первую же крупную оплошность Кессель допустил в самом начале процесса. По закону из 29 явившихся присяжных сторонам можно было отвести 12 кандидатур, по шесть – обвинителю и защитнику. Если одна из сторон не полностью использовала право отвода, оно переходило другой стороне. Желая произвести на присяжных впечатление прокурора, уверенного в своей победе, Кессель своим правом отвода не воспользовался вообще, и защитник получил возможность «выбраковать» 12 человек; этой возможности он не упустил.

Защита и присяжные

За несколько дней до начала процесса, будучи вызвана в суд для получения обвинительного акта, Вера Засулич, до этого отказывавшаяся от защитника, объявила, что поручает свою защиту присяжному поверенному Александрову. До этого процесса Петр Акимович Александров имел некоторую известность как судебный обвинитель, но значительно уступал ею Кони, Громницкому и другим признанным мэтрам прокуратуры. Адвокатом он стал недавно, уйдя с государственной службы в 1876 году, попав в немилость после яркого выступления в поддержку свободы печати по нашумевшему делу Суворина и Ватсона. Александров страстно хотел защищать Веру Засулич. Своим новым коллегам он говорил: «Передайте мне защиту Веры Засулич, я сделаю все возможное и невозможное для ее оправдания, я почти уверен в успехе». Получив от процессуального соперника неожиданный подарок, он безукоризненно выбрал необходимую ему коллегию присяжных: из 11 отведенных присяжных – девять купцов и два высокопоставленных чиновника. Александров был уверен, что купцы второй гильдии – а таких среди кандидатов в присяжные было десять – признают его подзащитную виновной без малейших колебаний. Мелкое же и среднее столичное чиновничество, небогатое и незнатное, было гораздо более независимым в своих суждениях; кроме того, Трепов был в его кругах весьма непопулярен.

В результате в жюри входили семь мелких и средних чиновников 7–12-го классов, помощник смотрителя духовного училища, ювелир, студент, мелкопоместный дворянин и всего один купец. Чрезвычайно важное с точки зрения понимания позиции присяжных в этом процессе событие произошло накануне его открытия, вечером 30 марта. Присяжные через судебного пристава спросили председательствующего, «не следует ли им ввиду важности заседания надеть фраки, у кого есть и белые галстуки», то есть одеться наиболее торжественным образом. Этот необычный вопрос недвусмысленно свидетельствует о том, что еще до начала процесса присяжные прониклись осознанием исключительности события, в котором им предстояло участвовать. Вероятно, они уже предчувствовали, что им предстоит войти в историю, и это самым непосредственным образом скажется на их решении; иными словами, вынося вердикт, каждый из них мог вслед толстовскому князю Андрею думать: «Вот он, мой Тулон!»

Суд идет

31 марта 1878 года, в 11 часов утра, открылось заседание Петербургского окружного суда по делу В. И. Засулич. Когда председатель спросил подсудимую, признает ли она себя виновной, та ответила «Я признаю, что стреляла в генерала Трепова, причем могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично».

Речь обвинителя К. И. Кесселя началась с призыва, обращенного к судьям и присяжным заседателям, не обращать внимания на «усилия поставить дело на пьедестал», иными словами – сосредоточиться на деле без учета общественной атмосферы вокруг него. Затем он перешел к доказательству чрезвычайно важного для обвинения тезиса: подсудимая, вопреки ее заявлению на суде, стремилась убить генерала Трепова. В качестве основных доказательств он перечислил следующие: 1) для покушения Засулич был приобретен револьвер большой убойной силы, при том что револьвер более слабый у нее уже был; 2) обвиняемая, дипломированная акушерка, хорошо знакомая с анатомией, стреляла в левый бок, и рана только по случайности не была смертельной. Предвидя возражение защитника, что у Засулич была возможность стрелять прямо в сердце, Кессель предположил, что она не сделала этого из опасения, что Трепов успел бы в этом случае среагировать. Более подробно обвинитель остановился на том, почему выстрел был только один: по его мнению, это объяснялось растерянностью, охватившей покушавшуюся после первого выстрела.

Вероятно, тактической ошибкой Кесселя было то, что он отказался от анализа мотивов Засулич, заменив его пространными рассуждениями о том, что никакие мотивы не могут оправдать подобных действий. В его интерпретации обвиняемая присвоила «своим взглядам те последствия, которые имеет только судебный приговор», в чем заключается чрезвычайная общественная опасность и безнравственность такого рода поступков.

Речь Кесселя была во всех отношениях неудачной. Громоздкая, неэмоциональная, переполненная повторами, она к тому же была в значительной степени не произнесена, а прочитана. Предъявив улики, допускающие различные интерпретации, чем не преминет воспользоваться его процессуальный противник, товарищ прокурора, исполняя предписание начальства, не упомянул о вещах серьезных и несомненных, например, не привел имевшиеся у полиции сведения об участии Засулич в революционной деятельности на Украине и связях с революционерами Петербурга.

Затем наступила очередь П. А. Александрова. С первых слов он заявил основную линию защиты: «Не в фактах настоящего дела, не в сложности их лежит его трудность; дело это просто по своим обстоятельствам, до того просто, что если ограничиться одним только событием 24 января, тогда почти и рассуждать не придется… Дело в том, что событие 24 января не может быть рассматриваемо отдельно от другого случая: оно так связуется, так переплетается с фактом совершившегося в доме предварительного заключения 13 июля, что если непонятным будет смысл покушения, произведенного В. Засулич на жизнь генерал-адъютанта Трепова, то его можно уяснить, только сопоставляя это покушение с теми мотивами, начало которых положено было происшествием в доме предварительного заключения».

«По странной аберрации чувства я питал совершенно незаслуженную симпатию к этому угрюмому человеку. Мне думалось, что за его болезненным самолюбием скрываются добрые нравственные качества и чувство собственного достоинства. Но я никогда не делал себе иллюзий относительно его обвинительных способностей. Поэтому и увидев совершенно убитый вид Кесселя, я немало удивился выбору Лопухина и живо представил, какую бесцветную, слабосильную и водянистую обвинительную речь услышит Петербург, нетерпеливо ждавший процесса Засулич» (А. Ф. Кони о Кесселе).

Воспользовавшись тем, что Кессель упирал в своем выступлении не только на противозаконный, но и на безнравственный характер поступка Засулич, Александров парирует: «Характерные особенности нравственной стороны государственных преступлений не могут не обращать на себя внимания. Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести. Государственное преступление нередко только разновременно высказанное учение преждевременного преобразования, проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время».

Центральную часть речи адвоката составила подробная реконструкция процесса нарастания в сознании Засулич чувства огромной несправедливости, совершенной в отношении того, кого она считала товарищем по несчастью. Здесь Александров достигает такой степени убедительности, таких ораторских высот, что в один из моментов его речь прерывается громом аплодисментов и криками «Браво!». В изложении адвоката действия его подзащитной приобретают черты не мести («Месть обыкновенно руководит личными счетами с отомщаемым за себя или близких… Месть стремится нанести возможно больше зла противнику»), но акта высокой справедливости, вынужденной заменить собой молчащее формальное правосудие.

В финале речи Александров фактически поставил присяжных перед дилеммой: вынести обвинительный вердикт означает оправдать поступок Трепова. «Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым на весах общественной правды, если для блага общего, для торжества закона, для общественности нужно призвать кару законную, тогда да совершится ваше карающее правосудие! Не задумывайтесь!»

Вера Засулич

В противовес бесцветной речи товарища прокурора выступление Петра Акимовича было психологически великолепно проработано и ораторски превосходно исполнено. Очень многие его положения логически уязвимы, но присяжные, увлеченные сознанием значительности происходящего, эмоциональным состоянием зала, трогательным видом подсудимой, испытывающие понятную неприязнь к Трепову и отнюдь не вдохновленные аргументами Кесселя, были на его стороне. Если какие-то сомнения у них и оставались, их развеял председатель суда.

«Невиновна!»

Согласно действовавшим процессуальным нормам, перед вручением присяжным листа с вопросами, на которые им предстоит ответить, председатель произносил так называемое резюме, своеобразную инструкцию. Резюме Кони по делу Засулич может быть отнесено к выдающимся образцам жанра с точки зрения доступности, логичности и последовательности изложения. Однако в самом конце своего выступления Анатолий Федорович произнес слова, которые впоследствии станут предметом для жарких дискуссий: «Если вы признаете подсудимую виновною по первому или по всем трем вопросам, то вы можете признать ее заслуживающею снисхождения по обстоятельствам дела. Эти обстоятельства вы можете понимать в широком смысле. К ним относится все то, что обрисовывает перед вами личность виновного. Эти обстоятельства всегда имеют значение, так как вы судите не отвлеченный предмет, а живого человека, настоящее которого всегда прямо или косвенно слагается под влиянием его прошлого. Обсуждая основания для снисхождения, вы припомните раскрытую перед вами жизнь Засулич. Быть может, ее скорбная, скитальческая молодость объяснит нам ту накопившуюся в ней горечь, которая сделала ее менее спокойною, более впечатлительною и более болезненною по отношению к окружающей жизни, и вы найдете основания для снисхождения». Противники снисхождения преступнице считали, что этими словами Кони вольно или невольно подтолкнул присяжных к оправдательному приговору.

«Тому, кто не был свидетелем, нельзя себе представить ни взрыва звуков, покрывших голос старшины, ни того движения, которое, как электрический толчок, пронеслось по всей зале. Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы: «Браво! Ура! Молодцы! Вера! Верочка! Верочка!» – все слилось в один треск, и стон, и вопль. Многие крестились; в верхнем, более демократическом отделении для публики обнимались; даже в местах за судьями усерднейшим образом хлопали… Один особенно усердствовал над самым моим ухом. Я оглянулся. Помощник генерал-фельдцейхмейстера, Г. А. Баранцов, раскрасневшийся седой толстяк, с азартом бил в ладони. Встретив мой взгляд, он остановился, сконфуженно улыбнулся, но, едва я отвернулся, снова принялся хлопать…» – вспоминал через несколько десятилетий председатель суда, которого этот процесс сделал всероссийской знаменитостью.

Приговор был опротестован, а полиция попыталась вновь арестовать В. Засулич, но той удалось скрыться. Кессель принес протест в кассационный департамент Сената, указав на семь кассационных поводов, которые должны были, по его мнению, послужить основанием для отмены приговора. Сенат в подробно мотивированном решении отклонил шесть поводов, признав имевшим место и существенным один, касавшийся вызова свидетелей; он постановил приговор отменить и направить дело на новое рассмотрение в новгородский окружной суд. Однако, поскольку Засулич в руки российского правосудия более никогда не попадала, дело рассмотрено не было.

После дела Засулич власть более не пыталась придавать политическим процессам видимость уголовных и доверять вынесение решения по такого рода вопросам присяжным. Министр Пален был снят с должности и «сослан» в Государственный совет. А. Ф. Кони отказался добровольно уходить в отставку и был через некоторое время переведен в Санкт-Петербургскую судебную палату и поставлен во главе ее гражданского департамента (что было для специалиста по уголовному праву делом новым и непростым). Через месяц по окончании процесса, в мае 1878 года, были приняты два закона, ограничивавшие юрисдикцию суда присяжных и передающие все дела о государственных преступлениях на рассмотрение судебных палат, Особого присутствия Правительствующего Сената либо Верховного уголовного суда.

31. Струи Куры

(суд над братьями Чхотуа по обвинению в убийстве дворянки Андреевской, Российская империя, 1878)

«По тифлисскому делу не могу доныне отрешиться от глубочайшего убеждения, что оно кончилось печальною ошибкой, что пострадали невинные люди, указанные заблуждающейся народною молвой», – писал в конце 1880-х годов великий адвокат Владимир Спасович, всегда очень следивший за своими словами. Для того чтобы критиковать вступивший в законную силу приговор тщательно, с соблюдением всех необходимых процедур проведенного судебного разбирательства, он должен был иметь более чем веские основания…

Действующие лица

Эраст Степанович Андреевский, видный врач, доктор медицины, руководитель медицинской службы Кавказского корпуса, после кончины в 1872 году оставил своим детям значительное состояние. Злые языки (в частности С. Ю. Витте) приписывали его возникновение близкой дружбе доктора с наместником на Кавказе всесильным М. С. Воронцовым.

«Припоминаю также доктора Андреевского. Он был на Кавказе также во времена моего детства. Андреевский оставил о себе память на Кавказе не как «доктор», а как «доктор светлейшего князя Воронцова»; вследствие преклонных лет светлейшего князя Андреевский имел на него значительное влияние и проявлял это влияние не без корыстных целей. Когда же князь Воронцов покинул Кавказ, Андреевский приехал в Одессу и уже с очень округленным состоянием».

Витте С. Ю «Воспоминания»

В частности, дочери Нина и Елена получили в совместное владение недвижимость в разных местах Тифлисского уезда. По предложению мужа младшей, Елены, наследника абхазского престола князя Георгия Шервашидзе, управление имуществом было поручено Давиду Чхотуа, молодому человеку, хорошо знакомому с князьями Шервашидзе (он был молочным братом одного из них) и имевшему репутацию нигилиста.

В 1876 году сестры решили разделить имущество. Нина приехала в Тифлис и остановилась в доме своего зятя, где проживали и братья Чхотуа, Давид и Николай. Дом располагался на крутом берегу Куры. 22 июля вечером Нина пропала, ее платье и обувь были обнаружены аккуратно сложенными на берегу реки. На другой день ее тело было выловлено рыбаками из Куры на большом расстоянии от города. Версия о несчастном случае во время купания была практически сразу отвергнута следствием по целому ряду веских причин: на теле были чулки; девушка вряд ли рискнула бы спускаться в сумерках по очень крутой тропинке, покрытой грязью; Нина неоднократно высказывала недоумение в адрес тех, кто купается в грязной реке, и т. п. Вероятность того, что труп сам собой мог сплавиться до места обнаружения, также по ряду соображений оценивалась сыщиками как крайне низкая. Поскольку отсутствовали следы ограбления, изнасилования или еще какие-либо улики, наводящие на иные версии, следствие сосредоточилось на людях, живших в одном доме с погибшей. Помимо братьев Чхотуа это были повар Габисония, сторож Коридзе и садовник Мчеладзе.

Первоначально все арестованные отрицали свое участие в убийстве, но позже Коридзе и Мчеладзе показали, что видели братьев Чхотуа несущими к реке труп женщины. Следствие сочло, что у Давида Чхотуа имелся отчетливый мотив для убийства. По этой версии он питал неприязнь к покойной вследствие ее недоверчивого отношения к нему, выражавшегося не только в лишении его полномочий на участие вместо нее в разделе имущества, но и в устранении от управления доставшейся ей собственности.

Первая инстанция

27 февраля 1878 года Тифлисский окружной суд начал рассмотрение дела по первой инстанции. Братьев Чхотуа защищал князь Николай Вахтангович Орбелиани, выпускник юридического факультета Киевского университета, сын известного в Грузии поэта-романтика и правнук царя Ираклия II. Вероятно, находящийся под гласным надзором полиции «смутьян» Орбелиани и «нигилист» Давид Чхотуа, практически ровесники, были хорошо знакомы между собой. Любопытно, что бабушка погибшей Нины Андреевской по материнской линии также принадлежала к роду Орбелиани.

Обвинение выглядело очень серьезным. Против братьев было практически все: и мотив, и обстоятельства исчезновения Нины Андреевской, и показания свидетелей, и выводы медицинских экспертов, настаивавших на том, что на теле, выловленном из Куры, имелись признаки насилия. Тем не менее адвокаты сумели дать обвинению серьезный бой.

В ходе допросов многочисленных свидетелей и зачтения показаний нескольких отсутствующих лиц выяснилось, что многие пункты, выглядевшие убийственными для подсудимых в обвинительном заключении, утрачивают черты определенности. Во-первых, наличие конфликта между покойной и Давидом Чхотуа стало достаточно сомнительным. Во-вторых, представление о том, что Нина Андреевская никогда не отправилась бы купаться в Куре, было серьезно поколеблено показаниями знавших ее людей: у девушки был сильный характер с заметной авантюрной жилкой, да и о желании при случае искупаться она прямо говорила. Несколько свидетелей подтвердили показания Давида Чхотуа, согласно которым в вечер исчезновения Нины он отсутствовал на месте происшествия. Наконец, при допросе Мчеладзе и Коридзе, ключевых свидетелей обвинения, адвокатам удалось вскрыть условия их содержания под стражей, ясно наводившие на мысль о вынужденном характере их показаний.

Впрочем, если принять во внимание версию, широко обсуждавшуюся в Тифлисе, о том, что братья Чхотуа действовали в интересах князя Шервашидзе, намеревавшегося таким образом «округлить» земельные владения супруги, то изменение частью свидетелей своих показаний в пользу обвиняемых также может рассматриваться как результат планомерной закулисной работы. Баронесса Варвара Мейендорф, урожденная Шервашидзе, дружившая с сестрами, в своих воспоминаниях пишет: «По городу пошли сплетни, которые даже были напечатаны в некоторых газетенках, что организатором убийства был мой брат, который хотел избавиться от сестры жены, чтобы таким образом Эло (Елене Шервашидзе, урожденной Андреевской. – А.К.) досталась часть ее наследства».

Наиболее серьезными противниками защиты оказались в итоге медицинские эксперты. Они категорически отказывались признавать возможность несчастного случая при купании. Кроме того, обвинитель вроде бы достоверно показал, ссылаясь на особенности русла реки, что тело не могло само, без посторонней помощи, оказаться в месте его обнаружения.

В своем выступлении в прениях присяжный поверенный Орбелиани занял активную наступательную позицию. Он с самого начала заявил, что «…обвинению нужно было иметь известную сумму доводов и внутреннюю логическую между ними связь. Задача защиты – рассмотреть их. В этом отношении защите было бы, конечно, достаточно стать на отрицательную почву и сказать обвинению: докажи; но она не ограничится этим и со своей стороны докажет, что многое в обвинении коренным образом неверно, а целое поэтому рушится». Сформулировав логику следствия, выраженную в обвинительном акте, следующим образом: «Нина Андреевская утонуть не могла; Нина Андреевская умерла насильственной смертью; убить ее могли только домашние лица», Орбелиани шаг за шагом опровергал либо ставил под серьезное сомнение эту логику. В его речи, продолжавшейся всю вторую половину дня 4 марта, нашлось место и доказательствам того, что покойная как психологически, так и физически могла оказаться в реке по собственной воле, и ярко очерченным противоречиям в показаниях основных свидетелей, и обоснованным сомнениям в выводах экспертов. Завершая свое выступление, кн. Орбелиани назвал свою речь «бесцветной, сухой, но правдивой». Рискнем не согласиться с ним: по нашему мнению, это была практически образцовая защита, не упустившая, кажется, ни одного существенного момента, логичная и последовательная. Лишенная театральности речь адвоката в подобном деле, представляющем собой классическую криминалистическую загадку, к тому же обращенная не к присяжным, а к коронным судьям, была выстроена и произнесена наилучшим образом. Пожалуй, единственное слабое место ее заключалось в недостаточности судебно-медицинских познаний защитников, на чем и сыграло обвинение.

Если бы дело рассматривалось с участием присяжных, то, несмотря на заключение медиков, оправдательный вердикт был бы вполне возможен – в практике российского суда присяжных встречались и не такие оправдания. Но на Кавказе (как и в других районах империи с преобладанием «нетитульного» населения) институт присяжных заседателей не вводился, и дело заслушивала коллегия коронных судей с молчаливыми сословными представителями. Аргументы защиты показались им недостаточными для оправдательного приговора всем обвиняемым, и Давид Чхотуа и Габисония были приговорены к каторжным работам на 20 и 10 лет соответственно.

Апелляция

С обеих сторон последовали апелляционные протесты. Обвинение не устроил оправдательный приговор Николаю Чхотуа, защиту – обвинительный приговор двум другим подсудимым. Представлять интересы всех троих в заседании Тифлисской судебной палаты был приглашен Владимир Данилович Спасович.

«Королю российской адвокатуры» шел 50-й год. 12 лет – максимально возможный срок на тот момент – он был присяжным поверенным. Слава его была велика, ее определили выступления как на политических процессах, так и по чисто уголовным делам.

«…Почти всем его речам присущ научный прием разбора и установление методов исследования спорных обстоятельств и известная поучительность на почве обширных и разносторонних знаний в области естественных и гуманитарных наук, поднимающая защиту в высший порядок идей. Очень искусно споря против фактической стороны дела, но никогда не умаляя значения и силы злого деяния, приписываемого подсудимому, он обращал особое внимание на выяснение вопросов о том, что за человек обвиняемый и подходит ли содеянное им под то определение закона, на котором настаивает обвинитель».

А.Ф. Кони «Спасович В.Д.»

Никто ранее не задавался вопросами: почему был выбран именно Спасович и кто именно его пригласил? Никаких свидетельств, насколько известно, не существует, и здесь приходится вступать в область догадок. Спасович был не просто знаменит, это был выдающийся мастер сочетания логики и научных данных, непревзойденный специалист в делах, где обвинение строилось на сложной и спорной экспертизе. Незадолго до «тифлисского дела», в январе 1876 года, он добился оправдания своего подзащитного в абсолютно, казалось бы, бесперспективном деле – сын крупного польского банкира Станислав Кроненберг обвинялся в истязании приемной семилетней дочери. Умело разобрав противоречия в мнениях экспертов, критически оценив свидетельские показания, нарисовав убедительный психологический портрет Кроненберга и дав подробную трактовку вопроса о пределах родительской власти, Спасович сумел убедить присяжных, что перед ними не злодей, а импульсивный, порывистый человек, руководствовавшийся благими намерениями, но в силу характера превысивший пределы воспитательных норм. Общественная репутация адвоката сильно пострадала, о деле неприязненно высказались Достоевский и Салтыков-Щедрин, но юристы не могли не оценить высочайшего уровня профессионализма, на который поднялся Спасович в этом процессе. Тянет предположить, что Владимира Даниловича пригласили именно в связи с тем, что, несмотря на всю кажущуюся несхожесть двух дел, защитнику Давида Чхотуа предстояла схожая работа: экспертиза, психологический портрет, поиски логических нестыковок в версии обвинения. Если это так, то идею, скорее всего, подал практикующий юрист; не исключено, что им был первый адвокат Чхотуа Николай Орбелиани. А вот кому он или кто-то другой мог ее подать? Кто мог позволить себе пригласить в Тифлис «звезду столичной адвокатуры»? Давид Чхотуа был беден, по версии следствия перспектива лишиться скромного жалованья в 100 рублей в месяц была для него катастрофой. Очевидно, что Спасович выступать в этом деле бесплатно не собирался, он не был адвокатом-рвачом, но цену себе знал, да и оплата проезда и проживания сама по себе должна была составить определенную сумму. Насколько можно судить, в Тифлисе у Давида Чхотуа был один-единственный покровитель, который располагал достаточными средствами и связями, – Георгий Шервашидзе. Впрочем, повторимся – это не более чем предположение.

Георгий Шервашидзе с женой

Решительным шагом Спасовича стало приглашение в качестве эксперта защиты выдающегося специалиста в области судебной медицины, доцента юридического факультета Петербургского университета и заведующего кафедрой судебной медицины Военно-медицинской академии Ивана Максимовича Сорокина. Тот весьма резко оценил работу тифлисских медиков. Он даже получил от суда замечание за реплику: «Если бы с такими познаниями ко мне явились на экзамен мои студенты, то я им поставил бы неудовлетворительные оценки». Конечный вывод Сорокина, подробнейшим образом обоснованный им годом позже в специальной брошюре, состоял в следующем: он категорически не видит ни малейших оснований для сомнений в том, что Нина Андреевская захлебнулась, купаясь в реке: «В двух шагах от берега, где купалась Андреевская, находится водоворот, глубиною около четырех аршин (около 2,85 м. – А.К.); по всей вероятности, вошедши в воду, она попала в этот обрыв, и так как не умела плавать, то тотчас же захлебнулась и была увлечена быстрым течением воды. Андреевская, как особа очень полная, вероятно, осталась на поверхности и поплыла по течению без всяких затруднений; странно вовсе не то, что Андреевская не пошла ко дну, а то удивительно, как могло родиться недоверие к этому факту ввиду заявления рыбаков, что свежий труп Андреевской плыл по течению реки…»

Выступление Спасовича по делу братьев Чхотуа в заседании Тифлисской судебной палаты в конце ноября 1878 года сегодня изучается как выдающийся образец судебного красноречия.

«…Одной из лучших его речей является речь по делу об убийстве Нины Андреевской. Здесь умело и правильно распределен обильный доказательственный материал. Эта речь показывает большую подготовительную работу адвоката перед выступлением в суде. Обращает на себя внимание та часть выступления В. Д. Спасовича, где он полемизирует с медицинскими экспертами. Эта полемика свидетельствует о глубоком знании большого количества работ, посвященных специальным вопросам медицины. Несмотря на то, что в отдельных местах речь перегружена излишними подробностями, она является образцом глубокого и обстоятельного анализа судебных доказательств. Речь эта имеет большой теоретический и практический интерес, она свидетельствует об исключительно умелом оперировании косвенными доказательствами».

Сборник «Судебные речи известных русских юристов»

Характерно, что Владимир Данилович пошел тем же путем, что и его тифлисский предшественник – детальный, лишенный какой-либо цветистости разбор версии обвинения, построенный на строгой логике. Правда, было одно существенное отличие: Спасович гораздо четче выстроил свою защитную линию, которая в конечном итоге сводилась к доказательству естественной смерти Нины Андреевской в результате несчастного случая. «Я заявил, что, сообразуясь с условиями устройства и производства суда, я мог бы с полным основанием стоять на этой почве и, допуская, что могло совершиться удавление, утверждать, что виновность в нем подсудимых не доказана, не доказано их участие, что Нина А. может быть убита, но не они убийцы, что неведомые люди могли проникнуть в сад, спуститься в нем и сбросить с обрыва свою жертву в воду, что могли сторожить ее, когда она вошла в воду и стала купаться, и тогда ее удавили, и мало ли можно сделать подобных предположений, не совсем правдоподобных, но физически не невозможных. Но, господа судьи, я от этого средства отказываюсь, я его откидываю, как ненужное, я на ваших глазах сжигаю мои корабли.

Я становлюсь прямо и без колебаний на точку зрения суда и усваиваю себе следующую дилемму: 1) либо Н. Андреевская утонула случайно, и тогда уголовному правосудию нечего делать; 2) либо она убита и брошена потом в воду, но убита не кем иным, как домашними, и тогда в числе этих домашних были или как подстрекатели, или как физически виновные, или, по крайней мере, как пособники и укрыватели Д. Чхотуа и Габисония, но не Н. Чхотуа, который мог, по мнению суда, ничего не знать о преступлении и о котором мне придется говорить особо, по поводу прокурорского протеста. Поставив эту дилемму, я разрешаю ее прямо и ставлю как тезис, который я должен доказать и который я надеюсь доказать, тезис, в полной истине которого я глубоко убежден и который для меня яснее белого дня, а именно что Н. Андреевская, купаясь, утонула и что, следовательно, в смерти ее никто не виноват. Чтобы доказать этот тезис, пойдем за трупом Н. Андреевской с того момента, когда он отыскан в Караязе, проследим обратно тот путь, который был пройден этим трупом, дойдем до места на площадке, где найдено ее платье, до минуты, когда она рассталась с матерью, и до предшествовавших ее исчезновению обстоятельств, и при этом разборе фактов будем перебирать, как зерна в четках, все те из них, которые нанизаны одно на другое, как обвиняющие подсудимых улики. При разборе я надеюсь вас убедить, что ни одна улика не уцелеет, все они раскрошатся в мелкий песок; одни из них из фактов обратятся в противное тому – небылицы, другие получат смысл безразличных, третьи – сомнительных, и весь искусственно построенный замок обвинения превратится в марево, в мираж».

Так оно, в общем-то, и получилось. В чем Спасович, безусловно, превзошел молодого князя Орбелиани, так это в убедительности раскрытия полицейских махинаций на следствии и в оспаривании выводов экспертизы. Ему удалось вскрыть механизм, которым пользовались тифлисские «пинкертоны» в работе со свидетелями, и убедительно доказать ангажированность следователей, которые кто-то из карьеристских соображений, а кто-то под влиянием глубокого внутреннего убеждения в правильности версии убийства фактически фальсифицировали ряд важнейших показаний. Что касается заключений судебных медиков, то Владимир Данилович со ссылками на тогдашние европейские светила калибра Каспера, Майра и Тардье вслед за И. М. Сорокиным продемонстрировал крайнюю шаткость их выводов.

Развязка

Несмотря на убедительную работу эксперта и адвоката, судебная палата оставила приговор без изменения. Сегодня нам трудно понять, почему это произошло. Несомненно, решение окружного суда, подтвержденное судебной палатой, было неправильным: насколько мы можем судить, виновность Давида Чхотуа и повара Габисонии не была однозначно доказана в судебном заседании, и весомые сомнения в этой виновности нам сегодня очевидны. Весьма вероятно, была допущена судебная ошибка…

Баронесса Варвара Мейендорф, урожденная Шервашидзе, дружившая с сестрами Андреевскими и знавшая Чхотуа, в своих воспоминаниях писала: «Но, к сожалению, несчастный Чхотуа не смог предоставить никакого алиби, и, так как ни у кого не оставалось ни малейшего сомнения в том, что произошло именно убийство, он был приговорен к ссылке на 20 лет в Сибирь. Через много лет реальный убийца на смертном одре признался в преступлении, и невинная жертва была освобождена из Сибири. Так получилось, что я оказалась на том же теплоходе, на котором он возвращался из ссылки. Я была счастлива увидеть бедного парня, снова вернувшего свое честное имя. Я подошла к нему, обняла и расцеловала».

Увы, это в высшей степени маловероятно. В биографии Давида Чхотуа говорится, что срок каторги он отбыл полностью и из ссылки возвратился только в 1917 году; очевидно, это произошло по майской амнистии, под которую Чхотуа подпадал как лицо, достигшее 60-летнего возраста. Никакой информации о признании «истинного преступника» нам обнаружить не удалось; вполне возможно, Варвара Мейендорф что-то перепутала или приняла желаемое за действительное.

Несчастья продолжали преследовать Давида Чхотуа: значительная часть его рукописей, посвященных исследованию «Витязя в тигровой шкуре», которым он занимался в Сибири, исчезла… Известный советский ученый, академик С. Н. Джанашиа, издавший некоторые труды Чхотуа, так оценил его вклад в руставелеведение: «Взгляды Чхотуа являются отчасти плодом ее (поэмы. – А.К.) нового рассмотрения с точки зрения буржуазной культуры Европы, отчасти же они повторяют унаследованные по традиции, вырабатывавшиеся из поколения в поколение взгляды передовых кругов грузинской феодальной интеллигенции». Поэтому, заключает он, очерки Д. Чхотуа имеют, прежде всего, культурно-историческое значение; многие его соображения мы не можем разделить не только методологически, но и фактически, однако «автором высказываются и такие взгляды, с которыми современная руставелология должна серьезно посчитаться».

А нам осталась загадка, по уровню драматизма и таинственности вполне годящаяся в сюжеты незаурядного детективного сериала. Да вот только их создатели почему-то предпочитают истории выдуманные…

32. Вершина адвокатского красноречия

(дело крестьян села Люторичи, Российская империя, 1879)

По известному выражению Н. А. Некрасова, в 1861 году «Порвалась цепь великая, порвалась – расскочилася: одним концом по барину, другим по мужику!» По целому ряду причин крепостнические отношения, складывавшиеся веками и по меньшей мере в течение двух веков существовавшие в полном объеме, изживались медленно и во многих случаях болезненно. История пореформенного суда полна делами о спорах между помещиками и крестьянами по поводу земельных и долговых отношений. Часто это дела не гражданские, а уголовные: не видя возможности отстоять свое право на землю, действительное или мнимое, крестьяне прибегали к насилию в отношении помещиков, их управляющих и представителей государственной власти.

Одним из самых известных примеров подобного рода явилось дело по обвинению 34 крестьян села Люторичи Епифанского уезда Тульской губернии в оказании сопротивления должностным лицам при исполнении ими судебного решения. Оно рассматривалось в заседании Московской судебной палаты в городе Туле 17 декабря 1880 года.

