Алексей Архипович Леонов, Дэвид Скотт

Две стороны Луны

Космическая гонка времен холодной войны

Чарли Бассетту, исключительному астронавту, ушедшему раньше времени, и Джиму Ирвину, моему партнеру в полете на Луну, лучшему из лучших.

Д. С.

Сергею Павловичу Королёву, выдающемуся ученому XX века, великому гражданину России, основателю практической космонавтики, и Юрию Гагарину, моему другу, с которым мы начали путь в космос в один и тот же день – 4 октября 1959 года.

А. Л.

David Scott and Alexei Leonov

Two Sides of the Moon

Our Story of the Cold War Space Race

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2004 by David Scott and Alexei Leonov

Foreword copyright © 2004 by Neil Armstrong

Introduction copyright © 2004 by Tom Hanks

This edition is published by arrangement with Ed Victor Limited and The Van Lear Agency LLC

© ИП Краснянский А.В., перевод на русский язык, 2020

© Дизайн обложки. Матвеева В.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Предисловие

В книге «Две стороны Луны» Дэвид Скотт и Алексей Леонов рассказывают о подготовке и проведении самого сложного соревнования в истории, не относящегося к войне. Каждому из них довелось сыграть в нем жизненно важную и ответственную роль.

Во всех значительных состязаниях успех приходит к тому, кто оказывается наиболее умелым и подготовленным, и к тому, кому перепадает немного удачи. Безусловно, все эти обстоятельства сильно повлияли на каждую из сторон. Читатель найдет в книге детальное описание принятых стратегических решений и успехов, к которым они привели, проблем и трагедий той и другой команды. Пожалуй, нельзя сказать, что лунная гонка сама по себе предотвратила войну. Но тем не менее она стала отвлекающим фактором, подменившим военную лихорадку начала 1950-х, из-за которой две страны балансировали на грани военного конфликта. Соревнование было отчаянным, и оно позволило обоим государствам сделать шаг вперед по пути к достижению целей науки и познания. В конце концов, оно послужило основой для зарождения механизма сотрудничества между противниками; этому механизму суждена была долгая жизнь, сотрудничество поистине дало невероятно много для решения задач познания наших космических окрестностей и самой планеты Земля.

Принято считать, что космическая эра началась из-за холодной войны между Западом, ведомым Соединенными Штатами, и коммунистическим блоком, организованным Советским Союзом. Это не вполне отражает истину. Началом космических исследований стало научное событие, названное Международным геофизическим годом. 66 стран объединились, чтобы изучить и проанализировать планету Земля и ее многочисленные среды и оболочки в области океанографии, метеорологии, исследований солнечной активности, геомагнитных полей, верхней атмосферы, космических лучей и метеоров. По плану Международный геофизический год должен был длиться с 1 июля 1957 года по 31 декабря 1958 года. Фактически это были полтора Международных геофизических года. Такое конкретное время выбрали потому, что оно совпало с максимальной активностью солнечных пятен. Предполагалось, что все виды необъясненных электрических, магнитных и погодных явлений были так или иначе с ними связаны.

Советские и американские ученые понимали: если удастся поместить рукотворный объект на околоземную орбиту, он станет идеальной платформой с датчиками и приборами на борту, способной измерять и записывать множество характеристик естественной среды, изучению которых и посвящался Международный геофизический год.

Тогда они не понимали, что тем самым начали новое соревнование, которое впоследствии стало известно как «космическая гонка». Советы в самом начале вырвались вперед, успешно запустив первый искусственный спутник Земли. Еще сильнее они «ушли в отрыв», совершив целую серию никем не достигнутых ранее прорывов: первыми запустили на орбиту живое существо – собаку; первыми отправили в космос человека; их космонавт первым вышел из корабля в открытый космос; советская женщина тоже в космосе оказалась первой; они же первыми вывели в пространство многоместный космический корабль и первыми отправили беспилотные зонды к Луне, Венере и Марсу.

Программа Америки явно отставала, но вовсе не застопорилась. Американцам было досадно, но они с готовностью включились в гонку, полные решимости добиться успеха. Президент Соединенных Штатов Джон Ф. Кеннеди потребовал от Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства[1] отчитаться о возможности успешно конкурировать с Советами. Чиновники NASA ответили президенту, что США первыми не смогут запустить в полет космическую лабораторию, но у них есть слабый шанс первыми облететь Луну и, если вся нация приложит согласованные усилия, первыми доставить человека на ее поверхность. И Кеннеди, несмотря на то что в происходящем на космической сцене разбирался слабо, заключил, что Соединенные Штаты должны участвовать в гонке и выступить в ней хорошо. Он получил поддержку Конгресса и народа Америки. И гонка к Луне началась.

Книга рассказывает историю межнационального состязания с точки зрения двух важных ее участников. Они уважали друг друга. По сути, они больше, чем кто-либо, осознавали проблемы, тяжесть испытаний и степень риска, который грозил сопернику. Участники гонки, изредка пересекаясь на международных встречах и технических конференциях, понимали, что не вызывают друг у друга враждебности, но, учитывая, что принадлежат к враждующим сторонам, не знали, могут ли друг другу доверять.

Книга «Две стороны Луны» рассказывает о переплетении тактических особенностей советской и американской космических программ. Читатель увидит, как планы, разрабатывавшиеся в тренировочных и оперативных центрах Москвы и Хьюстона, претворяли в жизнь космонавты и астронавты, которые в космических кораблях отправлялись в чуждое людям пространство, чтобы учиться существовать и выживать в нем.

На Дэйва Скотта и Алексея Леонова легла невероятная ответственность принять командование космическими экспедициями и представлять свои страны в самом захватывающем и дорогостоящем соревновании в истории человечества. И книга, которую вы держите в руках, – их необыкновенный рассказ об участии в той гонке.

Нил Армстронг, 2004 г.

Введение

Если бы одно или два исторических события пошли иным путем, советский космонавт Алексей Леонов и американский астронавт Дэвид Скотт могли бы жить в 1960–70-х, пытаясь убить друг друга. Леонов на МиГе и Скотт на «Супер Сейбре» взлетали бы тогда для воздушной схватки, стремясь взорвать оппонента в небе, в соревновании двух мощнейших наций Земли за политическое, военное и социальное доминирование.

Леонов и Скотт были крайне опытными и натренированными до уровня экспертов пилотами, владевшими самым передовым оружием из арсеналов своих стран. Каждый из них верил, что именно на его родине живется лучше, чем где-либо, и что в его стране сложилось самое совершенное из возможных общественное устройство. Оба активно стремились к карьерному успеху в конкурентной борьбе, желая гордиться ролью первопроходца, победителя или хотя бы отличника. К счастью для них и для всего мира, события так и не вывели их на путь убийственного противостояния и ни один из них не поднялся в небо, чтобы уничтожить другого.

Вместо этого русские и американцы поднялись в небеса иначе – гораздо лучшим и совершенным способом. Леонов, который в глубине души был художником, стал космонавтом – поистине первым человеком, который отправился в одиночный полет в открытый космос, единственным в то время, кому удалось увидеть любимую Землю и мать-родину с космической высоты лишь сквозь прозрачное забрало скафандра. Инженер и мечтатель Скотт стал командиром самой первой из экспедиций на Луну, в которых провести исследования было важнее, чем просто выполнить посадку, прогуляться по поверхности и собрать горстку камней. Он водил колесную машину по лунным просторам, ездил на ней день за днем в поисках геологических сокровищ, обладавших для ученых такой же неизмеримой ценностью, как для теологов потерянный Ноев ковчег, если бы его удалось отыскать.

Эти два человека сотни раз за свою жизнь обводили смерть вокруг пальца. И в детстве, в самый мрачный период советской истории, и тогда, когда он лишь начал летную службу, и во время тяжелейшей программы подготовки космонавтов, которая проводилась без всяких поблажек, Леонов легко мог бы погибнуть по серьезным или случайным причинам. Поломка механизации крыла или руля высоты, отказ клапана или неверный расчет давления в космическом скафандре – все это могло бы привести его к смерти; то же самое случилось бы, замешкайся или засомневайся он на секунду в опасной ситуации. Дэйв Скотт, уже набравшись опыта после сотен часов полетов на проверенных и неопробованных летательных аппаратах, едва выжил, когда космический корабль «Джемини-8» буквально взбесился в воздухе вскоре после старта. Его посадка на Луну могла закончиться очень плохо, ведь ситуация была действительно серьезной, но Скотт блестяще вышел из нее живым. И тот, и другой могли бы погибнуть в пламени взрыва, если бы ракеты, на которых они собирались лететь, сдетонировали на стартовых позициях космодрома Байконур в Советском Союзе или мыса Кеннеди в Соединенных Штатах, и тогда погибший не заслужил бы право называться космо- или астронавтом.

И вновь ничего подобного не случилось. Оба сделали то, что делали все пилоты с того дня, как братья Монгольфье создали воздушный шар, способный поднять человека в воздух, – обвели смерть вокруг пальца. Они осознанно включились в азартную игру с единственной целью: получить заветное задание и выполнить его. Иногда им удавалось стать первыми. Часто они были самыми лучшими. И всегда они были блистательны.

Когда говорят о пилоте космического корабля (особенно это касается тех, кто участвовал в великой космической гонке между США и СССР), то, как правило, представляют его похожим на автомат, подстриженным бобриком парнем с ракетным топливом в крови, умом прямым, как логарифмическая линейка, и словарным запасом, состоящим из восклицаний «Ну и дела!» и «Все окей!» в ответ на вопросы. Как и любой стереотип, все это далеко от правды. Действительно, для того чтобы управлять самолетами, надо, в общем, разделять интересы с другими пилотами, но для того, чтобы заслужить право и ответственность выйти в открытый космос или на поверхность Луны, требуется обладать выдающейся индивидуальностью. Нужно не только хотеть сделать это по каким-то непостижимым уму причинам, но и уметь проделать задуманное с выходящим за пределы понимания навыком.

Леонов и Скотт много сделали для того, чтобы объяснить все необъяснимое в книге «Две стороны Луны». И, слава Всевышнему, у них это получилось. Леонов наконец рассказал о секретах советской космонавтики простыми словами – и знаете, что оказалось? Коммунистические космопроходцы, которых нам надлежало бояться, брали с собой в космический полет цветные мелки, чтобы лучше передать цвета орбитального восхода солнца. А американцам, которые с такой легкостью скакали, как мячики, по лунным равнинам, требовалось целых два часа лишь на то, чтобы надеть на себя скафандры, и их попытки вытащить бур из грунта чуть было не закончились провалом.

Ничего из того, что делают люди в космосе, не является рутиной, и в полетах Алексея Леонова и Дэвида Скотта тоже не было ничего рутинного. Каждая секунда тех пяти полетов, которые они в общей сложности совершили, была уникальной, прекрасной, полной смысла и опасно неопределенной. И все же всякий раз, когда они возвращались на Землю, ни один из них не заявлял, что вернулся иным, тем, кто был в космосе и видел… дух Вселенной.

Нет. Гораздо важнее, что из космических странствий они возвращались еще большими людьми, чем до того, как покинули наш мир с его воздухом, водой и сушей, чтобы увидеть Землю под собой или ее восход над горизонтом Луны. Такими до сих пор они и остались – художник Леонов и инженер-мечтатель Скотт. И оба они – Герои, Обманувшие Смерть.

Том Хэнкс, 2004 г.

Пролог

Планета есть колыбель разума, но нельзя вечно жить в колыбели.

Константин Циолковский (1857–1935), отец русской космонавтики

Человек должен подняться над Землей, в верхние слои атмосферы и за ее пределы, – только так он полностью поймет мир, в котором живет.

Сократ (469–399 г. до н. э.)

Майор Алексей Архипович Леонов,

Военно-воздушные силы Советской армии

Пилот космического корабля «Восход-2»

ЗАПУСК: КОСМОДРОМ БАЙКОНУР, КАЗАХСКАЯ СОВЕТСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА, 18 МАРТА 1965 ГОДА; СКОВАННОЕ СТУЖЕЙ УТРО, ЛЕГКИЙ СНЕГОПАД

Безмолвие космоса нарушали лишь звуки моего сердцебиения и дыхания, приглушенные головными телефонами внутри шлема. Я повис в 500 километрах над поверхностью Земли, и с моим кораблем «Восход-2», который мчался над ней по орбите со скоростью 30 000 километров в час, меня соединяла лишь пуповина кабелей. И все равно казалось, будто я почти неподвижен и парю над огромным голубым шаром, на который натянута красочная карта. Подняв голову, я мог видеть, как искривлен земной горизонт.

– А Земля-то круглая, – тихо сказал я себе, и эти слова будто возникли откуда-то из глубин моей души. Какие-то мгновения я чувствовал себя полностью одиноким в этой первозданной новой среде и впитывал красоту расстилавшейся внизу панорамы взглядом художника.

Потом тишину наполнил голос:

– Внимание. Внимание.

Это был мой командир Павел Беляев; он обращался ко мне и, казалось, ко всему остальному человечеству тоже.

– Прошу вашего внимания, – очень серьезно произнес Паша. – Человек вышел в космическое пространство! Находится в свободном плавании!

Я не сразу понял, что он говорит обо мне.

Потом послышался другой голос:

– Как ты себя чувствуешь, Леша?

Он тоже звучал знакомо. Я не сразу понял, кто это, пока он не продолжил. Я его узнал – Леонид Брежнев. Меня потрясло и обрадовало, что он обращался напрямую ко мне. Никто не предупредил меня, что получу такую радиопередачу из самого Кремля, хотя и знал, что это был политически значимый момент. Я выполнял свою задачу в полете – совершал первый выход человека в открытый космос, – и ковал новый триумф Советского Союза после того, как четырьмя годами ранее мой близкий друг Юрий Гагарин стал первым человеком, совершившим космический полет.

Потом я узнал, что в Кремле установили специальные мониторы, чтобы ведущие руководители Коммунистической партии могли следить за нашим полетом по прямой связи с центрами управления полетами – в Москве и Крыму. Обращение Брежнева ко мне почти сразу же транслировалось по государственному радио и телевидению Страны Советов. И так же транслировалось, что́ я отвечал, хотя в то самое мгновение я плохо понимал, что же именно мне следует говорить.

– Спасибо. Чувствую себя отлично. Я сделаю все, чтобы выполнить полетное задание. Увидимся на Земле, – вот и все слова, которые я смог подобрать в ответ.

Наш радиообмен не мог продолжаться долго, потому что мне следовало выполнить определенную работу, и, как оказалось, гораздо более тяжелую, чем я ожидал. Все время, пока я находился вне корабля, я был повернут лицом к Солнцу. На меня обрушивался невероятной силы поток света и жар излучения. Я чувствовал, как на лице выступает пот и капельками собирается под воротом.

Скафандр, в котором я работал, был исключительно тугим и негибким, и мне приходилось изо всех сил напрягаться, сражаясь с раздутой резиновой оболочкой, чтобы суметь согнуть руки и ноги. Я находился в пустоте космоса, и на меня не действовала сила тяжести, способная дать мне опору. Даже малейшее движение требовало огромных усилий. Не планировалось, что проведу вне корабля так много времени. До полета очень боялись, что для выхода в открытый космос человеку придется преодолеть невероятный психологический барьер, поэтому меня опутали сетью датчиков, прикрепленных к моему телу. Они собирали информацию о моем пульсе, кровяном давлении и даже альфа-ритме мозга, и ее постоянно отслеживал Паша внутри корабля и Центр управления.

Пока я был еще самым первым в этом новом для человека царстве, мне хотелось хоть каких-нибудь приключений. Я с силой оттолкнулся от корабля, и тут же начал беспорядочно вращаться, кувыркаясь через голову. И лишь моя «пуповина», страховочный трос с кабелями, не давала мне уплыть в далекий космос. Когда она развернулась до конца, меня ощутимо тряхнуло, и я остановился. После этого я с трудом вернулся к кораблю вдоль по тросу, перехватывая его ладонями в перчатках.

Когда я поравнялся с «Восходом-2», температура тела у меня поднялась еще выше, я очень устал. Я знал, что мне пора возвращаться внутрь корабля. В открытом космосе я провел уже больше десяти минут. На спине у меня был рюкзак с автономной системой жизнеобеспечения. Кислорода в ней хватало еще на 40 минут работы, и мне отчаянно хотелось пробыть снаружи как можно дольше. Но я знал, что не могу так рисковать. Не только потому, что нарушил бы приказ, но и потому, что через пять минут наш корабль, двигаясь по орбите, должен был уйти с освещенной стороны планеты в темноту ночи. А мне еще предстояло проделать путь внутрь корабля через воздушный шлюз – узкий эластичный тоннель, стенки которого образовывали сомкнутые цилиндры из прорезиненной ткани и пройти через который было достаточно нелегко и без дополнительных трудностей работы в темноте.

Приблизившись к обрезу выходного люка, я понял, что у меня серьезная проблема. Скафандр так раздулся в пустоте, что ступни выскочили из сапог и пальцы не дотягивались до концов перчаток, прикрепленных к рукавам. Ни один из инженеров-создателей скафандра не предвидел такого; его испытывали в барокамере, где имитировалось давление, характерное для гораздо меньшей высоты, и он так не деформировался. Теперь же мой «костюм» настолько утратил прежнюю форму, что я не мог войти в шлюз ногами вперед, как на тренировке. Просто не мог. Мне нужно было найти другой способ попасть в корабль, и не мешкая.

Казалось, единственное, что мне оставалось, – протиснуться в шлюз головой вперед. Но даже для этого мне нужно было уменьшить размеры скафандра, стравив лишний кислород через встроенный дренажный клапан, что, однако, грозило мне кислородным голоданием. Если бы я стал советоваться с Центром управления, такое сообщение, без сомнений, всех бы там встревожило, да и времени на разговоры не оставалось. Проблему мог решить только я сам, и я знал, что решать ее следовало быстро.

Входя в корабль таким образом, я должен был перевернуться в шлюзовой камере, чтобы закрыть за собой выходной люк. Это заняло бы гораздо больше времени, чем по первоначальному плану, и я не был уверен, что моя система жизнеобеспечения долго протянет. Радостное возбуждение, которое я чувствовал минуту назад, глядя на Землю подо мной, рассеялось. Я был заперт в раздувшемся скафандре, по лицу катился пот, а сердце было готово выскочить из груди. Я знал, что паниковать нельзя. Но время было на исходе…

Майор Дэвид Рэндолф Скотт,

Военно-воздушные силы США

Пилот космического корабля «Джемини-8»

ЗАПУСК: МЫС КЕННЕДИ, ШТАТ ФЛОРИДА,

16 МАРТА 1966 ГОДА; БЕЗОБЛАЧНОЕ, ЯСНОЕ НЕБО

День заканчивался, начиналась ночь. Она продлится лишь 45 минут, потому что мы мчались по орбите вокруг Земли в 20 раз быстрее скорости звука. Это был уже пятый наш закат со времени старта на «Джемини-8», и я знал, что в темноте, которая скоро должна была наступить, мы вновь потеряем чувство движения в неподвижном океане космоса.

В начале предыдущего краткого дня я четко ощущал наше движение, когда глядел сквозь одно из двух маленьких окошек корабля и наблюдал феерию воздушного свечения, вызванного сиянием солнечных лучей, проходящих через насыщенную влагой земную атмосферу. Когда солнечный свет забрезжил далеко за горизонтом планеты, ее широкая дуга увенчалась темно-синей каймой. Она быстро сменилась переливчатой цветной радугой – в ней по очереди появились голубой, фиолетовый, красный и оранжевый, пока красочные оттенки не померкли в ослепительном сиянии солнечного шара.

Но теперь, когда траектория полета убегала от восточного побережья Африки на просторы Индийского океана, контуры Земли под нами тускнели в гаснущем свете. Тут Центр управления впервые передал нам через контрольно-измерительную станцию Тананариве на острове Мадагаскар тревожную информацию.

– Если что-то пойдет не так и «Аджена» сойдет с ума, отправьте команду 400, чтобы ее отключить, и управляйте дальше при помощи систем «Джемини-8». Как поняли?

Мы переглянулись с командиром Нилом Армстронгом, но ничего не сказали друг другу. За семь месяцев с того дня, как нас отобрали для полета, мы провели столько времени вместе, что развили способность общаться, используя минимум слов. Мы практически научились читать мысли друг друга, как профессиональные игроки в баскетбол, которые умеют делать пас не глядя, то есть отправляют мяч в сторону, не обращая туда взгляд, потому что точно знают, что там появится партнер по команде.

Мы оба понимали, что́ такое сообщение могло значить: с ракетной ступенью «Аджена» что-то не так; а именно с ней мы буквально только что выполнили самое первое в истории сближение и стыковку двух объектов в космосе. У аппарата под названием «Аджена», который теперь жестко соединялся с передним концом нашего космического корабля, была скверная репутация: несколько таких ступеней отказали во время испытаний, а у других начались серьезные проблемы после старта. Поскольку отправлять команды на борт «Аджены» входило в мои обязанности, я осмотрел панель управления ракетной ступенью и отозвался на сквозивший беспокойством запрос ЦУПа.

– Так точно, поняли, – передал я по радио на станцию Тананариве.

Когда мы вышли за пределы досягаемости контрольно-измерительной станции, я переключил освещение кабины на полную яркость и записал текущее время. Было ровно семь часов «от Земли» – именно столько времени мы провели в полете со старта, с нашей опорной отметки для всех этапов экспедиции. Отведя взгляд от часов, я глянул на «восьмерку»[2] со стороны Нила, особый прибор, показывавший положение нашего корабля, и он показывал, что мы движемся с креном в 30 градусов.

– Эй, Нил, мы накренились, – сказал я, и командир быстро кинул взгляд на такую же «восьмерку» на моей панели: она показывала то же самое.

– Ты прав, – подтвердил он. – У нас вращение.

Движение было столь медленным, что мы ничего не чувствовали. До определенных пределов тонкий механизм равновесия во внутреннем ухе человека не способен обнаруживать вращательные движения, и мы не могли увидеть, глядя в окно, что положение корабля изменилось, поскольку уже оказались в полной темноте. Но мы знали, что должны были двигаться прямым курсом без каких-либо вращений и отклонений. Так что явно что-то шло не так.

После сообщения от Центра управления мы оба заподозрили, что крен вызвала проблема со ступенью «Аджена». Поэтому Нил, приказав мне выключить ее реактивные двигатели ориентации, стал выравнивать оба соединенных друг с другом аппарата при помощи системы управления «Джемини-8». Сперва показалось, что мы были правы, а «Аджена» вновь повела себя в соответствии со своей подмоченной репутацией. Когда корабль и ракета-мишень прекратили вращаться, я отдал дополнительную команду, чтобы остановить все программы на «Аджене». Но после этого мы снова начали вращаться.

– Я думал, ты выключил «Аджену»?.. – обратился ко мне с вопросом Нил, и я подтвердил, что все сделал.

– Тогда включи ее обратно, – приказал он, и я тут же послал ракетной ступени команду отменить предыдущее действие с кодом 401. Но мы все равно продолжали вращаться. Ситуация явно становилась угрожающей.

– Теперь выключи ее снова, – вновь потребовал Нил. Я отправил команду 400, и он получил возможность управлять обоими аппаратами посредством двигателей одного только «Джемини». Вращение вновь прекратилось, и мы стали внимательно изучать приборы, чтобы понять, в чем неисправность. Еще десять минут мы не могли связаться с Центром управления, и только попав в зону досягаемости следующей контрольно-измерительной станции, расположенной на судне «Костал Сентри Квебек», которое крейсировало у берегов Китая в западной части Тихого океана, смогли бы сделать это. Мы все еще занимались проверками, когда вращение началось снова. И опять Нил приказал мне выключить систему управления «Аджены».

– Она выключена, – подтвердил я. – Но я снова пошлю команду 400.

На сей раз то же действие ничего не изменило. Встревоженно глядя друг на друга, мы стали понимать, что скорость вращения начала расти. К этому времени мы уже возвратились на дневную сторону Земли и теперь своими глазами видели то, о чем нам говорили приборы. И то, что мы видели, выглядело угрожающе. За кромкой круглого корпуса ступени «Аджена», жестко закрепленной перед нами, виднелись две половины линии земного горизонта, похожие на стрелки гигантских часов: по одну сторону горизонта чернело небо, а по другую была глубокая синева родной планеты. «Стрелки» сначала двигались по кругу медленно, но потом стали вращаться быстрее, как если бы кто-то решил быстро подвести время на часах.

Нил пытался бороться с этим движением с помощью ручки управления. Но теперь мы вращались уже по всем трем осям: вращение по крену совместилось с качанием вверх и вниз «по тангажу» и вправо-влево «по рысканию». Впечатление, что мы смотрим на громадные часы, рассеялось, когда космический корабль нырнул носом вниз, продолжая вертеться, и голубая Земля сперва затопила все поле зрения, потом внезапно пропала, и на ее месте оказалась чернота космоса – и так снова и снова. Теперь казалось, что мы сидим в здоровенном и замысловатом серебряном жезле, который швырнула в космос марширующая на параде исполинская девушка-мажоретка, и он летит, вертясь.

Это стремительное движение порождало сильное напряжение в стыковочном кольце, соединявшем «Джемини-8» и «Аджену». Мы не видели ничего подобного тому, что с нами происходило, даже во время имитационных тренировок. Корабль потерял управление и стремительно вращался в пространстве. И через мгновение нас ждало нечто похуже…

Глава 1

Заболевшие небом

1932–1956

Алексей Леонов

В маленькой деревне Листвянка, затерянной в советской Центральной Сибири, где я родился 30 мая 1934 года, температура зимой опускается ниже −50 °C. Малышом я слушал по ночам звуки из леса рядом с нашей бревенчатой избой, где покрытые льдом ветви деревьев трещали и раскалывались от мороза. От воды из горного ручья, которой наполнялся наш глубокий колодец, шёл пар, когда мы поднимали деревянную крышку над ним, чтобы обколоть сосульки. Эти сосульки мы с братьями обсасывали. Таким был наш способ быстро попить холодной и свежей воды.

Небо в этой глуши было всегда таким прозрачным, что я без труда верил в сказку, которую рассказывала мама, о том, что каждый вечер на луне зажигают тысячи костров, чтобы светить всю ночь.

Мне было всего три года, когда нам пришлось покинуть дом на околице Листвянки, что недалеко от города Мариинска. Это случилось в январе 1938 года. В самые трескучие морозы середины зимы соседи вломились в наш дом, чтобы его разграбить. Они унесли наши съестные припасы, мебель и даже содрали с нас одежду. Один из соседей приказал мне снять штаны, и я остался в одной только длинной рубахе.

Я живо помню, как в страхе, замерзая, бежал через лиственничный лес, чтобы попасть к старшей сестре, которая должна была в тот день приехать домой в гости.

– Нам нечего есть! – заголосил я. – Мама плачет!

Она дала мне две большие буханки хлеба, которые я зажал под мышками и попытался бегом отнести домой. Но я был мал, а хлеба были тяжелыми. Я то и дело ронял их, поднимал и бежал дальше.

Наша семья потеряла все средства после того, как моего отца Архипа Алексеевича обвинили в том, что он враг народа. Его бросили в тюрьму по ложным свидетельским показаниям продажного соседа. Отец не один оказался в таком положении, арестовали многих. Это была часть сознательно проводившейся властями акции по уничтожению каждого, кто вел себя слишком независимо или проявлял характер. Это были годы сталинских чисток. Многие сгинули без следа в далеких исправительно-трудовых лагерях ГУЛАГа. Тогда мы не знали всех масштабов того, что происходило.

В те дни папа поддерживал Сталина и его политику коллективизации. Он верил в большевизм и идеалы революции. Но моя семья была связана с революционным движением задолго до 1917 года: еще во времена русской революции 1905 года отца моей матери выслали за революционную деятельность из украинского Луганска[3], где он работал механиком на мукомольной мельнице и организовывал нелегальные забастовки рабочих. Из Луганска мой дед отправился сперва в Ростов, а затем в Сибирь, где нашел работу шахтера. В молодости отец тоже работал углекопом в городе Шахты недалеко от Ростова, пока его не призвали в армию в начале Первой мировой войны. Когда война закончилась, он тоже переехал в Сибирь, где люди пользовались большей экономической свободой. Там он женился на моей будущей матери и начал крестьянскую жизнь на окраине деревни Листвянка. У родителей появилось 12 детей – семь девочек и пятеро мальчиков, но двое из моих братьев и сестра умерли, и нас осталось девять.

Отца выбрали председателем сельсовета Листвянки, и он пожертвовал всю свою собственность местному колхозу, в том числе свою красу и гордость – коня, которого он специально вывел, чтобы тот был быстрым, сильным и выносливым, чтобы переносить сибирскую зиму. Но вскоре председатель колхоза – насколько помню, какой-то татарин – забил отцовского коня на мясо. Когда отец поклялся отомстить, татарин состряпал историю о том, что отец якобы пересушил зерно, предназначавшееся для посевной. И тогда папу бросили в заключение без суда и следствия.

Нас стали считать семьей врага народа, на нас смотрели как на шпионов и диверсантов. Нашим соседям разрешили прийти в наш дом и взять себе все, на что они положат глаз. Бери что хочешь. Старшего брата и сестер выгнали из школы. Мы могли остаться вообще без жилья. У нас не было выбора, пришлось уезжать из деревни.

Нам оставалось только поехать жить к другой моей старшей сестре, которая недавно вышла замуж и работала на стройке электростанции в Кемерове, за несколько сот километров от нас. Ей и ее мужу, который тоже работал на строительстве, выделили одну комнату в рабочем общежитии недалеко от предприятия. Моя тогда беременная мать, пять сестер, старший брат и я, младший из всех, на телеге, запряженной лошадью, отправились на железнодорожную станцию, чтобы переехать в общежитие к сестре. Я горько плакал и не хотел никуда уезжать. От холода нас защищали лишь несколько одеял.

Помню, как на станции нас с нежностью и заботой встретил свояк. Он приехал на больших конных санях; уложил нас, детей, в низ саней, как сардин в банке, и укрыл своим тулупом. Пока мы ехали к общежитию электростанции, он то и дело спрашивал меня:

– Ты не замерз, Леня? – так меня называли в детстве. А я отвечал:

– Да, я замерз.

Он останавливал сани и плотнее подтыкал тулуп вокруг меня перед тем, как продолжить путь.

Следующие два года наша семья из 11 человек ютилась в комнатушке в 16 квадратных метров. Я спал на полу под кроватью.

В конце концов отца реабилитировали и сняли с него все обвинения. Его бывший командир в полку латышских стрелков в период Первой мировой войны, который очень уважал моего отца как храброго солдата, потребовал провести над ним честный суд. Отцу не только выплатили компенсацию за неправомерное заключение, но даже предложили занять пост председателя колхоза, чтобы заменить нечестного и жестокого татарина. Но отец вместо этого предпочел приехать к нам в Кемерово и пойти работать на ту же самую электростанцию, где работали его дочь с мужем. Отец обладал волевым характером, он был сильной личностью. Он не вступил в Коммунистическую партию, но в коллективе заслужил уважение. Ему даже выдали одну из немногих «тарелок»-громкоговорителей, подсоединенных к общественной радиостанции, транслировавшей новости и информацию, что было знаком признания, которое он заслужил.

Нашей семье выделили еще две комнаты в рабочем общежитии. На денежную компенсацию папа приобрел кое-какую мебель, посуду и по пальто каждому ребенку. Правда, на обувь для всех нас ему не хватило. С тех пор нас считали одной из самых богатых семей в Кемерове. И в общежитии мы оказались единственными, у кого была машина для изготовления фарша. Мы превратились в «Леоновых, у которых мясорубка». После этого мы не испытывали большого недостатка в еде. Но жить было по-прежнему нелегко.

Я приучился зарабатывать на лишнюю корку хлеба для семьи, рисуя картинки на беленых печах в соседских комнатах. Я любил рисовать, и родители помогали мне, покупая краски и карандаши. Бумага была в дефиците, так что я использовал оберточную. Позже я стал зарабатывать, расписывая полотна для соседей, чтобы они могли закрыть свои голые оштукатуренные стены. Мое рисование мало-помалу стало семейным предприятием. Папа помогал мне натягивать простыни на простой деревянный подрамник. Я превращал их в незатейливые картины, сначала грунтуя смесью муки с костным клеем, а потом разрисовывая масляными красками, изображая горные и лесные пейзажи. С раннего детства я очень хотел стать художником.

Но потом, когда мне исполнилось шесть, меня захватила другая мечта – стать пилотом. В первый раз она проснулась, когда я увидел летчика Военно-воздушного флота РККА[4], который приехал пожить к нашим соседям. Помню, как лихо он смотрелся в темно-синей форме, снежно-белой сорочке, при галстуке и кожаной портупее, пересекавшей его широкую грудь. Я был так потрясен, что все время таскался за ним, разглядывая его издалека. Однажды он приметил, что я крадусь за ним по пятам.

– Почему ты ходишь за мной? – спросил он.

И я ответил прямо:

– Хочу когда-нибудь стать как вы!

– Почему бы и нет? – ответил летчик. – Тебе ничто не мешает этого добиться, если по-настоящему хочешь. Но, чтобы стать пилотом, тебе надо быть сильным. А еще надо прилежно учиться и каждое утро мыть лицо и руки с мылом.

Как почти все маленькие мальчишки, я не очень-то уважал мыло и воду. Но летчик потребовал у меня ответа:

– Ты обещаешь, что так и будешь делать?

Я едва сумел выдавить из себя «да», помчался в свою комнату, схватил кусок мыла и яростно стал тереть им лицо. И потом каждый раз, когда видел пилота, я подбегал к нему, чтобы показать чистое лицо и руки. Он улыбался и одобрительно кивал мне.

Пока рос, я был без ума от советских фильмов о летчиках, которые показывали в кинозале местного дома культуры. Помню, что у нас шел фильм под названием «Мужество»[5], а потом еще один, «Истребители»[6] – о пилоте самолета-истребителя и о маленьком мальчике, которому этот пилот спас жизнь. Я любил эти фильмы. Наверное, я их посмотрел больше десятка раз. Я начал мастерить модельки самолетов Красного воздушного флота. А потом появилась книга, которая мне тоже очень понравилась – «Повесть о настоящем человеке». В ней рассказывалось о летчике, которому ампутировали ноги после того, как его самолет сбили в бою, и он вновь научился не только ходить, но даже танцевать, а потом вернулся в небо. Эта книга многие годы лежала рядом с моей койкой. Она научила меня, что нельзя сдаваться ни при каких обстоятельствах.

Дэвид Скотт

Три десятка бипланов «Де Хавиланд Джени» плыли в безоблачном небе Техаса в тесном строю, образуя буквы «USA». Вспоминаю, как мама, склонившись ко мне, кричала, стараясь перекрыть рев двигателей и указывая на кончик буквы S:

– Там твой папа, Дэйви!

Я сидел на трехколесном велосипеде на переднем дворе нашего домика на аэродроме Рэндолф-филд недалеко от города Сан-Антонио. Помню, что держал маму за руку и был потрясен видом прекрасных аэропланов с открытыми кабинами, которые так легко скользили над нашими головами. Мама взяла карманную фотокамеру и запечатлела этот миг на фотопленку.

Фото, которое она сделала в тот день, с тех пор занимало самое почетное место в комнате отца. Несмотря на то что мне едва исполнилось три, когда мать сделала тот снимок, он всегда напоминал мне о той минуте детства, когда я вдруг захотел стать летчиком, как отец. Потом я иногда одевался в его коричневую кожаную куртку пилота Корпуса армейской авиации с толстым меховым воротником, натягивал кожаный шлем и летные очки и представлял, будто тоже парю в небе над нашим домом на аэродроме Рэндолф (в честь которого мне дали второе имя). Отцовская офицерская форма из френча, бриджей, ремня с портупеей и церемониальной сабли была мне, конечно, чересчур велика. Но эта летная куртка, казалось, была впору даже маленькому мальчику, пусть даже ее полы и свисали мне до пят.

Лишь когда мне исполнилось 12, отец впервые смог взять меня с собой в полет: правила авиационного Корпуса были очень строги. Но когда я был младше, иной раз он сажал меня в кабину аэроплана, стоящего на аэродроме, и позволял почувствовать в своих руках рычаги и прикоснуться к панели управления самолетом. А еще бывало, что папа, пролетая над нашим участком, выбрасывал из кабины маленькие парашютики, утяжеленные камешком. Камни были обернуты в бумагу с простыми посланиями для меня, например: «Дэвиду. С любовью, папа». Эти маленькие записки, которые, трепеща на ветру, спускались ко мне, еще больше укрепляли во мне намерение однажды устремиться в небо навстречу приключениям.

Притом мой отец, Том Уильям Скотт, попал в летчики чуть ли не случайно, заключив пари на пятничной вечеринке. Чтобы учиться в колледже, он работал на нефтепромыслах Южной Калифорнии. Там он каждое лето бурил скважины и качал нефть, стараясь разделять заработок на свое образование и на то, чтобы обеспечить свою мать после ее развода с моим дедушкой. После распада того брака бабушка покинула канзасский Уичито и сперва отправилась во Фресно в Калифорнии, а после – в Лос-Анджелес. И хотя мой отец не любил говорить об этом, для него то время явно было непростым.

Окончив университет, отец устроился на административную работу в одну голливудскую киностудию. И как-то на пятничной вечеринке они с другом поспорили, что смогут пройти испытание по физподготовке, которое проходили желающие попасть в Военно-воздушный корпус Армии США. Уже в субботу они отправились сдавать норматив, выполнили его и записались в Корпус. Через пару дней папа уволился с работы и стал летчиком. Он обучался той летной профессии, которая в те дни именовалась «летчик-перехватчик»; в Америке термин «летчик-истребитель» не приживался до самой Второй мировой войны. Тогда прошло лишь 10 лет после окончания Первой мировой войны, разгар Великой депрессии. Военно-воздушный корпус был небогат, поэтому отец летал лишь на старых бипланах наподобие «Де Хавиланд Джени». Но ему нравилось летать на таких аэропланах. Он жил этим. Когда родился я, он уже стал летчиком-инструктором и подолгу оставался дома, иногда отправляясь в рекламные турне Военно-воздушного корпуса Армии США.

Отец был шотландского происхождения и довольно прижимист. Пока я рос, деньги у нас не особо водились, но жили мы неплохо: армия заботилась о военнослужащих. После того как родители поженились, и папу перевели на Рэндолф-филд, где я родился 6 июня 1932 года, мы жили в большом двухэтажном доме с оштукатуренным фасадом. Из удушающей жары Сан-Антонио, спастись от которой до изобретения кондиционеров было просто невозможно, мы ненадолго переехали на авиабазу в Индиане, а потом отца отправили служить на Филиппины.

За несколько дней до Рождества 1936 года мы взошли на борт старого армейского транспортного корабля, направлявшегося к Маниле на Филиппинских островах, где нам предстояло относительно комфортно провести следующие три года. Теперь мама распоряжалась небольшой армией слуг, взявшей на себя заботы по дому, и у нее появилось время на игры в бридж и маджонг, а еще на путешествия. Оба моих родителя ездили в Китай, хотя и по отдельности из-за рискованности такого вояжа. После японского вторжения в Китай в 1937 году регион стремительно погружался в пучину войны, то же самое происходило на другом краю света, в Европе. Но я был маленьким мальчиком и не замечал того, что творилось. Каждый день, возвращаясь домой из школы на запряженной мулом тележке, я больше всего заботился о том, чтобы научиться залезать на кокосовые пальмы.

Дома у нас, однако, царила жесткая дисциплина. Отец был строгим, но любящим. Он разговаривал сильным, бодрым голосом. Я всегда обращался к нему «сэр», к матери – «мадам», и каждый вечер у нас дома проходил официальный ужин. Папа устанавливал очень высокую планку. Он всегда был очень организованным и аккуратным и ожидал от меня того же. Отец разъяснял правила, и я им следовал, иначе было невозможно. Каждый раз, когда я переходил границы, меня заставляли сидеть в углу носом к стенке. Я был очень тихим мальчиком – не застенчивым, а сдержанным. Это иногда сердило отца, и он говорил мне:

– Ну-ка, выйди и наваляй им!

Помню, когда мне было шесть, я участвовал в общем заплыве на Филиппинах. Это было соревнование в бассейне, но о правилах мне не рассказали. Когда выстрелил стартовый пистолет, я огляделся и дождался, пока все мальчики прыгнут в воду. Когда все нырнули, я подумал: «Окей, теперь моя очередь» – и тоже прыгнул. Мне казалось, именно так я и должен поступить – проявить вежливость. Разумеется, я финишировал последним. Папа очень расстроился. Он объяснил в недвусмысленных выражениях, что мы все должны были оказаться в воде одновременно.

– Не жди других мальчиков. Стартуй с самого начала! – сказал он.

Отец не терпел мягкотелых. Он воспитывал меня без лишних церемоний.

Примерно тогда же, как я помню, мы с отцом вышли в открытое море на маленьком моторном баркасе, чтобы встретить океанский лайнер, на котором мама возвращалась из поездки в Китай. Дул сильный ветер, и нас швыряли по морю высокие волны.

– Вон твоя мама, у перил! – крикнул мне отец. – Помаши маме!

А мне было совсем не весело: я и сейчас помню, как неуютно себя чувствовал в маленькой лодочке. Но мне ничего не оставалось, кроме как ответить: «Есть, сэр!» – и помахать.

Когда отец в декабре 1939 года получил приказ вернуться в Соединенные Штаты, мне было уже семь. Я хорошо понимал, что транспорт, на котором мы возвращались в Штаты, был последним из уходящих с Филиппин судов с военными на борту. Позже разрешали уплывать лишь женщинам и детям. Многие друзья отца оставались на островах, и многие из них погибли, когда разразилась битва. Через два года после того, как мы прибыли домой, буря, которая собиралась все то время, что мы жили в Юго-Восточной Азии, обрушилась на Соединенные Штаты и напрочь перевернула мой маленький мир.

Срочный радиовыпуск новостей 7 декабря 1941 года сообщил, что японцы атаковали Пёрл-Харбор. Услышав это, отец дернулся как от удара электрическим током. Он тут же посадил меня в машину, и мы помчались к ближайшей аптеке, чтобы купить свежую газету. Мы не успели оглянуться, как отец уже получил приказ отправляться «за границу». Никто не знал, что значит «за границу». Я тогда и не подозревал, что не увижу папу следующие три года.

Мы вернулись в Сан-Антонио, штат Техас, и после того, как отец уехал, мама решила продать наш большой дом и перебраться в жилье поскромнее. Тогда у меня был братик – младенец Том, на семь с половиной лет меня младше. У мамы была довольно активная социальная жизнь, поэтому я много сидел с ним. Теперь нам приходилось жить без отца. Власти ввели карточную систему, и мама купила мне мотороллер, чтобы я сам мог добираться до школы и обратно. Тому нравилось, когда я катал его на мотороллере. Мама моя была не столь строга, как отец, и она решила, что, пока папа на войне, мне нужно больше дисциплины.

Так я попал в небольшую военную школу при Епископальной церкви. Там ко всем относились очень строго. Мы носили форменную одежду. Нас учили ходить строем. Каждому присвоили воинское звание. Если кто-то из нас острил или слишком умничал перед учителями, то мог заработать подзатыльник и оказаться под замком после занятий.

Но впереди нас всегда ждали летние каникулы, и это было невероятно прекрасное время. Мама понимала, что без отца мне нужен был другой живой образец мужского поведения, и на каникулах она оставляла меня с ближайшим другом отца по колледжу Дэвидом Шаттеком, в честь которого меня и назвали. Он жил в калифорнийском городке Эрмоза-Бич. Уезжая туда, я к тому же меньше рисковал попасть под удар эпидемии полиомиелита, которая тогда гораздо сильнее свирепствовала в Техасе, чем в Калифорнии.

Для десятилетнего мальчишки Эрмоза-Бич походил на рай. Из Сан-Антонио на поезде туда нужно было добираться трое суток. Я ездил самостоятельно, и вагонные проводники присматривали за мной. В городке я целые три месяца мог вообще не надевать обувь. Участок земли дяди Дэйва находился прямо на берегу, и на этом огромном акре песка можно было играть в волейбол и плавать. Вместе с жившими по соседству мальчиками мы брали с собой завернутые припасы для ланча и отправлялись в походы на мыс Палос-Вердес или на Венис-Бич, чтобы сходить в парк развлечений Фан-Хауз и покататься там на американских горках.