Изнанка Великой реформы

Село Люторичи в дореформенные времена принадлежало одному из богатейших российских помещиков, правнуку Екатерины II графу Алексею Васильевичу Бобринскому. Типичный русский барин по своему образу жизни, он вместе с тем, в отличие от многих аристократов, «проживавших» свои состояния, был рачительным хозяином, что и проявилось в разделе земли после отмены крепостного права. Для понимания произошедшего необходимо напомнить, что размер надела освобождаемого крестьянина определялся его соглашением с помещиком. За выкуп помещик обязан был предоставить надел не меньше определенного законом размера, но имелась и другая возможность: крестьянин мог забрать гораздо меньший участок земли, явно не достаточный для ведения полноценного хозяйства, зато бесплатно. Особенно часто помещик стремился раздать такие наделы в Черноземье, где земля могла приносить высокие доходы, и, следовательно, сохранить в своих руках как можно больше пашен было для помещиков выгоднее, чем получить за них единовременный выкуп (в отличие от помещиков нечерноземных губерний, зачастую предпочитавших как можно больше земли превратить в деньги).

«Это был крупный, некрасивый человек, но с осанкою и манерами вельможи. Никто так не любил и не умел угощать, как он, и его приезды осенью в Покровское всегда сопровождались целым обозом разной снеди и пития. Он был очень умен и образован и считался выдающимся председателем собраний».

В. В. Мусин-Пушкин «Золотой век русской семьи. Шереметевы в судьбе России. Воспоминания. Дневники. Письма»

После отмены крепостного права граф, стремясь сохранить в своих руках как можно больше земли, убедил крестьян взять бесплатно так называемый «четвертной», или «кошачий», надел, в результате чего люторические крестьяне получили при разделе примерно по 3/4 десятины на душу мужского пола; за прошедшие полтора десятилетия эти наделы из-за прироста населения еще сократились. Поскольку крестьянские земли со всех сторон были окружены графскими, жителям села не к кому было обратиться с просьбой об аренде, кроме как к своему бывшему хозяину. Граф и его управляющие пользовались этим положением, сдавая земли в аренду на совершенно кабальных условиях и жестко взыскивая долги и неустойки через суд. Помимо этого, некоторые управляющие пользовались неграмотностью крестьян для извлечения дополнительных доходов в свой карман. Такое положение рано или поздно должно было закончиться взрывом.

Взрыв

22 апреля 1879 года судебный пристав Тульского окружного суда Прусаков явился в Люторичи для взыскания с крестьян по трем исполнительным листам более восьми тысяч рублей в пользу графа Бобринского и его управляющего Фишера. Крестьяне заявили, что эти деньги уже уплачены, и Фишер попросил отложить взыскание, но через две недели вновь пригласил пристава приехать для взыскания долгов. Когда пристав вместе с семью полицейскими чинами прибыл в Люторичи и попытался начать опись имущества, несколько сот крестьян, как мужчин, так и женщин, вооруженные камнями, палками и сельскохозяйственным инвентарем, оказали сопротивление, причем волостного старшину Ширяева довольно сильно избили. Приставу пришлось отступить, но он в тот же день уведомил прокурора окружного суда о происшедшем.

5 мая по вызову вице-губернатора в Люторичи прибыла военная команда – батальон Тверского полка в составе 400 вооруженных солдат. Группа чиновников под прикрытием взвода солдат направилась производить опись крестьянского имущества. Большая толпа крестьян окружила взвод, стала избивать переписчиков. В этот момент на колокольне раздался звон, один из крестьян ударил в набат. По словам начальника военной команды, «солдаты растерялись, не знали, что делать, так как приказано было употреблять оружие». На помощь окруженному взводу пришли остальные солдаты военной команды. Им удалось оттеснить крестьян. 19 «зачинщиков» были арестованы. На следующий день под угрозой применения оружия началась опись. Батальон оставался в Люторичах до 9 мая, когда опись была закончена.

Было произведено следствие. Поскольку сам факт противодействия исполнению решения суда не вызывал сомнений, следователь сосредоточился на определении круга подлежащих ответственности крестьян. Допросив пристава, полицейских, волостного старшину и деревенского старосту, а также сотских, он составил список обвиняемых общим числом 34 человека. Пятеро заявили о своей полной невиновности, а остальные отрицали участие в сопротивлении, но не отказывались от того, что на сходке решили не позволять приставу описывать имущество. По результатам следствия был составлен обвинительный акт, согласно которому семь крестьян обвинялись в бунте и приготовлении к нему (ст. 271 Уложения о наказаниях), а также составлении и распространении воззваний, подстрекающих к бунту (ст. 273–1); шесть крестьян – только в приготовлении к бунту и участии в нем; единственная женщина среди обвиняемых, солдатка Пименова, – в злостном противодействии исполнению начальственных предписаний (ст. 286); шестеро – только в подстрекательстве; а остальные 14 человек – в составлении бунтовщического воззвания (ст. 273–2 – имелось в виду решение крестьянской «сходки»).

Сотский – в XIX веке низший полицейский чин на селе. Выбирался крестьянами от 100–200 дворов. Следил за общественным порядком и пожарной безопасностью.

Суд

Поскольку дело слушалось после вступления в силу закона от 9 мая 1878 года, изъявшего из юрисдикции суда присяжных дела о преступлениях против представителей власти, то его рассмотрение осуществлялось особым судебным составом Московской судебной палаты с сословными представителями. Такой судебный состав образовывался из пяти коронных (т. е. назначаемых императором) судей и четырех представителей сословий: двух от дворянства (губернский предводитель дворянства и один из уездных предводителей) и по одному от горожан и крестьян. Голоса всех девяти членов такого суда были равны.

Судебные палаты в основном рассматривали апелляционные жалобы, но специально для рассмотрения в первой инстанции дел о государственных изменах, бунтах, посягательствах на представителей власти при судебных палатах образовывались так называемые особые составы.

Всех обвиняемых защищал Ф. Н. Плевако. К этому времени он уже десять лет занимался адвокатской практикой и стал, без преувеличения, одним из знаменитейших присяжных поверенных. Приняв на себя защиту крестьян совершенно безвозмездно и даже оплатив пребывание всех 34 человек в Туле в течение трех недель из своего кармана, Плевако в данном деле ни в коем случае не гнался за популярностью (как пишет известный адвокат и политический деятель, автор «Истории русской адвокатуры» Иосиф Владимирович Гессен: «Плевако никто не мог заподозрить в желании создать себе имя»). Для него участие в этом деле было глубоко принципиальным.

«Элемент общественного служения преобладал в деятельности Плевако. Он отдавал нередко оружие своего сильного слова на защиту «униженных и оскорбленных», на предстательство за бедных, слабых и темных людей, нарушивших закон по заблуждению или потому, что с ними поступили хотя и легально, но «не по Божью». Достаточно вспомнить… знаменитое дело люторических крестьян, выступление по которому Плевако было, по условиям и настроениям того времени, своего рода гражданским подвигом».

А. Ф. Кони «Князь А. И. Урусов и Ф. Н. Плевако»

«Он рвется наружу…»

С первых мгновений своей защитительной речи Плевако применяет свое знаменитое красноречие: «Документы прочитаны, свидетели выслушаны, обвинитель сказал свое слово – мягкое, гуманное, а потому и более опасное для дела; но жгучий и решающий задачу вопрос не затронут, не поставлен смело и отчетливо. А между тем он просится, он рвется наружу: заткните уши, зажмурьте глаза, зажмите мои уста – все равно он пробьется насквозь; он в фактах нами изученного дела; его вещают те заведенные порядки в управлении владельца деревни Люторичи, те порядки, которые я назову «картиной послереформенного хозяйства в одной из барских усадеб», где противоестественный союз именитого русского боярина с остзейским мажордомом из года в год, капля по капле, обессиливал свободу русского мужика и, обессилив, овладел ею в свою пользу».

Федор Плевако

Главный тезис всего выступления Федора Никифоровича заключается в том, что крестьян села Люторичи фактически спровоцировали на выступление против власти. По его словам, «крестьяне не могут жить наделом: работа на стороне и на полях помещика для них неизбежна, к ней они тяготеют, не как вольно договаривающиеся, а как невольно принуждаемые, – а в этом идея и смысл системы, практикуемой управляющим графских имений». И хотя юридически распределение земли произведено в соответствии с буквой закона, его дух, его нравственная составляющая, безусловно, нарушены. Фактически сложившееся положение привело к тому, что вместо свободных гражданских сделок между крестьянами и их бывшим владельцем налицо имелись откровенно кабальные отношения. В подтверждение этого тезиса защитник подробно проанализировал свыше 350 дел о долгах и неустойках, причитавшихся графу Бобринскому и его управляющему, за 12 лет. Из документов следовало, что за это время общая сумма крестьянских выплат по суду составила более 78 с половиной тысяч рублей. При этом условия договоров иначе как грабительскими назвать трудно: прогрессивно возрастающие неустойки; 100 % неустойки за неуплату малой части долга; изба, корова и лошадь в качестве залога.

Сильнейшим аргументом защиты явилось опротестование тезиса о том, что сам по себе факт крестьянской «сходки», принявшей решение противиться описи имущества, может быть квалифицирован как подстрекательство к бунту. «Частное лицо, получившее повестку о неправильном взыскании, имеет право думать само собой о незаконности иска и соображать, нельзя ли опротестовать опись. Деревенская община – юридическое лицо. Она думает на сходке, и, по условиям юридического лица, она иначе не может думать, как вслух и речами. Сильные голоса того и другого на сходке – это рельефные мысли думающей юридической личности; здесь пользование своим правом, здесь нет преступления».

Далее Ф. Н. Плевако перешел к подробнейшему разбору событий 3 мая. Он убедительно показал, что в противостоянии общины и властей первая всячески стремилась к мирному урегулированию вопроса, в то время как судебный пристав и его помощники своими действиями провоцировали эскалацию конфликта. Особо останавливается защитник на посягательстве крестьян на жизнь волостного старшины. Он анализирует двойственность положения этого человека и, соответственно, отношения к нему крестьян, а также его роль в предшествующих событиях: «Прошу вас припомнить, что старшина – сельчанин той же деревни. Он одновременно и некоторая власть, а вместе и свой человек, родня, сосед обвиняемых. Как старшина он мог принять за всех повестку, быть представителем юридического лица – деревни. В его показаниях есть места, из которых видно, что он, и никто кроме него, повинен в том, что повестка о вызове в суд была принята, а крестьяне не знали ни о суде, ни о решении. Он один настаивал на том, что крестьяне должны, но вместе с тем в его доме… не в меру другим, опись не производилась. Немудрено, что крестьяне смотрели на него, как на ренегата, продавшего и разорившего их, и боялись, что своими, в качестве представителя деревни, действиями он свяжет их и здесь, опять приняв повестку, сделает для них обязательными и непоправимыми все действия пристава. Крестьяне мешали ему быть их представителем, когда они сами хотят вступить в спор со взыскателем».

«Люди они, человеки!»

Говоря о подстрекательстве к сопротивлению власти, Ф. Н. Плевако достигает подлинных высот гражданственности и красноречия: «…Но подстрекатели были. Я нашел их и с головой выдаю вашему правосудию: они – подстрекатели, они – зачинщики, они – причина всех причин… Бедность безысходная, бедность – создание Фишера, одобряемое его владыкой, бесправие, беззастенчивая эксплуатация, всех и все доведшая до разорения, – вот они, подстрекатели!

Одновременно, потому что одинаково невыносимо всем становилось, вспыхнуло негодование люторовцев против бесцеремонного попирания божеских и человеческих законов, и начали думать они, как им отстоять себя. И за эту драму сидят теперь они перед вами. Вы скажете, что это невероятно… Войдите в зверинец, когда настанет час бросать пищу оголодавшим зверям; войдите в детскую, где проснувшиеся дети не видят няни. Там – одновременное рычание, здесь – одновременный плач. Поищите между ними подстрекателя. И он найдется не в отдельном звере, не в старшем или младшем ребенке, а найдете его в голоде или страхе, охватившем всех одновременно… Я дал вам массу материала, я вручил вам бездну условий и решений, достаточных свести с ума и спутать в расчетах разоренную деревню…»

Знаменитый адвокат закончил свое выступление необычной просьбой к суду: «Но если слово защиты вас не трогает, если я, сытый, давно сытый человек, не умею понять и выразить муки голодного и отчаянного бесправия, пусть они сами говорят за себя и представительствуют перед вами. О, судьи, их тупые глаза умеют плакать и горько плакать; их загорелые груди вмещают в себе страдальческие сердца; их несвязные речи хотят, но не умеют ясно выражать своих просьб о правде, о милости. Люди они, человеки!.. Судите же по-человечески!..»

Суд постановил снять с четырех наиболее решительно участвовавших в сопротивлении властям крестьян наиболее тяжкие обвинения и приговорил трех мужчин к четырем месяцам тюремного заключения, а солдатку Пименову – к штрафу в пять рублей. Остальные крестьяне были полностью оправданы.

Видный юрист и журналист Владимир Александрович Гольцев так описывал реакцию публики на приговор: «…В зале гремели рукоплескания взволнованных, потрясенных слушателей; мужики-подсудимые стали на колени… Крестьяне бросились благодарить защитника, из публики несчастным жертвам отвратительной корысти начали сыпаться деньги… В обществе до сих пор не прекращаются выражения сочувствия несчастным разоренным крестьянам и искреннего и признательного уважения к их талантливому защитнику… Так, в трактире купца Князева у Серпуховских ворот 30 декабря собралась компания в девять человек из мещан и крестьян, прочитала речь Ф. Н. Плевако… и до того была тронута, что тут же сделала складчину в пользу люторических крестьян, которую и препроводила затем к самому Ф. Н. Плевако, причем приложила бумагу с выражением ему искренней благодарности. Бедные люди жертвовали по два, по три рубля».

Если и бывает народное признание, то вот оно, перед нами!

33. Королева против

(дело об убийстве юнги Паркера, Великобритания, 1885)

Мореплавание всегда требовало от людей мужества, решительности и находчивости. По мере того как цивилизация все глубже проникала во все сферы общественной жизни, все чаще и чаще вставал вопрос: как далеко эти решительность и находчивость могут простираться? Спор этот во многом и сегодня не окончен, но все-таки кое о чем удалось договориться…

«Иногда они сбываются…»

В 1838 году Эдгар Аллан По закончил роман «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» (The Narrative of Arthur Gordon Pym of Nantucket). В первой его части описывается ситуация, в которой четверо выживших после бунта на корабле моряков вынуждены бросить жребий для того, чтобы определить, кому из них предстоит быть убитым и съеденным более удачливыми товарищами. Жребий указывает на юнгу по имени Ричард Паркер: «Я протянул руку, и Петерс, не колеблясь, вытянул свой жребий. Смерть миновала его: вытащенная им щепочка была не самой короткой. Вероятность, что я останусь жить, уменьшилась. Собрав все свои силы, я повернулся к Августу. Тот тоже сразу вытащил щепочку – жив! Теперь с Паркером у нас были абсолютно равные шансы. В этот момент мной овладела какая-то звериная ярость, и я внезапно почувствовал безотчетную сатанинскую ненависть к себе подобному. Потом это чувство схлынуло, и, весь содрогаясь, закрыв глаза, я протянул ему две оставшиеся щепочки. Он долго не мог набраться решимости вытянуть свой жребий, и эти напряженнейшие пять минут неизвестности я не открывал глаз. Затем одна из двух палочек была резко выдернута из моих пальцев. Итак, жребий брошен, а я еще не знал, в мою пользу или нет. Все молчали, и я не осмеливался посмотреть на оставшуюся в руке щепочку. Наконец Петерс взял меня за руку, я заставил себя открыть глаза и по лицу Паркера понял, что на смерть обречен он, а я буду жить. Задыхаясь от радости, я без чувств упал на палубу».

Имя Ричарда Паркера вообще оказалось крайне несчастливым для британских моряков. Помимо юнги с «Резеды» известны еще как минимум два случая гибели его тезок в море: в 1797 году матрос Ричард Паркер с корабля «Сэндвич» был повешен за участие в бунте, а в 1846-м среди погибших на затонувшем «Фрэнсис Стрейт» значился юнга с таким именем.

Через 45 лет после написания романа, 19 мая 1884 года из английского порта Саутгемптон вышла яхта «Резеда» (Mignonette), купленная незадолго до этого богатым австралийцем, энтузиастом исследования Большого Барьерного рифа. Небольшое судно (16 метров в длину, водоизмещение 19,5 т) не было предназначено для океанского плавания, но иного способа доставить его в Сидней новый владелец не нашел. На яхте был «перегонный экипаж», состоявший из опытного моряка капитана Тома Дадли, его помощника Эдмунда Стефенсона, матроса Эдмунда Брукса и 17-летнего юнги Ричарда Паркера; для мечтавшего о море сироты Паркера это было первое плавание.

Через полтора месяца, когда яхта шла вдоль западного побережья Африки, на значительном удалении от берега (капитан опасался пиратов, которыми кишели прибрежные воды) судно серьезно пострадало от одиночной волны (английские моряки называют такие волны rogue wave – «волна-разбойник», или freak wave – «чокнутая волна»). Дадли принял решение покинуть гибнущую яхту и пересесть в четырехметровую спасательную шлюпку. При посадке юнга упустил в воду ящик с провизией, в распоряжении моряков осталось только две банки консервированной репы. В течение десяти дней из дополнительной еды им удалось добыть одну черепаху. Дождей не было, поэтому пополнить быстро закончившийся запас пресной воды они не могли. Паркер начал украдкой пить морскую воду, что окончательно подорвало его силы.

Вопреки распространенному убеждению, пить морскую воду без угрозы для жизни можно, но только недолгое время. Дальше организму просто не хватит полученной воды для вывода избытка солей почками, и он начнет вырабатывать воду из собственных запасов. Как следствие – обезвоживание за несколько дней.

Несколько раз поднимался вопрос о жребии. Моряки считали, что согласно неписаному «Морскому обычаю» в подобных случаях по добровольному согласию всех участников допустимо жребием определить одного из членов команды, убить его и питаться его мясом и кровью. Известно по крайней мере несколько достоверных подобных случаев; например, в 1820-м китобойное судно «Эссекс» (Essex) было атаковано китом (позже этот случай вдохновил Германа Мелвилла на написание романа «Моби Дик»). Экипаж одной из спасательных шлюпок вынужден был прибегнуть к каннибализму. Судебному преследованию после спасения выжившие не подвергались. Наиболее «свежим» случаем на тот момент являлись события 1874 года, когда моряки с затонувшей шхуны «Понт Эвксинский» (Euxine) убили и съели своего товарища, выбранного жребием. Их отдали под суд, но дело не было доведено до конца из-за процедурных разногласий.

В случае с моряками «Резеды» жребий не понадобился, так как юнга впал в беспамятство и умирал. Большинством голосов (Брукс был против) решено было убить Паркера. Через пять дней выжившие были подобраны германским судном, доставившим их в английский порт Фалмут, где капитан и помощник заявили властям о гибели судна. Они не скрывали и происшедшего с юнгой, так как были уверены, что «Морской обычай» защищает их от уголовного наказания.

Юридический тупик

Мнения британских официальных лиц разделились. Власти Фалмута после долгой дискуссии задержали экипаж «Резеды» до решения вышестоящих политиков. В итоге информация о происшедшем была доведена до сведения министра внутренних дел сэра Уильяма Харкорта, который после консультации с Генеральным прокурором сэром Генри Джеймсом решил, что морякам должно быть предъявлено обвинение в убийстве. Он считал, что это необходимо сделать не для наказания конкретных несчастных, к которым он питал определенное сочувствие, а ради будущего: «…Осознавая всю исключительность данного случая, мы не можем создавать прецедента, оправдывающего умышленное убийство и каннибализм. В будущем все убийцы и людоеды будут требовать для себя оправдательного приговора, основываясь на «деле об убийстве Ричарда Паркера». Во имя торжества закона и будущего человечества убийцы должны быть осуждены…»

Тем временем общественное мнение однозначно склонилось на сторону обвиняемых, особенно после того как старший брат убитого Ричарда Паркера Дэниел, сам моряк, публично выразил им свое сочувствие. Назначенный обвинителем тридцатилетний юрист Уильям Данкверц понимал, что перед ним стоит чрезвычайно трудная задача – ситуация, когда обвиняемые имели законное право хранить молчание, а все сведения по делу основывались на их показаниях, могла быть однозначно квалифицирована как правовой тупик. Данкверц решил прибегнуть к единственной имевшейся у него возможности попытаться доказать обвинение в предумышленном убийстве: он заявил суду, что не будет требовать усадить на скамью подсудимых матроса Брукса, выступавшего против убийства (но потом, впрочем, принявшего участие в пользовании его плодами; однако сам по себе каннибализм, коль скоро ему не предшествовало убийство, преступлением в Англии не являлся и не является), с тем чтобы получить от него свидетельские показания под присягой.

Правовые основания для обвинения и защиты были к тому времени достаточно неопределенными. Дело в том, что за несколько лет до описываемых событий авторитетнейшая Комиссия Уголовного права в очередной раз рассмотрела вопрос о крайней необходимости как основании для освобождения от ответственности за убийство и фактически уклонилась от определенного вывода, постановив, что «предпочтительно оставить рассмотрение подобных вопросов до тех пор, когда они встанут на практике и можно будет применить общие принципы права к обстоятельствам конкретного дела». Теперь именно это и предстояло сделать суду в деле «Королева против Дадли и Стивенса».

«…на усмотрение суда»

Председательствовал в суде семидесятилетний сэр Уолтер Хадделстон, опытнейший юрист, всю жизнь занимавшийся флотскими делами. Убежденный противник того, что крайняя необходимость позволяет совершить убийство, он был полон решимости не дать делу развалиться или закончиться оправдательным вердиктом. Подсудимых защищал искушенный Артур Коллинз, средства для оплаты его услуг были собраны по подписке. Он был готов последовательно отстаивать невиновность своих подзащитных и блестяще провел свою часть допроса ключевого свидетеля. Адвокат не стал ставить под сомнение то, что Брукс выступал против убийства, но вынудил его признать, что позже он участвовал в поедании останков Паркера, что положение находившихся в лодке было критическим и что при отказе от каннибализма гибель его и его товарищей по несчастью была бы неизбежной. Судя по всему, линия защиты произвела на присяжных должное впечатление, но судья фактически выбил оружие из рук Коллинза, надавив на присяжных и, по сути, вынудив их вынести так называемый «особый вердикт», чрезвычайно редкий в британской судебной практике. В подобном решении присяжные констатируют фактические обстоятельства дела, но решение вопроса о виновности подсудимого перепоручают суду. В данном случае он гласил: «…Но в отношении того, являются ли задержанные виновными в убийстве, присяжным это неведомо, и они передают этот вопрос на усмотрение суда». Теперь окончательное решение по делу должен был принять специальный расширенный состав суда.

В декабре к рассмотрению дела приступило Отделение Суда Королевской скамьи. По-прежнему осуществлявший защиту подсудимых Коллинз привел многочисленные аргументы в пользу того, что убийство может быть оправдано, если оно совершено для спасения жизни многих. Однако суд счел, что в данном случае должны превалировать не соображения целесообразности, а вопросы этики. В его решении, в частности, утверждалось: «В обычном случае спасти свою жизнь составляет долг каждого, но бывает так, что очевидный и высший долг – принести ее в жертву. Во время войны бывает множество ситуаций, когда долг человека – умереть, а не выжить. В случае кораблекрушения таков долг капитана перед его командой, команды – перед пассажирами, солдат – перед женщинами и детьми… Этот долг накладывает на мужчин моральную обязанность не сохранения своей жизни, но жертвования ею, и от нее как ранее не уклонялись, так и в будущем да не уклонятся мужчины ни в одной стране, и в первую очередь, надеемся, в Англии».

Суд Королевской скамьи был одной из трех частей т. н. Вестминстерских судов (наряду с Судом общих тяжб и Судом казначейства), зародившихся еще в XII веке при Генрихе II для ограничения судебных прерогатив крупных феодалов в пользу королевской власти. Судьи назначались королем. Незадолго до описываемых событий Вестминстерские суды вошли в состав Высокого суда правосудия.

Газетная иллюстрация «Экипаж «Резеды» в лодке в открытом море»

При обвинительном вердикте тогдашний британский закон не оставлял убийцам шанса на спасение: Дадли и Стивенс были приговорены к смертной казни. Однако суд счел необходимым в своем решении рекомендовать королеве, за которой оставалось последнее слово, смягчить наказание. После консультаций с коллегами министр внутренних дел Харкорт, чье мнение для королевы Виктории было в подобных вопросах определяющим, высказался в пользу шести месяцев тюремного заключения. 20 мая 1885 года, проведя в камере в общей сложности около семи месяцев, осужденные вышли на свободу.

Последующая судьба экипажа «Резеды» нам в точности не известна. Дадли, вроде бы, уехал в Австралию и всю жизнь посылал деньги родственникам Паркера. Стивенс, как утверждали газеты, сошел с ума, Брукс спился. Дело «Королева против Дадли и Стивенса», установив, что предумышленное убийство не может быть оправдано состоянием крайней необходимости, стало важнейшим прецедентом в английском праве. Он по сей день сохраняет свое юридическое значение.

34. За державу обидно

(суд над полицейским Цудой Сандзо, покушавшимся на жизнь наследника российского престола, Япония, 1891)

За три года до своего восшествия на престол будущий последний российский император был ранен во время визита в Японию. Через 13 лет между Россией и Японией вспыхнет война, приведшая к Первой русской революции, утрате Порт-Артура и части Сахалина и Цусимской катастрофе. Какую роль сыграл «инцидент в Оцу» в российско-японских отношениях? И сыграл ли какую-либо вообще?

Эпоха Просвещения создала, помимо прочего, свою собственную педагогическую систему. Одним из главных ее принципов была наглядность и предметность образования и воспитания. Под воздействием этих идей сложилась практика завершения образования юноши из богатого семейства, аристократического или буржуазного, так называемым grand-tour – длительной поездкой по странам Европы, иногда с заездом на Ближний Восток.

Путешествие

Вероятно, первым grand-tour в отечественной истории можно считать Великое Посольство Петра I. Позже поездка цесаревича Павла с супругой под именем графа и графини Северных в Австрию и Италию, путешествие Николая Павловича по России и в Англию, еще более масштабные вояжи Александра Николаевича и Александра Александровича по России и Европе продолжили эту традицию. Выбор маршрута всегда был делом политическим и, помимо прочего, отражал сиюминутную внешнеполитическую ориентацию империи.

В конце XIX века Россия активно укрепляла свои дальневосточные рубежи – строила порты, тянула железную дорогу, наращивала военное присутствие, активно выстраивала дипломатические отношения с Китаем и Кореей. Поэтому неудивительно, что запланированное на начало 1890-х путешествие наследника российского престола, приуроченное к тому же к началу строительства Транссибирской магистрали, было сориентировано на Восток. Важным этапом его было посещение Японии, которая уже четверть века стремительно модернизировалась и тоже не скрывала своего интереса к дальневосточным соседям.

Пребывание Николая Александровича в компании сопровождавшего его троюродного брата греческого принца Георга в Японии предполагалось весьма длительное, около месяца, и включало посещение ряда портов, осмотр различных достопримечательностей и визит в столицу. Вопрос о встрече с императором Муцухито из-за крайне сложного придворного протокола оставался открытым.

Путешественники отплыли на крейсере «Память Азова» из Триеста. Далее маршрут пролегал через порты Греции, где к Николаю присоединился Георг, Египта, Йемена, Индии и Цейлона (Шри-Ланка). Затем последовали Сингапур, остров Ява и Сиам (современный Таиланд). Япония была последним зарубежным государством на пути наследника российского престола.

В конце апреля 1891-го по старому стилю русско-греческая делегация прибыла в бывшую столицу Японии Киото. 29 апреля состоялась поездка в расположенный неподалеку на живописном озерном берегу городок Оцу. Там Николай и его спутники покатались на лодках, позавтракали с губернатором и во втором часу дня двинулись в обратный путь. Ввиду того, что узкие улочки не позволяли проехать конным экипажам, путешественники передвигались на рикшах. По пути следования их, как и везде, приветствовали толпы людей, за которыми внимательно следило большое количество полицейских. Ничто не предвещало беды, как вдруг один из полицейских бросился на Николая и успел нанести ему два скользящих удара саблей по голове. Наследник сумел выскочить из коляски и бросился бежать. Ехавший следом принц Георг ударил нападавшего тростью, а рикши повалили его на землю. Подоспевшие полицейские скрутили уже сбитого с ног коллегу. Николай получил две неглубокие раны и две царапины. Он вел себя спокойно и в первые же минуты заявил, что произошедшее никак не повлияет на его чувства симпатии и признательности к японцам.

Преступник и его мотивы

Цуда Сандзо родился в 1855 году. Его предки были самураями и служили даймё (князьям) Ига. Революция Мэйдзи (японцы называют ее Реставрацией, так как она возвратила императорам реальную власть в стране, забрав ее у сёгунов – военачальников – рода Токугава) начала стремительное разрушение феодального устройства японского общества. Сайго Такамори, ранее один из активнейших деятелей Реставрации, поднял восстание сторонников сохранения самурайских привилегий, названное Сацумским. Эти события хорошо известны по фильму «Последний самурай», где они поданы в романтизированном виде, но в целом передают происходившее верно: правительственные войска, используя артиллерию и стрелковое оружие, взяли верх над восставшими. Сайго покончил с собой.

«Эпоха Мэйдзи» (1868–1912), называемая так по девизу правления и посмертному имени императора Муцухито – «Просвещенное правление». Это период стремительной модернизации Японии по западному образцу, характеризующийся радикальными политическими изменениями, экономическими и культурными изменениями, промышленным переворотом и экспансией в Китае и Корее.

Для 22-летнего сержанта императорской армии Цуды самураи оставались образцом для подражания. Участие в подавлении восстания Сайго Такамори омрачило его совесть. Он продолжил службу императору в полиции, но горевал по старому доброму времени, когда «японский дух» был свободен от чуждого западного влияния. Курс на сближение с европейскими державами казался этому нелюдимому человеку, педанту на службе и аскету в частной жизни, ударом по национальному самолюбию. Небывало торжественный прием, оказываемый «красноволосым», как еще недавно презрительно называли в Японии иностранцев, Цуда воспринял как оскорбление. Кроме того, на следствии он показывал, что во время посещения памятника павшим во время Сацумского восстания гости не выказали должного почтения, чему он сам был свидетелем.

Раненый Николай вернулся в Киото, где его навестил император, а затем был переправлен на корабль. Здесь состоялась его вторая встреча с Муцухито. Этот визит, предпринятый для того, чтобы загладить случившееся, был абсолютно беспрецедентным: никогда нога японского императора не ступала на палубу иностранного военного корабля, считавшуюся территорией государства, которому корабль принадлежал. В Японии в знак извинения были на несколько дней закрыты увеселительные заведения, газеты публиковали материалы с выражениями сочувствия наследнику российского престола и однозначным осуждением поступка полицейского. В родной деревне Цуды община запретила называть его именем детей; его родные превратились в изгоев. Николаю поступило более 24 тысяч соболезнований от японцев. 27-летняя Юко Хатакэяма заколола себя кинжалом в знак траура.

Независимый суд

Суд над преступником (а не внесудебная расправа, как это наверняка случилось бы при Токугаве) должен был показать, что Япония последовательно движется по пути прогресса. Однако влиятельные члены правительства, в первую очередь премьер Мацуката и министр внутренних дел Сайго, настаивали на том, что удовлетворительным решением будет только смертный приговор.

Тем не менее, правовых оснований для него решительно не было: действующий уголовный кодекс Японии 1880 года предусматривал в качестве максимального наказания за покушение на убийство пожизненную каторгу. Тогда поступило устроившее всех ответственных за принятие решений лиц предложение: применить статью 116, которая устанавливала смертную казнь за «зло, причиненное императору или членам его семьи». Логика была незамысловатой: Николай Романов был членом семьи императора, правда, российского, но в статье, по мнению интерпретаторов, и не говорилось «японского».

Возражения последовали оттуда, откуда их не очень ждали. Конституция Японии, написанная по европейскому образу, утверждала независимость судебной власти. Это было серьезным новшеством – в средневековой Японии судьи были исполнителями воли того, кто их назначал. Глава Верховного суда Кодзима решил на конкретном примере показать, что новый принцип – не пустой звук. В истории каждого демократического государства есть процесс, в котором отстаивался принцип независимости суда. В истории России таким можно считать процесс Веры Засулич, когда председатель Петербургского окружного суда Анатолий Кони отказался выполнять противоречащие закону указания министра юстиции. Через полтора десятилетия его более высокопоставленный японский коллега взялся убеждать судей, которым предстояло рассматривать дело Цуды, в том, что они должны поступить в соответствии с буквой закона, а не с пожеланиями сильных мира сего. Он терпеливо разъяснял им, что текст ст. 116 не допускает толкования, что слово «тэнно» означает именно японского императора, потомка божественной Аматэрасу, а не императора вообще.

Первый пореформенный уголовный кодекс был издан в Японии в 1880 году и вступил в силу с 1 января 1882 года. Основным автором кодекса был французский юрист, профессор Парижского университета Г. Буассонад. Кодекс состоял из четырех книг, 430 статей. Его отличали точность формулировок и использование принципов буржуазного права; впрочем, он сохранял и некоторые старояпонские правовые положения.

И он победил. Прокурор как мог обосновал свое требование применения ст. 116. Адвокат просил судей не исходить из необходимости загладить вину перед западным соседом, а рассмотреть дело по существу. Шесть судей из семи согласились с такой постановкой вопроса, и Цуда был приговорен к пожизненной каторге, отбывать которую ему предстояло в «японской Сибири», на острове Хоккайдо.

Последствия

Через три месяца заключенный скончается, по официальной версии от пневмонии. Что стало истинной причиной его смерти, мы сегодня не знаем. Его хорошо кормили, содержали в сносных условиях. По одной из версий, Цуда сам заморил себя голодом, не вынеся угрызений совести: ведь он стал причиной позора своей страны и божественному тэнно пришлось дважды извиняться за его поступок. Что же, эта версия нисколько не противоречит тому, что мы знаем об этом «последнем самурае»…

Вырезка из газеты

На российско-японские отношения это происшествие, судя по всему, никакого влияния не оказало. Официальная российская дипломатия не раз заявляла о полной удовлетворенности извинениями и исходом судебного процесса. Да и войну, которую некоторые и сегодня продолжают выводить из событий 1891 года, начали японцы, а не русские…

А вот рубашка, которая в тот день была на Николае и на которой остались пятна крови, пригодилась генетикам при проведении экспертизы останков – ведь это единственный несомненный образец крови последнего российского императора.

35. «…Добыли кровь для общей жертвы»

(дело «мултанских вотяков», Российская империя, 1892–1896)

«Кровавый навет», то есть облыжное обвинение представителей иной веры или народа в использовании жертвенной человеческой крови для ритуалов, – штука не новая. Римляне пользовались ею в своей пропаганде против адептов нового, христианского учения. В Средние века широчайшее распространение получили гонения на евреев под этим предлогом. В конце XIX века объектом притеснения в Российской империи становятся приверженцы сохраняющихся кое-где остатков традиционного язычества…

В далеком 1895 году одиннадцатилетняя гимназистка Александра Выгодская, впоследствии Бруштейн, на всю жизнь запомнит впечатление от прочитанного вместе с подругой газетного репортажа Владимира Короленко: «Я сидел рядом с подсудимыми. Мне было тяжело смотреть на них, и вместе с тем я не мог смотреть в другую сторону. Прямо на меня глядел Василий Кузнецов, молодой еще человек, с черными выразительными глазами, с тонкими и довольно интеллигентными чертами лица… В его лице я прочитал выражение как будто вопроса и смертной тоски. Мне кажется, такое выражение должно быть у человека, попавшего под поезд, еще живого, но чувствующего себя уже мертвым.

Вероятно, он заметил в моих глазах выражение сочувствия, и его побледневшие губы зашевелились… Он закрыл лицо руками.

– Дети, дети! – вскрикнул он, и глухое рыдание прорвалось внезапно из-за этих бледных рук, закрывших еще более бледное лицо…

…В углу, за решеткой, за которой помещались подсудимые, стоял 80-летний старик Акмар, со слезящимися глазами, с трясущейся жидкой бородой, седой, сгорбленный и дряхлый. Его старческая рука опиралась на барьер, голова тряслась, и губы шамкали что-то. Он обращался к публике с какой-то речью.

– Православной! – говорил он. – Бога ради, ради Криста… Коди кабак, коди кабак, сделай милость.

– Тронулся старик, – сказал кто-то с сожалением.

– Коди кабак, слушай! Может, кто калякать будет. Кто ее убивал, может, скажут. Криста ради… кабак коди, слушай…

– Уведите их в коридор, – распорядился кто-то из судейских.

Обвиняемых вывели из зала…»

Мы прочитали. Мы с Маней смотрим друг на друга невидящими глазами. Словно мы побывали в зале елабужского суда, сами видели деда Акмара, сами слышали его наивную и трогательную мольбу, чтобы православные люди шли в кабак и прислушивались там к тому, что «калякает» (говорит) народ…»

Страшная находка

5 мая 1892 года молодая девушка отправилась из родной деревни Чулья (менее 30 дворов, около 200 жителей, все русские) в расположенную в трех километрах северо-западнее деревню Анык (около 20 дворов, около 200 жителей, большинство русские), где жила ее бабушка. Из Чульи в Анык вдоль леса шла круговая дорога, проезжая для телег, но девушка отправилась напрямик по узкой тропе, пересекающей заболоченную низину, по которой протекает речка Люга. Через несколько лет Владимир Галактионович Короленко так опишет это место: «Трудно представить себе место, более угрюмое и мрачное. Кругом ржавая болотина, чахлый и унылый лесок. Узкая тропа, шириной менее человеческого роста, вьется по заросли и болоту. С половины ее настлан короткий бревенник вроде гати, между бревнами нога сразу уходит в топь по колено; кой-где между ними проступают лужи, черные, как деготь, местами ржавые, как кровь». Поперек тропы лежал человек, верхняя часть туловища была с головой накрыта азямом, традиционным крестьянским кафтаном из домотканого сукна. Девушка решила, что он пьян, и прошла мимо. На следующий день, когда она возвращалась обратно, азям лежал отдельно, и было видно, что тропу перегораживает обезглавленное тело.

Следствие ведут не знатоки

К моменту появления полиции у тела побывали жители обеих деревень, и вокруг было вытоптано немалое пространство. Судя по протоколам, составленным урядником и приставом, в промежутке между двумя осмотрами тела с ним происходили кое-какие превращения: менялось положение тела, одежда тоже описана по-разному.

Личность убитого была установлена. Им оказался крестьянин расположенного примерно ста километрами южнее места происшествия заводского поселка Конон Матюнин. Как будет установлено позже, Матюнин, страдавший приступами «падучей болезни», то есть, по-видимому, эпилепсией, ходил по деревням и побирался. Накануне того дня, когда девушка первый раз видела тело на тропе, он ночевал в деревне, примерно в пяти километрах от места обнаружения трупа.

Пристав Тимофеев прислушался к разговорам русских крестьян Чульи и Аныка, в которых звучало мнение, что это дело рук жителей расположенного примерно в пяти километрах к юго-западу от Чульи удмуртского села Старый Мултан (около 75 дворов, более 400 жителей, преимущественно удмурты). Один из жителей Чульи намекнул приставу, что удмурты практикуют принесение человеческих жертв своим языческим богам. Несколько мултанцев присутствовали при осмотре трупа Тимофеевым и пытались обратить его внимание на окровавленные щепки, лежащие рядом с телом, но Тимофеев, уже привлеченный версией о ритуальном убийстве, выбросил их в болото.

Вотяки (отяки, воть) – старое русское название удмуртов, коренного населения Северного и Среднего Поволжья и Прикамья. Язык относится к финно-угорской группе уральской языковой семьи. Под влиянием русификаторской политики властей к концу XIX века значительная часть удмуртов приняла православие, но не отказалась при этом от родовых верований, основанных на идее борьбы Доброго и Злого начал и трехуровневой космогонии (деление Мира на верхний, средний и нижний). Большим уважением пользовались у удмуртов жрецы, резники, знахари и старики.

Забегая вперед, скажем, что внимательный и непредвзятый осмотр места происшествия даже без участия врача должен бы был «похоронить» ритуальную версию, выдвинув на первый план предположение об инсценировке. Целый ряд улик указывал на то, что жертва была убита непосредственно на месте обнаружения тела. Окровавленные щепки, от которых пристав так преступно-легкомысленно избавился, видимо, были от бревен гати, на которых жертве отрубили голову. Под трупом была обнаружена прядь ровно отрезанных светлых волос; очевидно, что эта прядь попала под топор. Более тщательный осмотр окрестностей мог бы привести к обнаружению головы, которую убийца или убийцы зашвырнули в болото в сотне метров от тела; она будет обнаружена через несколько месяцев после окончательного решения дела в нескольких метрах от того предела, до которого доходили поиски в 1892-м. Единственное серьезное возражение против того, что место убийства и место обнаружения жертвы совпадают, заключалось в том, что лапти убитого были чистыми, что было решительно невозможно в том случае, если он шел по заболоченной тропинке; однако в составленном приставом протоколе значится, что лапти завязаны плохо. Вероятно, их сняли с мертвого и почистили, а затем надели обратно.

В последующие недели полицейские чины собирали в селе сведения о существующих у удмуртов верованиях и связанных с ними обычаях. В начале июня появился врач (в это время в Поволжье распространялась эпидемия тифа и все медики были мобилизованы на борьбу с ним), который установил, что у убитого, помимо головы, отсутствуют также сердце и легкие, вынутые через разруб в верхней части тела. Это окончательно убедило следствие в ритуальном характере убийства, и в Старом Мултане начались аресты. В общей сложности было арестовано двенадцать мултанцев.

Следствие не оставило без внимания ни один слух о существовании у удмуртов человеческих жертвоприношений. По сложившейся в результате расспросов местных жителей картине получалось, что раз в 40 лет, особенно в бедственные годы (голод 1891-го и тиф!), специальными шаманами совершалась «большая жертва»; в промежутках же удмуртские боги удовлетворялись мелким домашним скотом и птицей. Эти слухи были основаны на фантазиях окрестного населения, а иногда и на прямой личной неприязни.

Суд нескорый и неправый

Тем не менее прокурорским работникам было понятно, что судебная перспектива дела крайне сомнительна. Для того чтобы «активизировать» сбор улик, к розыску был подключен энергичный и крайне неразборчивый в средствах пристав Шмелев. Он произвел осмотр молельного шалаша и «обнаружил» (через два года после преступления!) не замеченный в ходе предыдущих осмотров прилипший к верхней балке окровавленный светлый волос, который обвинение сочло волосом с головы Матюнина. При помощи прямого давления на свидетелей ему также удалось получить некоторые «обличительные» показания…

Через два с половиной года после преступления дело было передано в суд. Первое рассмотрение осуществлялось 10–11 декабря 1894 года Сарапульским окружным судом в уездном городе Малмыже. Защиту всех десяти (еще один был освобожден, а другой умер в тюрьме) подсудимых осуществлял частный поверенный Михаил Ионович Дрягин. Этот опытный адвокат проделал большую работу по анализу ошибок и злоупотреблений, допущенных следствием, но не смог должным образом предъявить присяжным ее результаты из-за позиции председателя суда, явно принявшего с начала процесса сторону обвинения. Присяжные заседатели, большинство из которых составляли русские крестьяне, признали установленным существование среди удмуртов человеческих жертвоприношений и факт убийства Конона Матюнина с этой целью. Семь подсудимых были приговорены к каторжным работам на срок от восьми до десяти лет и ссылке в Сибирь. Трое, в отношении которых не имелось даже намека на доказательства вины, были оправданы.

Большую роль в привлечении общественного внимания к мултанскому делу сыграли присутствовавшие на первом процессе местные журналисты А. Н. Баранов и О. М. Жирнов. Они опубликовали в местной печати ряд объективных материалов, освещавших предвзятость суда, а также привлекли к этому делу известного писателя и журналиста Владимира Галактионовича Короленко.

Институт частных поверенных существовал после Судебной реформы наряду с присяжной адвокатурой. В отличие от присяжных поверенных, которые могли представлять интересы своих доверителей в любом суде империи, частные могли выступать только в тех судах, от которых имели свидетельство, разрешающее им адвокатскую деятельность. Не имели они и собственных организаций, подобных Советам присяжных поверенных.

Общественный защитник

Есть люди, которым, что называется, на роду написано быть адвокатами, – неравнодушные к чужой боли, к творящейся несправедливости, они, кажется, только случайно не оказываются защитниками по закону. Среди русских писателей, всегда полагавших свое место в обществе не ограниченным рамками изящной словесности, таких было немало. Но только один эту грань как минимум дважды перешагнул.

Сын провинциального судьи, он мог бы пойти по стопам отца. Но, вопреки сословному предначертанию, юноша не чувствовал влечения к параграфам закона и сенатским решениям: на всю оставшуюся жизнь он выберет путь защитника «по совести», а это в России, как ни крути, – все тот же писатель. Писатель несовременный – мы уже отвыкли от такой литературы, неспешной и основательной, – но как нельзя более своевременный. Дмитрий Быков пишет о нем: «Мы вряд ли будем перечитывать Короленко в поисках ответа на роковые (и, в конце концов, безответные) вопросы о человеческой природе. Но когда нам понадобится опора в личном выборе, совет умного и смелого друга, пример жизни честной и в высшей степени талантливой, – мы обратимся к нему. Больше того: если всерьез взволнует нас вечный вопрос о бытии Божьем, – мы выслушаем от Короленко единственно верный ответ: сама способность человека ставить такие вопросы и жить в соответствии с религиозными критериями как раз и свидетельствует о Боге лучше любой казуистики. Иными словами, Бог есть постольку, поскольку мы способны быть людьми; и Короленко – чуть не единственный в русской литературе XIX и XX веков – был на это способен ежедневно, ежечасно, в каждом поступке и тексте, и давалось ему это без всякого напряжения. Если нужно поискать в сравнительно недавних временах идеал душевного здоровья, силы и притом освещающей все это радости – вот вам полное собрание очерков и рассказов, вот «История моего современника», вот дело мултанских вотяков и Бейлиса – и давайте, действуйте, не говорите потом, что вам не на кого опереться».

В мултанском деле Короленко ярчайшим образом проявил талант и темперамент именно не присяжного поверенного, обязанного в первую очередь заботиться об оказании правовой помощи конкретному человеку; он задолго до появления этого института в СССР стал общественным защитником, то есть человеком, который не был жестко связан теми самыми параграфами, ибо его задача в первую очередь заключалась в защите явления, а не конкретного подсудимого. Советский общественный защитник по поручению трудового коллектива всегда напирал на то, что подсудимый – хороший общественник, и тем самым отстаивал тезис об особенной ценности определенной категории людей. Короленко никто на его роль не уполномочивал, но, тем не менее, в мултанском деле, а позже в деле Бейлиса он сам принял на себя защиту не столько человека, сколько принципа: нельзя судить народ. Осуждение семи мултанцев означало для него признание удмуртского народа скопищем варваров.

Тем временем Дрягин подготовил кассационную жалобу в Сенат. Сенаторы, во многом под влиянием мнения обер-прокурора Уголовного департамента Сената А. Ф. Кони, постановили передать дело на рассмотрение новым составом суда.

Обвиняемые и их защитники по окончании процесса

Второй судебный процесс проходил осенью 1895 года. Как вспоминал В. Г. Короленко, который вместе с двумя коллегами вел стенографическую запись: «И опять против них (мултанцев. – А.К.) выступили два полицейских пристава, три урядника, старшина, несколько старост и сотских, вообще тридцать семь свидетелей, в числе которых не было опять ни одного, вызванного по специальному требованию защиты. Словом, суд в Елабуге лишь в несколько смягченном виде повторил суд в Малмыже, причем вниманию двенадцати присяжных был предложен все тот же односторонне обвинительный материал, все те же слухи, неизвестно откуда исходящие, все те же вотяки, невежественные и беззащитные. Виноваты ли присяжные, что на основании одностороннего материала вынесли приговор, который опять не может быть признан».

Адвокат еще раз принес кассационную жалобу. После непродолжительного совещания сенаторы постановили отменить приговор и направить дело на новое рассмотрение Казанским окружным судом. Тем временем неутомимый В. Г. Короленко привлек к делу одного из ярчайших российских адвокатов – Николая Платоновича Карабчевского, причем тот сразу согласился осуществлять защиту бесплатно.

«Теперь сердце у меня легкое…»

Третий судебный процесс состоялся в мае 1896 года. В отличие от двух предыдущих, здесь защита действовала наступательно. Полицейские чины нехотя вынуждены были признать ряд служебных злоупотреблений. Эксперты обвинения путались, а часть фактически перешла на сторону защиты. Итог подвел Н. П. Карабчевский. Он последовательно, шаг за шагом разбил доводы обвинения: злым богам жертвы не приносятся в родовых шалашах; там не могут объединяться для ритуалов члены разных родов; крайне странно для удмуртов при принесении в жертву животных подарить им сердце и легкие, но не тронуть печень; и т. п. Разгромив в пух и прах этнографические построения обвинения, защитник перешел к собственно криминалистике. Он убедительно показал, что все имеющиеся в деле улики свидетельствуют о том, что тело Конона Матюнина было обнаружено непосредственно на месте убийства. Тщательно проанализировав выводы всех судебно-медицинских экспертиз, Карабчевский убеждает присяжных: ни о каком «обескровливании путем подвешивания за ноги» не может быть и речи.

Подробнейшим образом разобрал адвокат собранные обвинением показания о якобы имевших место случаях кровожадности удмуртов – все они оказались либо неподтвержденными слухами, либо ложно интерпретированными случаями, либо вообще не имели отношения к делу, как упоминавшиеся выше преступления сумасшедших татарина и эвенка.

Отдельную часть выступления составили яркие примеры полицейского произвола во время следствия. Думается, Н. П. Карабчевский не случайно оставил их именно «напоследок»: десяти крестьянам-присяжным явно самим приходилось не раз сталкиваться с урядниками и приставами, и они вряд ли питали иллюзии в отношении их строгой приверженности законам. «Большое горе и несчастье – преступление, но преступные или безнравственные приемы раскрытия его – еще большее горе и несчастье. Это аксиома, которой проникнут весь гуманный дух наших Судебных уставов. Это идеал, это твердые пожелания законодателя – они и вылились в законе», – резюмировал адвокат.

Безукоризненно выстроенная защита произвела на присяжных, изначально вряд ли доброжелательно настроенных к мултанцам, большое впечатление. Впоследствии В. Г. Короленко вспоминал свой разговор с одним из присяжных, мельником, по окончании процесса. Этот человек приехал на суд с наказом от односельчан: «Смотри, брат, не упусти вотских. Пусть не пьют кровь». Первые дни он сидел, «уперши руки в колени, разостлав по груди русую волнистую бороду, неподвижный, непоколебимый и враждебный. Наконец, на шестой день, при некоторых эпизодах судебного следствия, в его глазах мелькнул луч недоумения». Теперь же этот простой человек благодарил Карабчевского и Короленко за то, что они не дали свершиться несправедливости: «Теперь сердце у меня легкое…»

Присяжным потребовалось менее часа для того, чтобы вынести оправдательный приговор, который был встречен обществом с большим воодушевлением. Хотя вопрос о наличии у удмуртов человеческих жертвоприношений еще долго обсуждался научным сообществом, вопрос о вине конкретных крестьян села Старый Мултан был закрыт.

Убийцы

Вопрос об истинных убийцах в 1932 году объявил разрешенным известный историк Заволжья Михаил Григорьевич Худяков. В 1927 году он предпринял поездку в Старый Мултан, встречался с некоторыми участниками тех событий. В своей книге «История Камско-Вятского края» он пишет: «Проф. Патенко, раскрывший Мултанское дело, сообщил, что человеческое жертвоприношение было инсценировано из мести двумя крестьянами д. Анык, но не назвал имена, так как в то время они были еще живы. В настоящее время мы публикуем их. Это Тимофей Васюкин и Яков Конешин. Тимофей пред смертью сознался о. Петру Тукмачеву на исповеди. Он имел целью выселить мултанцев с позьмов (плодородных земель. – А.К.) и поделить землю аныкцам. Тимофей Васюкин подкинул волос в шалаш Моисея Дмитриева, а Яков Конешин науськивал полицию на Моисея Дмитриева, пустил слух о том, что убийство совершено в его шалаше, и «нашел» подкинутый волос…» Иными словами, «ничего личного, чистый бизнес»…

Проверить эти данные в настоящее время уже вряд ли представляется возможным; что, впрочем, не мешает мултанскому делу, как через почти 20 лет делу Бейлиса, остаться в истории российского правосудия трудной, но все-таки выдающейся победой закона и здравого смысла над примитивной ксенофобией, чиновным равнодушием и правовым нигилизмом большинства населения.

36. Уйти, чтобы остаться

(дело супругов Гимер, инсценировавших самоубийство ради прекращения брака, Российская империя, 1896)

Инсценировка собственной смерти – явление редкое, но не уникальное, как в жизни, так и в литературе: вспомним хотя бы шекспировскую Джульетту или конандойлевского Холмса. Люди идут на нее для того, чтобы избежать уголовного наказания или сбить со следа кредиторов, посмотреть на реакцию окружающих (это не раз проделывал знаменитый писатель Ярослав Гашек) или без помех начать новую жизнь. Эта история о любви, о свободе, а также о нравах и порядках Российской империи конца XIX века. И о литературе, конечно же.

В конце 1890-х годов близкий знакомый Л. Н. Толстого и будущий первый глава Толстовского общества Николай Васильевич Давыдов, на тот момент председатель Московского окружного суда, рассказал ему о деле супругов Гимер, обвинявшихся в инсценировке самоубийства с целью получения развода. Благодаря этому у великого писателя родился замысел драмы «Живой труп», сюжет которой во многом был заимствован из жизни.

«Никого не винить»

В канун Рождества 1895 года полицейские чины московской Якиманской части были проинформированы о том, что около проруби на Москве-реке обнаружено пальто, в карманах которого находились официальные бумаги на имя дворянина Николая Гимера и типичная записка самоубийцы: «В моей смерти прошу никого не винить». Днем позже его супруга получила письмо, в котором говорилось, что, доведенный до отчаяния нищетой, он решил утопиться. Письмо было доставлено в полицию, которая еще через три дня пригласила Екатерину Гимер для опознания выловленного из реки тела. Та признала в утопленнике своего мужа. Тело было выдано «вдове», и в канун Нового года она захоронила его на Дорогомиловском кладбище.

«Многоуважаемая Екатерина Павловна, последний раз пишу Вам. Жить я больше не могу. Голод и холод меня измучили, помощи от родных нет, сам ничего не могу сделать. Когда получите это письмо, меня не будет в живых, решил утопиться. Дело наше о разводе можете прекратить. Вы теперь и так свободны, а мне туда и дорога; не хочется, а делать нечего. Тело мое, конечно, не найдут, а весной его никто не узнает, так и сгину, значит, с земли. Будьте счастливы. Николай Гимер».

Сегодня можно с уверенностью утверждать, что полиция сработала из рук вон плохо. Конечно, в праздничные дни у нее хватало работы, но все равно можно было бы обратить внимание на то, что утопленник, вытащенный из реки еще живым и умерший от переохлаждения уже в полицейском участке, был обнаружен шестью верстами выше по течению той проруби, около которой нашли пальто Гимера. При подобном рвении якиманских пинкертонов замысел Екатерины Гимер имел все шансы «выгореть», но не тут-то было…

«Покуда смерть не разлучит нас…»

Екатерина, дочь отставного прапорщика, вышла замуж за мелкого железнодорожного служащего из обрусевших немцев восемнадцатилетней девушкой в 1881 году. Поначалу семейная жизнь супругов складывалась благополучно, муж имел неплохие перспективы на службе, у них родился сын Николай. Сейчас уже трудно установить, что явилось причиной их разрыва через два года после свадьбы, но весьма вероятно, что он был во многом связан с пристрастием Гимера к рюмке, которое после расставания начало принимать необратимый характер. Увольнение с работы и смерть матери окончательно подкосили его, и за десять последующих лет он совершенно «спился с круга», существуя на подачки родственников и обитая по многочисленным московским ночлежкам. Тем временем его жена, напротив, стала вполне самостоятельной женщиной, выучилась на акушерку и поступила на работу в медицинскую часть крупной фабрики в Богородском уезде (в 1930 году Богородск был переименован в Ногинск). Там она познакомилась со служащим Степаном Чистовым, из крестьян. Между ними возникли романтические отношения, и Екатерина Гимер начала разыскивать мужа, чтобы убедить его оформить развод.

Лев Толстой и Анатолий Кони

Развод в Российской империи был делом трудным и довольно редким: согласно переписи 1897 года на тысячу взрослых приходилось один-два развода. Бракоразводные дела православных рассматривались духовными консисториями по месту жительства, апелляционной инстанцией был Синод. Основаниями считались прелюбодеяние, двоеженство, добрачная болезнь, препятствующая супружеским отношениям, длительное безвестное отсутствие одного из супругов либо осуждение за тяжкое преступление. Николай Гимер, уже привыкший к мысли, что он одинок, рассчитывая на небольшой ежемесячный пенсион от супруги, согласился выставить себя прелюбодеем. Однако Московская консистория уперлась и в разводе отказала за недостаточностью свидетельств грехопадения мужа. Возможно, консисторские намекали на «барашка в бумажке»; московский митрополит Сергий (Ляпидевский), кстати, их решением остался недоволен и предписал рассмотреть дело еще раз. Однако Екатерина об этом не знала и пришла в отчаяние; оно-то и подсказало ей идею «развязать узел» другим способом…

Снисходительный суд

Николай согласился бросить пальто с документами около проруби, переписать с составленного женой черновика предсмертное письмо и уехать в Петербург. Цена вопроса – 15 рублей единовременно и в дальнейшем пять – ежемесячно. Через четыре недели после его «утонутия» Екатерина Гимер стала Чистовой. Полиция про это дело и думать забыла. Расчет «вдовы» оправдался во всем, кроме одного: она забыла «золотое правило» – нельзя иметь дело с алкоголиком. У ее бывшего мужа в столице предсказуемо возникли проблемы с полицией, периодически «шерстившей» ночлежки. Метрического свидетельства им было недостаточно, и Гимер обратился к градоначальнику с просьбой о восстановлении паспорта, якобы утраченного по пути из Москвы в Петербург. Его сбивчивые объяснения приставу показались сомнительными, о чем тот и поведал грозным тоном. Этого хватило для того, чтобы «новопреставленный» во всем признался. Екатерину Гимер обвинили в двоебрачии, ее первого мужа – в содействии этому. После непродолжительного следствия дело ушло в суд.

«Кто из лиц христианской веры, состоящих в брачном союзе, вступит в новый брак при существовании прежнего, тот подвергается за сие лишению всех особенных, лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и ссылке на житье в Сибирь… Если, однако ж, доказано, что лицо, обязанное прежним супружеством, скрыло сие для вступление в новый противозаконный брак… то виновный в сем обмане подвергается лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь на поселение.

Когда ж для учинения такого обмана виновным представлены какие-либо ложные акты или сделан иной подлог, то он подвергается наказанию и за подлог, и за многобрачие…»

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, ст. 1554

Случись подобное несколькими годами ранее, то дело рассматривал бы окружной суд с участием присяжных заседателей. При таком порядке у горе-супругов были бы неплохие шансы на снисхождение, особенно в Москве, где присяжные выносили около 40 % оправдательных приговоров. Об этом прямо писал А. Ф. Кони, заинтересовавшемуся этим делом, товарищ прокурора Московской судебной палаты М. Н. Коваленский: «Разбирайся дело с присяжными заседателями, супруги Гимер были бы несомненно оправданы». Но на их беду в 1889 году, в ходе судебных контрреформ Александра III, был принят Закон «Об изменении порядка производства дел по некоторым преступлениям, подлежащих ведению судебных мест с участием присяжных заседателей», согласно которому дела по 1554-й статье «ушли» в судебные палаты, которые рассматривали их с участием сословных представителей. Такой судебный состав образовывался из пяти коронных (т. е. назначаемых императором) судей и четырех представителей сословий: двух от дворянства (губернский предводитель дворянства и один из уездных предводителей) и по одному от горожан и крестьян. Голоса всех девяти членов такого суда формально были равны, но на практике тон задавали коронные судьи.

Суд отнесся к супругам довольно снисходительно: вместо того чтобы применить третью часть статьи (см. врез), для чего имелись все основания, лишить подсудимых всех прав и отправить на каторгу, он руководствовался первой частью: лишение особенных прав и ссылка в Сибирь. Николай и Екатерина по отдельности подали кассационные жалобы, которые Сенат оставил без последствий. Однако решение это вызвало несогласие нескольких сенаторов, среди них Анатолия Кони, который через десять с лишним лет вспоминал: «…Я… находил, что формальное применение закона к обоим подсудимым, и в особенности к Екатерине Гимер, представляется до крайности жестоким и тяжко поражающим существование последней, и без того глубоко несчастной. Это был яркий случай противоречия между правдой житейской, человеческой и правдой формальной и отвлеченной, и в то время, когда последняя с бесстрастной правильностью совершала свое дело, первая громко, как мне казалось и слышалось, взывала к участию и милосердию». Кони, пользовавшийся огромным авторитетом в юридических кругах, уговорил обер-прокурора уголовно-кассационного Департамента Сената ходатайствовать о замене наказания годом тюрьмы. В результате Екатерина Гимер отсидела после приговора всего три месяца, так как ей зачли работу фельдшером в тюремной больнице во время предварительного заключения.

Люди и судьбы

Наказание подействовало на Николая Гимера благотворно, он смог преодолеть свой недуг и прожил еще несколько лет. Екатерина вернется ко второму мужу, но жизнь ее будет омрачать перспектива увидеть свою историю на сцене (пусть и с изменением ряда существенных деталей) – в 1900 году Лев Толстой закончил пьесу. Узнав об этом, к нему явился 18-летний Николай Гимер-младший и упросил не публиковать произведение. Толстой согласился отложить публикацию. Пьеса увидела свет только в 1911 году, после смерти писателя.

Анатолий Федорович Кони (1844–1927) – выдающийся русский юрист. Вел следствие по многим известным делам, поддерживал обвинение в ряде «громких» процессов. Был председателем Санкт-Петербургского окружного суда, занимал ответственные посты в Сенате. Оставил значительное научное, публицистическое и мемуарное наследие.

Коля Гимер под псевдонимом Суханов станет видным российским революционером. Именно на его квартире пройдет в октябре 1917-го историческое заседание ЦК большевистской партии, на котором будет решен вопрос о вооруженном восстании. При Советской власти он находился на хозяйственной и дипломатической работе, был близким сотрудником выдающегося экономиста А. В. Чаянова. В 1930 году арестован. Десять лет мытарств закончатся расстрелом в 1940-м в тюрьме города Омска. Екатерина Гимер-Чистова покончила с собой после ареста сына. Ее тело обнаружили чекисты, приехавшие арестовывать «члена семьи изменника родины».

Пьесу Толстого с большим успехом поставил Московский Художественный театр, она была триумфально принята публикой на гастролях в европейских столицах, переведена на многие иностранные языки. В кино Федю Протасова играли Всеволод Пудовкин и Николай Симонов, Алексей Баталов и Леонид Марков, Лизу – Вера Холодная, Мария Блюменталь-Тамарина, Алла Демидова и Ольга Остроумова. Счастливая судьба талантливой пьесы великого писателя.

Чего не скажешь о судьбе прототипов главных героев, обычных «маленьких» людей, чью жизнь сломали алкоголь и отсутствие возможности цивилизованно расстаться…

37. «…И мальчики кровавые…»

(дело Бейлиса, Российская империя, 1911–1913)

Обращаясь к присяжным заседателям, один из адвокатов Менделя Бейлиса, знаменитый Николай Платонович Карабчевский сказал: «В недобрую минуту возник, очевидно, этот процесс, если он смог собрать вокруг себя столько страстного, столько возбуждающего, столько вражды и злобы…» Именно так. Это было далеко не первое дело о кровавом навете на евреев в российской судебной практике, но никогда прежде оно не возбуждало подобных общественных страстей.