Дома же, в Сан-Антонио, я при любой возможности, когда выдавалась свободная минута, строил авиамодели. Я в деталях знал каждый американский, британский и немецкий самолет. С потолка моей комнаты свисали «мессершмитты», «спитфайры», «харрикейны», «мустанги» и «лайтнинги». Не помню, чтобы хоть раз усомнился в своем намерении стать пилотом, как отец. Я очень увлекался и фильмами об авиации, смотрел «Ангелы ада»[7], «Утренний патруль»[8]. О, сколько раз я пересматривал эпизод, когда Эррол Флинн швыряет бокал в камин и отправляется в бой! Мне тогда такое нравилось. Разумеется, герои фильма летали на самолетах времен Первой мировой, и я не мог себе представить ничего великолепнее. Именно таким и должен быть настоящий полет. Пока мой отец во Вторую мировую войну находился в Европе, у нас был принят режим затемнения по ночам, причем даже в Техасе. Я был еще маленьким и воспринимал все как развлечение, но мы не знали, вторгнутся ли враги в Америку. Ходили слухи, что в Калифорнии заметили японцев. Мы погружались в новости о подготовке к высадке в Нормандии. Мы слушали выступления Черчилля и ловили в радиоприемнике знаменитые рузвельтовские «беседы у камина»[9]. Но об отце мы почти ничего не знали. От него нам приходили письма через почтовый адрес в Нью-Йорке. И мы понятия не имели, где же папа находился. Лишь в первое Рождество, которое мы праздновали без отца, я получил от него посылку с книгой об авиамоделях, в которой была открытка с текстом: «Дорогой Дэвид, веселого Рождества! Привет откуда-то из Англии. С любовью, папа».

Лишь вернувшись домой после окончания войны, он смог рассказать нам, что служил командиром авиабазы Бёртонвуд около города Блэкпула на севере Англии. Он отвечал за обслуживание и ремонт бомбардировщиков B-17 и B-24. Когда началась война, он был в звании лейтенанта, а вернулся с нее полковником. К тому времени, когда он ушел в отставку в 1957 году, его чин вырос до генеральского.

Алексей Леонов

Когда утром 22 июня 1941 года у нас дома зазвучало радио, мы сразу поняли, что Вячеслав Михайлович Молотов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, выступает не просто так.

Помню, как он говорил:

– Сегодня, в четыре часа утра, германские войска пересекли западные границы Советского Союза и начали широкомасштабное наступление от севера до юга нашей страны. Красная армия сражается, чтобы отбросить эти войска[10].

Женщины начали плакать, услышав это. Вот так мировая война оборвала мое детство. Для моей страны началось время горя и мрака.

Линия фронта пролегала за многие тысячи километров от нас. Но уже очень скоро во временные госпитали в Кемерове, так же, как и в другие места по стране, начали прибывать поезда, полные раненых солдат. Приходили и другие поезда, с заводскими рабочими и разобранным производственным оборудованием, чтобы воссоздать заводы и фабрики вдали от фронта. Население Кемерова очень быстро удвоилось. Буквально за ночь вырастали химические заводы. Наш край быстро стал главным центром химической промышленности Советского Союза.

В последующие годы два таких завода взорвали те, кто принял сторону немцев. Погибли тысячи людей. Многие другие были ранены, в том числе одна из моих сестер. Все боялись, что фашисты могут использовать авиабазы в Иране, чтобы начать бомбить химические заводы в Сибири. Каждой семье приказали выкопать на огороде траншею, чтобы прятаться в ней во время возможного воздушного налета. Хмурая и тревожная атмосфера в стране начала меняться к лучшему лишь после того, как Красная армия нанесла поражение Гитлеру под Сталинградом в 1943 году.

Осенью того года я пошел в школу. Мне едва исполнилось восемь. Свой первый день в школе вспоминаю с неловкостью и гордостью одновременно. Было лишь первое сентября, но доски деревянного тротуара уже покрылись инеем. Моя мама, Евдокия Минаевна, вела меня за руку. Помню, как она останавливалась поговорить со знакомыми и каждому с гордостью заявляла:

– Вот, еще один мой сегодня начинает учебу в школе!

А я глядел на свои босые ноги – ведь у меня не было обуви – и видел, как лед тает и вокруг моих ступней собираются лужицы.

Когда мы вошли во двор начальной школы № 35, я увидел, что и некоторые другие ребята были босиком. В ознаменование начала учебного года перед началом урока нас всех выстроили в ряд, и мы должны были скандировать: «Спасибо, товарищ Сталин, за наше счастливое детство!» Через несколько дней школьный комитет доставил к нам домой пару туфель для меня. Они были шоколадного цвета и восхитительно пахли свежей кожей. Но когда пригляделся к ним, я понял, что у них не шнурки, а ремешки: это оказались туфли для девочки. Но все равно я получил настоящее сокровище.

Вспоминаю, как в первый день в школе я таскал свои самые дорогие вещи в сумке от противогаза, которая низко свисала, колотя меня под коленки и мешая ходить. Там лежали несколько мелков, кусочки сухих акварельных красок, разложенных по спичечным коробкам, журнал, репродукции моих любимых картин и несколько моих собственных рисунков. Весь первый урок я думал, стоит ли показать одноклассникам, что у меня в сумке. Но решать не пришлось. На переменке мальчик, которому потом дали кличку Таракан, выхватил мою сумку и рассыпал все ее содержимое по полу.

Когда учительница вернулась, она увидела, что мои картинки валяются на полу.

– О, Алексей, – воскликнула она. – Да ты художник!

Это был первый раз, когда я понял, что могу делать что-то такое, что умеют не все. Это доброе воспоминание. Но те годы несли и много скорби.

Страшная жатва, которую собирала война, выкашивала жизни и советских солдат, и граждан. Нашей семьи горе коснулось точно так же, как и любой другой в стране. За несколько лет было убито 20 000 000 советских людей. В западной части страны у меня оставалось четыре дяди и шесть двоюродных братьев – все они пошли сражаться за Родину и погибли. Многие наши соседи вернулись с фронта чудовищно искалеченными.

День, когда война закончилась в 1945 году, помню так же живо, как и тот, когда она началась. Я пас коров в поле, и вдруг мимо пробежали люди, крича и подпрыгивая. Они крикнули мне, чтобы я бросил коров и бежал с ними. Когда я добрался до дома, там все собрались вокруг радиоприемника-громкоговорителя, плача и смеясь. Все потихоньку доставали небольшие заначки еды, прибереженные от пайков. У кого-то было немного вяленой рыбы, у кого-то – капуста или пара ломтиков хлеба. Мяса и фруктов во время войны не было ни у кого; правда, однажды детям на Новый год подарили по мандарину, которые нам прислали из Китая – нашего союзника в то время. У других нашлось немного выпивки. И мы устроили праздничный пир: пусть и очень скромный, но это был наш праздник.

Дэвид Скотт

День высадки союзных войск в Нормандии, или так называемый День D, 6 июня 1944 года, пришелся на мой день рождения. У меня еще ни разу не случалось такого. В каждой компании праздновали высадку, и казалось, что празднуют и мой день рождения тоже. До дня, когда Германия капитулирует, оставалось еще 11 месяцев, и вскоре после этого отец сможет вернуться домой. Там, в Европе, ему выделили легкий бомбардировщик Mitchell B-25, и, чтобы долететь на нем до США через Африку и Южную Америку, у него ушло несколько недель.

Я знал, что к его возвращению буду уже достаточно взрослым, чтобы он смог взять меня в мой первый полет на самолете. Я не мог дождаться полета. Он был потрясающим, пусть даже вначале я немного испугался. Как только мы взлетели, папа отправил самолет в каскад замысловатых фигур высшего пилотажа. Когда мы начали первую мертвую петлю, мне показалось, что нос самолета будет подниматься до бесконечности. Это было неожиданно, и я почувствовал себя неуютно. Но мы взмыли высоко над облаками, а потом спикировали обратно к земле, и поля, деревья, домики и машинки проносились под нами, как игрушечные, и я пережил самый большой восторг в моей жизни. Накатило головокружительное чувство свободы. Когда пришло время приземляться, я начал понимать, почему отец так страстно любил полеты. Лишь через много лет я ощутил трепет возбуждения, в первый раз самостоятельно пилотируя самолет. И я всегда твердо верил, что этот день настанет.

После войны мы снова переехали. На этот раз на авиабазу ВВС Марч около калифорнийского Риверсайда. Там я поступил в старшую политехническую школу. Она была огромной, в ней училось больше 3 000 ребят, и это заведение очень отличалось от маленькой военной школы, куда я ходил в Сан-Антонио. Во-первых, в риверсайдской школе учились и девочки. Из них готовили машинисток, и многие мальчики тоже записались на курсы машинисток, чтобы познакомиться с девочками. Это было замечательное время: вечеринки, игры в бильярд и свидания. Я не особо хулиганил в школе. Обычно я сидел где-нибудь на галерке и больше слушал, чем говорил, стараясь не встревать в споры. Но, как и раньше, отец требовал от меня «навалять им».

– Кончай торчать в задних рядах, – говорил он мне. – Выходи вперед и спорь.

На моих баскетбольных играх он сидел на боковой трибуне.

– Давай, вперед! Покажи им, на что ты способен! – кричал он.

Папа в детстве был заслуженным бойскаутом, поэтому я тоже пошел в бойскауты. Еще он любил играть в гольф, и я возил за ним по полю тележку с клюшками. Он брал меня с собой на футбольные матчи, а еще учил водить машину.

Начав заниматься в риверсайдской команде пловцов, я стал рекордсменом. Я и не думал, что особенно хорош в плавании, но, видимо, годы, проведенные на берегу океана в Эрмоза-Бич, не прошли даром. Как потом оказалось, спортивная карьера в плавании многому меня научила. Я привык к соревнованиям, командной работе, привык терпеть нагрузки, показывать наилучший возможный для меня результат и приучился готовиться к важному событию мысленно и физически. Кроме того, на меня сильно повлияли три великих тренера: один – в старшей школе, два других – в Университете Мичигана и в Вест-Пойнте. В итоге меня заслуженно отобрали в команду страны по плаванью и в студенческую звездную команду по водному поло Восточного дивизиона.

Поэтому, когда отца снова по приказу перевели, на этот раз в Вашингтон, округ Колумбия, мы долго сомневались, оставаться ли мне в Калифорнии, чтобы окончить старшую школу и продолжать заниматься плаванием. В конце концов я все-таки поехал с родителями и закончил учебу в Джорджтауне. Но уже тогда я твердо знал, что мое самое большое желание – поступить в Военную академию США в Вест-Пойнте. Я лишь сомневался, смогу ли туда попасть. У меня не было связей ни с какими конгрессменами или сенаторами, которые могли бы оплатить мое обучение. Я сдал государственный экзамен на допуск к гражданской службе, чтобы иметь хоть какое-то преимущество при поступлении. И одновременно выиграл на соревнованиях по плаванию персональную стипендию для обучения в Университете Мичигана. Осенью 1949 года я покинул дом и отправился туда, чтобы провести там год, такой короткий и в то же время такой длинный.

Иногда задумываюсь, почему же я решил тогда бросить все, что у меня появилось в Мичигане? Ведь я вошел в одну из самых лучших команд пловцов Америки. У меня был друг – сосед по комнате с собственным автомобилем, у меня появилась девушка. Мне там было здорово. Но уже следующей весной меня вызвали на медосмотр перед поступлением в Вест-Пойнт. И скоро предложили обучаться в академии. 4 июля 1950 года я сел на поезд в Оклахоме, куда теперь переехали мои родители, и отправился в Вест-Пойнт, в северную часть штата Нью-Йорк.

Хотя я отчаянно хотел быть пилотом, но не так уж сильно стремился к военной службе. Однако в вооруженных силах мне нравилось армейское товарищество и чувство локтя. После Второй мировой войны американская армия стала такой огромной, что чувство принадлежности к особому содружеству, как во времена молодости моего отца, уже пропало. Тем не менее за моим решением бросить учебу в Мичигане и пойти в Вест-Пойнт явно стоял отец. Он знал, что я мечтал летать, и хотел, раз ему так нравилась его собственная карьера, чтобы и я стал летчиком военно-воздушных сил. В те годы начать настоящую военную карьеру можно было двумя способами: окончить Военно-морскую академию США в Аннаполисе или Военную академию в Вест-Пойнте. Мне редко удавалось впечатлить папу успехами, но он всегда готов был дать мне хороший совет. И он был по-настоящему счастлив, когда мне досталось место в Вест-Пойнте. Этим достижением я его крайне порадовал.

Самый лучший совет в жизни, однако, я получил от молодого лейтенанта, с которым мы случайно встретились в плавательном бассейне, когда я приехал к родителям на лето. Когда я заявил, что собираюсь в Вест-Пойнт, он ответил, что самое главное – не терять чувство юмора. Я никогда этого не забывал. Лейтенант оказался абсолютно прав. Я понял это, как только оказался в Вест-Пойнте.

Там очень любили муштру, но в форме психического давления. Никто никого не бил. В академии были очень строгие правила, касающиеся физического контакта; вышестоящий по званию не мог прикоснуться к нижестоящему без его разрешения.

– Могу я дотронуться до вас, мистер? – спрашивал тебя офицер, если замечал приставшую к мундиру ниточку, перед тем, как ее смахнуть.

Но курсанты очень быстро приучались вести себя уважительно, дисциплинированно и исполнять приказы. Основная работа проводилась в первые два месяца. В это время курсанты жили в так называемых зверских казармах.

Ох уж эти зверские казармы… Там ты «становился зверем», и тебе говорили, что ты должен делать с утра и до самого вечера. Конечно, это унизительно, но в том-то и смысл. Каждый, кто попадал в Вест-Пойнт, был отличником и выдающимся парнем, но всех новичков надлежало сбросить с тех пьедесталов, на которые они уже успели влезть, и дать им понять, что каждый из них снова рядовой мальчишка, которому только еще предстоит всему научиться.

В самый первый вечер нас строем привели на мыс Трофи-Пойнт, где мы принесли курсантскую присягу. Это было замечательно и незабываемо. А потом началась тяжелая работа. Побудку трубили в 5:30; кто-то начинал орать, выстраивая курсантов в строй, и с этой секунды ты мчался во весь опор без остановки весь день. Ботинки должны быть начищены, винтовка должна быть начищена, форма должна быть безукоризненна. Времени на все постоянно не хватало. Когда мы заходили в столовую, нам давалось всего полчаса, и пока жевали еду мы, кто-нибудь непременно жевал мозги нам, постоянно задавая вопросы. Мы обязаны были учить наизусть и без запинки цитировать, например, определения дисциплины Скофилда[11] из маленького вест-пойнтовского учебника – методички под названием «Подъём!».

Нас учили всему подряд – от академических дисциплин и военной истории до военной гигиены, разбивки лагеря и штыковой атаки. О, как я вспоминаю эти тренировки! Это самое тяжелое физическое испытание, через которое я когда либо проходил. Ты надеваешь берцы, футболку, берешь винтовку весом в пять с половиной килограммов с примкнутым штыком в ножнах, а затем бежишь к «дальней штрафной» ускоренным маршем – на дистанцию около 1200 метров. Там ты выполняешь эти самые упражнения со штыком: удар прикладом, режущий удар, укол, извлечение штыка, – а затем ускоренным маршем обратно. Мы были в отличной форме, но эти упражнения выматывали абсолютно. Они учили нас не останавливаться на полпути: даже если довел себя до физического предела – все равно продолжай действовать. Вторая мировая война закончилась лишь пять лет назад. На нас все еще влиял образ мыслей тех, кто шел на войну. Тогда мне это не нравилось. Я не видел в этом ничего веселого. Но оглядываясь назад, думаю, что, возможно, те четыре года стали самыми важными и решающими в моей жизни.

Я научился многому: дисциплине и подчинению, уважению и организованности, выработал привычку планировать все заранее, серьезно развил лидерские качества. Я понял, что быть лидером – значит, увлекать за собой, давать живой пример для подражания, а не давить. Я многое понял о людях и о самом себе. Я научился идти на компромиссы и уважать чувства других. Вест-Пойнт обвиняли во многих грехах, и не раз академию пытались дискредитировать. Но из нее вышли непревзойденные лидеры: Дуайт Эйзенхауэр, Дуглас Макартур, Джордж Паттон. В мое последнее лето в академии нас отправили в Форт-Джексон в Южной Каролине, где мы набрались опыта в тренировке солдат и командования ими. Как офицеры мы отвечали за начальную подготовку новобранцев, которые после 16 недель в учебном подразделении отправлялись прямо на линию фронта в Корее.

В Форт-Джексоне требовалась уже серьезная работа, нужно было включать голову. Некоторые новобранцы приходили совсем юными, только что с фермы, не умели даже читать и писать. Но их набирали по призыву и отправляли на войну. Я многое узнал о том, как люди размышляют и реагируют, что их мотивирует, а что вводит в замешательство, почему они часто не понимают, зачем делают то, что делают, но все равно это делают. Позже это помогло мне разобраться в происходившем во Вьетнаме, понять, почему возникло антивоенное движение. Но этому только предстояло случиться.

Тогда все решал конфликт на Корейском полуострове. Война в Корее началась в том же месяце, когда я начал учебу учебу в Вест-Пойнт. Мы, курсанты, через год очень внимательно слушали речь генерала Макартура в Конгрессе. Президент Гарри Трумэн отстранил его от командования после попытки расширить военные действия, развернув их и против Китая. Мы не могли пропустить эту речь. Она называлась «Старые солдаты никогда не умирают», и держал ее генерал великолепно. В сердца всех старых выпускников Вест-Пойнта его отставка вселяла чувство горечи. Макартур был гениальным человеком. Но нам преподали урок, что нашей демократией управляет гражданская, а не военная администрация. Послание звучало предельно ясно: одно лишь то, что ты храбрый солдат и выдающийся генерал, не дает тебе права решать за всю страну. Такое право есть только у президента. Так мы узнали, как работает наша государственная система.

Но я мало следил за политикой. Кажется, я вообще не читал газет. У меня не оставалось на это времени. В основном мы изучали историю. Я знал о советской блокаде Берлина в 1948 году и о доставке еды в город союзниками по воздуху. Я знал о победе Мао Цзэдуна в Китае через год. Но Корейская война затмила для меня все эти события, особенно с тех пор, как отца послали туда командовать базой в Японии на острове Окинава еще в самом начале, и я знал, что он совершает боевые вылеты над Кореей. Мы думали, что тоже отправимся на фронт, как только выпустимся из Вест-Пойнта. Но война закончилась за год до моего выпуска. Ну а лекции по военной стратегии, конечно же, нам читали с прицелом на страну, где должна была разразиться следующая война – Россию, или, точнее, Советский Союз.

Многие наши инструкторы были профессиональными военными на трехлетнем контракте. Почти все они прошли поля Второй мировой войны. Помню, один из этих парней служил в Третьей армии генерала Паттона и читал нам лекции по военной тактике. Это был неугомонный тип, который не уставал нас будоражить. Бывало, выставит вперед указку и задаст аудитории сакраментальный вопрос:

– А кто будет враг в следующей войне?

И потом, не давая никому времени ответить, хлестнет указкой по столу и как гаркнет:

– Россия!

Хлестнет снова:

– Россия!

И еще раз:

– Россия!

Мы читали дневники немецких генералов, воевавших на Восточном фронте. Дневники представляли собой непритязательные издания на родном для авторов немецком языке. Мы искали, что они писали о русских. «Остерегайтесь партизан», – писал один такой генерал. Немцы боялись русских. Нас же учили, что коммунизм плох по определению, что никто по доброй воле не согласился бы жить при коммунистическом режиме, поистине кошмарной общественной системе. И все же мир уже чувствовал в каждом уголке дыхание Советов и коммунизма, которые готовились весь этот мир захватить. Невзирая на смерть Сталина в 1953 году, никто не питал иллюзий, будто цель Союза изменится. Коммунисты не останавливались. Они пробирались повсюду. Угроза с их стороны сгущалась. Советы были врагом. Даже в нашей стране многие боялись «внутреннего врага». Эти страхи достигли пика, когда сенатор Джо Маккарти развернул кампанию «по искоренению красных». В те дни я придерживался крайне консервативных взглядов и верил, что нам надо сметать коммунистов с дороги, где бы мы их ни встретили.

Алексей Леонов

В детстве я свято верил, что наша страна – самая лучшая в мире. Я полагал, что все, что делает Советский Союз, непременно самое лучшее; что нет мощнее советских танков, быстрее советских самолетов и поездов, что никакая страна не может хотя бы сравниться с нами. Пропагандистская машина работала без перебоев.

Как одного из лучших учеников в классе меня пригласили в кружок во Дворце юных пионеров, и там я стал углубленно изучать искусство.

Несмотря на историю, которая случилась с отцом, он не переставал твердить нам, что надо верить в идеалы революции.

– Не надо критиковать всю систему из-за ошибок или преступлений отдельных людей, – говорил он.

Но никто не мог открыто говорить о том, что происходит в стране. Когда наша семья переехала в Калининград – порт на Балтике, где отцу после войны дали новую работу, – я познакомился с одним мальчиком в новой для меня средней школе № 6, и то, что он говорил, заставило меня во многом сомневаться. Он спрашивал, знаю ли я, сколько получает рабочий в Америке и какие хорошие там машины. Так я впервые задумался: а нет ли на свете такой страны, которая смеет быть в чем-то лучше нас? Тогда мне исполнилось четырнадцать. Я был смышленым и начитанным. Но мне ни разу не попадалась книга, в которой я нашел бы правдивое описание американской жизни.

О том, что там бывали черные рабы и расовая дискриминация, я знал из «Приключений Тома Сойера» Марка Твена. Но потом меня разобрало любопытство. Я искал в местной библиотеке книги, в которых описывался бы американский стиль жизни. Я начал больше читать, включая Джека Лондона, Теодора Драйзера, Джеймса Фенимора Купера. Я не сразу изменил свои политические взгляды. Я все еще верил, что Советский Союз – самая лучшая в мире страна. Но постепенно начал понимать, что есть страны, где уровень жизни выше нашего.