Кровавый навет

Последняя четверть XIX и начало ХХ века характеризовались новым подъемом антисемитизма в Европе. Причины этого явления сложны и обширны, но факт остается фактом: «тисаэсларское дело» и дело Дрейфуса выявили как в восточно-, так и в западноевропейском обществе рост антиеврейских настроений. Не отставала и Российская империя: в 1879 году в Кутаиси, в 1883–1884 годах в латвийском Люцине, в 1900 году в Вильне евреев обвиняли в убийстве христиан; несмотря на то, что все обвиняемые были оправданы, слухи о «жидах-убийцах» продолжали активно муссироваться в обществе. На рубеже веков в местах массового проживания евреев (Украина, Бессарабия, Белоруссия, Прибалтика) произошли десятки еврейских погромов; только в наиболее крупном из них – кишиневском 1903 года – погибло 49 и было ранено более 500 человек. Провозглашение Манифестом 17 октября 1905 года некоторых политических свобод привело к появлению в России множества политических партий и иных легальных организаций. Среди них были десятки крайне националистических организаций, ставящих перед собой задачу борьбы с «засилием инородцев»; наиболее крупными и влиятельными являлись «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела». Их члены (в особенности рядовые – идеологи, как правило, лично в насилии замечены не были) активно участвовали в еще более масштабной, чем ранее, волне погромов, прокатившихся по западным и южным районам империи в ходе революции 1905–1907 годов. Тираж только одной из антисемитских газет (а их были десятки) – «Русское знамя» – превышал 10 тысяч экземпляров. Такова была та самая обстановка, упомянутая Карабчевским, в которой в течение двух лет шли следствие и судебный процесс, известные как «дело Бейлиса».

«Тисаэсларское дело» – обвинение евреев венгерской сельской общины Тисаэслар в ритуальном убийстве христианской девочки; в результате полуторагодичного следствия и суда все обвиняемые были оправданы; приговор вызвал массовые беспорядке в ряде венгерских городов. Дело Дрейфуса (1894–1906) – ряд процессов по обвинению офицера французской армии А. Дрейфуса в шпионаже. Сопровождалось острым социальным конфликтом внутри страны и вызвало колоссальное внимание в мире. В итоге Дрейфус был полностью оправдан.

Утром 12 марта 1911 года пропал отправившийся утром на занятия ученик Киевского Софийского духовного училища 12-летний Андрей Ющинский. 20 марта его тело было обнаружено игравшими мальчишками в одной из небольших пещер на окраине Киева, в районе Лукьяновка. На трупе было зафиксировано около 50 ранений большим шилом, одежда и вещи, в том числе ученические тетради, находились рядом. Экспертиза установила, что смерть наступила утром 12 марта, когда мальчик должен был находиться в училище. Тело было в значительной мере обескровлено. Отсутствие следов крови в пещере позволяло предположить, что она не являлась местом убийства.

Три версии

Первоначально розыск и следствие рассматривали версию о корыстном характере преступления (ушедший в свое время из семьи отец убитого якобы оставил на его имя крупную сумму, поэтому подозревались мать, отчим и другие родственники). Однако уже во время похорон Андрея Ющинского представители ультранационалистической партии «Союз русского народа» начали раздавать в толпе листовки с призывом отомстить евреям за убийство православного мальчика с целью получения ритуальной крови, якобы необходимой для выпечки пасхальной мацы (иудейская пасха – Песах – в тот год приходилась на 1 апреля). Эта версия была немедленно подхвачена черносотенной прессой. В ответ либеральная печать начала всячески отстаивать «корыстную» версию. Шум, поднятый средствами массовой информации, и рост общественной напряженности вокруг дела крайне затрудняли работу следствия.

Меж тем подозрение полиции вызвала жена мелкого почтового служащего Вера Чеберяк, известная в уголовных кругах как «Чеберячка» и «Верка-чиновница». Сводная сестра профессионального вора Сингаевского, она была хорошо известна полиции как содержательница притона и скупщица краденого. Ее сын Женя дружил с Андреем Ющинским, который часто бывал в доме у Чеберяков. По косвенным данным, в день убийства они виделись и поссорились (на официальных допросах Женя это отрицал, но дважды проговаривался в неофициальных беседах), причем Андрей якобы пригрозил товарищу, что расскажет полиции о занятиях его матери. Сотрудники полиции приняли версию убийства мальчика ворами-завсегдатаями притона, хотя и расходились в предположениях о мотивах: некоторые полагали, что мальчика убили из-за его угрозы, а следы ритуального характера должны были просто отвести от них подозрения; другие не исключали того, что воры сознательно хотели спровоцировать погром, во время которого рассчитывали поживиться. Существовала также версия попытки использовать мальчика в качестве наводчика при планируемом ограблении Софийского собора (училище располагалось с ним в одном дворе). В. Чеберяк дважды арестовывали и дважды освобождали по требованию прокурора Киевской судебной палаты Чаплинского. Тяжело больного дизентерией сына она забрала из больницы (очевидно, для того, чтобы исключить его контакты со следователями), и он умер у нее на руках; умерла и одна из дочерей, которая тоже заболела, но Чеберяк отказалась отдавать ее врачам.

Тем временем в конце июля был арестован человек, которому суждено было стать единственным подсудимым на процессе. Менахем Мендель Бейлис, глава большой и бедной семьи, работал приказчиком на кирпичном заводе, расположенном неподалеку от места обнаружения тела. Первоначальное обвинение против него было выдвинуто лидером молодежной патриотической организации «Двуглавый орел» студентом Владимиром Голубевым. Убежденный антисемит, тот самостоятельно проводил розыски с целью обнаружить в деле «еврейский след». Он изложил свою версию участия Бейлиса в убийстве Чаплинскому, тот получил одобрение министра юстиции Щегловитова, после чего был найден свидетель, неоднократно менявший показания, но в конце концов заявивший, что Женя Чеберяк рассказывал ему, как их с Андреем, гулявших рядом с заводом, спугнул «приказчик Мендель». Бейлис был арестован.

Общественные разногласия вокруг убийства Ющинского и ареста Бейлиса еще более обострились после 1 сентября 1911 года, когда еврей Дмитрий Богров смертельно ранил П. А. Столыпина. Черносотенцы, относившиеся к премьер-министру по меньшей мере прохладно, тем не менее всячески подчеркивали национальность убийцы как доказательство «жидовского заговора против России». В свою очередь, либеральная пресса приводила арест Бейлиса как пример государственного антисемитизма и связывала участие евреев в революционных организациях (Богров был анархистом, хотя и не исключено, что 1 сентября действовал как агент охранного отделения) именно с ним.

Действующие лица

Судебный процесс начался 25 сентября 1913 года. Министерство юстиции предприняло огромные усилия для того, чтобы обеспечить удобный состав суда и присяжных. В качестве председателя суда еще в 1912 году был назначен Ф. А. Болдырев, недалекий и крайне услужливый карьерист, специально для этого переведенный из Умани. Найти обвинителя оказалось непростой задачей: сразу несколько сотрудников киевской прокуратуры отказались от этой сомнительной чести, и министр Щегловитов направил в Киев товарища прокурора Петербургской судебной палаты Оскара Юрьевича Виппера, брата знаменитого историка.

Вообще подбор властью основных действующих лиц процесса велся неприкрыто тенденциозно. О том же Болдыреве губернатор докладывал по итогам избирательной кампании в Думу, где тот был председателем Киевской избирательной комиссии: «Действительный статский советник Болдырев, человек вполне определенного благонамеренного направления и твердых, безусловно правых убеждений… вполне сочувственно и благожелательно относясь к задачам правительства, вложил в это дело слишком много личного труда, энергии и своего служебного опыта для проведения в Государственную думу от города Киева правых кандидатов…»

Большим подспорьем обвинению были представители гражданского истца – матери убитого Андрея Ющинского – член Государственной думы, активный деятель «Союза русского народа» Г. Г. Замысловский и виднейший теоретик российского антисемитизма, автор множества «научных» трудов (в том числе таких, как «Жид биржевой», «Международное тайное правительство» и «Еврейский вопрос на сцене всемирной истории») А. С. Шмаков.

Отбор присяжных был проведен обвинением очень тщательно. Присутствовавший на процессе В. Г. Короленко так описывал свои впечатления: «Пять деревенских кафтанов, несколько шевелюр, подстриженных на лбу, на одно лицо, точно писец с картины Репина «Запорожцы». Несколько сюртуков, порой довольно мешковатых. Лица то серьезные и внимательные, то равнодушные… двое нередко «отсутствуют»… Состав по сословиям – семь крестьян, три мещанина, два мелких чиновника. Два интеллигентных человека попали в запасные». Это в Киеве-то, большом университетском и культурном центре!

Никогда, пожалуй, в истории российского правосудия одного человека не защищали сразу пять присяжных поверенных, среди которых к тому же не было ни одного адвоката, которого можно было бы назвать заурядным. Интересы Бейлиса представляли опытный киевский адвокат Д. Н. Григорович-Барский, специалист по защите в делах о «кровавых наветах» О. О. Грузенберг и два ярких представителя так называемой «молодой адвокатуры» – А. С. Зарудный и один из лидеров кадетской партии В. А. Маклаков. Признанным вождем «квинтета защитников» был «звезда номер один» тогдашней российской адвокатуры Н. П. Карабчевский.

«Як судить Бейлиса?..»

Слушание «дела Бейлиса» в Киевском окружном суде началось 23 сентября 1913 года. Обычный состязательный процесс происходит по схеме «обвинение обвиняет – защита опровергает»; в данном случае, пользуясь военной терминологией, происходившее следовало бы назвать «встречным боем», так как обе стороны и обвиняли, и защищались.

Менахем Бейлис

Первыми свою линию – мальчик был убит с целью получения ритуальной крови Бейлисом, одним либо с не установленными пока помощниками – отстаивало обвинение. Поскольку доказательства были крайне ненадежны, что признавали даже многие члены правительственного лагеря, обвинение сосредоточилось на попытке доказательства соответствующего кровавого ритуала у евреев. С этой целью был приглашен ряд экспертов, наиболее значительными из которых выглядели профессор Киевского университета И. А. Сикорский, отец знаменитого впоследствии изобретателя, и католический священник И. Пранайтис.

Экспертиза Сикорского вызвала бурю возмущения в медицинском мире и была единодушно осуждена научным сообществом. Отстаиваемое Сикорским положение о том, что раны были нанесены таким образом, чтобы причинить мучения и добыть как можно больше крови, было опровергнуто экспертами со стороны защиты во главе со знаменитым российским психиатром и физиологом Владимиром Михайловичем Бехтеревым, доказавшим, что большинство ранений были нанесены мальчику, когда он находился в агонии или был уже мертв.

Выступление Пранайтиса в суде позиции обвинения ослабило: при перекрестном допросе выяснилось, что эксперт нетвердо помнит собственное заключение, иудейские источники знает слабо, в догматике разбирается плохо. Со стороны защиты по историко-богословским вопросам выступила блестящая команда: ведущий российский гебраист академик П. К. Коковцов, профессор Петербургской духовной академии И. Г. Троицкий, приват-доцент Киевского университета П. В. Тихомиров, московский раввин Я. Мазе. Неудивительно, что от выкладок Пранайтиса они не оставили камня на камне.

Примечательно, что ни один из представителей Русской православной церкви не согласился стать экспертом со стороны обвинения. Иустин Пранайтис в свое время написал брошюру, в которой отстаивал тезис о принципиальной ненависти иудаизма ко всему неиудейскому миру: «Талмуд повелевает беспощадно истреблять христиан». У полиции были к нему серьезные претензии как к фигуранту дела о шантаже, за который он был приговорен к ссылке. Очевидно, что помимо отстаивания дорогих ему «научных» позиций, Пранайтис был заинтересован в своей административно-полицейской реабилитации.

Характерно, что во время судебного следствия обе стороны довольно мало говорили о Менделе Бейлисе: обвинение пыталось утопить тот очевидный факт, что против него практически нет никаких улик, в многословии общего характера, а защита слишком увлеклась принципиальным опровержением «кровавого навета» и отстаиванием своей версии убийства. Это вызывало недоумение даже у малограмотных присяжных, и полицейский наблюдатель передавал в донесении их разговоры между собой: «Як судить Бейлиса, коли разговоров о нем на суде нема?»

После того как адвокаты ответили на возражения обвинителей, последнее слово было предоставлено Бейлису. Совершенно измученный физически и нравственно двумя с половиной годами заключения и пятью неделями процесса, он смог произнести только: «Господа судьи, в свое оправдание я бы мог много сказать, но я устал, нет у меня сил, говорить не могу. Вы сами видите, господа судьи, господа присяжные заседатели, что я невиновен. Я прошу вас, чтобы вы меня оправдали, чтобы я мог еще увидеть своих несчастных детей, которые ждут меня два с половиной года».

Противоречивый вердикт

Присяжные совещались около полутора часов. Их вердикт счел установленным, что «…в одном из помещений кирпичного завода… тринадцатилетнему мальчику Андрею Ющинскому… были нанесены колющим орудием… раны… давшие… обильное кровотечение, а затем, когда у Ющинского вытекла кровь в количестве до пяти стаканов, ему вновь были причинены таким же орудием раны… каковые ранения… вызвав мучительные страдания у Ющинского, повлекли за собой почти полное обескровливание тела и смерть его». По второму вопросу, о вине лично Бейлиса, присяжные ответили: «Нет, невиновен».

Вскоре после суда Бейлисы эмигрировали в Палестину, а после Первой мировой войны осели в Нью-Йорке. Менахем Бейлис написал о следствии и процессе книгу «История моих страданий» и скончался в США летом 1934 года.

Антисемитская литература по сей день распространяет утверждение, что присяжные сочли доказанным наличие у евреев кровавых жертвоприношений. Нетрудно убедиться, что для подобной интерпретации нужна немалая фантазия. Вопрос о том, почему вердикт счел установленным факт убийства именно на заводе и, вопреки мнению большинства экспертов-медиков, в него попала именно такая трактовка способа умерщвления, остается дискуссионным. Никто из присяжных заседателей воспоминаний не оставил. Вероятно, чувствительные к общественной атмосфере, в которой слушалось дело, они интуитивно нащупали своего рода компромисс между двумя непримиримыми позициями.

Дело Бейлиса часто называют самым значительным процессом дореволюционной России. Значительным не по формальным показателям, а по степени общественного напряжения вокруг процесса, по международному, без преувеличения, резонансу. Сегодня соблазнительно увидеть в нем концентрированное выражение многих из тех проблем (консервативный правительственный курс, неравноправие народов, разгул шовинизма), которые через четыре года покончат со старой Россией. Так ли это было на самом деле – сейчас уже трудно понять…

38. Ответить за все

(суд над бывшим военным министром Сухомлиновым по обвинению в измене и пренебрежении служебными обязанностями, Российская республика, 1917)

Любая неудача вызывает острое желание найти ответственного; неудача грандиозная предполагает, что наказано должно быть, по-гоголевски выражаясь, Значительное Лицо. Чем значительнее – тем лучше. Так было, так есть. Так будет.

«Глупость или измена?»

Участие России в Первой мировой войне с самого начала как-то не задалось. Гибель бо́льшей части Второй армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии была «первой ласточкой»; затем «Великое отступление» 1915 года на фоне нарастающего «снарядного голода», замена дельного великого князя Николая Николаевича на посту главнокомандующего совершенно для этой должности непригодным императором Николаем II, «министерская чехарда» (за два с половиной года войны в России сменились четыре председателя Совета министров, шесть министров внутренних дел, по четыре военных министра, министра юстиции и министра земледелия) – все это требовало объяснения. От патриотического подъема, охватившего российское общество летом 1914-го, мало что осталось. Лидер кадетов Милюков сформулировал: «Что это, глупость или измена?»

Об измене шептались в окопах, открыто говорили в очередях и гостиных, на измену прозрачно намекали газеты. Дело полковника Мясоедова, выполнявшего не вполне понятные функции при одном из армейских штабов на Северо-Западном фронте и обвиненного весной 1915-го в шпионаже, равно́ как и другие шпионские скандалы, убедили общество в том, что измена свила прочное гнездо в армии; фигура Распутина и немецкое происхождение императрицы породили уверенность в том, что изменники окружают императора. Сегодня очевидно, что Мясоедов не был предателем, что Распутин был противником войны с Германией по убеждениям, а не за деньги германского Генштаба, а Александра Федоровна и вовсе придерживалась вполне патриотических настроений, но в разгар боев страна жаждала показательных расправ. На роль «козла отпущения» был назначен военный министр, генерал от кавалерии Владимир Сухомлинов.

«Говорят, что один член Совета министров, услышав, что на этот раз Государственная дума собирается говорить об измене, взволнованно вскрикнул: «Я, быть может, дурак, но я не изменник». Господа, предшественник этого министра был несомненно умным министром, так же как предшественник министра иностранных дел был честным человеком. Но их теперь ведь нет в составе кабинета. Так разве же не все равно для практического результата, имеем ли мы в данном случае дело с глупостью или с изменою?»

П. Н. Милюков, речь на заседании Государственной думы 1 ноября 1916 года

Козел от кавалерии

Служебный путь Сухомлинова от корнета до генерала от кавалерии – пример блестящей военной карьеры. Окончил Академию Генштаба по первому разряду, отважно («Георгий» 4-й степени и Золотое оружие) повоевал на Балканах, служил под началом у Куропаткина и Драгомирова, преподавал тактику великим князьям, командовал гвардейским полком, потом кавалерийской дивизией, в тревожные годы Первой русской революции был командующим Киевским военным округом и генерал-губернатором. Его назначение на пост военного министра в 1909 году после недолгого пребывания в должности начальника Генерального штаба выглядело вполне закономерным.

Единственное пятно на мундире (которое, впрочем, по тем временам вполне могло погубить карьеру) Владимира Александровича было оставлено шумным бракоразводным процессом женщины, на которой он позже женился. Муж Екатерины Бутович, урожденной Гошкевич, богатый помещик, категорически не хотел разводиться. Процедура заняла несколько лет и сопровождалась подробностями, немало повредившими репутации тогда еще генерал-губернатора. Женитьба осложняла жизнь военного министра не на шутку: мужа «разведенки» не принимали «в свете», по столице ползли слухи о многотысячных тратах «министерши» (Екатерина Викторовна, начинавшая свою взрослую жизнь с 25-рублевого жалованья, и впрямь любила шик) и ее сомнительных знакомствах.

Сегодня, с высоты прошедших ста с лишним лет, можно «без гнева и пристрастия» сказать, что Сухомлинов немало сделал на своем посту для подготовки к войне. При нем активно шло формирование новых корпусов и обучение резервистов, внедрялись технические новинки (пулеметы, автомобили, авиация), была усилена разведка и создана контрразведка. Наверное, кто-то на его месте мог бы сделать больше, но утверждать, что он не готовил армию к предстоящим сражениям, – значит сильно погрешить против истины. Однако дела пошли так скверно, что это уже не имело значения. Под давлением окружения (и особенно ненавидевшего министра Николая Николаевича) в июне 1915-го император уволил Сухомлинова от должности.

«Владимир Александрович, после долгого раздумывания я пришел к заключению, что интересы России и армии требуют вашего ухода в настоящую минуту. Имев сейчас разговор с вел. князем Николаем Николаевичем, я окончательно убедился в этом. Пишу сам, чтобы вы от меня первого узнали… Столько лет проработали мы вместе, и никогда недоразумений у нас не было. Благодарю вас сердечно за вашу работу и за те силы, которые вы положили на пользу и устройство родной армии. Беспристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников…»

Николай II Сухомлинову, 12 июня 1915 года

Дело Мясоедова, тесно общавшегося с четой Сухомлиновых и повешенного в марте 1915 года, а также другие сомнительные связи, но главное – тяжелая обстановка на фронте и нарастающее недовольство в тылу весьма осложняли положение бывшего министра. Число его высокопоставленных противников заметно перевешивало число заступников. В марте 1916-го его вывели из Государственного совета и уволили с военной службы, через месяц отставной генерал был арестован и полгода провел в Петропавловке, а затем был переведен под домашний арест. 1 марта 17-го его вновь отправили в тюрьму.

«При выходе Сухомлинова толпа кричала: «Изменник! Продал родину», хотела сорвать с него погоны. Сухомлинов, бледный как полотно и трясущийся, поднял руки, стал клясться, что он невинен, спрашивал, почему Россия недовольна им, ведь он к началу войны выставил четыре с половиной миллиона войск, что он был во главе военного ведомства и все было благополучно. После этой своей речи он был посажен в автомобиль и доставлен в Государственную думу. Прапорщик 171-го пехотного запасного полка Роман Лукич Чиркунов».

«Судьи сели, и раскрылись книги»

Нередко решение судить бывшего министра приписывают лично Керенскому. Популярность премьера сильно страдала от выступления генерала Корнилова в начале августа – ему не удавалось убедить общественное мнение в том, что он не был заодно с мятежным главнокомандующим, что не планировал установление собственной диктатуры. Открытый процесс над «главным виновником неудач на фронте» должен был отвлечь публику от обсуждения действий главы Временного правительства. Однако это мнение, судя по всему, беспочвенно: решение о начале суда было принято еще до того, как Корнилов открыто выступил за «наведение порядка». Скорее можно говорить о стремлении правительства переключить внимание населения с неблагополучного течения войны. Предполагалось, что желающих побывать на процессе не сможет вместить зал Петроградского окружного суда, поэтому решено было перенести процесс в просторный концертный зал Дома армии и флота на углу Литейного проспекта и Кирочной улицы.

Владимир Сухомлинов

Утром 10 августа 1917 года суд собрался на свое первое заседание. Председательствовал известный юрист сенатор Н. Н. Таганцев, обвинял обер-прокурор уголовного кассационного департамента Сената В. П. Носович. Сухомлинова защищали адвокаты Захарьин и Тарховский, его жену, также усаженную на скамью подсудимых, – известный защитник Казаринов.

Список свидетелей обвинения был внушителен как количественно, так и качественно: министры царского и Временного правительств, высокопоставленные военные и видные политики приводили доводы в пользу изменнических действий и взяточничества бывшего военного министра. Его адвокаты со своей задачей откровенно не справились, чего не скажешь о Казаринове, сумевшем представить Екатерину Сухомлинову обычной женщиной, любящей светское общество и наряды, пусть неразборчивой в знакомствах, но далекой от политики. Она была оправдана.

«Перед вами обвиняемый в предательстве. Задумайтесь – доказано ли оно? Если доказано, господа, то пусть голос суда русской общественной совести скажет свое грозное слово против измены. Пусть он задавит и змею прежнюю, пресмыкавшуюся у трона, и змею теперешнюю, поднимающую свою голову и готовую задушить в своих объятиях нашу родину, истекающую кровью, нашу опозоренную мать Россию!»

В. Носович, обвинительная речь, 6 сентября 1917 года

Сухомлинова признали виновным по всем пунктам обвинения, кроме одного: присяжные не сочли доказанным, что министр сознательно не принимал мер к снабжению армии в интересах неприятеля. В остальном он изменник, растратчик, взяточник и бездарный администратор.

Смертная казнь в это время существовала только на фронте, поэтому максимальным наказанием явилось лишение всех прав и бессрочная каторга. Парадоксально, но освободила его из тюрьмы советская власть: как достигший 70-летнего возраста он был освобожден по амнистии к 1 мая – Дню Интернационала, как назывался тогда этот праздник…

Изменником он не был. Армию к войне готовил. Брал ли взятки – сейчас уже не разберешь; возможно. В любом случае, ему уготовано было «ответить за все». Судьба его хранила, и он спокойно умер в почтенном возрасте в Берлине, успев перед смертью благословить Советы, написав в мемуарах: «Что мои надежды являются не совсем утопией, доказывает то обстоятельство, что такие мои достойные бывшие сотрудники и сослуживцы, как генералы Брусилов, Балтийский и Добровольский, отдали свои силы новому правительству Москвы. Нет никакого сомнения, что они это сделали, убедившись в том, что Россия и при новом режиме находится на правильном пути к полному возрождению».

39. Балерина судилась с ЦК

(иск Матильды Кшесинской о возврате принадлежащего ей особняка, Российская империя, 1917)

Страсти по фильму «Матильда», не утихавшие, по меньшей мере, год, вызвали, в том числе, живой интерес к этой по-своему незаурядной женщине. Помимо значительного следа в истории русского балета и заметного в истории последних десятилетий царствующего дома, она оставила по себе память и в судебных архивах. Ее попытка весной 1917-го вернуть себе захваченный большевиками особняк хоть и не завершилась успехом, но привлекла к себе немалое внимание современников.

Любимая балерина Романовых

Матильда Феликсовна Кшесинская родилась в артистической семье: ее родители служили (так тогда говорили) в балетной труппе Императорского Мариинского театра. Они сумели передать профессиональное мастерство и преклонение перед Ее Величеством Сценой всем своим общим детям – старшая сестра Матильды Юлия и брат Иосиф также будут довольно известными артистами балета. В своих «Воспоминаниях», написанных в эмиграции в зрелом возрасте, знаменитая танцовщица писала о своем отце: «Он имел на сцене Мариинского театра неизменный успех у публики, а его исполнение мазурки считалось образцовым, так что его ставили выше знаменитого варшавского танцовщика Попеля. А. Плещеев, видевший его в расцвете его славы, писал о нем: «Более удалое, гордое, полное огня и энергии исполнение этого национального танца трудно себе представить. Кшесинский умел придать ему оттенок величественности и благородства. С легкой руки Кшесинского или, как выразился один из театральных летописцев, с легкой его ноги, положено было начало процветанию мазурки в нашем обществе. У Феликса Ивановича Кшесинского брали уроки мазурки, которая с этой даты сделалась одним из основных бальных танцев в России».

По окончании Императорского театрального училища Матильда была принята в труппу Мариинского театра и с большим успехом выступала на его сцене и в других театрах до революции, в общей сложности 27 лет, что само по себе свидетельствует о ее таланте, успехе у публики и работоспособности: большинство артистов балета уходили на пенсию после 20 лет службы в театре.

Знакомство Кшесинской с самым высокопоставленным из ее поклонников произошло 20 марта 1890 года, во время выпускного спектакля, на котором по традиции присутствовала императорская семья. По воспоминаниям балерины, в этот день Александр III протянул ей руку со словами: «Будьте украшением и славою нашего балета!» Чуть позже, во время ужина, он усадил юную артистку между собой и наследником и шутливо распорядился: «Смотрите только не флиртуйте слишком». Молодые люди, как им и положено, старшего и опытного не послушали…

Наметившийся союз между Николаем и Алисой Гессен-Дармштадтской прекратил их отношения, но не прервал связи балерины с царствующим домом. 18 июня 1902 года Матильда Кшесинская родила мальчика, которого назвали Владимиром. В этот период у нее был роман с великим князем Сергеем Михайловичем, двоюродным дядей Николая II, поэтому сын получил отчество «Сергеевич» (оно поменяется на «Андреевич» в 1921 году, когда Кшесинская выйдет замуж за великого князя Андрея Владимировича, который усыновит Володю). В связи с этим она решила продать небольшой особняк на Английском проспекте, подаренный ей в свое время Николаем, и построить более вместительное жилище. Был куплен большой участок земли на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской улицы, где за два года по проекту архитектора фон Гогена был возведен роскошный особняк в стиле «северный модерн».

Северный модерн – направление в русской архитектуре, получившее развитие в основном в Санкт-Петербурге в начале XX века под влиянием шведской и в особенности финской архитектуры. В Европе термин не используется, там говорят о «национальном романтизме». Моду на скандинавское искусство внедрил в Северной столице, судя по всему, Сергей Дягилев, организовавший в конце XIX века ряд выставок шведских и финских художников.

Место пусто не бывает

В конце февраля 1917-го, когда обстановка в столице накалилась, полицмейстер IV отделения Петрограда генерал-майор Галле, с которым Кшесинская была хорошо знакома, предупредил ее, что оставаться в доме небезопасно. Как вспоминала сама прима русского балета: «Весь день (27 февраля. – А.К.) были слышны вдали отдельные выстрелы, но теперь под вечер выстрелы стали раздаваться около моего дома. Нам всем стало ясно, что надо во что бы то ни стало как можно скорее покинуть дом, пока толпа не ворвется в него. Я надела самое скромное из своих меховых вещей, чтобы быть менее заметной – черное бархатное пальто, обшитое «шиншилла», – и на голову накинула платок… Мы все бросились на квартиру Юрьева, который жил недалеко от меня, в самом начале Каменноостровского проспекта, в доме Лидваля. Его квартира находилась на пятом этаже, на самом верху дома, три дня мы провели у него не раздеваясь».

Тем временем опустевший особняк самовольно заняли солдаты мастерских запасного автобронедивизиона. Большевики с их лозунгом «Долой войну!» были популярны среди частей Петроградского гарнизона, в значительной степени состоявшего из запасных частей, и им удалось договориться с новыми «хозяевами» дома о «подселении». В результате в особняке разместились Петроградский комитет РСДРП(б), его Военная организация и редакции двух большевистских газет. После возвращения из эмиграции сюда часто наведывался Ленин, в том числе для того, чтобы выступить перед «массами» с балкона второго этажа. Н. Н. Платонова, жена известного историка, записала в эти дни в свой дневник: «Около него постоянно стоит толпа и кто-нибудь ораторствует – больше говорит не сам Ленин… а кто-нибудь из «ленинцев», происходят ожесточенные споры между «ленинцами» и их противниками, причем несогласных с Лениным иногда арестовывают, а иногда, говорят, оратору-«ленинцу» приходится спешно спасаться во двор или в дом, чтобы не быть побитым».

«Это было просто ужасно…»

Через несколько дней после бегства Кшесинская несколько успокоилась и начала искать возможность вернуть особняк. Задействовав знакомства, она вышла на одного из депутатов Петросовета, который согласился поехать с ней и попытаться выяснить ситуацию. В доме они обнаружили полный разгром: «Мне предложили потом подняться в мою спальню, но это было просто ужасно, что я увидела: чудный ковер, специально мною заказанный в Париже, весь был залит чернилами, вся мебель была вынесена в нижний этаж, из чудного шкапа была вырвана с петлями дверь, все полки вынуты, и там стояли ружья, я поспешила выйти, слишком тяжело было смотреть на это варварство. В моей уборной ванна-бассейн была наполнена окурками. В это время ко мне подошел студент Агабабов, который первым занял мой дом и жил с тех пор в нем. Он предложил мне как ни в чем не бывало переехать обратно и жить с ними и сказал, что они уступят мне комнаты сына. Я ничего не ответила, это уже было верхом нахальства… Внизу, в зале, картина была не менее отвратительна: рояль Бехштейна красного дерева был почему-то втиснут в зимний сад, между двумя колоннами, которые, конечно, были сильно этим повреждены». Кшесинская обратилась к Керенскому (на тот момент министру юстиции Временного правительства), но тот отказался вмешиваться, упирая на то, что попытка освободить особняк закончится кровопролитием. Оставался формальный путь – суды еще действовали.

Свои «Воспоминания» Матильда Феликсовна будет писать более чем через 40 лет после описываемых событий. Поразительно, насколько сцены оскверненного дворца и расхищенного имущества крепко врезались ей в память. Сомневаться в их достоверности в этой части не приходится – картина разгрома подтверждается свидетельствами очевидцев.

Поверенный Кшесинской, очень опытный адвокат Владимир Савельевич Хесин, обратился с прошением к столичному мировому судье 58-го участка Михаилу Гавриловичу Чистосердову о выселении из дома по Б. Дворянской ул., 2/1, следующих ответчиков: Центральный комитет социал-демократической рабочей партии (они вселились в особняк позже остальных), Петроградский комитет социал-демократической рабочей партии, Центральное бюро профессиональных союзов, Петроградский районный комитет партии социалистов-революционеров и Клуб военных организаций, а также трех частных лиц: кандидата прав В. И. Ульянова («литературный псевдоним – Ленин», как указано в исковом заявлении), помощника присяжного поверенного С. Я. Богдатьева и студента Горного института Г. О. Агабабова.

Принято к производству

В своих воспоминаниях мировой судья Чистосердов рассказывает о том, что трудности начались с вручения повесток ответчикам: «Особняк Кшесинской представлял собою цитадель, где обитало ядро большевизма и который охранялся не хуже Зимнего дворца в былые времена. Проникнуть туда рассыльному, да еще с судебными вызовами повестками, которые нужно было кому-нибудь вручить, получить расписку в принятии повестки – при нравах и обычаях особняка [задача] явно невыполнимая». Пришлось прибегнуть к помощи комиссара рабочей милиции Петроградского района, который смог организовать вызов большинства ответчиков, кроме Ленина и студента Агабабова, которые в особняке не проживали, и обеспечить порядок во время судебного заседания.

Воспоминания М. Г. Чистосердова хранятся в Государственном архиве Российской Федерации, Ф. Р‐5777. Оп. 1. Д. 816. Л. 71–116. Фрагменты из них опубликованы сотрудником ГАРФ Галиной Медведевой в «Российской газете» за 12 июля 2017 года.

Рассмотрение иска было назначено на 5 мая. Ответчиков представлял присяжный поверенный Мечислав Юльевич Козловский, известный деятель польской социал-демократии, соратник Дзержинского, член Петроградского комитета РСДРП(б) и депутат Петросовета. Собственно адвокатский опыт этого профессионального революционера был не слишком значительным, не чета Хесину, да и дело выглядело заведомо проигрышным; поэтому Козловский сразу заявил, что явился в суд «не для того, чтобы в «банальном смысле» выиграть процесс, – но лишь для того, чтобы выяснить перед судом и перед русским обществом смысл совершившегося революционного сдвига, который, отметнув все старые нормы, создает новые правоотношения, базирующиеся на воле коллектива, взявшего в свои руки устройство новой социально-коммунистической жизни». И он, и ответчик Богдатьев, также профессиональный адвокат, отстаивали нехитрый тезис: странно говорить о законности и ссылаться на решения Сената в дни революции, сметающей старые нормы. Они даже выставляли захват особняка солдатами бронедивизиона благом для Кшесинской, поскольку в противном случае, по их словам, толпа, скорее всего, разграбила бы имущество «бывшей царской фаворитки».

Хесин поблагодарил новых обитателей особняка за заботу о собственности его доверительницы (вероятно, иронически, с учетом описанного выше ее плачевного состояния), но заметил, что «охрана не создает право на имущество». Он также попросил суд не принимать во внимание ссылки на угрозу разграбления дома толпой, заметив, что на улице много чего говорят; например, о пломбированном вагоне и германском золоте. На главный тезис своих процессуальных противников он ответил: «В революции есть закон; пока нет новых – действуют старые. Если совершенно отрицать закон – то это уже анархия».

Особняк Кшесинской

На предложение мирового соглашения стороны ответили отказом. Судья Чистосердов постановил выселить занявшие особняк организации в течение 20 дней. Иск к Владимиру Ульянову был оставлен без рассмотрения ввиду того, что он в доме не проживал и, следовательно, как физическое лицо его захватчиком не являлся. Богдатьев заявил о своем намерении обжаловать решение на съезде мировых судей, который являлся апелляционной инстанцией для мировых судов, но делать этого не стал. Решение вступило в законную силу.

«Пропал дом»

Выполнить его, однако, не удалось. Несмотря на предъявленный Хесиным исполнительный лист, выселяться обитатели дома отказались. Проезжавшая в июне мимо своего бывшего жилища Кшесинская видела члена исполкома Петросовета большевичку Александру Коллонтай, гулявшую по саду в принадлежавшем балерине горностаевом пальто. Только 6 июля, после произведенной большевиками попытки вооруженного восстания в Петрограде, особняк был занят войсками Временного правительства. Впрочем, даже это проблему не решило. Посетившая свой дом (в последний раз, как оказалось) Кшесинская обнаружила привольно расположившихся там революционных матросов, которые, увидев ее, с удовольствием обсудили мужские предпочтения бывшего императора. После этого она уехала из Петрограда в Кисловодск. 3 марта 1920 года она навсегда покинула Россию. Эмигрируют после революции и адвокат Хесин, и судья Чистосердов. Мечислав Козловский будет работать по юридической и дипломатической линиям, некоторое время он даже возглавлял постоянную комиссию правительства по рассмотрению текущих дел не очень большой значимости – Малый Совнарком. Сергей Богдатьев поработает в партийном руководстве Советского Закавказья, а позже будет находиться в Москве на хозяйственной работе. Оба благополучно умрут своей смертью.

После прихода большевиков к власти в особняке Матильды Кшесинской находились различные учреждения. В 1938 году там разместился музей С. М. Кирова. В 1957-м особняк реконструировали, и туда въехал Музей Октябрьской революции, преобразованный в 1991 году в Музей политической истории России. Что же, с учетом бурной истории этого дома там ему самое место…

40. Что это было?

(следствие по делу Фанни Каплан, покушавшейся на Ленина, и суд над эсерами, Советская Россия, 1918, 1922)

Покушение на знаменитость всегда оставляет вопросы; даже в тех случаях, когда имеются десятки свидетелей и личность убийцы не вызывает сомнений, как это было с Линкольном или Столыпиным, продолжаются споры о том, кто за ним стоял. А уж если с обстоятельствами покушения не все очевидно – тут простор для обсуждения практически неограниченный. Самое известное из покушений на Ленина – не исключение.

Место действия

Вопреки распространенному убеждению, Владимир Ленин не был выдающимся оратором, в искусстве публичных выступлений он явно уступал признанным большевистским «королям трибуны» Троцкому и Бухарину. Сам он это понимал и на митинги не рвался. Но летом 1918-го вопрос об удержании большевиками власти стоял остро: обострялась продовольственная проблема, разгоралось пламя Гражданской войны, недавние союзники – левые эсеры – перешли в стан противников. В связи с этим руководство партии приняло решение по пятницам проводить серии митингов на предприятиях с целью поддержания сплоченности своей главной опоры – рабочего класса. Были такие митинги запланированы и на 30 августа 1918 года. Среди выступающих – председатель Совета народных комиссаров товарищ Ленин.

В то утро из Петрограда пришла весть об убийстве председателя городской ЧК Моисея Урицкого. Мотивы убийцы, недоучившегося студента, бывшего юнкера и широко известного в узких кругах поэта Леонида Каннегисера, не вполне ясны и сегодня: похоже, там перемешалось много всякого разного. Однако большевики сразу заподозрили в нем эсеровского боевика, а в убийстве Урицкого – очередное звено «белого» террора.

Наводит на размышления то, что в этой тревожной ситуации выступления Ленина не были отменены; в тот день он выступал на двух митингах – сначала на Хлебной бирже (ныне в этом здании на Спартаковской площади находится театр «Модерн»), а затем, уже вечером – на заводе Михельсона. Более того, охрана также не была усилена: единственным охранником главы советского правительства оставался его шофер Степан Гиль, не имевший никакой специальной подготовки.

После окончания митинга Ленин вышел с завода, сопровождаемый несколькими десятками рабочих. Он уже садился в автомобиль, когда к нему обратилась с вопросом работница заводского общежития Попова. В этот момент прозвучали выстрелы. Ленин осел на землю около автомобиля, Попова также была ранена.

«…Во дворе завода к нему пристали две женщины… стали спрашивать его, почему у них отбирают муку. Тов. Ленин ответил, что этого быть не может. К этому времени народ стал прибывать, меня оттиснули от него несколько назад, немедленно раздались выстрелы, не помню сколько раз: 3 или 4. Стреляли в тов. Ленина сзади… Толпа раздалась, рассеялась, я увидел тов. Ленина, лежащего вниз лицом».

Из показаний участника митинга А. Сафронова, 24.00, 30 августа 1918 года

Таковы факты. Дальше начинаются разночтения, и достаточно существенные.

Кто и где?

Во-первых, не очень понятно, кто задержал Фанни Каплан, позже признанную исполнительницей покушения, и где именно она была задержана. В «канонической» версии советских времен, сформировавшейся после «Процесса эсеров» 1922 года, это был председатель заводского комитета Николай Иванов, догнавший успевшую уйти с места происшествия на несколько сот метров к трамвайной остановке на Серпуховской улице террористку; на нее указали вездесущие мальчишки. Сегодня мы понимаем, что к задержанию Каплан Иванов, скорее всего, не имел непосредственного отношения. Более вероятным кандидатом представляется помощник военного комиссара 5-го Московского пехотного полка Стефан Батулин; только вот беда – показания его, мягко говоря, противоречивы…

Через несколько часов после покушения Батулин показал, что задержал террористку прямо на месте преступления: «Я услыхал три выстрела и увидел товарища Ленина, лежащего ничком на земле. Я закричал: «Держи, лови!» и сзади себя увидел предъявленную мне женщину, которая вела себя странно. На мой вопрос, зачем она здесь и кто она, она ответила: «Это сделала не я». Когда я ее задержал и когда из окружившей толпы стали раздаваться крики, что стреляла эта женщина, я спросил еще раз, она ли стреляла в Ленина, последняя ответила, что она». Однако через неделю, 5 сентября, уже после расстрела Каплан, Батулин подробно изложил другую версию: три сухих хлопка он сначала принял за автомобильные выхлопы, стрелявшего в Ленина не видел, он выскочил на Серпуховку, «по которой одиночным порядком и группами бежали в различном направлении перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди». Сначала его внимание привлекли две бегущие девушки, но затем он понял, что они просто испугались. «В это время позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно?» Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. В дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов.

Ленина: «Зачем вы стреляли в тов. Ленина?», на что она ответила: «А зачем вам это нужно знать?», что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина». То есть Каплан, плохо видевшая и неуверенно чувствовавшая себя в темноте, передвигалась не медленнее бежавшего молодого военного, и оружия он при ней не обнаружил. Опять же, портфель и зонтик – странные предметы для человека, которому важно иметь свободные руки…

«По собственному убеждению…»

Каплан была доставлена в Замоскворецкий военкомат, и там с ней были проведены первые следственные действия. Тогда-то при обыске в портфеле был обнаружен пистолет системы «браунинг». При этом Гиль и еще один свидетель показали, что оружие стрелявшая бросила шоферу под ноги. Кстати, и Каплан, и Гиль называют пистолет «браунинг» револьвером; женщине, может, и простительно, а вот для бывшего офицера (пусть и автомобильной части) странновато…

Правда, призналась Каплан в убийстве практически сразу, на первом же допросе в военкомате; насилия к ней не применяли, в этом сомнений нет. «Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному убеждению. Сколько раз я выстрелила – не помню. Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Я не была знакома с теми женщинами, которые говорили с Лениным. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. ‹…› Стреляла в Ленина я потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм». Каплан допрашивали шесть раз, кое-какие детали разнятся, а другие не вяжутся с показаниями свидетелей. Но на одном она стояла твердо – стреляла в Ленина и исключительно по личным убеждениям.

Фанни Каплан после ареста

Фанни Ефимовна Каплан (при рождении Фейга Хаимовна Ройтблат, 1890–1918) – в революционном движении с 15 лет. Анархистка. В 1906 году принимала участие в подготовке покушения на киевского генерал-губернатора, получила ранение при неосторожном обращении со взрывным устройством. Приговорена к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Под влиянием товарищей по каторге изменила взгляды на эсеровские. Освобождена по амнистии после Февральской революции.

Посмертный суд

Помимо прочих подозрительных обстоятельств одним из наиболее примечательных является скорость проведенного следствия и отсутствие даже намека на суд. Почему вместо того чтобы устроить показательный процесс, убийцу тайно казнили на четвертые сутки после покушения, а тело скрытно уничтожили (Каплан расстрелял комендант Кремля Мальков, он же организовал сожжение трупа в железной бочке)? Впрочем, суд все же был, почти через четыре года, летом 1922-го. На этом «процессе эсеров» руководство партии социалистов-революционеров было обвинено в подготовке терактов против большевистских лидеров. Именно тогда «версия Каплан» и приобрела более-менее «отредактированный» характер.

Один из обвиняемых на процессе, бывший член Военного комитета ПСР, а к лету 1922-го уже большевик и работник Разведывательного управления РККА Григорий Семенов, превратившийся фактически в главного свидетеля обвинения, подробно поведал собравшимся, как возглавляемая им боевая группа убила Володарского и готовила убийство Троцкого и Ленина. По его словам, Каплан была «инициативницей»: сама к ним пришла, сама вызвалась сначала отравить Ленина, а потом застрелить. Покушение якобы было санкционировано членами ЦК Донским и Гоцем. Сам Семенов и его помощница Коноплева курировали организацию дела. В приговоре так и записали. Семенова и Киноплеву как «деятельно раскаявшихся» не тронули.

«Дело Каплан» с самого начала, с первых минут использовали с большим размахом. Сразу после покушения председатель ВЦИК Яков Свердлов заявил: «мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов» и что «на покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит беспощадным массовым террором против врагов Революции». Политика «красного террора» была официально объявлена 5 сентября. Иностранцев всячески пытались «пристегнуть» к покушению (британскому послу Локкарту даже успели устроить очную ставку с Каплан), однако потом эту затею пришлось оставить. А вот к эсерам ее «привязали» накрепко, хотя по сей день эта связь вызывает большие сомнения: уж больно ненадежным источником представляется сделавший внушительную карьеру в разведке, но в 1937-м все-таки расстрелянный Григорий Семенов.

Вопреки уверениям Семенова на процессе 1922 года, что пули были отравлены абсолютно смертельным ядом кураре (якобы его действие было обезврежено высокой температурой при выстреле), Ленин поправился довольно быстро: через полтора месяца он вернулся к работе, а 22 октября уже выступил с большим докладом о международном положении. Вопрос о том, как повлияли две полученные им раны на раннюю (53 года!) смерть, остается дискуссионным.

Вопрос о том, кто нажал на спусковой крючок во дворе завода Михельсона вечером 30 августа, – тоже. Фанни Каплан там была. Ленину она добра не желала. По сути это все, что мы знаем достоверно.

В октябре 2019 года Генпрокуратура ответила отказом на предложение Ассоциации адвокатов России за права человека реабилитировать Фанни Каплан в связи с тем, что дело не было должным образом расследовано. «Материалы архивного дела содержат данные об исполнении 30.08.1918 ею покушения на жизнь В. И. Ленина. Эти умышленные действия нельзя оправдать какими бы то ни было мотивами», – говорится в сообщении Генпрокуратуры.

41. Гордость и предубеждение

(дело Сакко и Ванцетти, США, 1920–1927)

Европа конца XIX – начала ХХ века представляла собой территорию, весьма далекую от благополучия. Экономические кризисы и неурожаи, ощущение приближающейся большой войны, этнические столкновения, доходящие до резни, – все это подталкивало поляков и немцев, ирландцев и итальянцев, евреев и украинцев к тому, чтобы перебираться за океан. Американское правительство поощряло иммиграцию, соотечественники уже создали в Новом Свете свои общины и диаспоры, с работой было проще, погромов не было – живи и радуйся!

Впрочем, и здесь реки не текли медом и молоком. Условия труда и жизни для большинства вновь прибывших были весьма тяжелыми. Забастовки и рабочие демонстрации были обычным делом, и полиция зачастую реагировала более чем жестко. Десятки людей погибли и пострадали во время столкновений рабочих и полиции в Чикаго в мае 1886 года. Борьбу за права трудящихся вели многочисленные организации: анархистские, профсоюзные, женские, католические (последние проявляли повышенную активность после энциклики папы Льва XIII «Об условиях жизни рабочего класса», изданной в 1891 году).

Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти родились на противоположных концах Италии: Сакко на юго-востоке, в Апулии, Ванцетти на северо-западе, в Пьемонте. В США они перебрались в одном и том же 1908 году, но познакомились только через десять лет, во время забастовки. Первый работал на обувной фабрике, другой перебивался случайными заработками. Предположительно они состояли в рядах последователей Луиджи Галлеани, еще одного итальянского иммигранта, радикального анархиста, харизматичного оратора и сторонника насильственных методов борьбы. В июне 1919-го Галлеани и восемь активных его сторонников выдворили из США. В ответ их оставшиеся в стране единомышленники начали кампанию мести, сопровождавшуюся жертвами с обеих сторон. В конце февраля 1920-го один из активистов, Андреа Сальседо, был арестован агентами Бюро расследований (будущего ФБР). Его интенсивно допрашивали в течение двух месяцев, не давая связаться с семьей и адвокатами. 3 мая его тело обнаружили на мостовой около здания Бюро – он выпал с 14-го этажа; сам ли он выбросился, не выдержав издевательств (или, по другой версии, угрызений совести, вызванных его слишком откровенными показаниями на допросах), или его выбросили, чтобы замести следы пыток, осталось неизвестным.

Бюро расследований (BOI, Bureau of Investigation) было создано в 1908 году в виде отряда специальных агентов для борьбы с подрывной деятельностью, направленной против США. Одним из главных объектов его пристального внимания в 1910–1920-х годах были группы радикальных анархистов.

Гибель Сальседо вызвала бурю возмущения в среде американских итальянцев. Сакко и Ванцетти активно участвовали в импровизированном расследовании и дали понять своим единомышленникам, что у них появились доказательства против властей штата Массачусетс. Тут-то их и арестовали, предъявив обвинение в двух преступлениях.

За полгода до ареста, в конце декабря 1919 года, в городке Бриджуотер на востоке штата была предпринята попытка ограбления грузовика, на котором везли деньги для выплаты зарплаты рабочим обувной фабрики. Водитель, кассир и сопровождавший их полицейский сумели отбиться от трех нападавших; по их мнению, грабители были итальянцами. Полиция начала было спускать дело на тормозах, но через четыре месяца похожее нападение было совершено в той же части Массачусетса: в городке Брейнтри два человека застрелили кассира и охранника и похитили значительную сумму денег, также принадлежавших обувной фабрике; уезжая с места преступления, они обстреляли нескольких рабочих, находившихся неподалеку. Дежурный на железнодорожном переезде, которого убийцы заставили поднять шлагбаум, утверждал, что ему приказывали с заметным итальянским акцентом.

Американцы до сих пор пользуются дюймовой системой для указания калибра.

Тридцать второму калибру («point thirty-two») соответствует хорошо нам известный 7,62 мм («классический» АК‐47, например), тридцать восьмому – столь же популярный у нас калибр 9 мм (пистолет Макарова).

Полиция начала шерстить активных анархистов и вышли на подозреваемого в нескольких кровавых терактах Марио Буду. За ним установили слежку (которую он почуял и «залег на дно»), и она зафиксировала несколько подозрительных встреч, в том числе и с Сакко и Ванцетти. При аресте они заявили, что безоружны, но полиция нашла у них пистолет калибра .32 (гильзы похожего оружия остались на месте преступления в Брейнтри) и револьвер калибра .38, весьма напоминавший тот, который был похищен у застреленного охранника.

Им предъявили обвинение в грабеже и убийстве двух человек в Брейнтри, а Ванцетти, не имевшему алиби на день неудачного налета в Бриджуотере, – еще и в участии в этом преступлении.

Суд по бриджуотерскому эпизоду под председательством судьи Тайера сразу продемонстрировал проблемные точки предстоящего основного процесса. Защита выставила 16 свидетелей-итальянцев, которые на плохом английском или через переводчика подтверждали алиби Ванцетти; у присяжных все это предсказуемо вызвало устойчивое ощущение сговора «своих». Адвокаты уговорили своего подзащитного отказаться от дачи показаний, так как боялись, что допрос Ванцетти обвинением произведет на присяжных неблагоприятное впечатление; в результате такое впечатление было произведено отсутствием допроса. Невзирая на то, что в логике обвинения зияли немалые дыры, присяжные после пятичасового совещания вынесли обвинительный вердикт. Судья приговорил Ванцетти к 14 годам заключения.

«…Никого нельзя принудить при каком-либо уголовном деле свидетельствовать против самого себя…»

Конституция США, 5-я поправка

Сторонники Сакко и Ванцетти были разочарованы работой защиты и решили найти нового адвоката. Их выбор, судя по всему, стал стратегической ошибкой…

Фред Мур имел репутацию последовательного защитника рабочих. Он и был им, причем – увы – в гораздо большей степени, чем вдумчивым юристом. Кроме того, он никогда не работал в Массачусетсе и не удосужился как следует ознакомиться с особенностями тамошнего законодательства. Мур сделал ставку на придание процессу международного звучания и в этом преуспел, но эта тактика оказалась проигрышной: американское правосудие очень не любит, когда на него пытаются давить.

Второй процесс, по которому проходили уже оба обвиняемых, начался через год после первого, с тем же судьей и тем же прокурором. Алиби Сакко и Ванцетти подтверждались показаниями многочисленных свидетелей, но все они были итальянцами, причем многие – еще и анархистами. Весьма шаткие доказательства по оружию не были должным образом проанализированы защитой, хотя для этого имелись все возможности; то же самое относилось и к показаниям свидетелей обвинения. На этот раз обвиняемые не воспользовались 5-й поправкой и свидетельствовали в суде; их политические взгляды не добавили им симпатий со стороны присяжных, равно как и то обстоятельство, что они в 1917 году скрывались от призыва в армию в Мексике. «Они чужие, они опасные, они плохие граждане своей новой родины, защита строится на показаниях таких же, как они», – вот что думали 12 добропорядочных коренных американцев, когда выносили решение «Виновны!».

По всему миру была развернута широкая кампания в поддержку осужденных. Защита подавала апелляции и предъявляла новые доказательства. Со временем из этого процесса убрали Мура и заменили его более квалифицированным юристом. В 1925-м уголовник Медейрос, ожидающий суда за убийство, дал показания по налету в Брейнтри. По его словам, он был предпринят с чисто грабительскими целями бандой некоего Морелли, специализировавшейся на нападениях на дальнобойщиков, а Сакко и Ванцетти при этом и близко не было. При этом сам Морелли внешне был очень похож на Сакко… Однако судья Тайер (все тот же!) отклонил ходатайство защиты о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам на том основании, что показания Медейроса засекречены. Новый защитник итальянцев Уильям Томпсон на это заявил: «Власть, которая ценит свои собственные секреты больше, чем жизни своих граждан, превратилась в тиранию, называйте вы ее при этом республикой, монархией или как-либо еще!»

Все было тщетно. Недоверие к итальянцам, неприязнь к анархистам, нежелание суда признавать свои заблуждения – на этом фоне гибель Сакко и Ванцетти была предрешена. Не помогло заступничество папы римского, Альберта Эйнштейна, известных американцев – экономиста Хансена, писателя Дос Пассоса, поэта Эдны Миллей: в ночь с 22 на 23 августа 1927 года электрический стул сделал свое дело.

Сакко и Ванцетти

Пройдут десятилетия, и новые исследования пуль с места преступления в Брейнтри покажут, что Сакко там, скорее всего, был. А вот невиновность Ванцетти, который из гордости отказался от предложения адвокатов ходатайствовать о разделении их дела на два, сегодня отстаивается большинством исследователей. В 1977 году губернатор Массачусетса Майкл Дукакис, сам в прошлом успешный юрист, выступил с заявлением о том, что процесс не был справедливым, что приговор стал результатом предубеждения к иностранцам и к левым политическим взглядам.

Сегодня мы не можем утверждать, что они были невиновны. Но то, что суд не был беспристрастным и что далеко не все обстоятельства дела были исследованы должным образом, – в этом мало кто сомневается.

В СССР именами Сакко и Ванцетти было названо около ста улиц в разных городах (около восьмидесяти по-прежнему носят это название), три сельских населенных пункта, детский санаторий. Пожалуй, наиболее известным объектом был Московский завод пишущих принадлежностей им. Сакко и Ванцетти – его карандашами рисовали несколько поколений советских детей.

42. «Убойный завод» начала НЭПа

(суд над Василием Комаровым, серийным убийцей, СССР, 1923)

Одной из несомненных вершин литературного творчества Михаила Булгакова является описание Зла в «Мастере и Маргарите», зла амбивалентного, сложного и во многом привлекательного. Эпиграф к роману – слова гетевского Мефистофеля «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» – настраивает нас на встречу именно с таким явлением. Но в начале своей писательской карьеры Михаилу Афанасьевичу приходилось описывать зло попроще, поземнее; и… неизмеримо более страшное в своей обыденности…

«…Известный бандит Комаров»

Принято считать, что серийные убийцы появились не раньше конца XIX века. Видимо, это не соответствует действительности. Дело, скорее всего, в том, что для выявления «серийника» нужна грамотная и систематическая работа полицейской сети, которая имеет возможность получать информацию от коллег со всей страны, сопоставлять и анализировать; подобные полицейские службы начали функционировать только в конце XIX века. Именно такая, пусть и находящаяся в стадии становления, система московской милиции позволила в 1923 году выйти на убийцу Василия Комарова, жертвами которого в течение полутора лет стали более 30 человек.

Специалисты утверждают, что главное в поисках серийного преступника – правильно определить его «идею», понять, кто он: женоненавистник или одержим мессианской идеей, движет ли им ненависть к какому-то типу людей или явлений или, напротив, неудержимая страсть. Случай Комарова, на первый взгляд, не содержит в себе ничего особенно сложного, «психологического».

При рождении его звали Василием Петровым, и происходил он из семьи сильно пьющего железнодорожного рабочего; отец в конце концов буквально умер в канаве. Уголовные наклонности проявлялись у него еще в юности, он даже успел посидеть год в тюрьме за кражу. Но кража и убийство – разные вещи, «порядочный вор на мокрое не пойдет». Видимо, решающую роль в превращении вороватого человека, мелкого жулика в убийцу сыграла Гражданская война с ее полным обесцениванием человеческой жизни: Петров служил в Красной армии, дорос до взводного командира, попал в плен к деникинцам и то ли там, то ли после этого сменил фамилию на «Комаров»; похоже, тянулся за ним какой-то «хвост». Так или иначе, Комаров начинает убивать в 1921-м, в первый год НЭПа, сделав логичный вывод: убитая и ограбленная жертва менее опасна, чем просто ограбленная; иные резоны его, похоже, не волновали.

«Далеко, за Калужской заставой,

Жил известный бандит Комаров,

Торговал он на Конной конями,

Народ грабил почище воров…»

Московский «городской романс» 1920-х годов

Modus operandi[5]

Работу милиции существенно облегчило то, что Комаров действовал всегда по одной и той же схеме. Судя по всему, она случайно сложилась во время первого убийства. Конная площадь в Москве (район нынешней станции метро «Добрынинская»), где у извозчиков была вполне официальная «биржа», привлекала не только тех, кому нужен был «ванька» или «ломовик», но и крестьян, искавших возможности купить лошадь подешевле. Извозчичью «Савраску», уже не годящуюся для регулярных тяжелых работ, но еще способную принести кое-какую пользу в крестьянском хозяйстве, можно было сторговать у извозчика задешево. Комаров опытным взглядом быстро определял «лаптя» с деньгами (пусть и небольшими) и предлагал купить у него лошадь, после чего вел покупателя к себе домой. У жертвы не возникало подозрения, так как низкая цена, подмигивания и подсмеивание Комарова убеждали его в том, что лошадь-то, поди, краденая и потому предосторожность понятна. Сухой язык обвинительного заключения описывает дальнейшее с чудовищной бесстрастностью: «Все убийства были совершены следующим образом: обвиняемый под предлогом продажи лошади или продуктов приглашал встреченного им на Конной крестьянина к себе на квартиру, угощал его вином или водкой, причем пил и сам, а затем, передав ему для прочтения документ, касающийся продаваемой лошади или продуктов, неожиданно подойдя сзади, ударял его заранее приготовленным тяжелым молотком в переднюю часть лба и подставлял таз или цинковое корыто для стока крови. Оглушив жертву ударом молотка, он накидывал ей петлю на шею и стягивал ее; затем, раздев еще теплый труп, связывал его в небольшой комок и, уложив в мешок, прятал в сундуке, который выносил на черный ход или запирал в шкафу. Вся эта операция занимала, по его словам, 15–20 минут».

Василий Комаров

Милиция заподозрила «серию» не сразу, в то время неопознанные трупы с признаками насильственной смерти находили регулярно, да и учет был поставлен из рук вон плохо. К тому же все жертвы убийцы были крестьянами, в Москве у них никого не было и о пропаже не заявлялось. Комаров, ни разу не отклонившийся от единожды выработанной схемы, в известном смысле облегчил сыщикам работу – уж больно приметными были его аккуратно, сноровисто увязанные в рогожи трупы. Иногда в мешках находились зернышки овса, это заставило агентов угрозыска заподозрить извозчика, но их только официально лицензированных в Москве в это время было более двух тысяч. Комаров обратил на себя внимание тем, что вел себя необычно: подолгу простаивал на Конной, не кидаясь, в отличие от других извозчиков, к каждому перспективному клиенту. Круг поисков окончательно сузился после того, как в одной из рогож обнаружилась детская пеленка (незадолго до ареста у Комарова родился сын).

В конце концов, вышли на убийцу; тот смог сбежать при аресте, но уже через сутки был задержан.

«Так бьют скотину. Без сожаления, но и без всякой ненависти. Выгоду имел, но не фантастически большую. У покупателя в кармане была приблизительно стоимость лошади. Никаких богатств у него в наволочках не оказалось, но он пил и ел на эти деньги и семью содержал. Имел как бы убойный завод у себя».

Михаил Булгаков «Комаровское дело»

Лик убийцы

Мотив убийств Комаров сформулирует во время процесса сам не без некоторого литературного изящества: «Лошадь кормила, а выпить не давала». Он вообще ставил перед собой несложные цели и шел к ним короткой дорогой. Например, после смерти первой жены (она умерла еще до революции, пока он отбывал срок за кражу) он сознательно выбрал себе в жены женщину тихую и забитую, с двумя детьми, рассчитав, что сможет безнаказанно помыкать ею. Он постоянно бил ее и детей, попрекал куском даже на суде, объясняя тягу к деньгам тем, что «жена моя любила сладко есть, а я – горько пить». Он бравировал во время процесса, говорил, что с такой же легкостью убил бы и 60 человек (что вполне могло быть правдой), что ему интересно было бы лишить жизни священника или цыганку (а вот тут он, похоже, «интересничал», работал на публику «достоевскими» мотивами, хотя вряд ли подозревал о существовании такого писателя).

«По-моему, над интервьюерами, следствием и судом полегоньку даже глумился. Иногда чепуху какую-то городил. Но вяло. С усмешечкой. Интересуетесь? Извольте. «Цыганку бы убить или попа»… Зачем? «Да так»…

И чувствуется, что никакой цыганки убивать ему вовсе не хотелось, равно как и попа, а так – насели с вопросами «чудаки», он и говорит первое, что взбредет на ум…»

Михаил Булгаков «Комаровское дело»

Известный советский психиатр Евгений Краснушкин, один из организаторов знаменитого Института судебной психиатрии им. Сербского, так определил сущность убийцы: «Как в словах, так и во всем его отношении к преступлению, отражается глубокий цинизм, его бездонная моральная тупость и власть над его душой одних грубых влечений. Он нисколько не раскаивался в убийствах, нисколько не жалел своих жертв и думал только о сладком да горьком, к которому его влекло». Он объяснял преступную натуру Комарова с одной стороны – наследственностью, с другой – социальными условиями воспитания в юности, с третьей – войной. Наверное, все это правильно…

Глазами Булгакова

Репортер Булгаков был командирован освещать процесс для «Накануне» – была в те годы такая весьма своеобразная газета, выходившая в Берлине, «сменовеховская», активно пропагандировавшая идею возвращения эмигрантов в Россию; для нее писали, помимо Булгакова, Федин и Катаев, Пильняк и Зощенко, и многие другие оставшиеся в России таланты.

Булгаков уловил в Комарове сущность с одной стороны не звериную, но с другой – решительно не людскую: «Репортеры, фельетонисты, обыватели щеголяли две недели словом «человек-зверь». Слово унылое, бессодержательное, ничего не объясняющее. И настолько выявлялась эта мясная хозяйственность в убийствах, что для меня лично она сразу убила все эти несуществующие «зверства», и утвердилась у меня другая формула: «И не зверь, но и ни в коем случае не человек». Существо (Булгаков несколько раз повторяет в своей корреспонденции это слово), действующее по-человечески рационально, но при этом лишенное чего-то; наверное, того, что мы привычно называем «душой»…

«Словом, создание – мираж в оболочке извозчика. Хроническое, холодное нежелание считать, что в мире существуют люди. Вне людей.

Жуткий ореол «человека-зверя» исчез. Страшного не было. Но необычайно отталкивающее».