Когда я учился в старших классах, умер Иосиф Виссарионович Сталин, и мы чувствовали настоящую скорбь. Каждый из нас получил по черной нарукавной повязке, и мы по очереди стояли на посту рядом с огромным портретом Сталина в вестибюле школы. Эту черную повязку я даже хранил как сокровище. Один приятель заметил, что лучше бы мне перестать цепляться за нее, но я не придал тогда этому значения.

– Запомни мои слова, – говорил он. – Придет день, и ты сам сожжешь эту повязку.

Прошел год-другой, и с «верхов» начали доноситься сигналы о том, что при Сталине творилось противозаконие. Постепенно я начал осознавать, что происходило тогда. Я заключил, что Сталин был кровавым тираном, который нанес огромный ущерб моей стране.

Когда Никита Сергеевич Хрущёв занял его место на верховном посту и сделал заявление о развенчании культа личности Сталина, я нашел черную повязку, которую так берег, и бросил ее в огонь. Еще у меня был портрет Сталина, который я сам нарисовал. Я колебался, что с ним делать, – нарисовать что-нибудь поверх или тоже сжечь? И сжег его.

Лишь спустя годы страна стала меняться. Целое поколение, выросшее в атмосфере страха, не могло за ночь изменить свои взгляды и поведение. Еще целый десяток лет после смерти Сталина все старались следить, чтобы не сболтнуть лишнего.

– Осторожно. Оглядись, – предупреждали все друг друга. – Замечай, кто тебя может услышать, до того, как начнешь говорить.

Жилось так, словно каждый в стране продолжал ждать стука в дверь – стука тех, кто придет его арестовать. Хрущёв начал десталинизацию. Он отменил некоторые самые репрессивные законы и начал демонтировать государственную машину угнетения. Но обстановка стала меняться лишь спустя время.

Дэвид Скотт

Близились мои выпускные экзамены в Вест-Пойнте, и я думал уже не о том, как бы извести красных на корню, а о более насущном. Я хотел быть уверен, что после выпуска попаду именно в Военно-воздушные силы. Не всех выпускников направляли в тот род войск, куда им хотелось. За такую возможность жестко соревновались. За каждый предмет каждый учебный день мы получали оценки, и те, у кого сумма оценок оказывалась наивысшей, получали приоритетное право выбора. У меня были неплохие шансы. Я был одним из лучших в потоке: среди выпускников 1954 года я был пятым из 633 человек.

Когда пришло время собеседования для выбора места службы, я точно знал, чего хочу. Моим консультантом по выбору стал капитан Джон У. Майли, профессиональный солдат самого крупного калибра. Со мной он держался очень откровенно и был по-настоящему заинтересован в моем карьерном успехе.

Когда я зашел в кабинет Майли и отдал честь, он перешел сразу к делу.

– Вы уже решили, в каких войсках хотите служить?

Когда я сказал: «ВВС», – он явно удивился.

– Военно-воздушные силы? Но почему вы хотите именно туда?

– Но, сэр, я хочу летать, – ответил я. – Хочу быть пилотом.

– Пилотом? – переспросил Майли. – Вам не кажется, что это несколько опасно?

Опасно? И это мне говорит ветеран Корейской войны. Кавалер Серебряной звезды и нескольких медалей «Пурпурное сердце»[12]. Тот, кто прошел через множество боев. Хромой вояка, повидавший многое. Воздушный десантник, гордость всей армии.

– Э-э, нет, сэр, – ответил я. – Думаю, меня все устраивает.

Когда я поднялся, чтобы уйти, он дал мне последний совет.

– Мистер Скотт, я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь. В пехотных войсках для вас всегда найдется место.

– Большое вам спасибо, сэр, – сказал я.

На самом деле меня так и подмывало ответить: «Капитан Майли, я хочу по ночам спать в теплой постели, а не в какой-нибудь промерзшей лисьей норе». Но я лишь отдал ему честь и ушел. Я получил место в ВВС. Но должен признаться, что если бы я не смог попасть туда, то последовал бы совету капитана Майли: я глубоко уважал его самого и его сослуживцев.

В конце лета 1954 года, прибыв для прохождения службы на авиабазу Марана в Тусоне, штат Аризона, я наконец-то оказался там, куда действительно хотел попасть, и начал летать. Полгода я проходил начальную летную подготовку, и делал это блестяще. Со мной работал отличный инструктор, Чонси П. Логан с позывным Цыпленок[13]; я же должен был к нему обращаться «Мистер Логан, сэр». Цыпленок был усатым и румяным, с грубой кожей. Он был из тех авиационных бродяг, которые ремонтировали и приводили в порядок самолеты времен Первой мировой войны, а потом летали на них от одного захолустного городка к другому, ночуя в сараях и на сеновалах и устраивая авиашоу для местных жителей, катая их в аэроплане за доллар. Цыпленок Логан учил меня летать, и учил хорошо.

Настоящее счастье летчика нельзя выразить лучше, чем в сонете «Высокий полет», написанном девятнадцатилетним пилотом ВВС Канады Джоном Гиллеспи Мэги, который погиб, когда его «Спитфайр» столкнулся с другим самолетом в облаках в декабре 1941 года. Незадолго до смерти он написал родителям в письме:

Пыль и печаль земли остались позади[14],

И рев винта мажорной стал сонатой.

Я чайкой мчался в вантах бригантин,

Клубившихся в косых лучах заката.

Свобода! В лучших снах не знали вы,

Что можно так скользить, кружить и реять.

В просторе света с ветром мы смели́

В чертогах туч туманной влаги двери…

Но выше – вверх, в темнеющую высь,

В манящий сонм потоков быстротечных,

Куда и лучшим из орлов не вознестись,

Легко поднялся я. И робко подступил

К подножью лестницы, ведущей в бесконечность,

И длань Господню на плече я ощутил.

В этих строфах выражено то самое пьянящее наслаждение, что я испытал, когда моя детская мечта стала явью. И я сам ее воплотил в реальность.

* * *

После Мараны меня перевели на авиабазу Уэбб около Биг-Спринга, штат Техас, – где-то посреди нигде, одна голая степь. Там мне предстояло научиться пилотировать реактивные самолеты, которые тогда были еще в новинку. И там же стало появляться много выбывших – летчиков, так или иначе не справившихся с программой подготовки. Но после шести месяцев на Уэббе я получил свои «крылышки». На самом деле, получил я их от отца, он был уже в звании полковника. Он приколол свои собственные старые крылышки к моей форме. Меня очень взволновала такая церемония.

После Уэбба я недолго проходил огневую подготовку на различных авиабазах в Техасе и Аризоне – обучался использовать реактивный истребитель как оружие. Тогда я впервые летал на реактивных самолетах, смоделированных как истребители-бомбардировщики. Еще я научился доставлять к цели ядерную бомбу на одноместном истребителе. Интересная концепция, которая называлась «система бомбардировки с малых высот». После Хиросимы и Нагасаки прошло всего 10 лет, но теперь у нас имелись бомбы куда мощнее, чем сброшенные на японские города. Именно тогда я начал осознавать всю серьезность холодной войны. Быстро приближались дни, когда стратегия «гарантированное взаимное уничтожение» становилась реальностью: и Соединенные Штаты, и Советский Союз понимали, что, независимо от того, кто именно начнет ядерную войну, конец придет обеим странам. Мощность запасов ядерных вооружений на той и другой стороне означала, что в случае войны погибнет весь мир, но тем не менее обе стороны разыгрывали каждую карту в руках, чтобы уравнять свои ядерные силы с ядерными силами противника.

Все это придавало нам воинственности. Если те парни собирались сделать это, значит, придется и нам. Мы не думали о том, как скажется война на мирных людях наших народов. Если ты солдат и получаешь приказ отправляться в сражение, то ты идешь и сражаешься. Но нас вооружили не палицей, щитом и мечом, а ядерной бомбой.

К тому времени, как заканчивалось мое пребывание на авиабазе Люк в Финиксе, штат Аризона, я уже был готовым летчиком. Весной 1956 года меня перевели в Голландию, где я стал пилотом 32-й дневной истребительной эскадрильи, базировавшейся в Сустерберге недалеко от Утрехта. Лучшего летчик-истребитель и желать не мог. Именно к этому я и рвался, к воздушному бою. Самый головокружительный способ летать – когда другой пилот заставляет тебя действовать на пределе возможностей, а ты стараешься обыграть его при помощи мастерства и интуиции.

Можно обучить тому, как стать хорошим пилотом, но не тому, как стать лучшим из лучших. Ключ – в твоей собственной координации и скорости реакции, но, возможно, самое главное – умение почувствовать малейшее изменение в движении собственного самолета. Это реально только в полете, когда сливаешься с самолетом в одно целое, и он становится продолжением пилота. Отчасти красота полета и состоит в этом чувстве превращения в часть прекрасной машины, которая делает тебя сильнее, дает возможность превзойти узкие рамки возможностей человеческого тела.

Погодные условия в Европе часто портились до невозможности, и наши навыки проходили суровую проверку. Летали мы на F-86 «Сейбр», а позже – на F-100 «Супер Сейбр», ведя учебные воздушные бои в любых погодных условиях. Регулярно мы летали в Северную Африку, Ливию и Марокко, чтобы проходить там тренировки по несколько недель, потому что там всегда стояла ясная погода. Труднее всего, однако, летать в плохую погоду в северной Европе. В те времена техника была еще очень простой. Средства навигации оставляли желать лучшего. Все, что имелось в нашем распоряжении, чтобы найти базу, летя сквозь густые тучи – хиленькая стрелочка, указывавшая на 30-ваттный радиомаяк. Но если уж умеешь летать в таких условиях, то сможешь летать везде.

Тем не менее через полгода после прибытия в Европу я чуть было не прошел крещение огнем.

Алексей Леонов

Ближе к окончанию школы я твердо решил учиться в художественной академии. В то время в Советском Союзе было всего две сто́ящие художественные академии. Одна в Ленинграде, а другая чуть ближе, хотя и ее отделяли от меня 600 километров – в Риге, в Латвийской ССР. Весной 1953 года я отправился в Ригу в открытом кузове грузовика, чтобы подать заявление на поступление в этом же году.

Я позаимствовал у отца его лучший костюм, сшитый в стиле маоцзэдуновского френча. Я чувствовал, что все знаю и умею, но, прибыв на место, понял, что смотрюсь белой вороной. Тем не менее я не колеблясь двинулся прямо в кабинет директора академии художеств, убежденный, что меня тут же примут. Я взял некоторые свои работы и начал разговаривать так громко, что миловидная секретарша директора заглянула посмотреть, что тут за шум.

– Я хочу учиться здесь, – напрямоту заявил я директору, когда тот спросил, по какому я вопросу.

– Тогда вам придется вернуться позже и пройти вступительный экзамен, – сказал директор.

Но потом он обратил внимание, что я держу под мышкой кипу рисунков, и попросил показать ему эти работы. Полистав мои карандашные наброски, акварели и копии портретов Шопена, Горького и Петра Великого, он заверил меня, что у меня есть все шансы учиться в этом вузе после окончания школы.

Покинув кабинет директора, я остановил молодого студента-художника, который попался мне в коридоре, и спросил у него, где и как он живет. Он сказал, что снимать комнату в Риге стоит 500 рублей в месяц, и моя мечта стать художником чуть было не пошатнулась. Я знал, что никак не могу позволить себе тратить такие деньги. Отец зарабатывал всего 600 рублей в месяц и должен был по-прежнему обеспечивать семью, а у меня больше никого не осталось, кто мог бы помочь.

Домой я вернулся унылым. Но вскоре решил, что вместо того, чтобы выучиться на художника, исполню другую свою мечту – стану пилотом. И записался на подготовку в военное училище. Родители меня поддержали. Один из моих двоюродных братьев, профессор, пытался меня отговорить, потому что считал, что мне лучше заниматься наукой, но теперь я видел себя только летчиком. Я подал заявление в Кременчугское авиационное училище на Украине. Конкуренция была жесткой. Но в сентябре 1953 года меня приняли в курсанты.

Событие это считалось такой большой честью, что на вокзале меня провожала не только вся семья, но и все одноклассники. Когда мама поняла, что у нее не хватает денег на билет, чтобы пройти на вокзальную платформу, мои приятели скинулись для нее, а сами дружно полезли туда же через ограду. Поезд тронулся, мама начала плакать, а я забрался в угол для багажа и тоже разрыдался оттого, что пришлось расстаться с семьей.

Следующие два года я учился летать на винтовых самолетах в Кременчуге. После этого меня перевели в Высшую летную школу в Чугуеве, тоже на Украине, где я обучался еще два года. Там я осваивал уже военные реактивные самолеты. Я гордился, что добился этого уже в 20 лет. Очень скоро меня назначили помощником командира в звании сержанта для нашей команды курсантов, и я начал осваивать премудрости командования и приучаться нести за все ответственность, будучи еще очень молодым.

Все это время я не переставал рисовать, когда выпадала свободная минута. И чем больше я об этом думал, тем удачнее мне виделся мой расклад: я мог быть пилотом и продолжать заниматься искусством, которое оставалось моим самым серьезным увлечением. Тем не менее я не мог стать и профессиональным художником, и летчиком-истребителем одновременно.

Ко времени, когда я получил офицерское звание, отец уже вышел на пенсию. Он подрабатывал, скашивая траву на военном аэродроме в Калининграде. Там отец часто оставался поболтать с пилотами, чтобы набраться у них всяких военных словечек и потом удивить меня их знанием. Когда я приезжал навестить родителей, он время от времени вставлял какие-нибудь фразы, одна из которых мне очень хорошо запомнилась.

– Не жди конца взлетно-посадочной полосы, чтобы начать тормозить, – улыбаясь, сказал мне отец. – И не откладывай любовь на потом.

Глава 2

Солдаты холодной войны

1956–1961

Лейтенант Дэвид Скотт

32- Я ДНЕВНАЯ ИСТРЕБИТЕЛЬНАЯ ЭСКАДРИЛЬЯ.

СУСТЕРБЕРГ, ГОЛЛАНДИЯ

В октябре 1956 года советские танки вторглись в Будапешт, и мы готовились к началу войны. Восхождение Никиты Хрущёва к вершине власти в Советском Союзе после смерти Сталина сулило изменения в Восточном политическом блоке. Но реакция Советов на внутреннюю смуту оказалась жесткой. Выступления венгерских рабочих с требованиями предоставить им больше свободы начали жестоко подавлять; за несколько недель погибло 3000 человек.

Поскольку наша эскадрилья была передовым фронтовым подразделением, ее привели в полную боевую готовность. Все самолеты могли подняться в воздух и вступить в бой за час. Четыре сменные машины находились в пятиминутной готовности, с пилотами, сидящими в кабинах в ожидании команды к взлету. Еще восемь держали в получасовой готовности, а остальные борта эскадрильи – в 45-минутной. Мы знали, что у русских гораздо больше самолетов: примерно четыре их машины на одну нашу. Пилоты у них тоже отлично подготовлены, так что у нас было не так много шансов выйти из боя победителями.

Нас обучали технике избегания плена и побега из него, чтобы не попасть в лапы врагу, если нас собьют. Однажды нас сбросили с парашютом в германский Шварцвальд. Нам поставили задачу не дать спецназу союзных сил поймать нас. Мы знали, что если нас возьмут в плен, то бросят в тюрьму и подвергнут допросам в корейском стиле. Нас заставят часами стоять перед ярким прожектором, всю ночь делать физические упражнения, будут лить на нас холодную воду, пытаться обвести вокруг пальца и вообще издеваться и унижать. Если специалистам по допросу удастся заставить кого-то из нас сболтнуть лишнее, его лишат летного свидетельства и отстранят от полетов. Из 50 человек, которые начали этот курс подготовки, лишь троим удалось пройти его, не попав в плен. К концу последнего дня испытания меня все-таки схватили, связали и кинули мордой в грязь.

Если бы началась война, нашей эскадрилье, скорее всего, пришлось бы биться в небе над Чехословакией. Поэтому нам раздали карты и деньги этой страны. К тому же нам должны были выдать личное оружие для самозащиты, если нас собьют. Но когда взорвалась обстановка в Венгрии, то все, чем мы располагали – это сигнальные ракетницы и малокалиберные пистолеты, чего категорически не хватало для ближнего боя. Пришлось действовать быстро, поэтому двое наших парней вскочили в самолет и помчались в Италию; там они на оружейном заводе Beretta накупили столько пистолетов, сколько уместилось в их самолет. Вернувшись, они разложили все оружие на длинном столе, и каждый из нас купил как минимум по три пистолета (да, нам пришлось покупать их за свои деньги) вместе с кобурой и патронами – так были раскуплены все восемь с половиной метров этого стола. В те времена у нас было не так уж много сложного снаряжения. Мы носили комбинезоны и высотно-компенсирующие костюмы плохо сочетаемых цветов, которые сидели на ногах как ковбойские чапсы[15]. Эти вещи достались нам по наследству со времен Второй мировой и Корейской войны. Пистолеты мы рассовывали куда попало, в том числе под мышки и в эти чапсы, не забывая о запасных патронах. После этого мы походили на персонажей голливудских фильмов, как будто выскочивших из комической сценки из жизни Дикого Запада.

Но нам было не до шуток: все было смертельно серьезно. Армия тоже находилась в повышенной боевой готовности и держала двигатели танков разогретыми. Надвигалась Третья мировая война. Мы действительно думали, что США встанут на защиту венгерских борцов за свободу, раз возникла такая группа людей, которые наконец-то захотели вырваться из коммунистического мира. Они были там, они сражались на улицах. Мы ждали, что Соединенные Штаты поддержат их так, как и обещали. Но этого не последовало.

Тогда я не мог понять, почему мы не ответили на прямую агрессию Советов. Это была уродливая глава холодной войны. Мы позволили, чтобы они расправились с венграми. По рангу я был в самом низу пирамиды субординации, чтобы представлять, что происходило за кулисами. Все, что я знал, так это то, что после недель пребывания в повышенной боевой готовности нашу эскадрилью перевели в обычный режим несения службы.

Лейтенант Алексей Леонов

ЧУГУЕВСКОЕ ВОЕННОЕ АВИАЦИОННОЕ УЧИЛИЩЕ,

УКРАИНСКАЯ ССР

Когда началось венгерское восстание, наши газеты заполонили шокирующие фотографии. Мы видели изувеченные тела сторонников коммунистического режима; на трупах были вырезаны красные звезды – символы Советского Союза. Я чувствовал отвращение и негодование. Если бы мятежники не проявили такую жестокость, возможно, советские люди бы больше им сочувствовали. Для недовольства у венгров имелись свои причины. Венгерский коммунистический режим поставил страну на колени. Но повстанцы вели себя крайне разнузданно и жестоко. Они расстреливали, вешали, сжигали заживо и тех, кто поддерживал коммунистов, и тех, кто просто не был с ними согласен.

Сейчас понимаю, что тогда мы не знали всей правды. Зато мы очень хорошо помнили, что Венгрия была союзником Гитлера во Второй мировой войне, и многие тысячи советских солдат отдали жизнь ради освобождения этой страны от фашистов. Считалось, что у нашей страны есть моральное право держать войска на территории Венгрии и что у советских гарнизонов есть право защищать себя.

Во время этих событий я только что окончил курс подготовки на винтовых самолетах Як-11 в Чугуеве и начал обучаться пилотированию МиГ-15. Нашу эскадрилью привели в полную боевую готовность. Мы готовились сражаться. Оглядываясь назад, думаю, нас вряд ли послали бы в бой. Мы были слишком молоды, еще учились. Мы олицетворяли будущее ВВС. Но нас преследовало ощущение, что мы готовимся к войне. Мне исполнился 21 год, и я был готов ко всему. Большинство из нас верили, что Запад не настроен вмешиваться в ситуацию в Венгрии и встречаться лицом к лицу со всей мощью Советской армии; Европа сыта по горло прошедшей войной. Мы оказались правы. Запад не вмешался. Восстание быстро подавили.

За годы учебы в Кременчугском авиационном училище и Чугуевском военном авиационном училище летчиков-истребителей я всегда получал на экзаменах высшие отметки. Но один раз я сделал неверный шаг. Я посмел ослушаться приказа украсить комнату в память о недавно скончавшемся маршале Советского Союза Георгии Жукове, военачальнике Красной армии во время Великой Отечественной войны. Я глубоко погрузился в подготовку к выпускным экзаменам и заявил, что украшу комнату после экзаменов. Это разозлило одного из моих преподавателей, и он снизил мне на балл оценку по своему предмету, теории марксизма-ленинизма. Меня это так расстроило, что я захотел пересдать экзамен. Но командир эскадрильи мне сказал, что не стоит этого делать:

– Не связывайся с этими шельмами. Они всегда найдут способ тебя завалить.

Зато я испытал большое облегчение, когда он пообещал мне дать возможность первым выбирать место несения службы.

Он выполнил обещание. Я решил отправиться в Десятую гвардейскую авиационную дивизию, дислоцировавшуюся в Вене. Я не знал, что, когда буду готов начать службу на новом месте, дивизию передислоцируют в Кременчуг, на тот самый аэродром, где я начинал обучение курсантом четыре года назад.

Когда мы готовились праздновать выпуск из училища, пришла поражающая воображение новость: 4 октября 1957 года Советский Союз запустил в космос первый искусственный спутник Земли. Узнав об этом, все сразу же с восторгом зааплодировали. Мы хлопали друг друга по спине и поздравляли с тем, что именно мы стали первой в мире страной, запустившей на орбиту искусственный спутник. Все очень гордились тем, что спутник показал миру высочайший технологический уровень СССР. Мы ничего не знали о том, как теперь станет развиваться космонавтика, и думали, что пройдет много лет, пока вслед за спутником на орбиту сможет отправиться человек, но меня уже пленил далекий космос.

Прошли считаные часы после запуска спутника, а советский поэт Николай Григорьевич Криванчиков написал короткое стихотворение, которое захватило мое воображение.

Год придет, и вылет межпланетный

Мы вот так же будем начинать!

Кто нам запретит мечтать об этом,

Если Ленин научил мечтать!

С нами недалекого свиданья

Все планеты во Вселенной ждут.