Михаил Булгаков «Комаровское дело»

Процесс был громким, под него специально выделили зал Политехнического музея, среди разгоряченной публики было немало советских и иностранных корреспондентов, работала кинохроника. Эмоции в воздухе витали предсказуемые: еще во время следствия при выезде для фиксирования показаний на место происшествия мигом собравшаяся толпа чуть не растерзала Комарова, милиция отбила его чудом. «Говорили женщины о наволочках, полных денег, о том, что Комаров кормил свиней людскими внутренностями, и т. д. Все это, конечно, вздор», – пишет Булгаков. Для него же главным было другое: «Но та сущая правда, что выяснилась из следствия, такого сорта, что уж лучше были бы и груды денег в наволочках и даже гнусная кормежка свиней или какие-нибудь зверства, извращения. Оно, пожалуй, было бы легче, если б было запутанней и страшней, потому что тогда стало бы понятно самое страшное во всем этом деле – именно сам этот человек, Комаров».

Комарова и его покорную пособницу-жену расстреляли.

Через почти 40 лет вблизи от места, где один булгаковский герой думал, что решает судьбу другого, иной журналист, аккредитованный на ином процессе, напишет о «банальности зла». Михаил Афанасьевич не использовал именно этих слов, но обыденность и деловитость Петрова-Комарова произвела на него вряд ли менее сильное впечатление, чем отсутствие нравственных колебаний по поводу «выполненной работы» у Эйхмана – на Ханну Арендт. Зло, которое – как казалось Михаилу Афанасьевичу – должно быть инфернальным, надчеловеческим, сложным, вдруг явило свой обыденный лик. Лик не Воланда или Азазелло, а самое большее – госпожи Тофаны из «Бала у Сатаны», входившей в положение бедных неаполитанок, которым прискучили мужья, и продававшей им «какую-то воду в пузырьках».

И этот лик был стократ страшнее.

43. Эволюция как процесс

(суд над учителем Джоном Скоупсом, США, 1925)

Советская пропаганда очень любила вспоминать «обезьяний процесс» в США. В ее интерпретации мракобесная американская Фемида засудила честного учителя, преподававшего школьникам передовое материалистическое учение. На самом же деле подобная трактовка событий далекого 1925 года имеет мало общего с действительностью…

Американская нация создавалась весьма религиозными людьми, причем среди них явно преобладали протестанты радикального толка, настаивавшие на буквальном прочтении Священного Писания: раз сказано, что Бог сотворил человека к концу шестого дня, значит, так и было. Дарвиновская теория происхождения видов и другие естественно-научные концепции XIX века многим американцам представлялись покушением на самые основы национального мировосприятия. Поэтому появление в начале 1925 года в штате Теннесси, одном из оплотов южного консерватизма, нормативного акта, направленного против дарвинизма, выглядело по-своему логично и закономерно.

Эволюция и госфинансирование

«Закон Батлера», названный по американской традиции именем предложившего его законодателя, вводил запрет на преподавание дарвиновского учения в тех учебных заведениях штата, которые полностью либо частично финансировались из его казны: налогоплательщики не затем делятся с государством своими доходами, чтобы их детей учили возмутительным теорийкам. Нельзя сказать, что законопроект прошел гладко: нижняя палата двухпалатного Законодательного собрания Теннесси одобрила его подавляющим большинством голосов, а вот сенаторы пропустили нововведение с большим скрипом. Губернатор и вовсе выразил сожаление, что законодатели занимаются подобной ерундой, но препятствовать не стал: он пояснил, что видит в этом законе в первую очередь стремление оградить школы от антирелигиозных тенденций, и выразил сомнение в том, что тот когда-либо будет использован по прямому назначению. Очевидно, что ему не хотелось терять голоса консервативно настроенных избирателей. Закон Батлера вступил в силу.

Но американская нация строилась далеко не только на религиозном фундаменте: гораздо более значительным ее основанием явились либеральные принципы, увековеченные в Конституции США, среди которых в самом первом ряду находятся свобода вероисповедания и свобода слова (1-я поправка). За несколько лет до описываемых событий гражданские активисты создали «Союз гражданских свобод», призванный постоянно отслеживать ситуацию в различных штатах и оказывать правовую помощь в случаях, когда гражданские права и свободы оказывались под угрозой. За короткое время он превратился в весьма влиятельную организацию. Повлиять на решение теннессийских законодателей «Союз» был не в силах, но существовал вполне законный способ свести его правовые последствия к минимуму.

Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению религии либо запрещающего свободное ее исповедание, либо ограничивающего свободу слова или печати, или право народа мирно собираться и обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб.

Конституция США, 1-я поправка, 1791 год

Принципиальное отличие англо-американской правовой системы от континентальной европейской состоит в том, что в ней огромное значение имеет судебный прецедент. Решения судов по конкретным вопросам часто становятся обязательными для нижестоящих судов; поэтому, если удалось бы получить в каком-либо процессе о преподавании дарвинизма решение Верховного суда штата Теннесси, признающего такое преподавание правомерным, закон Батлера фактически остался бы только на бумаге и все суды штата вынуждены были бы в аналогичных делах руководствоваться таким заключением. Поэтому «Союз» немедленно заявил, что поможет любому преподавателю, против которого будет выдвинуто соответствующее обвинение. Дело было за малым – дождаться «первой ласточки».

«Столица автоматически переходит в Васюки…»

Небольшой городок Дейтон переживал далеко не лучшие времена: «Камберлендская железо-угольная компания», дававшая работу почти всем дейтонским мужчинам, испытывала серьезные финансовые трудности. Когда ее менеджер Джордж Рапплея прочитал в газете о решении «Союза», ему в голову пришла идея «оживить» регион при помощи показательного процесса, на который неизбежно должны были съехаться журналисты и просто любопытствующие. В отличие от Остапа Бендера, примерно в это же время произносившего свою знаменитую речь в поволжских Васюках, личной выгоды он не преследовал. Рапплея сумел увлечь своим хитроумным планом нескольких видных дейтонцев, в том числе попечителя учебного округа и прокурора. Первый пообещал найти учителя, второй – обеспечить выдвижение обвинения.

Джону Скоупсу шел 25-й год. По окончании университета, где он изучал право и геологию, ему не удалось найти работу по специальности, и он устроился в дейтонскую школу тренером по американскому футболу и подменным учителем естественных наук. Рекомендованный школьным советом учебник биологии включал в себя главу об эволюции. Скоупса уговорили дать показания в суде, что на одной из замен он давал урок именно по этой теме (на самом деле это было не так, но Скоупс дал себя убедить, что этого требуют высшие юридические соображения и интересы города). Дело было рассмотрено Большим жюри присяжных и, вопреки некоторым нестыковкам в свидетельствах, на которые судья рекомендовал не обращать внимания, передано в суд. Начало было положено.

Большое жюри присяжных (Grand Jury) в США – орган досудебного рассмотрения некоторых категорий уголовных дел. Такая коллегия присяжных обычно состоит из пары десятков человек и должна принимать решение о передаче уголовного дела в суд.

Обвинение представляло собой грозную команду. Ее звездой был, несомненно, Том Стюарт, опытный юрист, намеренный не дать защите превратить процесс в дискуссию об эволюционизме и креационизме. Впрочем, он был готов к тому, что совсем избежать обсуждения этих вопросов не удастся. Для этого случая в команде присутствовал политический и юридический «тяжеловес» – 65-летний Уильям Брайан, бывший трехкратный кандидат в президенты и госсекретарь в кабинете Вудро Вильсона. Он считался не только опытным юристом, но и человеком, хорошо разбирающимся в Священном Писании. Защиту возглавлял Кларенс Дэрроу, 68-летний ветеран американской адвокатуры, участник многих громких процессов, один из руководителей «Союза гражданских свобод» и агностик по своим религиозным убеждениям. Они с Брайаном были хорошо знакомы и не раз полемизировали на публике (при этом ни философские разногласия, ни «сухой закон» не мешали им время от времени «пропускать по стаканчику» в обществе друг друга). Дэрроу знал, что на самом деле «специалист в Писании» не слишком хорошо разбирался в предмете, и строил на этом свой расчет…

Рапплея оказался совершенно прав: Дейтон на глазах превращался в своеобразный центр американской общественной жизни. Корреспонденты всех мало-мальски заметных газет Юга и нескольких общенациональных, журналисты национального радио (это был первый процесс в США, который подробно освещался в эфире), гражданские и религиозные активисты, просто любопытствующие переполнили городок с населением в 1800 жителей, вызвав невероятный спрос на жилье, услуги общепита и прочие необходимые вещи. Зал дейтонского суда не может вместить и половины приехавших, поэтому заседания проводятся в его дворе; впрочем, расставленных 700 стульев все равно не хватает, и организуется еще 300 стоячих мест. План превратить процесс в юридическое шоу блестяще сработал. Всякое шоу нуждается в хлестком названии, и оно не замедлило появиться: корреспондент одной из ведущих американских газет «Балтимор Сан» Генри Менкен, известный своим остроумием, впервые употребил выражение «Monkey Trial» – «Обезьяний процесс»; на следующий день его повторяла вся Америка.

«Куда девалась жена Каина?..»

10 июля 1925 года судья Раульстон открыл первое заседание. С самого начала Скоупс превратился в «молчаливого обвиняемого»: его адвокаты настояли на том, чтобы он воспользовался 5-й Поправкой к Конституции США, гарантирующей право не давать показания против самого себя. В противном случае учителю пришлось бы либо признаться, что на самом деле он не преподавал дарвиновское учение, либо солгать под присягой, что почти неизбежно выплыло бы наружу. Парадоксальным образом защита воздержалась от предъявления своего наиболее сильного юридического аргумента – требования признать, что закон Батлера создает преимущества определенной религиозной группе и, таким образом, противоречит 1-й Поправке. Дело в том, что победа в суде первой инстанции противоречила плану «Союза гражданских свобод» получить соответствующее решение в Верховном суде штата; для этого на первой стадии надо было проиграть, чтобы иметь возможность подать апелляцию. Для нее-то и следовало приберечь эту практически беспроигрышную линию защиты. Поэтому Дэрроу вместо того, чтобы анализировать вопросы права, обрушился на концепцию Божественного Творения. Надо признать, это было блестящее решение.

Седьмой день процесса, на который пришелся допрос защитой Брайана в качестве эксперта по креационизму, стал кульминацией всего дела. Том Стюарт, ясно видевший подвох, пытался протестовать против допроса коллеги, но Брайан гордо заявил, что никто не может обвинить его в том, что он боится спора с атеистами о вере, и ринулся в бой. Эти два часа вошли в историю, но, к сожалению, стоили честному и искреннему, но в чем-то весьма недалекому Брайану жизни…

«Вы верите в то, что Ева была создана из ребра Адама?» – «Верю!» – «А откуда взялась и куда подевалась жена Каина?» – «Пусть за ней следят агностики!» – «Вы действительно полагаете, что Еву ввел во искушение Змей?» – «Я настаиваю на точном цитировании Писания!» Брайан, несомненно глубоко верящий в то, что он отстаивал, тем не менее уступал Дэрроу и в убедительности, и в полемическом задоре. В Библии он, как ни странно, ориентировался не вполне свободно, да и ораторски не раз «подставился»; например, его попытка пошутить в ответ на очередной вопрос: «Я никогда не думаю над тем, над чем не думаю», немедленно была использована Дэрроу, который под громовой хохот зала тут же парировал: «А вы всегда думаете над тем, над чем думаете?»

Джон Скоупс на суде

Судья, чьи симпатии, вполне очевидно, были на стороне обвинения, видел это и счел за благо прервать заседание. Назавтра он заявил, что этот спор не имеет значения для существа дела. Это вполне устраивало защиту: в плане произведенного впечатления она своего добилась, а выигрывать в ее планы пока не входило. Дэрроу даже попросил судью проинструктировать присяжных в обвинительном ключе, что и было сделано. Присяжные совещались десять минут и вынесли вердикт: «Виновен». Скоупсу было назначено минимальное возможное наказание – 100 долларов штрафа.

Народ не против

Через пять дней Уильям Брайан умер. Он переживал свою судебную неудачу, волнения наложились на застарелый диабет… Это заметно смазало эффект от полемической победы эволюционистов, но не помешало делу идти своим чередом. Судьи Верховного суда штата Теннесси проявили себя виртуозами юридического крючкотворства, сумев «зарубить» дело по «техническим основаниям»: они придрались к тому, что судья единолично вынес решение о штрафе в 100 долларов, хотя по закону имел право делать это без совещания с присяжными только в сумме не более 50 долларов. Это позволило закрыть вопрос и не допустить апелляции в Верховном суде США (это было возможно, поскольку вопрос касался Конституции США), где заправляли северяне. Формально закон Батлера остался в силе, но до 1967 года, когда последовала его отмена, он не применялся ни разу. Более того, только один штат – Арканзас – рискнул после Теннесси принять подобный акт. По большому счету эволюционисты и сторонники гражданских свобод одержали победу. Впрочем, креационисты тоже не чувствовали себя униженными. Решение устроило практически всех.

В истории судопроизводства США есть по меньшей мере еще два подобных дела.

В 1968 году в деле «Эпперсон против штата Арканзас» Верховный суд признал не соответствующим Конституции Соединенных Штатов закон Арканзаса, запрещавший преподавание теории эволюции в общеобразовательных школах штата. 20 годами позже такая же участь постигла закон штата Луизиана, требовавший преподавания «научного креационизма» наряду с эволюционной теорией.

Джон Скоупс стал знаменит, получил университетскую стипендию и продолжил свое геологическое образование. Учителем он больше не работал, заняв хорошее место в нефтегазовой компании. Том Стюарт станет сенатором. Кларэнс Дэрроу благополучно доживет до 80 лет. В 1960-м о процессе будет снят фильм «Пожнешь бурю», получивший впоследствии «Оскар»; Дэрроу сыграет великий Спенсер Трейси.

Дело «Народ штата Теннесси против Джона Скоупса» останется в истории ярким примером того, что закон и общественное мнение необязательно должны конфликтовать даже по таким острым мировоззренческим вопросам.

Чем оно нам сегодня и интересно.

44. Высокопоставленный «стрелочник»

(суд над генералом Дмитрием Павловым и другими генералами Западного фронта, СССР, 1941)

То, что происходило в первые дни Великой Отечественной на западных границах СССР, можно назвать только одним словом – катастрофа. Нашей стране не впервой было начинать войну неудачно, но ничего похожего на июнь 1941-го даже приблизительно не наблюдалось ни в 1812-м, когда отход западных армий в глубь страны был относительно организованным и более-менее планомерным, ни в 1914-м, когда в целом войска действовали успешно, а крупное поражение Второй армии под командованием генерала Самсонова произошло все-таки на территории противника. В июне 1941-го с первых часов войны наблюдался полный хаос.

Первая неделя войны

Из воспоминаний людей, воевавших с первых дней и доживших до Победы, из дошедших до нас документов мы сегодня хорошо представляем себе крайне неудачно действующие (а иногда и бездействующие!) армии и механизированные корпуса приграничных округов, командование которых получало взаимоисключающие приказы, не могло уточнить обстановку и вообще понять логику происходящего в рамках ответа на простой, казалось бы, вопрос: мы обороняемся или наступаем? Мы представляем себе командование фронтов, не имеющее зачастую связи со своими частями и соединениями и тоже получающее взаимоисключающие приказы…

28 июня, на шестой день войны, пал Минск, 30 июня – Львов, 1 июля – Рига. Советским людям, два года увлеченно певшим «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!», надо было как-то объяснить, почему мы стремительно отдаем ее целыми областями. Кроме того, необходимо было «подтянуть» фронтовое и армейское командование. Велосипед изобретать не стали – нужны были виновные. Вопрос о том, почему их нашли среди командования Западного фронта, более-менее прояснен. Именно на этом направлении возникла наибольшая неразбериха и отмечено максимальное продвижение противника. Насколько в этом виновато командование фронта – вопрос весьма и весьма дискуссионный. Вероятно, решение свалить всю вину на командующего фронтом генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова и его подчиненных, обсуждалось в течение нескольких дней.

Дмитрий Григорьевич Павлов (1897–1941) ушел добровольцем на фронт Первой мировой, потом сражался в Красной армии в годы Гражданской войны. Командуя полком, отличился во время конфликта на КВЖД. Под псевдонимом «товарищ Пабло» командовал танковыми частями в Испании в 1936–1937 годах. Был начальником Автобронетанкового управления РККА, сыграл большую роль в перевооружении Красной армии. За год до Великой Отечественной войны стал командующим Западным Особым военным округом.

Хронологически события развивались так. 30 июня Павлов отстранен от должности и вызван в Москву в распоряжение Наркомата обороны. 1 и 2 июля он в Москве встречается с начальником Генерального штаба Г. К. Жуковым и зампредом Государственного комитета обороны В. М. Молотовым. Жуков эту встречу практически не описывает, упоминает лишь о том, что «его едва узнал, так изменился он за восемь дней войны». 3 июля он получает назначение с понижением в должности – заместителем к поставленному во главе Западного фронта маршалу Тимошенко и выезжает на фронт. 4 июля по дороге в Гомель, где располагался штаб фронта, Павлов был арестован. Иными словами, решение принято где-то вечером или ночью 3 июля. Ненадолго (на неделю) назначенный членом Военного совета фронта Л. З. Мехлис 6 июля доложил Сталину о целесообразности ареста и предания суду еще восьми представителей командования фронта и командиров отдельных соединений. Непосредственно к «делу Павлова» «пристегнут» еще троих: начальника штаба фронта генерал-майора В. Е. Климовских, начальника связи фронта генерал-майора А. Т. Григорьева и командующего Четвертой армией генерал-майора А. А. Коробкова.

Под горячую руку

О том, что готовится именно показательное «дело», а не расследование конкретной вины руководства Западного фронта, свидетельствует хотя бы тот факт, что двое других командующих разгромленными в Белостокском выступе армиями, генералы В. И. Кузнецов и К. Д. Голубев, находившиеся на момент следствия и суда в окружении и впоследствии из него вышедшие, ни к какой ответственности не привлекались и благополучно впоследствии командовали армиями (Кузнецов даже взял со своей 3-й Ударной армией Рейхстаг).

Дмитрий Павлов

С самого начала следствия Павлова и Климовских обвиняли в измене. Соответствующие показания о своем участии в «заговоре военных» еще с 1937 года, со времени своей испанской «командировки», Павлов дал (о причинах этого нам судить трудно; исходя из того, что на суде Дмитрий Григорьевич от них категорически откажется, не обошлось без «специальных» мер воздействия). Например, в протоколе допроса от 11 июля есть такие строки: «Тогда же Мерецков сообщил мне, что Тухачевский и Уборевич возглавляют существующую в Красной армии заговорщицкую организацию, которая ставит перед собой задачу сменить негодное, с их точки зрения, руководство Красной армией: «Вот приедем мы домой, – сказал Мерецков – нужно и тебе работать заодно с нами». Вопрос: «Что вы ответили Мерецкову?» Ответ: «Мерецкову я сказал, что глубоко уважаю военный авторитет Уборевича и готов поэтому примкнуть к группе командного состава, которая идет за Уборевичем». Для того чтобы понимать, что речь идет не о кулуарных разговорах группки недовольных Ворошиловым военных, а именно о заговоре, достаточно вспомнить, что И. П. Уборевич был расстрелян в 1937-м по «делу Тухачевского», а К. А. Мерецков в те самые дни под пытками давал разнообразные «признательные показания».

Обвинительное заключение, составленное по итогам двухнедельного следствия, утверждает, что «арестованный Павлов, являясь участником антисоветского военного заговора еще в 1936 г., находясь в Испании, продавал интересы республиканцев. Командуя Западным Особым военным округом, бездействовал. Павлов признал себя виновным в том, что в заговорщических целях не готовил к военным действиям вверенный ему командный состав, ослабляя мобилизационную готовность войск округа, и из жажды мести за разгром заговора открыл фронт врагу».

«Я не смог…»

Суд над четырьмя генералами состоялся в ночь с 21 на 22 июля и продолжался 3 часа 15 минут. Судила их Военная коллегия Верховного суда СССР в составе армвоенюриста В. В. Ульриха и диввоенюристов А. М. Орлова и Д. Я. Кандыбина. В своем последнем слове генерал Павлов сказал: «Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность, так как таковой я не занимался. Причиной поражения частей Западного фронта являлось то, что записано в моих показаниях от 7 июля 1941 г., и то, что стрелковые дивизии в настоящее время являются недостаточными в борьбе с крупными танковыми частями противника… Я не смог правильно организовать управление войсками за отсутствием достаточной связи. Я должен был потребовать радистов из Москвы, но этого не сделал. В отношении укрепленных районов. Я организовал все, зависящее от меня. Но должен сказать, что выполнение мероприятий правительства было замедлено. Я прошу доложить нашему правительству, что в Западном Особом фронте измены и предательства не было. Все работали с большим напряжением. Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период военных действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне».

Интересно, что из приговора все обвинения в измене и заговоре были исключены, хотя в ходе судебного разбирательства судьи продолжали Павлова и Климовских в этом уличать. Мы можем только догадываться о том, по каким соображениям это было сделано. Возможно, Сталин (понятно, что такое решение Ульрих самостоятельно принять не мог) не хотел «генеральской паники», которая могла последовать за появлением информации о том, что дело о «заговоре в Красной армии» не закончено… В результате генералы были приговорены к смертной казни и немедленно расстреляны за «трусость, бездействие власти, нераспорядительность», за то, что допустили «развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями Красной армии, тем самым дезорганизовали оборону страны и создали возможность противнику прорвать фронт Красной армии».

Реабилитация

Трудно сегодня сомневаться в том, что действия Д. Г. Павлова в качестве командующего округом накануне войны и фронтом в первую ее неделю были далеко не самыми удачными. Наверное, часть вины за это лежит на нем самом. С другой стороны, как мы теперь понимаем, он был поставлен в такие условия, что решить стоявшие перед ним задачи не мог в принципе, как не решили их в 41-м ни начальник Генштаба, а затем командующий Западным фронтом Жуков, ни командир мехкорпуса, а затем командующий армией Рокоссовский, ни командующий армией, а позже фронтом Конев. Трудно сомневаться в том, что на месте Павлова и Климовских при ином стечении обстоятельств вполне могли оказаться будущие «маршалы Победы»…

Большую роль в послевоенной реабилитации казненных сыграл генерал Л. М. Сандалов, принявший в свое время Четвертую армию после ареста Коробкова. В 1956 году он подготовил и направил руководству Советской армии аналитическую записку, в которой содержались следующие выводы: «1. Основная вина в разгроме войск ЗОВО в начальный период войны должна быть с командования войсками ЗОВО снята. 2. Более тяжелая доля вины командования войсками ЗОВО в разгроме войск округа по сравнению с командованием соседних военных округов проистекает из-за неудачного состава командования ЗОВО предвоенного периода, и часть этой вины поэтому ложится на тех, кто утвердил такой состав командования округа. 3. Никакого заранее намеченного умысла по разгрому войск округа или способствованию разгрому войск со стороны всего командования округа и его отдельных лиц не было. 4. Судимость с представителей командования войсками ЗОВО должна быть снята».

Виновато ли командование войсками ЗОВО (переименованное с первых дней войны в командование войсками Западного фронта) ‹…› в разгроме войск в начальный период войны?

Для того чтобы ответить на этот важный и сложный вопрос, следует, на мой взгляд, предварительно ответить на другой вопрос: смогло ли любое другое командование войсками округа и армии предотвратить этот разгром? Едва ли кто возьмется доказать возможность предотвращения разгрома войск округа и при другом, более талантливом составе командования войсками округа. Ведь войска соседних с ЗОВО Прибалтийского и Киевского военных округов были также разгромлены в начальный период войны, хотя главный удар врага и не нацеливался против войск этих округов.

Следовательно, поражение войск наших западных приграничных военных округов зависело, в конечном счете, не от качества управления войсками…

Генерал-полковник Л. М. Сандалов, 1956

31 июля 1957 года Военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор «по вновь открывшимся обстоятельствам» и прекратила дело «за отсутствием состава преступления».

45. Защита Риббентропа

(дело министра иностранных дел Германии Йоахима фон Риббентропа на Нюрнбергском процессе, 1945–1946)

1 октября 1946 года Международный военный трибунал в Нюрнберге вынес свой приговор. 12 главных нацистских преступников были приговорены к смертной казни (Борман – заочно). Восемь из них просили о помиловании, их прошения были отклонены. Их разбудили ровно в полночь; наступал последний день их жизни, 16 октября. Первым на эшафот поднялся бывший министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп.

В те самые минуты, когда Риббентроп поднимался по тринадцати ступенькам эшафота, установленного в спортзале нюрнбергской тюрьмы, типографские машины в Москве печатали номер газеты «Правда». На первой странице находилась статья его советского визави, чье имя теперь прочно сцеплено с именем Риббентропа благодаря Пакту о ненападении 1939 года. Она была посвящена генеральной линии внешней политики Советского Союза, и в ней, в частности, Молотов заявлял: «Глава Советского правительства И. В. Сталин сказал, что он безусловно верит в возможность дружественного и длительного сотрудничества Советского Союза и западных демократий… а также верит в дружественное соревнование между двумя системами».

Вино и дипломатия

В детстве Иоахим Риббентроп, сын германского офицера, неплохо играл на скрипке и подавал спортивные надежды, но учеба ему не давалась. Дворянская приставка к фамилии появилась у него только в мае 1925-го, когда он был уже 32-летним зрелым человеком, ветераном Первой мировой, кавалером Железного креста – его усыновила дальняя родственница из аристократической ветви этого большого рода. Недостаток образования не мешал ему успешно заниматься бизнесом – операциями по продаже германских вин за границу; стартовым капиталом послужили средства, полученные по наследству от умершей еще в начале ХХ века матери. К концу 1920-х Риббентроп был богатым человеком со знакомствами не только в бизнес-кругах, но и в политических. Именно международные связи в начале 1930-х, когда через посредничество своих друзей будущий министр иностранных дел Германии сошелся с ее будущим диктатором, определили его дипломатическую «специализацию» в партийном руководстве.

Риббентроп и его люди зондировали почву в промышленных кругах Франции и Великобритании, выходили на влиятельных политиков, исподволь внушали мысль о необходимости разрешить Германии восстановить ее военную мощь, ограниченную Версальским договором 1919 года. Крупным его успехом было заключение в 1935-м Англо-германского морского соглашения, позволявшего Гитлеру построить флот, по тоннажу и классам кораблей составляющий 35 % мощи британского; разумеется, позже фюрер войдет во вкус и на этом показателе не остановится, но уже тогда это соглашение означало, что Версальский договор положен под сукно. Успехи Риббентропа на «британском фронте» принесла ему должность посла в Лондоне в тот период, когда Гитлер всерьез рассматривал Великобританию как возможного союзника.

Риббентроп совещается с адвокатом

Весной 1938 года Иоахим фон Риббентроп официально возглавил германскую внешнюю политику; впрочем, он обречен был оставаться фактическим «вторым лицом», так как все мало-мальские существенные вопросы в этой области Гитлер решал лично (как и Сталин в СССР). Советско-германский пакт носит имена поставивших под ним подписи рейхсминистра и наркома, но решение, разумеется, принимали их «хозяева». Точно так же и решение о начале войны с СССР Гитлер принимал самостоятельно; но на Риббентропа была возложена обязанность проинформировать советское руководство о начале войны, что он и сделал со свойственной ему педантичностью одновременно по двум каналам – в Москве через посла фон Шуленбурга и в Берлине – лично путем вручения соответствующего меморандума в 4 часа утра советскому послу (и по совместительству заместителю наркома иностранных дел) В. Деканозову.

«Когда в зал входят судьи, Риббентроп каким-то образом умудряется опередить всех: и своих соседей по скамье подсудимых, и защитников, и обвинителей – и первым вскакивает с места. На вопросы отвечает с готовностью, будто давно осознал, что коль уж судьба обошлась с ним так круто, превратив министра иностранных дел в подсудимого, то его единственная забота – раскрыть будущим поколениям немецкого народа опасные заблуждения Гитлера, приведшего Германию к ужасной трагедии.

‹…› Едва суд возобновляет свою работу, как он весь превращается в слух. На лице скорбная маска. Риббентроп старается казаться подавленным огромностью жертв и испытаний, которые выпали на долю человечества. Он держится с таким видом, будто сам из миллионов потерпевших и явился в нюрнбергский Дворец юстиции, чтобы предъявить свой счет».

А. Полторак «Нюрнбергский эпилог»

«…был вполне согласен»

В Нюрнберге основные обвинения против Риббентропа заключались в его активном участии в подготовке и развязывании агрессивной войны. Его обвинили в дипломатическом оправдании аншлюса Австрии, подготовке захвата Чехословакии и вторжения в Польшу. Он играл немалую, хотя и второстепенную роль в создании альянса, известного как «страны Оси» (Берлин – Рим – Токио). На него возложили ответственность и за некоторые преступления против человечности на том основании, что он был участником ряда совещаний, на которых планировались подобные «акции» (например, «окончательное решение еврейского вопроса» на территории Венгрии или депортация 50 тысяч евреев из вишистской Франции). Как заключил трибунал, «имеются многочисленные доказательства, устанавливающие, что Риббентроп был вполне согласен с основными положениями национал-социалистского кредо и что его сотрудничество с Гитлером и подсудимыми по настоящему делу в совершении преступлений против мира, военных преступлений и преступлений против человечности было искренним и добровольным. Риббентроп служил Гитлеру добровольно до конца именно потому, что политика Гитлера и его планы соответствовали его собственным убеждениям».

Без шансов на победу

Но и победителям было что скрывать в Нюрнберге. Великобритания и Франция не хотели частого упоминания Мюнхена и ковровых бомбежек германских городов, советской стороне не нравились вопросы, связанные с секретными протоколами к пакту о ненападении и «Катыньским расстрелом». В результате между делегациями было заключено «джентльменское соглашение» с целью свести к минимуму обсуждение ряда вопросов, а то, что не имело строгого документального подтверждения, как в случае с секретными протоколами (германские оригиналы погибли в огне, советские были надежно спрятаны), и вовсе «вынести за скобки». Тем не менее протоколы «всплыли».

Руденко: Считаете ли вы нападение на Советский Союз германской агрессией?

Риббентроп: Нет. В буквальном смысле этого слова это не была агрессия.

Руденко: Вы говорите, что в буквальном смысле слова это не была агрессия, а в каком смысле слова это была агрессия?

Риббентроп: Разрешите мне сделать пояснение по этому вопросу. Агрессия – это очень сложное понятие. Речь идет о превентивной войне, ибо то, что мы напали, действительно нельзя оспаривать.

Руденко: В своих показаниях вы неоднократно делали заявление о том, что, преследуя мирные цели, вы считали необходимым ряд спорных вопросов решить дипломатическим путем. По-видимому, эти показания являются лицемерием?

Риббентроп: Нет. Я никогда не говорил, что вообще речь не идет ни о какой агрессии.

Из допроса Риббентропа главным обвинителем от СССР 1 апреля 1946 года

Возмутителем спокойствия стал адвокат Рудольфа Гесса и Ганса Франка доктор Альфред Зайдль, который, ссылаясь на некоего неназванного американского офицера, передавшего ему копию документов, а также показания под присягой бывшего советника германского МИДа, посла по особым поручениям Фридриха Гауса, заявил о существовании соглашения между Германией и СССР о разделе части Европы на сферы влияния. Логика защитника была проста – если одна из обвиняющих и судящих сторон была участником «заговора с целью совершения преступлений» (термин англо-американского права), то обвинения в нем должны быть исключены. Суд дважды отказался рассматривать этот вопрос.

«В нашу задачу не входит расследование внешней политики других государств.

Еще раз напоминаю: суд уже отверг этот так называемый документ как фальшивку», – сказал главный обвинитель от СССР, будущий Генеральный прокурор Советского Союза Роман Руденко. И точка.

«Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной невозможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана – Келлога, а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад. Ведение войны, видимо, не считалось там в 1939 году преступлением против мира…»

Из последнего слова Риббентропа на Нюрнбергском процессе

Представлявший Риббентропа доктор Мартин Хорн, в свою очередь, пытался строить защиту своего клиента на тех же двух основаниях, которыми широко пользовались и другие адвокаты – на тезисе о том, что подсудимый был слепым исполнителем воли Гитлера, и на принципе уголовного права, восходящем еще к античным временам: «nulla poena sine lege» – «нет закона – нет преступления»: «Уголовно-политические понятия Устава создают новые нормы правовых принципов, которые следует рассматривать как зародыш нового правового порядка. В то время, когда разыгрывались инкриминируемые события, у господина фон Риббентропа отсутствовало сознание, что подобного рода мировой порядок существует». Эти доводы, как и в случае других обвиняемых, трибунал отверг на том основании, что законодательство любой цивилизованной страны осуждает убийства, грабежи и иное насилие, а именно подобные преступления, только невиданного ранее масштаба, подготавливали обвинявшиеся в Нюрнберге вожди Германии и руководили их совершением. То, что победители тоже бывали в этом отношении небезупречны, не снимало с обвиняемых ответственности – с этим мы согласны и сегодня.

Вячеславу Молотову повезло – он оказался в стане победителей, поэтому оправдывался он не перед судом, а уже на пенсии, через три десятка лет после Нюрнберга, в собственной квартире перед поэтом Феликсом Чуевым. Поэтому оправдывался почти наступательно: «А нам нужна была Прибалтика…»

«Защита Риббентропа» оказалась проигрышным дебютом. Впрочем, в этой партии у черных иног, видимо, и не было…

46. Казаки фюрера

(суд над группой руководителей «казачьих частей вермахта», СССР, 1947)

17 января 1947 года в газете «Правда» было напечатано сообщение:

«Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела дело по обвинению арестованных агентов германской разведки, главарей вооруженных белогвардейских частей в период Гражданской войны атамана Краснова П. П., генерал-лейтенанта белой армии Шкуро А. Г., командира «дикой дивизии» генерал-майора белой армии князя Султана-Гирея Клыча, генерал-майоров белой армии Краснова С. Н. и Доманова Т. И., а также генерал-лейтенанта германской армии эсэсовца фон Панвица в том, что по заданию германской разведки они в период Отечественной войны вели посредством сформированных ими белогвардейских отрядов вооруженную борьбу против Советского Союза и проводили против него шпионско-диверсионную и террористическую работу…»

Ветеринарный врач кавалерийского корпуса Владимир Доценко так вспоминал о встрече с «казачьими генералами вермахта» в конце мая 1945-го в Австрии: «Павлов (начальник местного гарнизона, генерал-майор. – А.К.) привел нас в довольно просторное помещение. Десяток старцев при полной форме лениво поднялись со своих мест. Вперед вышел длинный дряхлый человек с воспаленными глазами. За ним – обрюзгший коротышка с красным испитым лицом. На плечах у обоих поблескивали генеральские погоны с серебряной канителью.

– Господа! – обратился к ним Павлов. – Перед вами заместитель командира советского Донского казачьего кавалерийского корпуса генерал-майор Малеев. Прошу представиться, господа.

– Генерал Краснов, – сухо сказал высокий старик с воспаленными глазами.

– Генерал Шкуро, – промычал обрюзгший коротышка.

За их спиной раздались невнятные голоса.

Малеева, видимо, больше, чем нас, поразила эта сцена. Некоторое время он молчал, пристально разглядывая арестованных.

– Простите, генерал, – нарушил тишину Краснов. – Не знаете ли вы, от чего умер Борис Михайлович Шапошников?

– Маршал Шапошников был тяжело болен, – ответил Малеев.

– А как здоровье Буденного и Ворошилова? – полюбопытствовал Шкуро.

– Отличное. Если это вас интересует…

– Как же! Как же! Приходилось с ними встречаться… Я имею в виду поле брани… Вы еще не воевали в те времена.

– Напротив, воевал. И, представьте себе, именно в кавкорпусе Семена Михайловича Буденного…»

Этому разговору предшествовали события более чем драматические…

«Рядом с шофером стоит Вождь Германского народа, Адольф Хитлер. Он в своем простом костюме: в желтоватом мундире «наци», открытом на груди, в черном галстухе, в фуражке. На груди военный орден Железного креста, на рукаве алая повязка с белым кругом и черной «свастикой». Он сам создал себе этот свой, традиционный костюм, и в нем все величие и вся простота Третьего рейха… Он первый между равными. Правая рука с раскрытою ладонью протянута вперед, он смело, ясно и приветливо смотрит в глаза приветствующей его молодежи…»

П. Краснов «Ложь» (1939)

Краснов

Трудно найти более последовательного борца с советской властью, чем генерал Краснов. Собственно, хронологически он был первым, кто выступил против нее с оружием в руках: после спешного отъезда Керенского из Петрограда на фронт 25 октября Краснов оказался единственным военачальником, согласившимся идти на столицу. Однако ему удалось собрать только около 2000 человек, немного артиллерии и бронепоезд. Группа вышла на ближние подступы к городу, но была отбита. Краснова отпустили под честное слово «не бороться более против советской власти». Он его не сдержал.

Именно в Гражданскую начался его «роман» с немцами, что было довольно необычно для белого генерала: большинство вождей движения ориентировались на Антанту. Созданное под его руководством казачье «государство» – Всевеликое Войско Донское – заключило с Германией союз и получило немалую помощь оружием и боеприпасами. Прогерманская ориентация Краснова была одной из причин его расхождений с Деникиным, и ему пришлось сложить с себя полномочия и уехать в Германию, а потом во Францию, где он активно участвовал в антисоветской деятельности эмигрантских организаций.

Никакого внутреннего конфликта по поводу проживания в нацистском государстве (Краснов окончательно осел в Германии в 1936-м и имел германское гражданство) атаман не испытывал: Гитлер ему нравился, в романе «Ложь» (1939) он об этом прямо сказал, а евреев он на дух не переносил и видел в них угрозу европейской цивилизации.

Потомки древних готов

К казакам в Третьем рейхе отношение было особое: Гитлер и его «специалисты по расовой теории» считали их не славянами, а потомками готов, то есть арийцами. Поэтому, когда осенью 1942 года в оккупированном Новочеркасске собрался казачий сход, инициатива была горячо поддержана германской стороной. Впрочем, Ростовская область была под немцами недолго, уже в январе 1943-го казачьим полкам пришлось отступать вместе с немцами. Одним из руководителей сформированного на Украине Казачьего стана стал еще один будущий подсудимый на процессе 1947 года – Тимофей Доманов, бывший сотник, осужденный перед войной за недостачу.

Краснов и фон Паннвиц

По мере того как германская армия и ее союзники откатывались на восток, а в районах, остающихся под оккупацией, нарастало партизанское движение, казачьи формирования были востребованы все больше и больше. Первая казачья дивизия Гельмута фон Паннвица, развернутая к началу 1945-го в корпус СС, оставила по себе страшную память на территории Югославии. Домановцы «славно потрудились» при кровавом подавлении Варшавского восстания в августе 44-го, а партизанам Северной Италии пришлось пролить немало своей крови в борьбе с казачьей Кавказской дивизией Султан-Гирея Клыча, еще одного белого генерал-майора.

В отличие от многих «власовцев», чей переход на сторону врага произошел в плену под угрозой голодной смерти, казаки, как правило, вступали в части, сражающиеся на стороне немцев, вполне осознанно, по идейным соображениям. Понятно, что волны «расказачивания» и «раскулачивания» вызвали у них совершенно определенное отношение к советской власти, но… с Гитлером?..

«…Ложь – родная сестра зависти, и вместе они создают ту ненависть, которая разрушает любовь между людьми, любовь, заповеданную нам Господом Иисусом Христом… – Кто же занимается этой ложью? Лиза, спрашивая, знала, какой будет ответ. Те два часа, что провела она в нью-йоркской синагоге, показали ей подлинное лицо сеятелей мировой ненависти и лжи. – Жиды, – спокойно и твердо сказала Аглая Васильевна…»

П. Краснов «Ложь» (1939)

В конце войны большинство казачьих частей вермахта оказались на территории Австрии, в районе городов Лиенц и Юденбург в Восточном Тироле. По разным оценкам, казаков там собралось от 40 до 60 тысяч, из них половина – члены семей: женщины, старики и дети. 18 мая англичане приняли их капитуляцию. Десятью днями позже в соответствии с достигнутыми на Ялтинской конференции договоренностями началась передача казаков советским представителям. Англичане «перевыполнили норму» – они передавали даже тех, кто не был гражданином СССР до 1939 года, а эти лица выдаче не подлежали. Среди прочих, СССР были переданы дядя и племянник Красновы, Клыч, Шкуро и фон Паннвиц.

«Статья 1. Все советские граждане, освобожденные войсками, действующими под Британским командованием, и все британские подданные, освобожденные войсками, действующими под Советским командованием, будут незамедлительно после их освобождения отделяться от вражеских военнопленных и содержаться отдельно от них в лагерях или сборных пунктах до момента передачи их соответственно советским или британским властям в пунктах, согласованных между этими властями».

Ялта, 11 февраля 1945 года

«…я не нахожу себе оправдания»

Следствие вели не торопясь. С заключенными неплохо обращались, берегли для суда. По всей вероятности, до поры до времени была идея устроить показательный открытый процесс. Потом от нее по каким-то причинам отказались.

В январе 1947 года министр госбезопасности В. Абакумов обращается к Сталину:

«Прошу разрешить:

1. Судить Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР руководителей созданного немцами главного управления казачьих войск при министерстве восточных областей Германии, немецких агентов – атамана Краснова П. Н., генерала белой армии Шкуро А. Г., командира «дикой» дивизии – генерала белой армии Султан-Гирея Клыч, их ближайших сообщников: Краснова С. Н. (племянника атамана Краснова П. Н.) и Доманова Т. И., а также командира «добровольческого» казачьего корпуса германской армии генерала фон Паннвиц Гельмута (список прилагается).

2. Дело Краснова, Шкуро, Султан-Гирея и других заслушать в закрытом судебном заседании без участия сторон (прокурора и адвокатов).

3. Всех обвиняемых в соответствии с пунктом I Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года осудить к смертной казни через повешение и приговор привести в исполнение в условиях тюрьмы.

4. Ход судебного разбирательства в печати не освещать, а по окончании процесса опубликовать в газетах сообщение от имени Военной Коллегии о состоявшемся процессе, приговоре суда и приведении его в исполнение».

Судебный процесс, проведенный Военной коллегией Верховного суда СССР 15–16 января 1947 года под председательством неизменного В. Ульриха, предсказуемо завершился заранее вынесенным смертным приговором. Согласно стенограмме, сохранившейся в 12-м томе следственного дела, в своем последнем слове атаман Краснов сказал: «Два месяца назад, 7 ноября 1946 года, я был выведен на прогулку. Это было вечером. Я впервые увидел небо Москвы, небо моей родины, я увидел освещенные улицы, массу автомобилей, свет прожекторов, с улиц доносился шум… Это мой русский народ праздновал свой праздник. В эти часы я пережил очень много, и прежде всего я вспомнил про все то, что я сделал против русского народа. Я понял совершенно отчетливо одно – что русский народ, ведомый железной, стальной волей его вождя, имеет такие достижения, о которых едва ли кто мог мечтать… Тут только я понял, что мне нет и не будет места в этом общем празднике… Я осужден русским народом… Но я бесконечно люблю Россию… Мне нет возврата. Я осужден за измену России, за то, что я вместе с ее врагами бесконечно много разрушал созидательную работу моего народа… За мои дела никакое наказание не страшно, оно заслуженно… Я уже старик, мне недолго осталось жить, и я хорошо понимаю, что не могу жить среди русского народа: прожить скрытно нельзя, а показываться народу я не имею никакого права… Я высказал все, что сделал за тридцать лет борьбы против Советов… Я вложил в эту борьбу и мои знания, и мою энергию, все мои лучшие годы и отлично понимаю, что мне нет места среди людей, и я не нахожу себе оправдания».

25 декабря 1997 года своим определением Военная коллегия Верховного суда Российской Федерации признала осужденных по процессу 1947-го не подлежащими реабилитации.

47. Безупречный мерзавец

(суд над бывшим комендантом концлагеря «Аушвиц» Рудольфом Гессом, Польша, 1947)

Зло может быть внешне привлекательно: гетевский Мефистофель изящен, остроумен, парадоксален. Зло может быть даже внешне отвратительно: бегающие глаза и кривая ухмылка Чикатило прекрасно дополняют омерзительный образ убийцы шести десятков человек. ХХ век предъявил еще один лик Зла – сосредоточенное выражение лица администратора, прикидывающего оптимальный объем газовой камеры, необходимой для быстрого и бесшумного умерщвления двух тысяч человек единовременно…

В русском языке устоялась транскрипция «Гесс», из-за чего коменданта Освенцима нередко путают с более знаменитым Рудольфом Гессом – заместителем Гитлера по партии. В немецком их фамилии различаются – соответственно Höß (Хёсс) и Heß (Хесс).

В 1961 году в Иерусалиме судили Адольфа Эйхмана, офицера СС, отвечавшего за «окончательное решение еврейского вопроса». По материалам этого процесса присутствовавшая на нем в качестве корреспондента американского журнала The New Yorker политолог Ханна Арендт написала книгу. В ней был сделан знаменитый ныне вывод о «банальности зла»: «Проблема с Эйхманом заключалась именно в том, что таких, как он, было много, и многие не были ни извращенцами, ни садистами – они были и есть ужасно и ужасающе нормальны». За полтора десятилетия до этого подобное ощущение уже возникало у тех, кто присутствовал на процессе Рудольфа Гесса, бывшего коменданта концентрационного лагеря «Аушвиц», известного также под польским названием «Освенцим»…

Хороший мальчик

Трудно сказать, знал ли Гесс о теории Фрейда. У них был шанс познакомиться лично, например, в Заксенхаузене, где первый служил адъютантом коменданта, а второму в соответствии с мудрой политикой фюрера было уготовано место в одном из бараков; но старый еврей выкрутился и унес ноги – с трудом, но унес. Но и без всякого Фрейда Гесс знал – всё из детства. «Своими родителями я был приучен оказывать всяческое уважение взрослым и особенно старикам из всех социальных кругов. Везде, где была необходима помощь, ее оказание становилось для меня главным долгом. Отдельно укажу также на то, что я беспрекословно выполнял пожелания и приказы родителей, учителей, священника и других, и вообще всех взрослых, включая прислугу, и при этом ничто не могло меня остановить. То, что они говорили, всегда было верным. Эти правила вошли в мою плоть и кровь».

«С точки зрения наших юридических институтов и наших норм юридической морали эта нормальность была более страшной, чем все зверства, вместе взятые, поскольку она подразумевала… что этот новый тип преступника, являющегося в действительности «врагом человечества», совершает свои преступления при таких обстоятельствах, что он практически не может знать или чувствовать, что поступает неправильно…»

Ханна Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме»

Так же и со страной: когда фатерланду потребовались солдаты, он немедленно ушел добровольцем на фронт. Он стал безупречным воякой: три ранения и полдюжины боевых наград во главе с Железным крестом 1-го класса тому порукой. Общеизвестно, что немецкий фельдфебель не знает себе равных в своем деле; так вот, 17-летний Гесс был самым юным фельдфебелем в германской армии. Конец войны застал его в Дамаске, откуда он вместе с несколькими товарищами, не желавшими оказаться в плену у надменных британцев, своим ходом (!) добрался до Германии.

Образцовый исполнитель

С таким воспитанием и боевым опытом за плечами к национал-социалистам ему была прямая дорога, и он следовал ей, ни разу не отклонившись. Вместе со своим товарищем Борманом он исполнил приказ партийного руководства ликвидировать подозреваемого в предательстве школьного учителя и оказался в тюрьме; другой жаловался бы на судьбу и донимал тюремную администрацию жалобами и ходатайствами, но не Гесс: приговор есть приговор, сидеть так сидеть! Он был идеальным заключенным. Опыт «сидельца» очень пригодился ему позже, когда он сам возглавил образцовую тюрьму.

В нацистском тюремном ведомстве он прошел все ступени – от блокфюрера (старшего надзирателя барака) до коменданта крупнейшего концлагеря. Когда в Дахау он заведовал имуществом заключенных, ни один ношеный ботинок не пропал со склада; когда в Заксенхаузене он отвечал за служебную переписку, канцелярию этого лагеря ставили в пример на совещаниях; когда его перебросили на более «живую» и ответственную работу и поручили расстрелы, они стали осуществляться бесперебойно и в безупречном порядке.

Кауфман: Вы сами имеете семью и детей, у вас когда-нибудь была жалость к этим жертвам?

Гесс: Да.

Кауфман: Но почему вы все-таки проводили это?

Гесс: При всех тех сомнениях, которые у меня возникали, единственным руководящим началом оставался обязательный приказ рейхсфюрера Гиммлера и данное им обоснование этого приказа.

Из допроса свидетеля Гесса на Нюрнбергском процессе 15 апреля 1946 года

Талантливый администратор

Можно не сомневаться, что если бы перед комендантом созданного в мае 1940-го «Аушвица» была бы вдруг поставлена задача содержать заключенных в образцовом, «выставочном» порядке, то иностранных корреспондентов возили бы именно сюда, под Краков, фотографировать читающих газеты и прогуливающихся по посыпанным свежим песком дорожкам упитанных заключенных. Но приказ был сформулирован иначе, и Гесс, не жалея времени и сил, создал лагерь смерти с максимальной пропускной способностью, где убийство людей и последующая утилизация их имущества и тел проводились аккуратно, продуманно, рационально.

Именно Гесс санкционировал применение газа «Циклон-Б», использовавшегося в качестве инсектицида, для быстрого умерщвления больших групп людей (идея была не его, а заместителя, но хороший начальник не обязан все изобретать сам, он должен правильно расставлять способные кадры и поощрять их разумные инициативы). Именно Гесс добился «расширения производственных площадей» в ходе «национал-социалистического соревнования с коллегами из «Треблинки»: «Другое усовершенствование, которое мы провели по сравнению с лагерем «Треблинка», было то, что мы построили нашу газовую камеру так, что она могла вместить две тысячи человек одновременно, а в «Треблинке» десять газовых камер вмещали по 200 человек каждая». Именно Гесс разработал набор приемов, направленных на то, чтобы жертвы до последнего тешили себя надеждой на спасение: «В «Треблинке» жертвы всегда знали, что они умрут; у нас жертвы думали, что их подвергнут санитарной обработке. Конечно, часто они догадывались о наших действительных намерениях, и иногда начинались бунты и возникали затруднения. Очень часто женщины пытались спрятать своих детей под одеждой, но, конечно, когда мы обнаруживали их, мы отправляли их в камеры уничтожения». «Возникали затруднения», как некстати; но мы справлялись…

Гесс на процессе в Варшаве

По масштабам совершенного – а Гесс и его подчиненные убили в «Аушвице» с 1940-го по 1943-й, когда его сменил на посту коменданта Артур Либехеншель, не менее миллиона человек, – он должен был бы сидеть на скамье подсудимых «большого» Нюрнбергского процесса, но его разыскали только через полгода после начала заседаний. Впрочем, «Аушвиц» располагался на территории Польши, и убитые в нем были преимущественно польскими гражданами, поэтому суд над «идеальным палачом» закономерно происходил в Варшаве.

«…Те германские офицеры и солдаты и члены нацистской партии, которые были ответственны за вышеупомянутые зверства, убийства и казни или добровольно принимали в них участие, будут отосланы в страны, в которых были совершены их отвратительные действия, для того чтобы они могли быть судимы и наказаны в соответствии с законами этих освобожденных стран и свободных правительств, которые будут там созданы».

Декларация об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства («Московская декларация») 1943 года

Идеальный подсудимый

У следователей и прокуроров, работавших по окончании войны с подозреваемыми в совершении военных преступлений и преступлений против человечности, немного было столь образцовых «подопечных», как Рудольф Гесс. Из него не то что не приходилось «тащить клещами» показания – нет, напротив, он давал их при каждом удобном случае. При этом они были развернутыми и, как правило, согласовывались с известными фактами. За год с небольшим, прошедший с момента ареста Гесса британцами в марте 46-го до его казни, он успел выступить в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе, потом на одном из «малых» процессов, проводившихся американской военной администрацией, и в качестве обвиняемого – перед польским Верховным национальным трибуналом; кроме этого, он написал книгу воспоминаний. Все его показания были откровенны, он почти не пытался «спрятаться» за Гиммлера и других начальников – он и вправду действовал по их приказу, а когда проявлял инициативу – честно докладывал об этом судьям. Гесс не пытался выкрутиться или оправдаться, он, конечно же, понимал, чтó его ждет. Он только хотел, чтобы его правильно поняли.

«Большинство из вас знает, что такое видеть сто, или пятьсот, или тысячу уложенных в ряд трупов. Суметь стойко выдержать это, не считая отдельных случаев проявления человеческой слабости, и остаться при этом порядочными – именно это закалило нас. Это славная страница нашей истории, которая еще не была написана и которая никогда не будет написана».

Генрих Гиммлер на совещании руководства СС, 4 октября 1943 года

Он откровенно беседовал с судебными психиатрами, он был четок в даче показаний следователям и даже нередко возвращался к уже рассказанному по своей инициативе, дополняя материалы следствия. Большинство его ответов на всех трех процессах начинались с «Jawohl!» – «Так точно!». Он всегда ценил тех, кто добросовестно делает важную для общества работу; следователи, прокуроры, судьи в Нюрнберге и в Варшаве добросовестно делали свою работу, и он помогал им изо всех сил. Можно только догадываться, какие чудовищные проклятия крутились на языке у Геринга, Кальтенбруннера, Поля, когда они слышали эти по-бухгалтерски точные и исчерпывающие показания…

Когда после двухнедельного разбирательства его приговорили к смертной казни, Гесс не стал тревожить президента Польши просьбой о помиловании. Вместо этого он написал письмо прокурору, где извинился перед Богом и людьми за совершенное. Конечно, чужая душа – потемки, но, сдается нам, дело не в раскаянии. Готовившийся в ранней юности стать священником, он твердо помнил, что так положено, и не хотел, чтобы там его упрекали: «Как же так, Рудольф, ведь есть же правила, в конце концов!..»

48. Малый Нюрнберг

(суд над нацистскими судьями, Германия, 1947)

«…Суд считает, что подсудимые несут ответственность за свои действия. Те, кто носил мантию и выносил приговоры другим. Те, кто участвовал в подписании указов и отдаче распоряжений, целью которых было убийство других. Те, кто благодаря своему положению активно проводил в жизнь те законы, которые были противозаконны даже в рамках германского правосудия. Главный принцип уголовного права в любом цивилизованном обществе заключается в следующем: тот, кто склоняет к убийству другого, тот, кто дает другому оружие убийства, тот, кто потворствует убийству, – виновен».

Эти слова американский кинопродюсер и сценарист Эбби Манн вложил в уста судьи Хейвуда, главного героя драмы «Нюрнбергский процесс» (Judgment at Nuremberg). В знаменитом фильме 1961 года, снятом великим Стенли Крамером и названном впоследствии Американским институтом киноискусства «одной из величайших юридических картин в истории», эту роль исполнил выдающийся актер Спенсер Трейси. Этот фильм – об ответственности человека за то, что он делает, искренне полагая, что действует во благо своего народа, и о том, чем иногда оборачивается это «благо»…

В 1980-е годы московский Театр им. Моссовета поставил по пьесе Э. Манна спектакль «Суд над судьями». Роль прокурора блестяще исполнил артист Георгий Жженов. Когда он произносил: «Суд – это не просто юридический процесс; это духовный процесс. Суд – это храм закона. Подсудимые тоже это знали. Они очень хорошо понимали, что такое зал суда. Заседая здесь в черных мантиях, они искажали, они извращали, они уничтожали правосудие и закон в Германии», то казалось, что он говорит также и о тех судьях, которые в 1939-м отправили его в колымские лагеря…

Обвинитель Телфорд Тейлор

«Соединенные Штаты против…»

По окончании войны союзники планировали провести несколько больших процессов силами международного военного трибунала. Однако растущее напряжение в отношениях между победителями довольно быстро поставило крест на этих планах. Для того чтобы создать юридическую базу для наказания нацистских преступников, Союзная контрольная комиссия для Германии 20 декабря 1945 года приняла Закон № 10, который уполномочивал державы-победительницы осуществлять судебное преследование лиц, подозреваемых в совершении преступлений против мира, военных преступлений и преступлений против человечности, самостоятельно на территории своих зон оккупации. Статья 3 этого закона гласила: «Трибунал, который будет судить лиц, обвиняемых в перечисленных преступлениях, будет назначаться Главнокомандующим соответствующей зоны. Он же будет определять процедуру трибунала».

Американские оккупационные власти использовали для заседаний таких трибуналов тот самый Дворец правосудия, в котором в 1945–1946 годах проходили заседания Международного военного трибунала, судившего главных нацистских военных преступников, поэтому 12 проведенных в нем в период с декабря 1946-го по октябрь 1948 года судебных процессов принято называть «малыми» или «последующими» Нюрнбергскими процессами. Одним из них, третьим по счету, стал суд над деятелями гитлеровской Фемиды. Он начался в марте и завершился в декабре 1947 года. На скамье подсудимых оказались 16 человек: девять были высокопоставленными функционерами рейхсминистерства юстиции, остальные – судьями специальных судов, вроде «Народной судебной палаты», рассматривавшей дела о государственной измене в упрощенном порядке. Некоторых руководителей судебной власти Германии уже нельзя было привлечь к ответственности: министр юстиции Франц Гюртнер умер в 1941-м, его преемник Отто Тирак покончил с собой в 1946-м, президент Народной судебной палаты Роланд Фрайслер погиб в конце войны во время бомбежки.

Дворец правосудия в Нюрнберге был построен в 1909–1916 гг. Для заседаний Международного военного трибунала он был выбран как по символическим причинам (Нюрнберг как место проведения нацистских съездов и принятия расовых законов можно считать идеологической колыбелью нацизма), так и по сугубо утилитарным – комплекс зданий практически не пострадал от бомбежек и обладал необходимой вместительностью.

Американские власти исходили из того, что действующие судьи не могут надолго покидать свои округа, и привлекли к проведению таких процессов в основном судей в отставке. Так, председательствующим в процессе стал Каррингтон Маршалл, бывший глава Верховного суда штата Огайо. Однако были и действующие судьи – например, когда в середине процесса Маршалл заболел, его заменил в председательском кресле судья Верховного суда штата Орегон Джеймс Бранд. Обвинение поддерживали военные юристы во главе с бригадным генералом Телфордом Тейлором; у него уже имелся опыт подобной работы, т. к. на «большом» Нюрнбергском процессе он был одним из помощников главного обвинителя от США Роберта Джексона.

Юридической основой для правосудия стали принципы, заложенные «большим Нюрнбергским процессом». Обвинение подсудимым было предъявлено по тем же четырем пунктам, что и главным нацистским военным преступникам: 1) участие в общем плане или заговоре с целью совершения военных преступлений и преступлений против человечности; 2) военные преступления путем злоупотребления судебной властью, результатом чего явились массовые убийства, пытки, грабежи частной собственности; 3) преступления против человечности, в том числе использование массового рабского труда; и 4) членство в преступных организациях (СС и НСДАП).

За что их судили

Практически с момента прихода Гитлера и его единомышленников к власти в начале 1933 года демократическая судебная система Веймарской Германии стала испытывать сильнейшее давление. Судей, не склонных прислушиваться к «пожеланиям» новых хозяев Германии, угрозами и шантажом вынуждали подавать в отставку. В принцип было возведено требование соответствия деятельности судов «национальному духу». Как утверждал рейхсминистр юстиции Ганс Франк, «не может быть сомнения в том, что духовный порядок и идеология, как это выражено в партийной программе, должны быть приняты во внимание в толковании и применении каждой из норм существующего закона». Министерство юстиции установило полный контроль над судами. В дополнение к судам общей юрисдикции создавались различные «специальные» судебные учреждения, рассматривавшие «новые» категории дел – например, нарушения «расовых законов». Так назывались два акта – «Закон о гражданине Рейха» и «Закон об охране германской крови и германской чести», – принятые в 1935 году по личной инициативе Гитлера и запрещавшие браки и связи между евреями и «государственными подданными немецкой или родственной крови», а также наем евреями немок моложе 45 лет в качестве слуг и даже «вывешивание флага Рейха как национального флага, а также использование цветов Рейха для иных целей». Судьями в подобных специальных судах в большинстве своем назначались лица, не имеющие юридической подготовки, но продемонстрировавшие преданность нацистскому режиму. Как констатировало обвинение, «Народная судебная палата, действовавшая в сотрудничестве с гестапо, стала судом ужаса и получила печальную известность из-за чрезмерной жестокости приговоров, которые она выносила, из-за секретности судебного разбирательства и из-за того, что подсудимым отказывалось в каком-либо подобии судебного процесса».

При активном участии ряда подсудимых вносились соответствующие изменения в законодательство. Понятие «государственная измена» было расширено настолько, что стало включать в себя любые проявления недовольства действиями нацистского режима, и распространилось даже на лиц, не являвшихся гражданами Германии. Специальные квазисудебные ускоренные процедуры использовались как для расправы с теми, кто сопротивлялся нацистам, так и для устрашения остальных.

Еще одной линией сотрудничества германских юристов с гитлеровским «порядком» было обеспечение безнаказанности нацистов, нарушавших даже собственные законы. «Министерство юстиции обеспечивало неприкосновенность и амнистию в случае привлечения к суду и осуждения членам нацистской партии, совершавшим серьезные преступления против граждан оккупированных территорий. Членам нацистской партии, которые были осуждены за доказанные преступления, гарантировалось помилование».

Беззаконие, возведенное в закон

В своем выступлении на процессе главный обвинитель Телфорд Тейлор подробно обрисовал те роли, которые подсудимые играли в общих преступлениях нацистского государства. Одни готовили проекты законов, не имеющих ничего общего с общепризнанными правовыми принципами, другие реформировали систему правосудия таким образом, чтобы превратить ее в послушное орудие режима. Например, подсудимый Курт Ротенбергер, бывший статс-секретарь министерства юстиции, подал в свое время на имя фюрера докладную записку, содержавшую следующее предложение: «Судья, который верен фюреру, должен судить «как фюрер». Для того чтобы гарантировать это, следует установить должность офицера связи без всяких промежуточных звеньев между фюрером и германским судьей. Он должен сообщать немецкому судье волю фюрера путем аутентичного толкования законов и правил…» Третьи инструктировали судей применять максимально жестокие наказания. Четвертые, напротив, содействовали освобождению от наказания преступников, если это были «наши люди». Так, ответственный чиновник министерства юстиции Франц Шлегельбергер организовал операцию по смягчению приговора двум солдатам вермахта, застрелившим в Польше двух священников просто из неприязни к католической церкви и полякам. Первоначально их осудили на длительное тюремное заключение, но с помощью Шлегельбергера дело закончилось для них двумя годами и последующей отправкой на фронт. Пятые предъявляли обвинения и выносили приговоры, заставлявшие окружающих цепенеть от ужаса. Например, при активном участии Эрнста Лауца, главного обвинителя при Народной судебной палате, был приговорен к смертной казни водитель такси, всего-навсего имевший неосторожность поделиться со своей пассажиркой: «Фюрер сказал, что война будет продолжаться до тех пор, пока одна сторона не будет уничтожена. Любому ребенку понятно, что именно мы будем той стороной, если фюрер до этого не возьмется за ум и не предложит противнику мира». При этом аргументация сторонников подобного рода «жестких мер» была предельно откровенной. Вальтер Ротхауг, председатель специального суда в Нюрнберге, прямо записал в приговоре: «Общая неполноценность обвиняемого заключается в его характере и с очевидностью проистекает от того, что он принадлежит к польской расе недочеловеков».

Приговор и после приговора

Все обвиняемые были представлены квалифицированными защитниками, упиравшими на верность своих доверителей долгу перед государством и присяге, на то, что не они принимали законы и определяли политику в Третьем рейхе. Некоторые аргументы адвокатов были услышаны судом; так, например, с упоминавшегося выше Ротхауга был снят ряд обвинений, а четверо обвиняемых – один бывший прокурор и трое бывших судей – были вообще оправданы трибуналом за недостаточной доказанностью их вины.