Мы проложим в пятом океане

Чкаловым завещанный маршрут!

Валерий Павлович Чкалов, один из самых знаменитых пионеров-авиаторов Советского Союза, был моим героем. Это стихотворение было для меня ценным всю жизнь.

Дэвид Скотт

Когда Советы запустили в космос первый спутник, я находился в пивном ресторане в Кёльне. Был Октоберфест, и мне нравилось приезжать в эти дни в Германию, чтобы отведать местного пива. И вот, мы собрались в ресторане – компания холостяков на отдыхе. Немцы подвесили под потолком модель спутника, и, пока мы тянули пиво, настоящий спутник мчался где-то там, высоко над головой, и слал повсюду всем хорошо известные сигналы: «Бип-бип-бип!» Помню, как местные смотрели на нас, и я почти что слышал их мысли: «Ну что же вы, американцы?! Русские уже запустили спутник». Они все считали, что спутник был замечательной штукой.

«Хм, но почему же у нас нет такого спутника?» – удивленно и смущенно спрашивали мы сами себя.

Психологический эффект этого «бип-бип-бип», которое слышалось с неба три недели, пока работало заключенное в капсулу спутника радио, был очень значительным. Он заставил нас куда серьезнее воспринять технические возможности Советского Союза. Тогда я размышлял об этом в основном в военных терминах. Это значило почти то же самое, как если бы Советы изобрели новую, очень дальнобойную пушку. Это, без сомнения, значительно усиливало их позиции. То, что именно они отправили в космос спутник раньше Соединенных Штатов, показало технические возможности и силу СССР. И это подчеркивало главное: на той стороне железного занавеса против нас стоял очень сильный враг, у которого, кажется, имелись оружие и боеприпасы получше наших.

Поскольку человека на борту спутника не было, я не думал, что он имеет какое-то значение для освоения космоса. Тогда еще не казалось, что блестящий шар в 83 килограмма и 600 граммов стал первым выстрелом советской «космической артподготовки» в завоевании пространства. Мы даже не могли подумать, что одним лишь этим ловким трюком Советы не ограничатся. Кто мог тогда предвидеть, что СССР или США скоро окажутся готовы послать в космос человека? Даже когда через месяц Советы отправили в полет «Спутник-2» с живой собакой на борту, полная значимость того, чего именно они пытаются достичь, до нас еще не доходила.

Из военной газеты Stars and Stripes[16] я отрывочно узнавал, что наши собственные попытки запустить орбитальный искусственный спутник продвигаются не очень хорошо. Но газета никак не передавала ту тревогу, которая охватила нацию Соединенных Штатов из-за того, что русские обыграли нас в космосе. С помощью построенной Военно-морским флотом США ракеты «Авангард»[17] Штаты 6 декабря 1957 года попытались запустить спутник, но она взорвалась, поднявшись лишь на несколько метров. В СМИ появились заголовки «Шлепник!» и «Капутник!», но мы не понимали, какой поднялся переполох. Мы редко общались с оставшимися дома друзьями и членами семей; тогда международная связь еще только развивалась.

Но даже если бы я хоть что-то знал о том, как общество воспринимает текущие неудачи, новый мир спутников и космических ракет казался мне очень далеким от того, чем я занимаюсь. Речь шла о космосе, а меня заботили истребители, бомбардировщики и атомные бомбы. Мне было куда интереснее узнать, например, о том, сколько МиГов у русских по ту сторону железного занавеса. Трудно было ожидать, что из ракет получится что-то дельное. Я знал, что со временем они повлияют на баланс военных сил, но совершенно не понимал, что уже началась одна из самых ожесточенных битв холодной войны и мне предстоит в ней участвовать, будучи на передовой.

Алексей Леонов

Вернувшись в Кременчуг, я два года обучался полетам на модернизированном МиГ-15, приспособленном для взлетов и посадок на грунтовых аэродромах в любое время дня и ночи. Рискованное дело. Ближе к концу подготовки в моем самолете случилась механическая поломка, которая едва не стоила мне жизни.

Я летел сквозь густое облако при плохой видимости, когда оборвалась одна из трубок гидравлической системы. Позже я выяснил, что вытекшее из нее масло попало на один из блоков электродвигателей, что вызвало одновременный отказ не только навигационных приборов, но еще и радиостанции. На борту включилась тревога – сигнал, предупреждающий о пожаре. В такой ситуации следовало бы катапультироваться. Но я не мог, потому что летел слишком низко. Поэтому все, что мне оставалось – это перекрыть подачу топлива в двигатель и попытаться аварийно сесть.

Потом выяснилось, что пожара не было, а сигнал оказался ложной тревогой. Но то, как я справился с аварийной ситуацией, привлекло внимание таинственного отряда вербовщиков, которые вскоре появились на нашем аэродроме и спросили, не хочу ли я в школу летчиков-испытателей.

Полковник, командовавший этой группой, рассказал, что в школе планируют готовить кандидатов для полетов на совершенно новых типах военных самолетов и другой техники – ракетопланах, летающих на огромных скоростях. Если я готов принять их предложение, говорил полковник, то меня пригласят в Москву, чтобы пройти серию проверочных испытаний. Если я пройду их, то, по его словам, жизнь у меня будет сложная, но очень интересная.

Мне исполнилось 25 лет. Я летал на самых современных военных реактивных самолетах. У меня все только налаживалось, и такая жизнь мне нравилась. Так что я задал полковнику вопрос.

– Есть одна девушка, которая очень мне нравится, – заявил я (на самом деле на этой девушке я собирался жениться, но она сама еще об этом не знала). – Скажите честно. Если возьмусь за работу, которую вы предлагаете, не помешает ли мне это завести семью?

Полковник в ответ широко улыбнулся.

– Если она хорошая женщина, то все будет в порядке. Я даже сам тебе посоветую жениться на ней.

Через несколько дней меня пригласили на обследование в военный госпиталь в Москве. Было 4 октября 1959 года. Я входил в число 40 кандидатов, выбранных среди 3000 опрошенных пилотов. У каждого из нас за плечами был опыт полетов в любых погодных условиях на самых современных самолетах-истребителях МиГ-15 и МиГ-17. В требованиях не указывалось никакого минимального количества часов налета, хотя я «намотал» уже больше 350 часов. Все мы обладали сильным интеллектом, и все мы были тогда моложе 30 лет. Нас ждал насыщенный месяц испытаний и обследований, после которых лишь восьмерым суждено было пройти отбор.

В первый же день у нас забрали военную форму и выдали больничные пижамы. Мне показали, как пройти в палату. В углу сидел другой пилот и читал книгу. День стоял еще жаркий, и он разделся по пояс. Когда он поднял голову, я увидел его симпатичное лицо с большими яркими голубыми глазами и широкой улыбкой. Приглядевшись, я понял, что уголки его рта всегда чуть-чуть приподняты, и казалось, будто он постоянно улыбается.

– Старший лейтенант Юрий Гагарин, – представился он. – Я с северного аэродрома, летал там на МиГ-15.

– А я, наоборот, с юга. И тоже летаю на МиГ-15, – ответил я.

Юрий Гагарин оказался очень разговорчивым. За какие-то полчаса он выложил мне чуть ли не всю историю своей жизни. Я узнал, что у него жена и недавно родилась дочка. Он сказал, что хотел бы быстрее попасть домой, потому что в районе, где его авиабаза, скоро начнутся полярные ночи – недалеко от Мурманска на Кольском полуострове. Юрий заявил, что с удовольствием добавит себе опыт полета в зимних условиях в этой неповторимой и прекрасной местности к северу от полярного круга, чтобы получить звание пилота первого класса.

Мы крепко подружились. Мы оба прошли через трудное детство, работать нам пришлось с раннего возраста, и карьеры у нас складывались схоже. Нам нравились одни и те же книги и фильмы. В день нашей первой встречи Юрий читал неизвестную мне тогда повесть «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя. Эту книгу не так-то легко было достать, но когда я прочел ее, то тоже полюбил за то, как автор отразил высшую степень решительности целеустремленного человека.

Через несколько лет, во время моего первого путешествия на Кубу летом 1965 года, я повстречал Хемингуэя и воспользовался шансом сказать ему, что именно его повесть была любимой у Юрия Гагарина. Знаменитого писателя это очень тронуло. В Советском Союзе мало кто знал Хемингуэя, потому что его книги сложно было найти. Но, увидев его лично, я понял, какой он выдающийся человек, который к тому же интересуется нашей космонавтикой.

В тот первый месяц Юрий, другие кандидаты и я сам прошли тесты в московской больнице[18]; врачи проверили всевозможные стороны и грани нашего физического и психического состояния. Нас помещали в сурдокамеру и давали разные сложные задания, которые следовало выполнять в то время, как нас отвлекают мигающие лампы, громкая музыка и шум. Приходилось решать математические задачи, пока внутри сурдокамеры раздавался голос, говорящий неверные ответы. Нас испытывали в барокамере при очень малом содержании кислорода и экстремальных температурах, чтобы проверить, как долго мы можем выдерживать такие условия. Нас сажали в центрифугу и вращали на высоких скоростях до тех пор, пока мы не теряли сознание.

Мы прекрасно понимали: к чему бы нас ни готовили, это явно не обычная программа обучения летчиков-испытателей. В том же госпитале обследовались другие летчики-испытатели, но нас подвергали куда более жестоким процедурам, чем их. Нам запрещали с ними разговаривать, подчеркивая, что наша программа совершенно секретна. Мы подозревали, что она связана с полетами в космос. И это по-настоящему будоражило.

В конце концов восьмерых из нашей группы вызвали к маршалу авиации. Он обратился к нам по-отечески. Маршал сказал, что у нас есть выбор. Мы можем или продолжить служить пилотами-истребителями в ВВС, или выбрать полеты в космос. Нам нужно было все обдумать.

Мы ненадолго вышли из его кабинета и обсудили все в коридоре. Через пять минут нас пригласили обратно. Мы заявили, что хотим изучать новые горизонты. Мы выбираем космос.

Нам приказали вернуться в свои места дислокации и ждать дальнейших приказов. Перед отъездом из Москвы мне сказали, что мое новое место службы – Восточная Германия. Нельзя было терять время. Я понимал, что, вернувшись в Кременчуг, должен поговорить с женщиной, на которой хочу жениться.

Мы очень мало виделись, но эта девушка захватила мое воображение, еще когда я в первый раз прибыл в Кременчуг юным курсантом. Тогда она училась в школе. Помню, как эта незнакомка шла с подругами, смуглая, плавно двигаясь, с длинными лентами, вплетенными в косы. Когда меня перевели в Кременчуг во второй раз, я снова повстречался с ней на улице. Был день моего рождения. Я пригласил ее в Дом офицеров: мне казалось, от такого не отказалась бы ни одна девушка. Она, поблагодарив меня, сказала, что ее уже туда пригласили. Увидев ее позднее с другим офицером, я поклялся, что этого так не оставлю. Я выяснил, что девушку зовут Светлана, узнал, где она работает. После этого я часто провожал ее до дома. Мне не хотелось потерять Светлану, и, когда я узнал, что меня собираются перевести служить за границу, решил действовать.

– Света, у меня очень мало времени. Я очень люблю тебя и хочу, чтобы мы прожили вместе всю жизнь. Я хочу, чтобы мы послезавтра поженились, – заявил я ей. – Если не сейчас, то когда? Еще через день меня отправляют в ГДР.

– Я согласна, Леша, – ответила она просто, но мне этого хватило, чтобы обрести счастье.

При нормальных обстоятельствах в советское время брак можно было зарегистрировать лишь через три месяца после подачи заявления. Но время можно было сократить по решению главы местной власти, к тому же у нас имелись особые обстоятельства. Мы в тот же день обратились за спецразрешением.

У нас оставалось всего два дня, чтобы подготовиться к свадьбе. Мы пригласили больше 100 гостей, заказали 3000 хризантем. Моя невеста едва не опоздала на церемонию, и с ее сшитого вручную свадебного платья свисали необрезанные нитки. На следующий день я уже летел в Восточную Германию. Мне предстояло провести там четыре месяца одному, пока Светлана не смогла приехать ко мне.

В Германской Демократической Республике, в Альтенбурге, я начал службу в разведывательном отряде, машины которого совершали полеты над Венгрией и Восточной Германией, чтобы обновлять штабные карты местности. Наша база находилась всего в 20 километрах от границы с Западной Германией, и я часто летал вблизи пограничного воздушного коридора, отделявшего Восток от Запада, и видел на той стороне американские реактивные истребители. Я не чувствовал враждебности к американским пилотам. Иногда в знак взаимного уважения между коллегами-летчиками мы покачивали друг другу крыльями.

Но нельзя отрицать: напряжение висело в воздухе. Политическая обстановка давила на всех очень сильно. Каждый раз, когда мы совершали полет, за нами внимательно следил командно-диспетчерский пункт. Если кто-то слишком приближался к воздушной границе, ему приказывали немедленно изменить курс. Пилоты, которых заносило в буферную зону, серьезно наказывали – отстраняли от полетов.

Дэвид Скотт

Поздней ночью или ранним утром F-100 без опознавательных знаков взлетали с авиабаз в Западной Германии, чтобы выполнять разведывательные полеты над Восточной Европой. Этим самолетам-шпионам дали кодовое название «Красотки»[19]. Это были аппараты с фотографической системой на борту, которые взлетали с аэродромов, стремительно мчались на малых высотах прямо на территорию ГДР, делали снимки и возвращались обратно как можно быстрее. Пока у нас не появилась возможность вести фотосъемку со спутника, только так можно было узнать, что затевают парни на той стороне. По всей видимости, «Красоток» в основном пилотировали летчики ЦРУ – мы мало что знали о них.

Мы же служили пилотами истребительной эскадрильи, и для нас действовали жесткие правила применения военной силы, когда мы летали вблизи воздушного коридора между Западом и Востоком – бесполетной буферной зоны шириной около 150 километров, которая именовалась зоной опознавания противовоздушной обороны[20]. Я много летал вблизи нее во время базирования в Голландии, но вход в ее пределы считался серьезным нарушением и проявлением агрессии, который противоположная сторона могла трактовать как начало войны.

Наша сторона придерживалась правила, что входить в коридор нельзя, если только пилот не получал на то прямой приказ или не участвовал в бою. Но каждый раз, когда на радарах появлялся русский самолет, приближающийся к зоне опознавания, кого-нибудь непременно посылали на перехват на случай, если Советы вдруг начнут боевую атаку. Иногда, чтобы проверить, на что готова та сторона, нам приказывали лететь прямо к зоне опознавания. Залетев туда, мы должны были разворачиваться и двигаться обратно. Мы видели инверсионные следы русских самолетов, которые делали то же самое. Вся штука в том, кто повернет первый. Шла этакая игра «на слабо», если не считать, что ставки в ней делались смертельно высокие.

Если русский самолет влетал в буферную зону, мы получали право тоже туда войти – для инспектирования или перехвата. Если он выполнял агрессивный маневр, мы отвечали тем же. Если бы он начал в нас стрелять, мы бы его сбили. Если казалось, что самолет противника заблудился, мы подлетали к нему на параллельный курс, считывали бортовой номер и пытались связаться с пилотом, чтобы приказать улетать обратно. Если он не выполнял приказ, один наш самолет вылетал вперед и качал ему крыльями. По международным правилам это означало, что самолет-нарушитель должен следовать за нашим звеном на посадку. На случай неповиновения ведомый повисал у нарушителя на хвосте в готовности открыть огонь. В такие воздушные кошки-мышки мы и играли.

Однажды я сам нечаянно залетел в бесполетную зону. Это случилось глубокой ночью, и наш лидер звена привел нас туда по ошибке: у него барахлило радиооборудование. Возможности радаров тогда оставляли желать лучшего. Командный пункт не сумел передать ему приказ возвращаться. В воздухе мы двигались вдвоем. Я летел в плотном строю с ведущим. Неожиданно оба наши самолета залил очень яркий свет. Это оказался перехватчик, посланный с нашей же стороны. Его прислали, чтобы привести нас домой. Мы очень быстро приземлились, а у ведущего моего звена после этого были серьезные проблемы.

Во время моей службы в Голландии командир нашей эскадрильи сменялся два раза. И человек, которого я застал на этом посту третьим, стоял на голову выше прочих – Фредерик Блесс по прозвищу Бутс, или «Майор Блесс, сэр!», живая легенда авиации. Выдающийся пилот, летчик-истребитель времен Второй мировой войны и двойной ас[21] корейской кампании, сбивший десять вражеских самолетов. Он написал книгу «Нет славы без отваги»[22], которая стала Священным Писанием тактики воздушного боя того периода. Он венчал собой верхушку иерархии летчиков-истребителей, и я хотел быть таким же. Блесс кипел жизнелюбием и напористостью. Приняв командование эскадрильей, он сразу же объявил, что собирается совершить парный полет с каждым ее летчиком, чтобы лично увидеть, насколько мы хороши в воздухе. И скажу вам, у каждого пилота вспотели ладони от такого известия.

Когда пришла моя очередь лететь с ним, я прошел через настоящую мясорубку. Начался ближний бой без всяких скидок: сперва мы летели прямо друг на друга, на заданной скорости и высоте, а когда самолеты пересекались, разминувшись, мы начинали боевые развороты, чтобы сесть сопернику на хвост и «уничтожить» его самолет, добиваясь фиксации его машины на пленке своего фотопулемета. Вне всяких сомнений, Бутс Блесс сидел на моем хвосте чаще, чем я на его. Потом он приказал мне лететь в строю звена и начал серию резких маневров, стараясь меня «стряхнуть». Чтобы не дать слабину, требовались храброе сердце и холодный ум – смелость и способность соображать. Некоторые пилоты ломались под таким напором: им просто не хватало уверенности в силах. Но я держался уверенно, и, когда мы вернулись на базу и стащили с себя летные комбинезоны, Бутс хлопнул меня по спине.

– Ну, Скотти, ты неплохо за мной держался. Смотрю, летаешь ты довольно хорошо, – сказал он. – Я не прочь полетать в твоей компании еще.

Через полгода он выбрал меня участником огневой группы его собственного звена. Я очень гордился таким признанием.

Не раз и не два в те давние годы я ходил по лезвию ножа из-за проблем с авиационной техникой, и каждый раз я извлекал ценные уроки борьбы с аварийной ситуацией. Говорили, что служба на европейских авиабазах делает из тебя пилота лучше, чем тех, кто поднимался в воздух только на территории Соединенных Штатов. Во-первых, здесь, в Европе, куда более переменчивая погода. Часто бывало, что приходилось менять маршрут, из-за чего в машине оставалось мало топлива и оставалось лишь садиться на незапланированных аэродромах. Помню, как-то я летел над Голландией и получил приказ немедленно приземлять машину, потому что надвигалась плотная стена тумана. Прошли какие-то секунды, и земля пропала из виду. Нам пришлось сажать самолеты в Германии. У нас оставалось очень мало топлива, и мы еле дотянули до запасного аэродрома.

Но погода была не единственной проблемой. В одном из моих полетов на F-100 над голландской территорией сразу же после взлета ручка управления двигателем вдруг перестала контролировать его обороты. Я продолжал лететь с двигателем, работающим на полной мощности. Для такой ситуации не предусматривалось никакой аварийной процедуры. У меня было два варианта: покинуть самолет или попытаться приземлить «птичку». Все стало настолько серьезным, что командный пункт проинформировал: я должен быстро решать, катапультироваться ли после того, как самолет пересечет голландский берег в сторону моря, или попытаться сесть. Это тяжелейший выбор для любого авиатора. Я знал, что многие парни погибли, потому что не воспользовались парашютом, пока еще могли. Но и катапультирование тоже полно риска: если заест катапультное кресло, или не откроется фонарь кабины, или не раскроется парашют – ты в любом случае покойник. Никто из пилотов не любит прыгать, хотя при потере управления самолетом другого выхода нет. Если можно хоть как-то управлять самолетом, большинство летчиков постараются довести его до базы. Я пока еще мог контролировать полет и прикинул, что смогу сесть. Я знал, что придется непросто, но даже не подозревал, насколько такая посадка меня напугает.

Чтобы уменьшить скорость, я перекрыл подачу топлива и выключил двигатель перед тем, как направить самолет по траектории планирования к точке касания полосы. В ясный день проблем было бы меньше, потому что тогда я мог бы планировать с достаточно большой высоты, чтобы визуально зайти на посадку по кругу. Но погода в тот день была плохой. Висела низкая облачность, и кто-то на земле должен был рассчитать, через сколько времени при заходе на посадку с малой высоты я коснусь полосы, когда выключу двигатель, перекрыв топливо. Попытка у меня была только одна. Сесть надо с первого раза. Выключив двигатель, я должен был приземлиться – хоть где-нибудь! И тот, кто помогал мне на земле, обсчитался. По его расчетам, я должен был выключить двигатель за 13 секунд до приземления. Но оказалось, что это слишком поздно.

Передо мной стелилась короткая взлетно-посадочная полоса длиной около 2 километров 400 метров. Для самолетов F-86, которые приземлялись на скорости 220–240 километров в час, этого хватало. Но пилоту F-100, посадочная скорость которого в нормальных условиях 315–350 километров в час, такая полоса не прощала ошибок, а мой самолет летел быстрее, чем обычно перед посадкой. Я выдвинул воздушный тормоз – большую пластину, которая раскрывалась поперек воздушного потока под брюхом самолета, однако на доставшемся мне варианте F-100 крылья не оснащались закрылками. Двигатель еще дымил, сбавляя обороты, когда я промчался над кромкой ВПП на скорости 370 километров в час. Я поднял левую руку и потянул за желтую рукоятку, выпускающую тормозной парашют, предназначенный для уменьшения скорости. Но парашют оказался старым и изношенным: его ткань разорвалась от скоростного напора и превратилась в ленты, полощущиеся позади самолета.

F-100 выпускался как первый истребитель, оснащенный противоюзовыми тормозами. Но и они оказались несовершенны. Когда я задействовал тормоза, противоюзовый механизм очень резко начал то прихватывать, то отпускать колеса, от чего нос истребителя стал подскакивать и «нырять», как дельфин, резвящийся на волнах. Наконец, мчась навстречу концу полосы, я налетел на барьер, предназначенный для того, чтобы поймать и замедлить самолеты, которым грозит выкат за ее пределы. Передняя стойка шасси зацепила проволоку, поднявшую более толстый трос, утяжеленный массивными цепными звеньями. Этих восемнадцати-с-чем-то-там-килограммовых звеньев присоединили к цепи много, но никто не ожидал, что появится самолет, который сдвинет с места их все. Мой истребитель не только потянул за собой всю связку, но и рванул с такой силой, что последнее звено резко подскочило, расклепалось и улетело прочь, обрушившись на крышу стоявшего неподалеку дома.

Движение в конце концов замедлилось, и самолет, перекатившись через кромку полосы, зарылся в грязь. Ко мне по ВПП мчались пожарные машины, а я, откинув фонарь кабины, спрыгнул на землю и помчался прочь как можно быстрее, боясь, что взорвутся остатки топлива в баках. Такие инциденты и аварии классифицируются как легкие или тяжелые в зависимости от того, как сильно поврежден летательный аппарат. Мой случай обозначили как легкий, потому что на моем F-100 фактически не оказалось ни царапины. Но все равно ситуация сложилась предельно опасная. В тот вечер большинство летчиков эскадрильи пришли в бар, чтобы похлопать меня по плечу и подарить по стакану выпивки.

В другой раз я летел над Северным морем и «тащил тряпку» – буксировал вымпел, предназначенный для воздушной огневой тренировки. На заднем сиденье самолета компанию мне составлял молодой второй лейтенант, занятый ориентированием. Он был новичком в эскадрилье. За пределами США он поднимался в воздух впервые. Закончив огневую тренировку, мы повернули обратно к берегу Нидерландов, волоча за собой вымпел, и тут двигатель отключился. Я вызвал своего друга Дэнни Килроя, который летел во главе звена.

– Эй, Дэнни, у меня заглох двигатель.

– Ну и шутки у тебя! – отозвался Дэнни. – Не валяй дурака, жду тебя в баре.

– Я не шучу, – ответил я.

– Вот дела, ну тогда у тебя проблема, – прозвучал голос Дэнни.

Я посмотрел в зеркало заднего вида и заметил, что глаза молодого лейтенанта выросли до размеров чайных блюдец.

– Проведем процедуру покидания самолета, – сказал я ему. А дело было зимой. Северное море чертовски холодное. Мне удалось перевести самолет в планирование и достичь голландской авиабазы прямо на берегу. Но мы еле до нее дотянули.

Другим не так везло в аварийных ситуациях, как мне. Некоторые из моих хороших друзей во время службы в Европе погибли. За первые полгода моего пребывания в 32-й эскадрилье мы потеряли шесть самолетов и двух пилотов. Особенно много проблем было с реактивными истребителями F-100 «Супер Сейбр», которые призваны были заменить F-86 «Сейбр». Я души не чаял в F-86. Благодаря этому самолету я присоединился к эксклюзивному клубу так называемых махонавтов – пилотов, которым удалось преодолеть звуковой барьер, то есть скорость звука в 1200 километров в час[23], которую обозначали как «один мах» в честь швейцарского математика Эрнста Маха.

Чтобы добиться этого на F-86, требовалось выполнить особый трюк. Если ввести самолет в пике по правильной траектории и позволить ему накрениться так, как он стремится лечь в крен самопроизвольно, лобовое сопротивление резко уменьшится, и вы сможете преодолеть порог в один мах. Те, кто это сделал, получали в подарок от компании North American, изготовителя F-86, значок «1 Мах». Мы все хотели такой значок: он много значил для нас, молодых пилотов. Свой я получил вскоре после прибытия в Голландию.

Напротив, у ранних F-100 была очень плохая репутация. Они горели, у них то и дело глохли двигатели – в общем, самолет преследовали проблемы. Когда мы впервые начали летать на них, командир эскадрильи собрал весь личный состав в офицерском клубе вместе с женами.

– Мы скоро отправляемся на юг, в Африку, чтобы начать обучение полетам на F-100. Это в самом деле не такой уж плохой самолет, – спокойным тоном объявил он.

Но тут же огорошил всех следующей фразой, специально адресованной женам:

– Леди, вам я гарантирую, что постараюсь привезти обратно столько ваших мужей, сколько у меня получится.

В Европу я прибыл еще холостяком. Но к окончанию моей заморской службы я уже женился. Мою будущую жену Лартон я встретил еще до того, как покинул Соединенные Штаты – когда гостил у родителей в Техасе. Мои родители знали ее родителей. Отец Лартон, как и мой, дослужился до звания генерала. И тот, и другой служили в Англии во время войны. Когда на следующее Рождество я вернулся в Техас, мы провели много времени вместе. Затем летом Лартон приехала в Европу как туристка, и мы решили связать наши судьбы. Зимой 1958 года она переехала в Голландию, где мы нашли маленькую квартиру.

Пилоты истребителей зарабатывали не очень много, но жили мы отнюдь не плохо. Курс обмена валют держался на хорошем уровне. Помню, как поехал в Штутгарт, чтобы купить за наличные «Мерседес 190 SL» с откидным верхом. После этого мы много путешествовали. На уик-энды мы ездили в Париж, катались в Данию, в Швецию и Испанию. В эскадрилье шла насыщенная социальная жизнь: случались и ссоры, и проявления дружбы, формировались различные группы. И мы много летали. Я предвкушал, что буду летать на истребителях еще 30 лет. Жизнь была хороша. Я получал массу удовольствия.

Алексей Леонов

Через 24 часа после того, как жена прилетела ко мне в Альтенбург, меня вызвали обратно в Москву. В офицерском звании я успел побыть лишь четыре месяца. Но я уже стал избранным. Мне предстояло начать тренировки по космической программе в марте 1960 года.

Начало ничего хорошего не предвещало. Хотя пилоты, отобранные для участия в космической программе, считались сливками ВВС, на практике наша жизнь протекала непросто. Когда мы со Светланой прибыли в Москву, в моем кармане оставалось всего десять рублей, на которые мы взяли такси до НИИ авиационной и космической медицины. Когда таксометр перевалил за десятирублевую отметку, я начал нервничать. Я, рассмеявшись, сказал водителю, что ему придется дать задний ход, потому что могу заплатить десять рублей и ни копейки больше. Он открыл дверь и высадил нас прямо там, где мы остановились. Несколько кварталов нам предстояло пройти по глубокому снегу. Когда мы добрались до места, мне пришлось согревать замерзшие ступни жены шерстяными авиационными перчатками.

Нас временно разместили в спортзале при Московском центральном аэродроме: пара коек в углу волейбольной площадки. На игровой сетке мы развесили газеты, чтобы хоть как-то уединиться, потому что в углу напротив спал другой пилот со своей женой. Позже нам предоставили неплохо меблированную трехкомнатную квартиру в поселке Чкаловском рядом с другим аэродромом. Постепенно мы обрастали привилегиями, которых не было у обычных пилотов, например, мы могли ходить за покупками в специальный продуктовый магазин с большим разнообразием товаров, где нам не требовалось стоять в очереди, как простым гражданам.

Тогда у нас почти не было возможности путешествовать, тем более за границу. Куда бы мы группой ни отправились, с нами обязательно ехал офицер КГБ. Ко времени, когда мы начали тренировки, нашего полку прибыло: уже не восемь отобранных пилотов, а 20, но, несмотря на это, на одном и том же самолете мы могли лететь максимум вчетвером – вдруг случилась бы авиакатастрофа? Свободного времени нам тоже не хватало, но иногда, по выходным, мы устраивали пикники на природе, а три-четыре недели непременно проводили на специальных курортах.

До нас доходила информация, что в Америке тоже набирают пилотов, чтобы совершать полеты за пределы атмосферы по национальной космической программе. Мы читали сообщения в прессе о том, что для программы Меркьюри выбрали семерых астронавтов. Мы понимали, что они опытнее: они старше нас в среднем на 10–15 лет. Но мы утешали себя мыслями о том, что, несмотря на их более значительный опыт, им уже не стать такими же молодыми и полными сил, как мы, и что у нас в запасе еще целых 15 лет.

Дэвид Скотт

Когда NASA выбрало первую группу из семерых астронавтов для программы Меркьюри в апреле 1959 года, помню, как, читая имена и послужные списки этих людей из состава ВВС или флота, я повернулся к одному из приятелей-летчиков, чтобы выразить изумление тем, как они решились выбрать космос.

– Боже мой. Вот и конец их карьерам. Интересно, эти парни понимают вообще, чем займутся?

И примерно то же самое тогда думал почти каждый военный летчик.

В самой ранней фазе американской космической программы не требовались пилоты как таковые. По сути, этих ребят выбрали, чтобы они заняли пассажирские места в капсулах, выводимых в космос теми самыми ракетами, которые, как мы читали, регулярно взрывались. Мы думали, что опытного летчика заставляют усесться на ненадежную ракету, полетом которой он не мог управлять, и полагали, что это не только крайне рискованно, но и жутко досадно. По крайней мере, имея дело с самолетом, ты сам им управляешь, и если что-то пойдет не так, у тебя есть шансы довести его до посадки. А потом, когда они посадили в капсулы на этих ракетах пару обезьян и выстрелили ими в космос, мы не только думали о том, как нулевая сила тяжести действует на живые организмы, но и злорадствовали по поводу того, что ждет первых астронавтов Америки.

– А ты хотел бы полететь куда-нибудь вслед за двумя обезьянами? – спрашивали мы друг друга, и ответ был всегда одинаков:

– Нетушки!

Но дело в том, что мы все еще были сами по себе, а остальной мир – сам по себе. У нас не было телевизора – да если бы он и был, времени его смотреть ни у кого в наших рядах не нашлось бы, – а большинство местных радиостанций вещали по-голландски. И мы даже не представляли, какие страсти бушевали дома вокруг отбора группы первых астронавтов, которая позже стала известна как «Первая семерка»[24]. Ажиотаж в прессе и на телевидении, который вызывал каждый шаг астронавтов после их первой пресс-конференции, тоже прошел мимо нас. Основным источником информации оставалась газета Stars and Stripes, так что, полагаю, у нас сложился довольно узкий взгляд на мир.

По субботним вечерам в кинозале мы смотрели хроники RKO[25], которые крутили перед основным сеансом. Помню, там показывали и «кухонные дебаты» Хрущёва с вице-президентом Ричардом Никсоном о сравнительных достоинствах американских и советских стиральных машин. Это случилось на выставке в Москве, где летом 1959 года демонстрировался американский стиль жизни[26], и, по сути, стало маленькой попыткой обоих деятелей снизить политическую напряженность между СССР и США в условиях углубляющейся холодной войны.

В следующем году, однако, Советы сбили один из наших высотных самолетов-разведчиков U-2, взяли в плен его пилота, сотрудника ЦРУ Гэри Пауэрса, и начали над ним суд. Сперва было не очень понятно, что это вообще за человек. Еще меньше у нас тогда говорили об операциях, проводимых ЦРУ. Даже мы, дислоцированные в Европе военные пилоты, мало что знали об U-2. Нам просто приказывали: если увидим странный самолет, который движется через наш сектор контроля, не обращать на него внимания, потому что он засекреченный. Просидев в советской тюрьме два года из десяти, к которым его приговорили, Пауэрса освободили в обмен на осужденного советского шпиона Рудольфа Абеля. Все это позорное дело вызвало серьезный международный дипломатический скандал. Вновь все надежды снизить напряжение между двумя мировыми сверхдержавами пошли прахом.

Но даже инцидент с Гэри Пауэрсом не очень ярко светился на моем радаре. Меня куда больше заботило, как бы взобраться на следующую ступеньку моей летной карьеры. И я четко осознавал, какая это ступенька. Я стремился попасть в школу летчиков-испытателей, и, насколько знал, самой лучшей была школа на авиабазе Эдвардс в Калифорнии, где жил и работал величайший летчик-испытатель всех времен, легендарный Чак Йегер.

Это происходило намного раньше, чем Йегера обессмертил писатель Том Вулф в классической книге «Парни что надо»[27], но он и без того уже был легендой. Йегер занимал верхнюю ступеньку иерархической пирамиды пилотов-испытателей, на его месте хотели бы побывать все. Он завоевал место в истории, став первым в мире пилотом, преодолевшим звуковой барьер, один мах, на ракетоплане X-1 в 1947 году. Пока ударная волна от воздуха, вспоротого его самолетом, не разнеслась в тот день громовым эхом над калифорнийской Высокой пустыней[28], многие боялись, что летательный аппарат может разрушиться под давлением и нагрузками от сопротивления атмосферы на сверхзвуковых скоростях. Летчики-испытатели гибли, пытаясь разогнать самолеты быстрее отметки в один мах. И пока Чак Йегер не превысил эту скорость, звуковой барьер считался непреодолимой преградой, за которую никто не может проникнуть и вернуться обратно живым. Йегер открыл целую эпоху сверхзвуковых полетов, сломав это табу. Задолго до того, как русские запустили маленький серебристый спутник в космос, мы уже летали на сверхзвуке. И, насколько мне известно, это был куда более значительный прорыв в технологической гонке холодной войны.

Прежде чем пытаться попасть в школу летчиков-испытателей, как мне посоветовали в ВВС, сперва следовало бы получить ученую степень в области аэронавтики. Поэтому, все еще продолжая службу в Европе, я подал заявление в самое лучшее техническое учебное заведение нашей страны – Массачусетский технологический институт (MIT[29]), и меня приняли.

Когда мы с Лартон вернулись в Штаты, шел уже 1960 год, и Джон Ф. Кеннеди баллотировался в президенты. Страна стояла на пороге громадных изменений и социальных потрясений. Движение за гражданские права набирало силу в южных штатах. Техника тоже стремительно развивалась. Кажется, теперь у каждого в доме стояло по телевизору, а когда я уезжал в Европу, их еще не было. Буквально недавно изобрели стереофоническое звучание. Музыкальная сцена тоже быстро менялась. За углом уже маячила эра хиппи.

Тем не менее переход от военного бытия к гражданской жизни и погружение в мир академических наук стали для меня наибольшим потрясением по сравнению со всем букетом социальных изменений вокруг. Весной следующего года у нас родилась дочь Трейси, и я попал в сети семейной жизни и учебы. И, боже правый, насколько же я оказался не готов к высшей школе!

С самого первого дня мне казалось, что я пытаюсь напиться из хлещущего под высоким давлением пожарного гидранта. Мне приходилось работать до изнеможения каждый день два года подряд. По сравнению с мясорубкой, которую представляла собой учеба в MIT, предыдущие пять-шесть лет, когда я гонял на реактивных истребителях, казались детской игрой. С другой стороны, хотя академический курс осваивался невероятно тяжело, сама система обучения строилась гораздо свободнее, чем та, к которой я привык. В Вест-Пойнте нас оценивали ежедневно по каждому предмету, но в MIT необязательно требовалось присутствовать на каждом занятии, и всего одна оценка имела значение – экзамен по каждому курсу. Некоторые преподаватели олицетворяли собой полную противоположность моим учителям в Вест-Пойнте или летной школе. Встречались такие, которые носили длинные волосы. Сначала я думал, это какие-то извращенцы. Мне попался преподаватель математики, который носил шорты, ходил с рюкзаком и врывался в класс на бегу. Оказалось, это умнейший человек, и он мне со временем очень понравился.

Учебный курс не только включал глубокое изучение академических дисциплин. Незадолго до моего появления его изменили, добавив в него некую «астронавтику». Получилось, что я добиваюсь получения степени не только в аэронавтике, но и астронавтике. Хотя я на практике многое знал о движении самолета в атмосфере, но плохо разбирался в теории воздухоплавания и совершенно ничего не знал о космических полетах. В отличие от ставшего традиционным курса аэронавтики, учебные материалы по теории космического полета еще только разрабатывались первопроходцами в этой сфере.

Здесь я впервые узнал о космосе, и он меня поразил и воодушевил. Временно выйдя из рамок военной епархии, я постепенно начал понимать, почему все с таким волнением говорят о будущем космических исследований, пусть даже я пока и не разделял их энтузиазма. Все лишь начиналось, но постепенно во мне стал зарождаться интерес к Вселенной, лежащей за границей нашего мира. Это было самое увлекательное время, чтобы учиться в MIT. Команда преподавателей и профессоров подобралась поистине выдающаяся. Нам преподавали Чарльз С. Дрейпер, Уолтер Ригли и Ричард Бэттин, каждый из которых написал по основополагающему учебнику в трех главных областях астронавтики: системах наведения, космической навигации и в космическом управлении (позже именно MIT выбрали подрядчиком, чтобы создать системы наведения и навигации для космического корабля «Аполлон»). Они сами создавали свои области знаний, как первопроходцы, и память об их пионерских достижениях сохранится надолго.

Скоро я выяснил разницу между аэронавтикой и астронавтикой: аэронавтика имеет дело с объектами, движущимися сквозь атмосферу Земли, а астронавтика рассматривает объекты, которые летят сквозь вакуум космического пространства на высотах, превышающих 100 миль[30] над Землей, и далее, где нет воздуха. И там, и там основная сила, воздействующая на объект – это гравитация, но в земных условиях летящее тело борется с влиянием земной атмосферы и воздействием составляющих ее частиц кислорода, азота и водяного пара, которые обеспечивают «подъемную силу» и сопротивление движению объектов.

Способы, которыми объекты перемещаются между царствами земной атмосферы и космоса, – это важная тема. В ее рамках, с одной стороны, вы погружаетесь в изучение ракет-носителей, предназначенных для запуска объектов в космос, а с другой – рассматриваете, как можно построить аппараты, способные выдержать интенсивный нагрев, вызванный трением в атмосфере при их торможении с огромных космических скоростей. Еще один важный предмет – небесная, или орбитальная, механика: как объекты движутся на очень больших скоростях в космосе, противодействуя силе всемирного тяготения, которая старается уронить их обратно на Землю, и как они управляются в полете при помощи ракетных двигателей.

Но моей специализацией и темой, на которую я писал дипломную работу, стало математическое применение способов наведения в полете и в космической навигации – сколько именно определений положения космического аппарата по звездам надо провести и когда именно, чтобы долететь до Луны или Марса. В основе небесной навигации «Аполлона» лежало опознавание и обнаружение 36 звезд из различных созвездий, более-менее равномерно распределенных по небесной сфере, включая Сириус, ярчайшую после Солнца звезду, которую можно невооруженным глазом наблюдать на небе в созвездии Большого Пса, и Альдебаран в созвездии Тельца; информация о звездах использовалась для определения перемещения из одной точки в другую с помощью так называемой инерциальной навигации. Тогда я не подозревал, насколько важными для меня окажутся эти знания.

Когда я учился в MIT, эти 36 звезд входили в список навигационных, но у них не было имен. Прошли годы, и три из них назвали в честь людей, с которыми я близко сотрудничал – трех астронавтов программы «Аполлон»: Эда Уайта, Гаса Гриссома и Роджера Чаффи. Звездам дали имена Регор (имя Роджера Чаффи, написанное по-английски задом наперед), Нави (среднее имя Гаса Гриссома, Айвен, написанное по-английски в обратном порядке) и Днокес (английское слово «второй» наоборот) в честь Эда Уайта Второго[31]. Все они стали моими хорошими друзьями. Но этому еще предстояло произойти, так же как и забравшей их жизни трагедии.

Алексей Леонов

Задолго до того, как нам довелось лично его увидеть, он служил постоянной темой наших разговоров в первые дни подготовки. Сергей Павлович Королёв, идейный лидер и основатель советской космонавтики. Его упоминали только по инициалам «СП» или называли по его таинственной должности «Главный Конструктор», или просто «Главный». Для всех, кто участвовал в космической программе, не было начальника выше. Королёв пользовался репутацией предельно честного и прямого человека, но крайне требовательного. Все, кто его окружал, чувствовали себя как на иголках, боясь сделать что-нибудь не так и вызвать гнев Главного. Его почитали словно живого бога.

Только через полгода нам позволили встретиться с Королёвым. Основное время мы проводили в только что основанном Центре подготовки космонавтов, специальном военном городке, который строился за окраиной Москвы. Позже он стал известен как Звездный Городок. Кроме того, мы часто выезжали на аэродром недалеко от города Энгельса около реки Волги, чтобы проводить интенсивные парашютные тренировки. Пока я служил пилотом, я был обязан выполнять лишь один прыжок с парашютом в год. А в первый месяц космонавтской подготовки я прыгнул 70 раз. Очень быстро я стал инструктором по парашютному спорту.

Причина, по которой делался такой упор на тренировку по прыжкам, скоро стала понятна. Самые первые советские космические корабли проектировались так, что находившиеся в них космонавты, возвращаясь на Землю, должны катапультироваться на высоте примерно 400 метров и уже с этой высоты опускаться на парашюте. Все наши корабли приземлялись на твердую поверхность, в отличие от американских, которые приводнялись в океане. Более поздние варианты оснащались маленькими тормозными твердотопливными ракетными двигателями, смягчающими удар при касании, а на первых кораблях такого не было.

Человека, который каждый день контролировал и отвечал за нашу подготовку, звали Николай Петрович Каманин, это был генерал авиации, заместитель начальника Главного штаба ВВС СССР. Каманина мы знали как легендарного ветерана войны, Героя Советского Союза. Он познакомился с нами и с нашими семьями и держался демократично. Николай Петрович любил спорт, особенно охотно играл в теннис. Мы вместе с нашими женами регулярно играли двое на двое.

Главный Конструктор же представлял собой фигуру, куда более скрытую в тени. Но именно от него сильнее, чем от кого-либо, зависела наша судьба. Когда прошло полгода, нас созвали в НИИ авиационной и космической медицины в Москве и сообщили, что состоится встреча с Главным. Это известие нас взбудоражило. Помню, как увидел Королёва впервые. Я смотрел в окно и наблюдал, как он выходил из черного лимузина ЗиС-110. Ростом он был выше среднего; я не видел его лица, но заметил большую голову на короткой шее. Он шел, подняв воротник темно-синего пальто и низко опустив поля шляпы.

– Садитесь, орёлики, – произнес он, заходя в комнату, где мы ждали. Он сверился со списком и вызвал нас в алфавитном порядке, чтобы каждый из нас представился и кратко рассказал о себе.