Шесть подсудимых были приговорены к длительным срокам заключения – от семи до десяти лет, четверо – к пожизненному заключению, замененному чуть позже 20 годами (еще один умер во время процесса, а другой был освобожден от суда по состоянию здоровья). Впрочем, никто из тех, кто был признан виновным, не просидел в тюрьме более десяти лет – система значительного сокращения наказания заключенным, не нарушающим тюремных порядков и отличающимся слабым здоровьем, широко применяющаяся в США, позволила последним выйти на свободу в декабре 1956 года. В СССР эта мера была встречена официальным осуждением. И то сказать – судьи и прокуроры сталинского времени за схожие грехи были наказаны не в пример суровее, персональными пенсиями и полным набором причитающихся привилегий…

49. «…Государство их просто обмануло!»

(дело валютчиков, СССР, 1960–1961)

В марте 2003 года газета «Известия» опубликовала фрагмент воспоминаний советского разведчика, работавшего в ГДР. Тот, в частности, рассказал о реакции своего молодого коллеги на знаменитое «дело валютчиков»: «Ведь эти валютчики пошли на преступление, зная, что в худшем случае они отсидят по десять лет, и это они принимали в расчет. Если бы они знали, что получат «вышку», они бы, возможно, на дело и не пошли. Государство их просто обмануло». Звали коллегу Владимир Путин.

Эхо фестиваля

Знаменитый призыв «Граждане, сдавайте валюту!», прозвучавший в беспокойном сне Никанора Ивановича Босого, управдома из гениального булгаковского романа, в 1950-е годы советскому человеку показался бы донельзя странным: в СССР того времени валюты практически никто не имел, да и мало кто когда-либо держал ее в руках. Немногочисленные счастливчики из числа дипломатов и внешторговцев, а также специалистов, артистов и спортсменов, бывавших за границей, тратили все до цента, сантима и пфеннига на отсутствующие или остродефицитные в СССР вещи – одежду, технику, лекарства. Поэтому преступления, связанные с валютой, были редкостью, а статья уголовного кодекса, предусматривавшая ответственность за соответствующие деяния, относилась к числу умеренно строгих – от трех до восьми, обычное дело…

После смерти Сталина «железный занавес» со скрипом приподнялся, и в Советский Союз начали приезжать иностранные туристы. Особенно «урожайным» в этом плане оказался 1957 год, когда в СССР с большим успехом прошел VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов: на него приехали 34 тысячи человек из 131 страны. Помимо незабываемых впечатлений от общения с представителями иных культур у советских людей и некоторого количества «детей фестиваля», родившихся у советских женщин, они оставили в нашей стране немалое количество валюты, обменянной по официальному курсу (доллар, например, стоил около 90 копеек). Однако, как вскоре выяснили соответствующие органы, часть валюты не попала «в доход государства», а перешла в карманы приветливых молодых людей, которые предлагали за нее представителям передовой демократической молодежи суммы, в пять-семь раз превышавшие государственный обменный курс. Более того, по окончании фестиваля эти молодые люди не вернулись на институтскую скамью и стройки социализма, а продолжали свою преступную деятельность в районе улицы Горького, именуемой на их сленге «эрзац-Бродвей» или «плешка», и Невского проспекта. КГБ «напряг осведомителей», и довольно быстро выяснилось, что фарцовщики представляют собой по-военному организованную структуру, во главе которой стоят некие Ян Косой и Владик Червончик.

Вскоре начала поступать информация и о третьем «организаторе и вдохновителе» по прозвищу ДимДимыч.

Происхождение слова «фарцовщик» в точности не известно. Бытует мнение, что оно родилось в результате искажения первоначального «термина» форсельщик, в свою очередь образованного от стандартного вопроса «Do you have anything for sale?», с которым представители этого беспокойного племени обращались к иностранцам.

Наиболее колоритной фигурой в упомянутой «руководящей тройке» был, пожалуй, Ян Косой, или Ян Тимофеевич Рокотов. Первый раз он был арестован в 1946-м, будучи студентом юрфака МГУ, по делу своего одноклассника Джонрида Сванидзе, племянника первой жены Сталина, обвиненного в создании антисоветской молодежной организации. Дело начали раскручивать, но потом поступило указание его замять, и Рокотов, которому «светили двадцать пять и пять по рогам», был приговорен всего-навсего к высылке из Москвы. Из столицы он, надеясь на забывчивость «органов», не уехал, скрывался, был вторично арестован и получил восемь лет лишения свободы. По воспоминаниям сидевшего с ним в лагере историка Юрия Фельштинского, первое время он жестоко страдал от «прессинга» уголовников, но затем сумел наладить с ними взаимовыгодные отношения и «досиживал» уже вполне благополучно, по лагерным меркам даже богато. Выйдя на свободу в середине 1950-х, он быстро оценил возможности, которые открывала перед оборотистым человеком скупка иностранной валюты, особенно золотых монет. Он любил дорогие рестораны и красивых женщин; одна из его подруг, Валентина (Ляля) Дроздова, была в свое время любовницей Берии; вероятно, это имело для Рокотова определенное значение и повышало его самооценку. Его правой рукой стал совсем еще юный (в момент ареста ему было 24 года) Владислав Файбишенко, к которому стекались средства от «бригадиров» выстроенной Рокотовым системы. Третий из будущих фигурантов «дела валютчиков», аспирант Плехановского института Дмитрий Яковлев, действовал несколько обособленно и был чрезвычайно осторожен, КГБ вышел на него до известной степени случайно.

Суды-пересуды

В 1960 году Рокотов и Файбишенко, а также другие активные участники «Золотой фирмы», как они называли свое предприятие, были арестованы. Доказательства их вины у следствия имелись в изобилии: при обыске изымались валюта и ценности на десятки миллионов «старых» рублей, записные книжки с нехитрыми шифрами, да и в признательных показаниях «бегунков» – рядовых фарцовщиков – недостатка не было. Поэтому после завершения следствия дело было передано в Московский городской суд и основные фигуранты получили наказание по верхнему пределу статьи 88 только что принятого Уголовного кодекса РСФСР – восемь лет лишения свободы в колонии строгого режима. Примерно в это время был арестован Яковлев, который сразу начал сотрудничать со следствием.

Файбишенко и Рокотов на суде

Статья 88. Нарушение правил о валютных операциях.

Нарушение правил о валютных операциях, а также спекуляция валютными ценностями или ценными бумагами – наказываются лишением свободы на срок от трех до восьми лет с конфискацией валютных ценностей и ценных бумаг.

Уголовный кодекс РСФСР (в ред. от 27.10.1960)

То, что произошло потом, было для послесталинского времени довольно необычным – все-таки советское государство старалось теперь открыто собственных законов не нарушать, – хотя и не уникальным. Впрочем, начиналось все достаточно обыкновенно: до нескольких руководителей СССР (помимо Н. С. Хрущева называют еще А. И. Микояна и М. А. Суслова) дошли жалобы иностранцев на разгул валютного черного рынка в «первом в мире государстве рабочих и крестьян». Хрущев, как это с ним регулярно бывало, вспылил и потребовал решительных действий. Его пытались успокоить тем, что такие меры к этому времени уже были приняты, что выразилось в постановлении Верховного Совета СССР об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях до 15 лет лишения свободы. Судить же фигурантов дела по новому закону – говорили Хрущеву – нельзя, поскольку это будет грубым попранием общепризнанного юридического принципа, гласящего, что закон, устанавливающий или устрожающий ответственность, не имеет обратной силы. Советское законодательство этот принцип тоже недвусмысленно признавало: принятые в 1958 году «Основы уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик» прямо указывали, что «преступность и наказуемость деяния определяются законом, действовавшим во время совершения этого деяния… Закон, устанавливающий наказуемость деяния или усиливающий наказание, обратной силы не имеет».

На Никиту Сергеевича эта аргументация впечатления не произвела, и на Пленуме ЦК КПСС, ссылаясь на «требования трудящихся» (в частности, письмо работников Ленинградского металлического завода) о примерном наказании отщепенцев, он эмоционально, с переходом на личности – особенно досталось Генеральному прокурору Р. А. Руденко и Председателю Верховного суда СССР А. И. Горкину – потребовал приговор пересмотреть. Мосгорсуд повторно рассмотрел дело, и уже в соответствии с новой нормой Рокотов и его «подельники» получили 15 лет. Однако и этот приговор был сочтен неоправданно мягким.

«Вы читали, какую банду изловили в Москве? И за все ее главарям дали по 15 лет.

Да за такие приговоры самих судей судить надо!»

Из выступления Н. Хрущева на митинге в Алма-Ате, 31 марта 1961 года

ЦК КПСС выступил с инициативой усиления ответственности «за валюту» вплоть до смертной казни, что и было проведено 1 июля 1961 года указом Президиума Верховного Совета. Руденко немедленно опротестовал приговор Мосгорсуда в Верховном суде РСФСР как «недостаточно суровый», и тот в двухдневном процессе вынес уже третье решение по «делу валютчиков» – Рокотов и Файбишенко были осуждены к высшей мере наказания. Чуть позже отдельно был приговорен к расстрелу Яковлев. Приговор, как и положено, был встречен одобрительной реакцией трудящихся, которые на митингах и в письмах гневно клеймили «отщепенцев».

Известно по меньшей мере еще одно грубое нарушение законодательства в хрущевское время: весной 1964 года в Ленинграде был приговорен к смертной казни за двойное убийство и расстрелян Аркадий Нейланд, которому в момент совершения преступления было 15 лет; по советскому закону максимальное наказание для несовершеннолетних составляло десять лет лишения свободы.

«Я хочу строить коммунизм»

Ян Рокотов, подельник племянника Сталина и любовник любовницы Берии, надеялся, что не все потеряно, и пытался добиться помилования. В письме на имя Хрущева 22 июля 1961 года он писал: «Я приговорен к расстрелу. Преступление мое заключается в том, что я спекулировал иностранной валютой и золотыми монетами. Ко мне два раза применяли обратную силу закона… Я очень прошу Вас сохранить мне жизнь. Во многом я заблуждался. Сейчас я переродился и совершенно другой человек… Мне 33 года, я буду полезным человеком для советского государства… Ведь я не убийца, не шпион, не бандит. Сейчас прояснился ум у меня, я хочу жить и вместе с советскими людьми строить коммунизм… Очень прошу помиловать меня». Однако прошение о помиловании было отклонено.

«Дело валютчиков» вызвало столь жесткую реакцию советского руководства по целому ряду причин. Во-первых, фарцовщики «позорили Страну Советов», наглядно демонстрируя иностранцам, что не вся советская молодежь проникнута исключительно идеалистическими настроениями. Во-вторых, они сбивали с истинного пути других молодых людей и внушали им «ложные капиталистические ценности». В-третьих, нанесенный стране экономический ущерб действительно поражал воображение. Но, к сожалению, возникшая задолго до советской власти поговорка «Закон – что дышло: куда повернул – туда и вышло» в очередной раз получила свое подтверждение. История «Золотой фирмы» не добавила Хрущеву ни внутреннего, ни международного авторитета. Через 15 лет академик А. Д. Сахаров приведет «дело валютчиков» как пример вопиющей несправедливости как по существу, так по форме: «Я особо хочу обратить ваше внимание на то, что в СССР смертная казнь назначается за многие преступления, никак не связанные с покушением на человеческую жизнь. Многим памятно, например, дело Рокотова и Файбишенко, обвиненных в 1961 году в подпольной торговле драгоценностями и незаконных валютных операциях. Президиум Верховного Совета принял тогда закон, предусматривающий смертную казнь за крупные имущественные преступления, когда они уже были присуждены к тюремному заключению. Состоялся новый суд, и задним числом – что нарушает важнейший юридический принцип – их приговорили к смерти. А затем по этому и аналогичным законам были осуждены многие, в частности за частнопредпринимательскую деятельность, за организацию артелей и т. п.». А еще через десяток лет после выступления Сахарова об этом деле вспомнит безвестный тогда сотрудник дрезденской резидентуры КГБ…

Впрочем, как мы видим сегодня, спор между приоритетом права и сиюминутно понимаемой «государственной целесообразностью» в нашей стране не закончен.

По сути, всерьез еще и не начат…

50. Советский Плевако

(суд над убийцами адвоката Раскина и его жены, СССР, 1966)

Один из красивейших дачных уголков Подмосковья – дачный поселок Загорянка: сосны, Клязьма, рядом колоссальный по московским меркам лесной массив Лосиного острова. Еще с дореволюционных времен дачи здесь покупала или снимала «интеллигенция со средствами» – инженеры, адвокаты… В советское время инженеров сильно поубавилось, а вот адвокаты остались, к ним присоединились артисты, писатели из тех, кого не «пожаловали Переделкином», ученые. Тихо, спокойно, безопасно. Разве что в глухую осеннюю пору на запертых дачах поворовывали, но ведь так везде, не оставляй ценного; а еще лучше – уезжая, оставь бутылку водки да банку рыбных консервов: глядишь, благодарный вор и не будет ничего ломать-крушить…

Летней ночью 1965 года из дачи, принадлежавшей известному московскому адвокату Борису Семеновичу Раскину, раздались женские крики. Соседи не отреагировали (испугались? решили, что «дело семейное»?), а наутро сквозь стекло веранды увидели два неподвижных тела. Елена Ивановна Раскина была убита несколькими ножевыми ударами, Борис Семенович – одним, прямо в сердце; нож остался в ране.

Следствие

Прокурор Московской области Гусев поручил возглавить следственную группу известному сыщику, следователю по особо важным делам областной прокуратуры Абраму Саксонову. Тот сразу понял, что дело предстоит непростое: мотив убийцы или убийц был неочевиден, следов взлома или грабежа обнаружено не было. Судя по тому, как были одеты жертвы и где располагались тела, наиболее вероятным казалось предположение, что Елена Ивановна, внезапно разбуженная среди ночи, сама открыла дверь и была тут же убита, а ее муж не успел даже выйти на веранду.

Разумеется, оставалась версия, связанная с профессией. 60-летний Раскин имел большой опыт, и хотя он предпочитал гражданские и хозяйственные уголовные дела (клиентура «чистая», люди солидные, денежные), но, как и любой советский адвокат, периодически получал защиту по назначению, а вот там персонажи бывали всякие. Стоило проверить, не вернулся ли кто «от хозяина» с обидой на «не отмазавшего» его защитника. Правда, с этой версией «не вязалось» то, что супруги, по единогласному мнению соседей, были людьми осторожными и незнакомым людям среди ночи не открыли бы. Возможно, Раскины держали на даче ценности (нелогично, но всякое бывает)? Тогда получается, что убийцы точно знали, где они спрятаны…

Согласно показаниям свидетелей, ночью кто-то приезжал на мотоцикле; следы его были отчетливо видны у калитки. В зарослях кустов обнаружились две пары окровавленных чулок – убийцы (предположительно двое мужчин) надели их поверх обуви, чтобы отпечатки получились смазанными, а после убийства выбросили.

Разумеется, Саксонов внимательно изучил окружение супругов, ведь помимо корыстных мотивов бывают еще месть и ревность. У супругов был общий 18-летний сын Виктор, у Бориса Семеновича – взрослая замужняя дочь от первого брака, у Елены Ивановны – младшая сестра Зина. Здесь все выглядело благопристойно: оба выглядели раздавленными горем, оба дали подробные показания. На московской квартире Раскиных были обнаружены деньги и ценности, что подтвердило, что они не увозили их с собой на дачу. Единственное, что установили при помощи сестры убитой, – с пальца Елены Ивановны пропало довольно дорогое кольцо с бриллиантом.

Следствию предстояла колоссальная занудная работа по проверке всего и вся с весьма туманными перспективами, но тут в дело вмешался Его Величество Случай…

Неожиданный разворот сюжета

Коллеги Бориса Семеновича по юридической консультации, преодолевая сопротивление Виктора Раскина, приставили к нему опытного адвоката с тем, чтобы тот помог юноше с оформлением документов, а через положенное время – с получением большого наследства, ведь могли возникнуть немалые проблемы с определением долей между Виктором и Зинаидой… Этот человек и поделился со следователем своим недоумением: на следующий день после получения в ЗАГСе свидетельств о смерти родителей Виктор Раскин пришел туда еще раз – подать заявление о регистрации брака с девушкой Тамарой. Повидавший на своем веку немало разного всякого, адвокат сталкивался с подобным впервые…

Увы, дело в итоге оказалось несложным, но совершенно чудовищным. Тихий интеллигентный мальчик «из хорошей детской» полюбил девушку «не нашего круга», из простой рабочей семьи. Властная и легковозбудимая мать давила на него, чтобы он выбросил «эту дрянь» из головы, устраивала истерики, одна грандиознее другой; немолодой отец просто сказал «нет». Ходивший всю свою недолгую жизнь «по струнке» Виктор взбрыкнул, перевелся в вечернюю школу, окончил шоферские курсы и устроился на работу. Весной родители с сыном практически разъехались, но через полгода надо было что-то придумать: дача у Раскиных была обычная, не приспособленная для жизни зимой.

Виктор принял решение и начал даже продумывать пути приобретения пистолета, но затем обратил свой взор на человека, с которым познакомился на курсах, Владимира Сапроновича. Тот был старше, физически силен, отслужил в армии. Позже, на следствии, он так и не смог объяснить, что подтолкнуло его к тому, чтобы согласиться на убийство…

Человека, обвиняемого в совершении тяжкого преступления, нельзя судить без адвоката. Никто из коллег убитого браться за дело не хотел. И тогда защитник был назначен. Им стал Семен Львович Ария.

Статья 23. Обязанности и права защитника

Защитник обязан использовать все указанные в законе средства и способы защиты в целях выяснения обстоятельств, оправдывающих обвиняемого или смягчающих его ответственность, и оказывать обвиняемому необходимую юридическую помощь. ‹…› Адвокат не вправе отказаться от принятой на себя защиты обвиняемого.

Основы уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик (в ред. от 25.12.1958 г.)

Адвокат

Семена Арию называют «советским Плевако»; называют без всякой задней мысли, от глубочайшего восхищения, как незаурядного дипломата сравнивают с Талейраном, а великого полководца – с Наполеоном. У этих двух ярчайших представителей отечественной адвокатуры – дореволюционной и советской – и впрямь есть немало общего. Оба – великолепные ораторы, сочетающие в себе высокую юридическую культуру с яркой способностью к психологическому анализу. Ария в своих выступлениях несколько суше, но ведь и советский суд – не присяжные заседатели. Ему никогда не изменяет вкус, чего не скажешь о Федоре Никифоровиче, которого подчас заносило в слезливую патетику; но так и время не одно и то же, представления об ораторском мастерстве сильно изменились…

Семен Ария

И все-таки они очень разные. Судьбы у них несопоставимые: «патриарх российской адвокатуры» прожил весьма благополучную, более-менее спокойную жизнь (помните: «Если я – сытый, давно сытый человек…»), а старший сержант Ария за одну войну хлебнул такого (в том числе и штрафной роты), что на пять биографий хватило бы, а это плохо совмещается со страстью к патетике. Плевако – чуть ли не единственный из известных адвокатов своего времени – никогда не защищал «политических»; в послужном списке Арии и Гинзбург, и Галансков, и Лашкова, и Менделевич. Плевако мог прийти на суд неподготовленным, Ария – нет. Плевако любил картинность, эффектность, ему бы на сцену; Ария (так и хочется сказать: «несмотря на сценическую фамилию») был воплощенный Закон, мудрая Справедливость.

В Уголовном кодексе РСФСР 1960 года умышленному убийству были посвящены три статьи: 102 (умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах), 103 (умышленное убийство) и 104 (умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения). Только по первой мог быть назначен расстрел.

В деле было одно обстоятельство, несомненно квалифицирующее совершенное преступление по ст. 102 – пункт «з», «убийство двух и более лиц». Догадываясь, что суд может затрудниться в определении ролей подсудимых (кто убивал, а кто был «на подхвате»), обвинитель в своей речи уделил большое внимание еще двум пунктам: он доказывал, что убийство совершено из корыстных побуждений (п. «а») и с особой жестокостью (п. «г»).

Стратегия защиты

Ария решил «побороться за 103-ю». Он начал свою речь так: «Суд возложил на меня обязанность защиты по делу, где эта задача представляет исключительную трудность. Сына обвиняют в убийстве родителей, самых близких ему людей. Если это верно, то вправе ли кто-то защищать его в деле, где само слово «защита» звучит кощунственно? Покойный Борис Семенович был доброжелательным человеком и умным адвокатом. Я знал его. А мне нужно защищать его убийцу. Вправе ли я?»

Казалось бы, зачем это? Что суду до твоих этических переживаний? С профессиональной точки зрения все безупречно: назначен – защищай, умеешь защищать хорошо – хорошо защищай. Может быть, Ария говорил это себе? Нет, конечно, он на самом деле обращался к суду. Ему важно было настроить судей на определенную тональность, в которую он планировал перевести разговор во второй половине своего выступления.

Последовательно и убедительно Семен Львович разобрал вопрос о ролях преступников: да, инициатива исходила от Раскина, но убивал Сапронович. Эта часть речи – практически образцовая иллюстрация того, что такое «детальный разбор» для начинающих прокуроров и адвокатов. Вывод: Раскин не убивал своих родителей. Это не избавляет его от ответственности, все равно он остается организатором и соучастником убийства, но исполнитель все-таки Сапронович.

То же, по мнению Арии, касалось и «особой жестокости»: «Если мы будем оперировать мерками морали, тогда следует согласиться, что всякое убийство близкого человека свидетельствует о жестокости. Но мы – юристы, а юридический критерий более узок, чем критерий моральный. Он сформулирован в известном вам руководящем указании Верховного суда СССР и звучит так: отягчающий признак особой жестокости лишь там, где убийца проявил стремление причинить особые страдания своей жертве. Этого признака здесь нет, так как убийство, по свидетельству медиков, совершено чрезвычайно быстро. Что же касается множественности ножевых ударов, то никакого сговора о числе ударов между Раскиным и Сапроновичем не установлено, договорились убить, а как это было сделано – это уже свидетельство темной энергии, клокотавшей в Сапроновиче. В правовом плане относить это на счет Раскина нельзя».

«…Быть там, где Тамара»

На этом чисто юридическая часть окончена. Остается самое главное: мотив. Ария доказывает – Виктор Раскин организовал убийство родителей не из-за денег. Страшно сказать, но к совершению страшного преступления его подтолкнуло светлое чувство – любовь – и эгоистическое нежелание родителей признать право сына на это чувство.

«Он говорит: «Если б не Тамара, ничего этого бы не было». Обвинитель не верит в эту горестную фразу. И действительно, мы видели ее здесь, эту Тамару. Не назовешь ее красоткой. Серьезная, хрупкая и маленькая, как Джульетта. А вот полюбил, и стала она для него самой красивой, самой лучшей и самой нужной на свете. Мой коллега по защите с позиции своей разумной и рассудочной практичности спрашивает ее здесь, в суде: «А какая надобность была так рано жениться?», и с высоты своей юности, с которой далеко внизу еще остаются расчетливость и резон, она отвечает ему: «Мы любили друг друга». Для нее это исчерпывающий довод.

Юность, прекрасная горная страна чувств. Только в этой стране возможны такие ошеломляюще высокие, поражающие нас страхом и восхищением вершины, как подвиг Матросова. Но именно там возможны и такие бездонные черные провалы, как это преступление.

К сожалению, мы с вами давно ушли из этой страны и меряем все своей мерой, мерой степенных людей, у которых не чувство, а рассудок определяет возможность поступков. И быть может, потому мы не верим, что чувство способно толкнуть на такой страшный шаг, и стараемся найти резон, корысть в побудительных причинах преступления.

Он любил, и думаю, что это была не просто страсть, которую нужно утолить. Это была любовь, когда знаешь, что не просто спать, а дышать и жить дальше можно только рядом с этой женщиной и только для нее. В показаниях Раскина есть одна характерная фраза: «Мне все время хотелось быть там, где Тамара». Это очень точно сказано».

Эпилог

Вот это – Плевако. Причем не Плевако шумных успешных процессов с изрядной долей мелодраматизма, принесших ему славу «московского Златоуста» и «народного адвоката», а тех действительных вершин его адвокатского мастерства, которые мало известны широкой публике, не разошлись на апокрифические байки, но заставляют выдающихся мэтров профессии уже второе столетие почтительно привставать при упоминании его имени.

Суд снял с Раскина обвинение в убийстве из корыстных побуждений (Сапроновичу оставил, так как найденные у него деньги и квитанции из «комиссионки», куда он тут же отволок снятое с пальца убитой кольцо, красноречиво говорили сами за себя), но не стал убирать «особую жестокость». С юридической точки зрения это не очень понятно, Ария совершенно прав – не просматриваются в этом преступлении ее квалифицирующие признаки. Возможно, суд все же счел признаком таковой убийство родителей; а может, просто внутренне решил для себя, что нельзя дать подсудимому ни малейшего шанса уйти от расстрела.

Год спустя Сапроновича и Раскина расстреляли.

Адвокат Семен Ария проживет долгую жизнь, в которой будет еще немало блестящих защит, а среди своих многочисленных наград будет особенно выделять профессиональную, которой его наградят одним из первых, вскоре после ее учреждения.

Медаль имени Плевако.

Сноски

1

«Его бизнес – правосудие и человеческие души, И он в равной степени бесстыдно приторговывает ими к своей выгоде».

2

Перевод с английского подстрочника А. Кузнецова.

3

Некоторые свидетели убийства Линкольна утверждали, что Бут выкрикнул эти слова после того, как выпрыгнул из президентской ложи на сцену.

4

С полным текстом речи можно ознакомиться по ссылке: http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/publicistika/rech-tolstogo-v-zaschitu-shibunina.htm

5

Образ действий (лат.).

Content

Алексей Кузнецов
Суд да дело. Судебные процессы прошлого

Предисловие

1. «…Тот выше людского суда»

«Предлагается смертная казнь»

Самый демократичный суд в мире

Кощунник и растлитель юношества

Союзник обвинения

«Тише, сдержите себя!..»

2. Рыжебородый против Льва

Экспозиция. Империя, век XII

Завязка. Возвышение Льва

Кульминация. Лев в западне

Развязка. Победитель и побежденный

3. История с бородой

Богач, книжник, воин

За строкой обвинения…

Три Жана против Жиля

Пять с половиной столетий спустя…

К вопросу о цвете бороды

4. За что казнили Джордано Бруно

Беспокойный человек

Как работала инквизиция

«Казнить, нельзя помиловать»

5. Маятник Фуке

Способный юноша

Под знаменем Мазарини

«Надо жить умеючи…»

Западня

Тень «Железной маски»

6. Дело табак

«…Прибрел я, сирота твой, на Белоозеро…»

Суд да дело

Борьба с курением, XVII век

«…Чтоб впредь неповадно было…»

7. Позорный столб за пост в соцсетях

Человек эпохи Просвещения

Петух в конюшне

«Пусть сдается!»

«…Наемное оружие в чужих руках…»

8. Их было сорок семь

Немного терминологии

Чисто японский конфликт

Так поступают самураи

Развязка

9. «Я тебя породил…»

Сын

Розыск

Ловушка

Суд

Отец

10. «Мучительница и душегубица»

«Доброе начало – половина «дела»

Дела расспросные

«Указ нашему Сенату»

11. Дело о посыльных демонах

О сходствах и различиях

Дела волшебные

«…По одному диаволу, взойдите!»

Плетью обуха не перешибешь

12 «Девкам замуж не ходить…»

«…проповедуют Христа, аки бы истинного»

Чиновник из Петербурга с именным повелением

«Для них он почти заменяет Христа»

13. «За град родной и землю…»

«Фурия, прибывшая из Кана…»

Следствие и суд

Приговор и казнь

Бессмертие

14. Свергнуть императора

Мушкетер-республиканец

Заговор под сенью Гиппократа

Выступление

«Мятеж не может кончиться удачей…»

15. Преданный граф

Крепостная Золушка

Убийство

Второй круг

Крайний губернатор

«За беспредельную любовь…»

16. Смерть в Чертанове

«Алябьев, запиши!..»

«…Налево ляжет ли валет?»

Экспертиза

«…Как людей вредных…»

Тюрьма на пользу?

17. Спрос на убийства

Специфический спрос

«Нет такого преступления!..»

Убийственный конвейер

Один за всех

18. Сюжет для гоголевской пьесы

Место действия – Саратовская губерния

Как обойти «царев указ»

Крепкий орешек

«Пошла писать губерния»

19. Холера тебя забери…

Разумные меры…

…и их последствия

И грянул бунт

«Решительные меры»

Суд скорый и неправый

20. Двойной бурбон, или Задачка по генетике

Несчастный дофин

Призрак замка Тампль

За правдой – в суд

«Бывают странные сближенья»

«Бурбон – Габсбург»: где поставить «не»?

21. «Но есть и Божий суд…»

«…За ноги повесить»

Как судили военных

«Семейные неприятности»

Буква и дух

«Предать забвению»

22. Оставить в подозрении

Место происшествия

Обвиняемые

Шла бумага по инстанциям

«Из-за отсутствия доказательств…»?

23. «Я сделал это, Юг отмщен!..»

Заговор против президента

Тем временем…

Процесс

Приговор

24. Защитник граф Толстой

Расстрельная пощечина

Взгляд Толстого на дело

«Отвратительная речь»

«…более поздний Толстой»

25. Охота на государя

Пролог. «…Огромная доля рахметовщины»

Часть I. «Ад»

Часть II. Следствие

Часть III. Суд

Эпилог

26. Дело семейное, или Судебная дуэль

«Ищите женщину»

Пункты обвинения

Шаг за шагом

«Вы ее оправдаете»

27. «Под покровом рясы и обители»

«Женщина обширного ума»

Монастырский fund-raising

Смягчающие обстоятельства

«Опозорена… за любовь»

28. Типичная

Ничто не предвещало…

«Неотвратимое возмездие»

Трагедия и фарс

29. Оправдать виновного

«Талантливый представитель председательского произвола»

Нетипичная семья

Самое интересное

Некоторые соображения

30. «Ее теперь возведут в героини…»

Основание для мести

Государственные соображения

Защита и присяжные

Суд идет

«Невиновна!»

31. Струи Куры

Действующие лица

Первая инстанция

Апелляция

Развязка

32. Вершина адвокатского красноречия

Изнанка Великой реформы

Взрыв

Суд

«Он рвется наружу…»

«Люди они, человеки!»

33. Королева против

«Иногда они сбываются…»

Юридический тупик

«…на усмотрение суда»

34. За державу обидно

Путешествие

Преступник и его мотивы

Независимый суд

Последствия

35. «…Добыли кровь для общей жертвы»

Страшная находка

Следствие ведут не знатоки

Суд нескорый и неправый

Общественный защитник

«Теперь сердце у меня легкое…»

Убийцы

36. Уйти, чтобы остаться

«Никого не винить»

«Покуда смерть не разлучит нас…»

Снисходительный суд

Люди и судьбы

37. «…И мальчики кровавые…»

Кровавый навет

Три версии

Действующие лица

«Як судить Бейлиса?..»

Противоречивый вердикт

38. Ответить за все

«Глупость или измена?»

Козел от кавалерии

«Судьи сели, и раскрылись книги»

39. Балерина судилась с ЦК

Любимая балерина Романовых

Место пусто не бывает

«Это было просто ужасно…»

Принято к производству

«Пропал дом»

40. Что это было?

Место действия

Кто и где?

«По собственному убеждению…»

Посмертный суд

41. Гордость и предубеждение

42. «Убойный завод» начала НЭПа

«…Известный бандит Комаров»

Modus operandi

Лик убийцы

Глазами Булгакова

43. Эволюция как процесс

Эволюция и госфинансирование

«Столица автоматически переходит в Васюки…»

«Куда девалась жена Каина?..»

Народ не против

44. Высокопоставленный «стрелочник»

Первая неделя войны

Под горячую руку

«Я не смог…»

Реабилитация

45. Защита Риббентропа

Вино и дипломатия

«…был вполне согласен»

Без шансов на победу

46. Казаки фюрера

Краснов

Потомки древних готов

«…я не нахожу себе оправдания»

47. Безупречный мерзавец

Хороший мальчик

Образцовый исполнитель

Талантливый администратор

Идеальный подсудимый

48. Малый Нюрнберг

«Соединенные Штаты против…»

За что их судили

Беззаконие, возведенное в закон

Приговор и после приговора

49. «…Государство их просто обмануло!»

Эхо фестиваля

Суды-пересуды

«Я хочу строить коммунизм»

50. Советский Плевако

Следствие

Неожиданный разворот сюжета

Адвокат

Стратегия защиты

«…Быть там, где Тамара»

Эпилог

Сноски