В самом начале много спорили, кого следует отбирать для участия в космической программе. В конце концов решили, что для работы в тяжелейших условиях лучше всего подходят летчики-истребители: они обучены мгновенно реагировать на возникновение опасных ситуаций и обладают многогранными навыками – могут не только пилотировать самолет, но и выполнять роль штурмана, радиста, стрелка и бортинженера. Сергей Павлович Королёв сам был летчиком-испытателем в 1930-х годах[32]. Мы знали о нем только это, но больше практически ничего.

Когда Королёв дошел по списку до Юрия Гагарина, то, как нам показалось, сразу почувствовал к нему симпатию. Юра даже покраснел и слегка застеснялся. Королёва же это явно развеселило: в уголках его пронзительных карих глаз собрались веселые морщинки. Он отложил список, будто забыв обо всех остальных, и попросил Юрия рассказать о его детстве и о том, как он стал пилотом. Они разговаривали, может, целых 15 минут. В конце концов встреча вернулась к прежнему сценарию. Когда очередь дошла до меня, я заявил, что у меня шесть сестер и три брата.

– Вот это ваши родители постарались, – сказал он с улыбкой.

Кажется, я ему тоже понравился.

После того как Главный ушел, мы все столпились вокруг Юрия.

– Ну все, ты теперь избранник, – сказал я другу.

Прошли годы, и выяснилось, что я был прав. Королёв, покинув собрание, встретился с другими конструкторами космической техники и поведал им секрет: «Этим утром я видел красивого парня с живыми голубыми глазами, крепкого и сильного, прекрасного пилота. Этого человека мы должны отправить в космос первым».

Но лишь следующей весной Королёв смог реализовать задуманный план в отношении своего протеже. До этого советскую космонавтику постигла катастрофа. И не единожды, а дважды.

Первая трагедия тяжелым мороком легла на ранние месяцы космической программы. Она случилась 24 октября 1960 года на космодроме Байконур в далеких засушливых степях южной Республики Казахстан, где долгой зимой лежат глубокие снега, а летом стоит почти невыносимая жара и бушуют пыльные бури. Космодром строился как совершенно секретная зона, предназначенная для военных целей. (Считается, что пилот ЦРУ Гэри Пауэрс пытался сделать аэрофотоснимки Байконура, когда его самолет-шпион U-2 сбили над Уральскими горами, а его самого судили в Москве в мае 1960 года. Раскрытую суть его задания Советский Союз воспринял как глубокое оскорбление и провокацию со стороны Соединенных Штатов, а еще как знак того, что холодная война набирает обороты.)

Мы узнали о трагедии, когда с нашего аэродрома начали спешно отправлять много самолетов со срочным грузом на борту – кровью для переливания. Они летели на Байконур. Генерал Каманин немедленно собрал наш отряд и рассказал, что случилось. На испытаниях новая ракета Р-16 взорвалась. 165 человек погибли[33], в том числе главный маршал артиллерии Митрофан Иванович Неделин, главнокомандующий ракетными войсками стратегического назначения. Взрыв оказался настолько сильным, что погибших не могли опознать; останки Неделина идентифицировали только по приколотому значку Академии Генштаба. Авария не повлияла на наши тренировки напрямую – ракета предназначалась для военных целей, – но это была трагедия.

Еще через несколько месяцев случилось то, что потрясло нас всех гораздо сильнее: 23 марта 1961 года погиб один из нас – самый молодой член отряда Валентин Бондаренко.

Почти все было готово для первого полета человека в космос, запланированного на 12 апреля 1961 года. Юрий Гагарин и Герман Титов уже отбыли на Байконур для прохождения последних этапов подготовки.

23 все остальные члены отряда продолжали изоляционные испытания в сурдобарокамерах в Звездном Городке[34]. По плану они длились до 15 суток, чтобы определить параметры нашего физического и психического состояния в широко меняющихся условиях. К нашим телам крепились контактные медицинские датчики, чтобы отслеживать частоту сердцебиения, активность мозга и кровяное давление. В случае Валентина давление в камере держали пониженным, чтобы имитировать условия земной атмосферы на высоте пяти километров. Чтобы компенсировать кислородное голодание, содержание кислорода в атмосфере камеры повысили, доведя до парциального давления 430 миллиметров ртутного столба. Как и у каждого из нас, у Валентина в камере стоял маленький электронагреватель, с помощью которого он кипятил чай или разогревал еду. Он протирал кожу смоченной в спирту ваткой перед тем, как повторно присоединить снятый медицинский датчик, когда нечаянно уронил комок ваты на этот нагреватель.

Вспышка пламени в обогащенной кислородом атмосфере мгновенно превратилась в шар огня. Бедный Валентин не успел и глазом моргнуть. Его шерстяная одежда, пропитанная кислородом, превратилась во взрывчатку. После того как его вытащили из камеры, он прожил всего четыре часа. Глубокая скорбь охватила всех нас, потому что мы уже крепко подружились. После смерти Валентина эксперименты с повышенным парциальным содержанием кислорода остановили. Кое-кто лишился постов.

Трагедия заставила серьезно пересмотреть нашу космическую программу. Вместо систем на основе кислородной атмосферы в наших космических кораблях стали применять регенерацию кислорода при помощи фильтров – процесс гораздо более безопасный, но с более громоздким оборудованием. Мы знали, что американцы тоже собираются использовать кислородную атмосферу на борту своих аппаратов. В конце концов эта практика унесла жизни троих американских астронавтов, но даже после этого в США не поменяли схему[35].

Советский Союз никак не известил лиц, отвечавших за космическую программу в США, о нашей трагедии. В то время две стороны лишь иногда обменивались некоторыми сведениями – в ходе международных форумов и конгрессов. Двустороннего обмена технической информацией не было. То, случилось с Бондаренко, в любом случае считалось внутренним делом, и мы не хотели, чтобы оно широко обсуждалось. Как и почти любая деталь в нашей космонавтике, его смерть стала тщательно охраняемым секретом.

Глава 3

Красная звезда, белая звезда

1961–1965

Капитан Алексей Леонов

ПЕТРОПАВЛОВСК-КАМЧАТСКИЙ, ПОЛУОСТРОВ КАМЧАТКА.

СОВЕТСКИЙ ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Специально дрессированных собак много раз помещали в капсулы спутников и кораблей-спутников до того, как решили, что можно безопасно отправить в космос человека. Первой была Лайка на «Спутнике-2», затем Стрелка и Белка на «Спутнике-5», Чернушка на «Спутнике-9» и Звездочка на «Спутнике-10»[36]. Всех их запускали на орбиту, чтобы доказать, что живые существа смогут выжить в условиях нулевой силы тяжести.

Часто у инженеров возникали проблемы с тем, чтобы заманить собак в космический аппарат. Первая собака, которая должна была полететь на «Спутнике-9» и которую надрессировали нажимать в полете мордой на кнопки, чтобы получать пищу и воду, вдруг сбежала. Ее следовало быстро заменить, поэтому инженерам пришлось «взять в оборот» бродячую собаку, которую они нашли рядом с космодромом Байконур. А на самом деле вышло, что бродячая Чернушка показала себя лучше, чем некоторые из подготовленных собак. Многие из них плохо себя чувствовали и теряли в полете ориентацию, а Чернушка после возвращения громко гавкала и вела себя так шустро, что помчалась прочь, как только ее освободили из привязи, и техникам пришлось гоняться за ней, чтобы измерить ее сердцебиение и кровяное давление[37].

В последний месяц перед планировавшимся запуском человека в космос провели еще один проверочный полет, который породил массу слухов и спекуляций на Западе. Манекен, прозванный Иван Иванович, запустили на орбиту на таком же точно космическом корабле «Восток», который потом использовали для пилотируемого полета. Во время своего краткого пребывания на орбите манекен запрограммирован был включать магнитофонную запись, голос с которой передавался в эфир. Радиопередачу, странным образом содержавшую, помимо прочего, и рецепт приготовления борща, перехватили западные центры слежения и радиолюбители[38]. Поскольку наше агентство новостей ТАСС не объявляло о полете человека в космос, но слухи о том, что Советы выполнили пилотируемый запуск и на борту что-то пошло не так, стали шириться, как пожар.

Однако 12 апреля 1961 года у Запада не осталось сомнений в успехе другого полета – на сей раз космического корабля «Восток».

За неделю до старта меня отрядили в командировку в Петропавловск-Камчатский, на далекий полуостров Камчатка на Дальнем Востоке нашей страны, где находилась одна из пяти УКВ-станций для управления полетом корабля «Восток». Тогда Центр управления космическими полетами (ЦУП) на базе Командно-измерительного комплекса в крымской Евпатории, сыгравший важнейшую роль в следующих полетах, еще только строился. Поэтому наземная связь и управление во время первого полета обеспечивались с тех радиостанций, над которыми пролетал корабль.

Улетая на Камчатку, я все еще не был уверен, кого именно выберут для полета, и кто в случае его успеха станет первым в истории человеком в космосе. Может, мой близкий друг Юрий Гагарин? Или Герман Титов? И того, и другого выбрали из нашего отряда из шести человек (в котором всех подбирали ростом ниже метра семидесяти), чтобы пройти подготовку к полету. Внутреннее пространство кабины «Востока» отличалось такой теснотой, что туда не поместился бы человек выше, например я. Обоих летчиков послали на космодром Байконур, и лишь за несколько часов до старта одному из них должны были сообщить, кому именно предстоит войти в историю.

Мне четко приказали не выходить на связь с космическим кораблем, если так не прикажет центральное командование операцией в Москве. Связь тогда еще была очень простой и примитивной. Чтобы поддерживать радиоконтакт, применяли ультракороткие волны и передачу голосом на открытом канале, которую могли перехватить и на Западе. Прилагались все усилия, чтобы технические подробности предстоящего полета оставались тайной. Мы не знали, что президента Кеннеди накануне известили о предстоящем советском полете, хотя теперь понимаю, что, если бы американцы не узнали тогда о наших планах, это стало бы серьезным провалом для их разведки.

И даже когда «Восток» успешно стартовал, нам не сказали, кто на борту. Я знал, что должно пройти примерно 15 минут до того, как корабль войдет в область досягаемости наших передатчиков, и даже после этого радиоконтакт с ним мы сможем поддерживать очень недолго. Но еще перед тем, как это случилось, на телевизионном мониторе, установленном на нашей станции, стали появляться искаженные помехами зернистые изображения. Качество оставляло желать лучшего, но я смог узнать человека в кабине «Востока». Черты лица едва проглядывали, но по знакомой манере движений я понял, что это Юра. Меня окатило волной гордости. Ведь мы с ним близко подружились. Через пару минут донесся его голос, произносящий мой радиопозывной.

– Заря-три, Заря-три, что можете сообщить о полете? – спросил Юрий.

По соображениям секретности он не мог по открытому каналу произнести слово «орбита».

Радиооператор, рядом с которым я сидел, не сразу сообразил, что пальцем зажимает клавишу передачи, когда повернулся, чтобы спросить меня:

– Командир, что ему сказать?

– Передайте ему, что полет проходит нормально, – ответил я.

Юрий услышал мой голос.

– Понял вас. Привет Блондину! – вставил он реплику, помянув прозвище, прилипшее ко мне из-за светло-русых волос, которые, впрочем, я уже успел порядком растерять.

Когда сеанс радиосвязи закончился, я забеспокоился, что нечаянно нарушил приказ не выходить на связь с кораблем без предварительного разрешения. Но вскоре, когда на радиостанции раздался стук телетайпа, страх меня отпустил. В ленте отметили, что я «вовремя проявил инициативу».

Через 1 час и 48 минут после старта пришло известие, что Юрий катапультировался из спускаемого аппарата «Восток» и успешно приземлился на парашюте недалеко от реки Волги в Саратовской области. Я выполнил задание. Мне пришел телекс с указанием немедленно возвращаться в Москву, но я решил задержаться еще на день. Полуостров Камчатка, который называют «Земля огня и льда», знаменит вулканами, полями лавы, гейзерами и геотермальными источниками. Это восхитительно прекрасная часть нашей страны, и я долго мечтал о том, чтобы ее увидеть. Поэтому лишний день я провел, восторгаясь видами Камчатки.

Я не знал, что Кремль устроил пышное торжество по случаю полета и щедрый прием для всех, кто внес вклад в успех операции. Утром 14 апреля Гагарина с семьей пригласили подняться с Хрущёвым и другими руководителями партии на трибуну мавзолея Ленина на Красной площади. В воздухе пролетело звено вертолетов, а по площади парадным строем прошли многочисленные воинские части.

Тогда еще никто из нас и не догадывался, что первый полет в космос привлечет столько внимания, и не только в Советском Союзе, но и по всему миру. Это стало неожиданностью, как выяснилось, даже для Хрущёва. В ночь перед стартом Королёв позвонил ему, чтобы сообщить, что все готово к предстоящему запуску, а Хрущёв ответил на звонок чуть ли не с раздражением.

– Выполняйте пуск, – сказал он. – Вы профессионал и знаете, что делаете. Не спрашивайте меня.

Ну а меня пленяли красоты Камчатки. Я задержался и смог вернуться в Москву только во второй половине дня 14 апреля. Летел я обычным гражданским рейсом, а затем поехал на автобусе в центр столицы. Выйдя из автобуса, я не поверил глазам. Все улицы заполонили ликующие, которые радовались и запускали фейерверки. Я спросил двух парней, что здесь происходит, а они взглянули на меня в недоумении.

– Ты с ума сошел? – прокричал мне один, пробиваясь сквозь шум толпы. – Ты не знаешь?! Юрий Гагарин полетел в космос!

Капитан Дэвид Скотт

MIT, БОСТОН

Я дошел примерно до половины курса обучения в MIT, когда Юрий Гагарин записал на свой счет первый в мире пилотируемый космический полет. Многие из тех, кто учился на курсах астронавтики, восприняли это событие как важную веху на пути освоения космоса. Кафедра астронавтики прямо-таки гудела как пчелиный улей, когда в апреле 1961 года Советы запустили человека в космос. По всей стране выходили газеты с этим известием на передовицах. Теперь уже и я чувствовал, что Соединенные Штаты как удар электрическим током восприняли то, что Советы вновь вырвались вперед.

С военной точки зрения это была очередная демонстрация того, что у Советского Союза имелись технические возможности, которых не было у нас. Но я не сразу воспринял это в таком разрезе. Ведь я покинул возможный театр военных действий в Европе и мысленно погрузился в мир университетской науки, так что уже не размышлял как участник холодной войны. Временный отход от армейской среды позволил мне взглянуть на все объективнее. Блистательное путешествие Гагарина в космос восхищало. Но с точки зрения астронавтики, моей специальности, я понимал: хотя орбитальный полет Гагарина и указывал на то, что космонавтика перешла в разряд практически реализуемых дисциплин, до эпохи межпланетной навигации, которую я изучал, путь еще лежал неблизкий.

У космических кораблей тогда имелись крайне ограниченные возможности. В самых первых космических полетах практически не было никакого «пилотажа», под которым я имею в виду контролируемое пилотом перемещение аппарата. И даже когда Эл Шепард через месяц взлетел в космос, что стало первым американским суборбитальным[39] полетом, я особо не обращал внимания на парады и торжества по этому поводу. Для меня следить за самыми первыми шагами человека в космосе было не интереснее, чем реализовать мою мечту – попасть в школу летчиков-испытателей.

Но полет Гагарина и восторженная реакция публики на полет Шепарда, хотя Эл и провел в невесомости всего пять минут, растормошили администрацию президента Кеннеди. Америка не собиралась и дальше терпеть то, как русские утирают ей нос. Кеннеди твердо решил заставить Штаты победить в соревновании. Его речь перед американским Конгрессом 25 мая 1961 года вошла в учебники истории.

– Полагаю, наша страна должна принять на себя обязательство в достижении следующей цели – до конца этого десятилетия доставить человека на Луну и безопасно вернуть его на Землю[40].

Одной этой фразой президент отправил Соединенные Штаты совершать поистине геркулесов подвиг. Очень многие, включая, как я позже узнал, и «главную шишку» в NASA, понятия тогда не имели, как добиться поставленной президентом цели. Сначала даже не было ясно, поддержит ли Конгресс вообще идею Кеннеди и согласится ли профинансировать такую неимоверную программу. Ведь над нацией нависали политические проблемы и понасущнее: фиаско в заливе Свиней[41], растущая вверх Берлинская стена и вскоре разгоревшийся Кубинский ракетный кризис. Время было напряженным, и мы вновь приближались к большому открытому конфликту. Если бы началась ядерная война, конец пришел бы всем.

Взорванная 30 октября 1961 года в северной Сибири[42] водородная «Царь-бомба» еще больше усугубила спектр возможных сценариев кошмарного конца. Мощность бомбы была практически невообразимая – 58 мегатонн в тротиловом эквиваленте, что в 3500 раз мощнее атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму в августе 1945 года. И взрыв оказался втрое сильнее, чем у любого испытанного ядерного устройства в США.

Когда 20 февраля 1962 года Джон Гленн стал первым обогнувшим Землю по орбите американцем, я не думал ни о чем, кроме предстоящего выпускного экзамена. Я не мог дождаться, когда пройду этот этап и снова смогу летать. Меня уже приглашали на авиабазу Эдвардс в Калифорнии на собеседование и проверку моих летных навыков перед приемом в их школу. Там я показал себя довольно хорошо. Меня это радовало. Выпускные экзамены в MIT мне тоже удалось сдать на отлично. Я был уверен, что передо мной открыта прямая дорога в Эдвардс.

Незадолго до окончания моего пребывания в MIT я получил официальный приказ от командования ВВС с указанием места моей дальнейшей службы после получения высшего образования. Вскрыв конверт, я не поверил глазам. Я перепроверил, мне ли предназначено письмо: на конверте стояло мое имя и мой строевой номер. Но я чувствовал полную растерянность.

Приказ содержал инструкцию следовать в июле для прохождения дальнейшей службы преподавателем аэронавтики и астронавтики в только что открывшуюся академию ВВС в Колорадо-Спрингс. Преподаватель! В Колорадо-Спрингс. «Да вы шутите», – крутилась у меня единственная мысль.

Мне прочили дорогу в мир, к которому я вовсе не стремился. Я работал так усердно. Я делал все по инструкции. Я окончил Вест-Пойнт одним из лучших на курсе. Меня поставил на крыло Чонси Логан. Меня послали в Европу, и я в рядах фронтовой авиации патрулировал зону опознавания противовоздушной обороны на границе стран железного занавеса. Не раз я чуть было не сложил голову, летая в жуткую погоду. Сам Бутс Блесс, король летчиков, выбрал меня, чтобы я стал частью его команды. Целых два года я потел с утра до вечера, изучая хитрости аэронавтики и астронавтики, потому что мне сказали, что так у меня больше шансов попасть в школу летчиков-испытателей. И теперь они хотят, чтобы я учил студентов!

Я переживал настоящий удар. Немыслимо, чтобы я вдруг отказался от мечты, которую лелеял с трех лет. Я мечтал летать, а не стоять в классе и рассказывать, как летают. Ничто не могло меня заставить сдаться без боя. Это означало оспорить приказ, а в армии не положено оспаривать приказы. Получив приказ, ты говоришь: «Есть, сэр!» – и идешь его выполнять. Но, насколько я понимал, на карту было поставлено все. Единственное мое устремление находилось под угрозой. Поэтому я решился. Я попытаюсь уговорить кого-нибудь в Пентагоне отдать мне другой приказ.

Очень скоро я уже летел в Вашингтон. Я не знал, куда направляюсь и к кому хочу обратиться. Пентагон оказался настоящим лабиринтом. Мне потребовался целый день, чтобы разобраться в работе местной бюрократической системы и пробиться сквозь нее. В конце концов меня допустили до беседы с одним полковником. Сам я тогда был лишь молодым капитаном, и мне пришлось сидеть около его кабинета почти час, чтобы дождаться приглашения на разговор.

– Что вам надо, капитан?! – гаркнул мне с порога полковник.

– Знаете, сэр, – замялся я. – Я хотел бы обсудить данный мне приказ.

Полковник уставился на меня в глубочайшем изумлении.

– Что значит «обсудить приказ»? Какой у вас приказ, капитан?

– Сэр, меня назначили в Академию Военно-воздушных сил преподавателем.

– Чудесно, – прокомментировал полковник. – Поздравляю.

– Но, сэр, – рванул я напролом, набравшись наглости. – Я хочу попасть в школу летчиков-испытателей.

О боже. Передо мной явно оказался старый вояка на кабинетной работе, которую он определенно ненавидел, и я только что ткнул в его старую рану. Он тут же спустил на меня всех собак за то, что я посмел явиться в Пентагон, чтобы отнимать его драгоценное время.

– Вы что, не знаете, что не имеете права оспаривать полученные приказы? Почему вы себе такое позволяете?! – не находил себе места он.

Я думал: «Господи, что же я наделал? Каким надо быть дураком, чтобы пойти против системы? Моя карьера на этом закончена». Но я призвал на помощь жесткую муштру Вест-Пойнта, где меня учили, что на вопросы старшего по званию есть только три возможных ответа: «Да, сэр!», «Нет, сэр!» и «Виноват, сэр!». Пускаться в объяснения и извинения недопустимо. Рассказывать, почему ты поступил так, а не иначе, можно только тогда, если тебя спрашивают именно об этом. Поэтому на вопрос полковника у меня имелся только один ответ:

– Виноват, сэр!

Услышав это, он слегка смягчился. Откинувшись, он положил ноги на стол и вытащил из кармана сигару. Тут я понял, что есть шанс: он смилостивится и спросит меня, зачем я решил обратиться к нему за помощью и советом. Так и вышло, и я рассказал полковнику, что ВВС дали мне поручение сперва окончить университет, а потом уже претендовать на место в школе летчиков-испытателей.

– Садись, сынок, – сказал он.

Я сел. Он недолго рассматривал меня, посасывая сигару, а потом расплылся в широкой улыбке.

– Мне нравится твоя инициативность! – заявил он. – Ты правильно поступил, что приехал сюда. Посмотрим, что тут можно сделать.

Оказалось, что он вовсе не плохой парень. Думаю, он понял, что, возможно, ВВС неправильно мне посоветовали или, может, процедура набора в школу летчиков-испытателей поменялась, но я делал то, что мне было сказано делать. Через несколько дней мне пришел другой приказ. Теперь меня ждали для обучения в Экспериментальной школе летчиков-испытателей Военно-воздушных сил США на авиабазе Эдвардс, штат Калифорния. Эдвардс!.. Эдди! Это же самая крутая школа летчиков-испытателей на свете! Для пилота-истребителя попасть туда – как рыцарю отыскать Святой Грааль.

Алексей Леонов

Уже очень давно я твердо верил, что самый лучший способ сотрудничества, наведения мостов между Советским Союзом и США – это совместное освоение космоса. Помню, как-то я нарисовал эскиз с двумя космонавтами, советским и американским, которые стоят рядом на Луне, держа флаги своих стран. Заканчивая рисунок, я понял, что кое-кому из начальства может не понравиться такой сюжет, и заменил флаги в руках космонавтов на лишенные политической окраски маяки. Тот рисунок все еще со мной. Жаль, что я не оставил его в первоначальном варианте. Но я не мог и предполагать, как отразится он на моей судьбе через годы.

К началу 1960-х я для себя решил, помалкивая об этом, что неправильно, чтобы советские войска дальше оставались в Восточной Европе, и что их присутствие там позорит Советскую армию. Когда президентом избрали Кеннеди, помню, я стал надеяться, что взаимоотношения наших стран улучшатся. Он казался хорошим человеком и одаренным политиком. Но Советский Союз давал слишком много поводов для того, чтобы Запад относился к нему со страхом и подозрением. В нашей стране в то время царил тоталитаризм. Горькая правда заключалась в том, что обычные люди в США куда больше знали о том, что творилось в нашей стране, чем мы сами.

Все надежды на оттепель в международных отношениях испарились, когда осенью 1962 года СССР разместил ядерные ракеты на Кубе[43]. Вновь Советский Союз и Соединенные Штаты оказались на пороге войны.

Я думал тогда, что придется уйти из космической программы и вернуться к обычной службе строевым пилотом-истребителем. Конфликт явно обещал закончиться плохо. Мне стали сниться кошмары о том, что вот-вот начнется ядерная война на уничтожение. Но Кеннеди был мудр не по годам. Ему удалось разрядить обстановку. Орудия молчали. Ракеты вывели с мест дислокации.

Когда кризис утих, мы вновь сосредоточились на космосе. Мало кто из нас интересовался политикой. Перед тем как набирать в отряд космонавтов, нас никто не спрашивал о наших политических взглядах, и для того, чтобы стать космонавтом, не требовалось быть членом Коммунистической партии. Большинство из нас состояли в партии, но некоторые, например Герман Титов, Валерий Быковский и Константин Феоктистов[44], были беспартийными. Титов и Быковский позже вступили в КПСС, но не Феоктистов.

Подготовка шла очень интенсивно, и режим тренировок был таким жестким, что мы не чаяли их выдержать. Каждый день начинался с пятикилометровой пробежки, после которой следовал заплыв, а уже потом мы приступали каждый к своей индивидуальной программе. За всеми сторонами нашей ежедневной деятельности внимательно следила команда врачей и нутрициологов. Питались мы по тщательно разработанной диете. Нам полагался особый рацион, продукты из которого основное население страны никогда не видело. Например, нам следовало съедать по 50 граммов шоколада в день, чтобы не терять энергии. Помню, как удивился, когда узнал, что американские астронавты могли есть практически все, что хотели. А от нас требовалось постоянно быть на пике физической формы.

Вдобавок к изматывающим физическим тренировкам нас зачислили в Высшую военно-инженерную академию имени Жуковского (которую иногда называют советским Вест-Пойнтом), чтобы получить надлежащую научную подготовку.

Курс обучения включал много дисциплин, в том числе физику, математику, металлургию, конструирование летательных аппаратов и техническое черчение. В Жуковке приходилось пахать как лошадь. Но был среди ее преподавателей тот, кто вселял в нас такую уверенность, уважение и преданность, что мы не переставали относиться к нашей работе с огромным энтузиазмом. Это профессор Сергей Михайлович Белоцерковский, доктор технических наук в высоком воинском звании и к тому же лауреат Государственной премии.

В первый раз мы все явились на его лекции в сентябре 1961 года в военных кителях, с полными книг портфелями под мышкой, как первоклашки, которые не знают, чего им ожидать. Увидев, что́ находилось в аудитории, мы застыли от изумления. Там стояла огромная аэродинамическая труба и много моделей различных самолетов. Мы сгрудились вокруг, изучая каждую по очереди, а когда в зал вошел Белоцерковский, Юрий Гагарин тут же скомандовал нам всем «смирно».

– Товарищи офицеры! – воскликнул он, и его голос отдался громким эхом под потолком зала. Потом, обращаясь к Белоцерковскому, Гагарин произнес:

– Товарищ полковник! Курсанты Центра подготовки космонавтов в сборе.

– Садитесь, товарищи офицеры, – ответил профессор, и мы расселись, чтобы впервые как следует рассмотреть того, кто будет преподавать нам самые сложные предметы следующие несколько лет. На его кителе не топорщилось ни складочки, а галстук был исключительно аккуратно завязан – признак его тщательности и аккуратности. Волнистые седые волосы Сергея Михайловича лежали в легком беспорядке, что полностью соответствовало его образу ученого. Его взгляд переходил от одного курсантского лица к другому, внимательно останавливаясь на каждом, – вовсе не демонстрация превосходства, а, скорее, знак того, что он рад встрече с каждым из нас.

– Как я понимаю, все вы высококлассные летчики-истребители со значительным опытом полетов на самых современных самолетах, – начал он. – Теперь же давайте углубимся в то, почему эти аппараты, которые тяжелее воздуха, способны летать… Потом приступим к обсуждению, и, кто знает, возможно, мы с вами спроектируем новый тип воздушно-космического самолета.

Именно это мы впоследствии и сделали. Белоцерковский рассказал нам о том, что нас ждет на его курсе, и с того дня у нас с ним ни разу не возникало проблем с взаимопониманием. Нас всегда потрясала способность Сергея Михайловича чертить цветными мелками на доске графики и диаграммы безо всяких чертежных инструментов так правильно и четко, что, казалось, они сходят прямо со страниц учебника. Белоцерковский относился к каждому курсанту отряда как к яркой индивидуальности и поощрял проявление самых лучших наших качеств. Шаг за шагом изучаемые темы становились все сложнее, но каждый раз, когда Сергей Михайлович собирался изложить нам новую непростую тему, он делал это одинаково:

– Ну что, ребята-гусята, – говорил он. – Посмотрим, что тут у нас дальше.

Как-то раз мы пригласили профессора на важный футбольный матч команд высшей лиги. Отчасти мы думали, что нашли способ «подмазать» его, поскольку, как мы надеялись, он будет из-за этого более благосклонен на экзаменах. Но еще мы просто хотели, чтобы он отдохнул. Но даже тут он умудрился отыскать материал для урока по аэродинамике.

Когда одному из игроков удалось забить фантастический гол, толпа зрителей просто взорвалась: кто-то отчаянно радовался, а другие просто выли от восторга. Неискушенному наблюдателю казалось, что мяч просто не должен был попасть между стойками ворот. Мы тоже недоумевали, как же так получилось. Но профессор лишь негромко пробормотал:

– Интересная задача… На следующей лабораторной работе займетесь ее решением.

Именно это мы потом и делали, помещая модель футбольного мяча в аэродинамическую трубу. Нам удалось показать, как именно при закрутке мяча изменялась траектория его полета, и затем применить полученную математическую модель к расчету посадочных траекторий шаровидных спускаемых аппаратов наших «Востоков» и «Восходов».

Как бы увлекательно ни шли наши занятия в Академии Жуковского, их приходилось втискивать в то свободное время, что оставалось после программы тренировок. Вначале я чувствовал неловкость. Я отставал по успеваемости от других студентов, большинство из которых учились как очники. Меня даже пытались перевести в группу к девушкам. Когда я отказался, мне пришлось заниматься самостоятельно. На учебу уходили практически все мои выходные и вечера следующие семь лет. В конце концов я окончил учебную программу даже на полгода раньше некоторых студентов-очников, с которыми начинал, и получил высшее образование по инженерной специальности, а позже стал кандидатом технических наук.

В конце нашего первого года в академии, сдав несколько сложных экзаменов, мы получили официальное звание «космонавт». Это означало «путешественник в космосе», то есть в околоземном пространстве или Солнечной системе.

Мы считали, что американский термин «астронавт», подразумевающий полеты к другим звездам, чрезмерно напыщен. Между собой мы даже шутили, что мы-то не астронавты, а простые космонавты.

Дэвид Скотт

Затерянная в Высокой пустыне в 100 милях к северо-востоку от Лос-Анджелеса база Эдвардс оказалась местом не для слабаков. Она находилась далеко от благ цивилизации, и условия обитания там были самые спартанские, если не сказать хуже. Но я принимал это со смирением. Попав туда в июле 1962 года, я оказался именно там, куда стремился. Солнце целыми днями сияло в жарком безоблачном небе, а для летчика это куда лучше, чем постоянно затянутый серой пеленой небосклон Европы и унылая болтанка в сырости и холоде.

Самое главное, что на Эдди жил и работал Чак Йегер. Я его воспринимал не просто как живую легенду – я много слышал о нем от своего бывшего соседа по комнате в летной школе. Тот служил в эскадрилье Йегера, когда Чак в начале 1960-х командовал подразделением во Франции. Мой сосед без конца с восторгом говорил о духе боевого товарищества в эскадрилье Йегера и страстно доказывал мне, что Чак – невероятный пилот. К моему появлению на базе Эдвардс в 1962 году Йегер как раз занял пост командира школы летчиков-испытателей. В те два месяца, которые я провел в ожидании начала программы подготовки, я уже довольно близко узнал этого человека, хотя называл его уж точно не «Чак Йегер». Ведь я был тогда просто капитан и обращался к нему лишь «Полковник Йегер, сэр!».

Довольно скоро мне довелось полетать с ним вместе. Он отличный пилот – управлял машиной невероятно гладко. С ним, как и с любым другим хорошим пилотом, самолет становился словно бы частью тела, продолжением его самого, а не машиной, которой он управлял. Такой летчик чувствует летательный аппарат каждой клеткой тела. Каждый орган его чувств анализирует движение и равновесие самолета, как будто летчик сам парит в воздухе. Он никогда не совершает резких, отрывистых маневров. Лететь в самолете Йегера все равно что грациозно скользить в танце. Это настоящий воздушный балет, но он же и танец со смертью.

Холодная война раскручивала гонку технологий. Мы действительно не стояли за ценой, пытаясь создать самолеты лучше и быстрее, чем у Советов. Множество наших парней погибало. За десять лет в живых осталась лишь половина из тех, с кем я начинал учиться в школе летчиков-испытателей.

Мы осознавали риск, но знали и о том, что самая главная задача – обеспечить разработку нового самолета. Не было для нас наслаждения больше, чем получить новенький самолет и пустить его в каскад мертвых петель, бочек и пике, чтобы убедиться, что с машиной все в порядке. Для этого мы там и собрались. Мы шли вперед как пионеры освоения новых границ.

До того как попасть на Эдвардс, я думал, что умею летать. Но по-настоящему полетам я обучился именно на Эдди. Разница между летчиком-истребителем и летчиком-испытателем – в точности и выверенности действий. Как летчик-испытатель, ты не должен допускать ни единого отклонения. Ты обязан летать точно на заданных скоростях, точно на заданных высотах по предусмотренной трассе и всегда находиться там и тогда, где и когда положено. И еще ты учишься пилотировать самолеты на самых предельных режимах полета. Ты должен уметь ввести самолет в неуправляемое состояние, чтобы отрепетировать, как избежать катастрофы.

Я летал с настоящими мастерами. Но Чак Йегер превосходил всех и всегда. Он был не только лучшим из летчиков – с ним еще всегда было весело. Он не держался жестких рамок лишь в одном вопросе: как любой пилот-истребитель, он не упускал случая покрасоваться перед парнями, чтобы показать, на что действительно способен.

Однажды солнечным воскресным утром в Нью-Мексико мы вылетели с ним на T-38, стройной, белой, красивой машине; этот самолет позволял делать кое-какие непростые трюки. Я управлял им как пилот, а Йегер находился на заднем сиденье. После взлета он сказал мне поднять нос самолета вертикально вверх вместо того, чтобы лететь по обычному маршруту с медленным подъемом. Только самые мощные летательные аппараты могут выполнить подобный маневр. Все мы, летчики-испытатели, любили проделывать такую штуку, но ведь не с боссом же на заднем сиденье. Такая полетная процедура не входила в регламенты. Но Йегер решил немного отпустить мои поводья.

Я испытывал волнение и восторг: это все равно что взлетать на крутом ярмарочном аттракционе – прямо в синее небо. Я все ждал, когда же Йегер скомандует мне опустить нос. Но он молчал, разрешая мне лететь все выше и выше, вертикально вверх. Я лишь слышал доносившийся сзади его голос, который твердил мне:

– Поднимайся выше. Еще, еще.

Самая главная награда нашла меня, когда я окончил обучение в школе летчиков-испытателей. Я получил награду как лучший пилот во всем потоке. Никто не знал, что им окажусь я. Когда началась церемония награждения, все мы выстроились в шеренгу. Прозвучало мое имя, я шагнул на подиум, а Йегер вручил мне награду. Я очень обрадовался. Тогда я пережил по-настоящему волнующий миг. Вот так взять и выиграть титул лучшего пилота в школе, куда так тяжело попасть, и получить награду из рук самого лучшего летчика в мире – это превосходило все мои предыдущие достижения. Но что же дальше? Помню, как думал тогда об этом с некоторой растерянностью.

Но решение пришло быстро. Под конец программы обучения некоторые из нас решили продолжить заниматься в недавно открывшейся школе аэрокосмических пилотов-исследователей, которая тоже располагалась на базе Эдвардс. Там мы получали возможность тренироваться как космические пилоты – вроде тех парней, которые уже летали на скоростях больше пяти махов, поднимаясь в атмосферу выше, чем на 50 миль, то есть выше общепринятой границы между земной атмосферой и космосом[45]. Что касается пилотируемых полетов в космос, то Военно-воздушные силы тогда смотрелись гораздо более многообещающе, чем новое космическое подразделение Национального консультативного комитета по аэронавтике (NACA)[46], который недавно был реорганизован и поменял название на «Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства» (NASA). При участии людей из NACA Военно-воздушные силы теперь разрабатывали все эти штуки, которые умели с грохотом взмывать в небо, например ракетоплан X-15 и космический самолет X-20, или «Дайна-Сор» (Dynasoar), что было сокращением от слов dynamic – динамическое и soaring – планирование. Все это звучало очень заманчиво.

В первые недели обучения в школе аэрокосмических пилотов-исследователей мы многое узнали о том, как человеческое тело функционирует в космосе. Мы прошли краткий, но интенсивный курс физиологии и медицины в Школе авиационной медицины на авиабазе Брукс в Техасе. Нас полностью погрузили в тему. Нам досталось все: от изучения работы внутренних органов до присутствия на вскрытии. Идея состояла в том, что нам следовало научиться следить за реакциями собственного тела, летая на больших высотах или в космосе, и, если необходимо, уметь точно описать, что с нами происходит, чтобы доктор на Земле смог помочь нам справиться с проблемами.

В те годы, когда космос только осваивали, некоторые считали, что в особо острых случаях космическим пилотам придется проводить небольшие хирургические операции в длительных полетах, например, аппендэктомию. Поэтому нам надлежало за две недели на Бруксе узнать о человеческом организме как можно больше. Врачи там работали просто замечательные, и многое из того, что мы узнали, оказалось совсем несложным, например, что такое эффект плацебо, как фиксировать переломы или справляться с вросшими ногтями. Но встречались и трудности, особенно то самое вскрытие под конец курса.

Уже в первую неделю нам показали две пары легких: светлые, здоровые легкие некурящего и черные, словно покрытые маслянистой смолой какого-то парня, который выкуривал по две пачки в день. Я и тогда не курил, а увидев это, вообще зарекся. После этого при нас проводили операцию на открытом сердце у собаки, и мы выполняли массаж сердца, чтобы научиться сохранять сердечный ритм до тех пор, пока хирург его не восстановит. На следующий день мы отправились в госпиталь авиабазы неподалеку, чтобы сдать «выпускной экзамен». Сперва главный патологоанатом подробно рассказал, с чем нам предстоит иметь дело, а потом нас привели в очень небольшую больничную комнату с холодным и спартанским интерьером. Мы стояли, болтая и шутя, пока в комнату не ввезли каталку с накрытым простыней трупом.

До этого мгновения каждый из нас был уверен, что он-то крутой летчик, которого ничем не испугаешь. Но когда сняли простыню, мы все до единого шарахнулись к стенкам, стараясь оказаться как можно дальше от того, что мы увидели. Для начала нам объяснили, что этот человек умер от рака печени, и напомнили подробности человеческой анатомии, которые мы изучали на курсе. Нам предстояло увидеть подробности во всей красе. Сделав несколько разрезов, хирург начал доставать из тела органы и класть их в металлические тазы для дальнейшего изучения. Это напоминало разбор автомобиля на запчасти, только вот вонь гниющей плоти была почти невыносимой.

Комната была маленькой, с плохой вентиляцией. Почти половина мужчин очень быстро ретировалась. Некоторые из тех, кто остался, закурили, стараясь заглушить запах. Я стоял, стараясь дышать как можно менее глубоко. Но, несмотря на такое испытание, а может, и благодаря ему, учебный курс был великолепен. Мы прошли куда более интенсивный мединструктаж, чем впоследствии в NASA.

В качестве начальной тренировки для полетов к границам космоса мы начали летать на «Старфайтерах» F-104 – первых истребителях, приспособленных для полетов на скоростях больше двух махов (все предыдущие типы едва преодолевали звуковой барьер). F-104 был скоростным и высотным фронтовым истребителем, который выглядел скорее как ракета, чем как самолет. На его длинном, похожем на трубу фюзеляже крепились короткие, обрубленные консоли крыла, такие бритвенно-острые, что их кромки-лезвия приходилось закрывать на аэродроме тонкими пластиковыми чехлами, чтобы случайно не поранить наземную команду и техников.

В нашу задачу входило понять, как управлять такими самолетами в очень разреженной атмосфере на высоте 27–30 километров, где они работают совсем по-другому. Дело предстояло очень непростое, но увлекательное. F-104 проектировался как истребитель, так что мог хорошо маневрировать, сбрасывать бомбы и стрелять из пушки; просто он летал и приземлялся на очень больших скоростях. Нам требовалось выполнять особую фигуру пилотажа – высотную параболическую арку, которую еще называли «горка», при этом аппарат взмывал на такую высоту, что нам приходилось надевать герметичные костюмы, чтобы защитить тело от «космической» пустоты, если кабина разгерметизируется. В полете по такой программе пилот выкладывался полностью. Даже Чаку Йегеру однажды пришлось катапультироваться, летя на одном из таких самолетов, дополнительно оснащенном ракетными ускорителями: он потерял управление на самой верхушке горки. Но тот трепет, который испытываешь, доводя себя и свой самолет до пределов возможностей, почти неописуем и ни с чем не сравним.

Полет по горке начинался с подъема на высоту более десяти километров, а затем самолет максимально агрессивно разгонялся до скорости чуть больше двух махов. Достигнув такой скорости, следовало поднимать нос самолета (при этом на пилота действовала перегрузка в 3,5 g – три с половиной единицы) до тех пор, пока угол тангажа не составит 45 градусов, после этого самолет продолжал двигаться, поднимаясь по сорокапятиградусной траектории. На пороге девятнадцатикилометровой отметки температура двигателя переваливала за 600 градусов, и тут его приходилось отключать, чтобы избежать перегрева. Самолет продолжал пулей лететь вверх, пока не начинал терять энергию, и в итоге скорость падала до 370 километров в час на высоте около 27 с половиной километров. Дальше мы позволяли ему перевалить через вершину и опустить нос перед обратным спуском, едва-едва касаясь панели управления.

В очень разреженной атмосфере на вершине траектории небо становилось темно-синим, и пилот переживал кратковременную невесомость, хотя единственный заметный признак этого – ощущение того, как твоя задница слегка отрывается от сиденья, поскольку летчик крепко привязан ремнями. Когда самолет снижался до десяти километров, приходила пора включить двигатель и выпустить все: шасси, закрылки и интерцепторы, – чтобы сбросить скорость перед посадкой на бетонную взлетно-посадочную полосу на базе Эдвардс. Если двигатель не стартовал, как иногда случалось из-за сложности такого маневра, нужно было сажать самолет на высохшее соляное озеро там же, на Эдвардс, – оно представляло собой самую длинную посадочную полосу в мире.

Вдобавок к высотным горкам мы практиковали то, что называлось «посадка с низким аэродинамическим качеством». Мы сажали самолет, почти не используя подъемную силу: перед посадкой он падал камнем вниз, то есть шел «с высоким темпом снижения» – как ракетоплан X-15. Для этого мы имитировали аэродинамическое качество X-15 на F-104, выводя двигатель на среднюю тягу на высоте семи с половиной километров и выпуская шасси и все аэродинамические тормозные устройства. Именно во время одного из таких упражнений я чуть было не расстался с жизнью – вероятно, тогда я и пережил самый рискованный миг во всех моих увлекательных приключениях.

Тогда я пилотировал двухместный «Старфайтер» с моим лучшим другом Майком Адамсом, и наш двигатель при заходе на посадку в стиле X-15 вдруг отказал. Заходить по кругу мы начали на высоте семи с половиной километров и двигались на скорости 555 километров час, снижаясь под углом в 20 градусов (для сравнения: пассажирские самолеты садятся с углом снижения около трех градусов). Выпустив шасси и закрылки, чтобы сильнее замедлить полет, мы достигли высоты в 1800 метров и уже приближались к срезу полосы, но тут и Майк, который сидел на месте наблюдателя позади меня, и я одновременно поняли, что мы снижаемся слишком быстро. Мы видели, как стремительно надвигается на нас земля и расширяется взлетно-посадочная полоса. Мы летели вниз, как кирпич.

В долю секунды – не было времени перекинуться и словом – мы оба поняли, что серьезно влипли. Мы врежемся в землю через считаные секунды. Тут мы по-разному решили, как надо поступить. Инстинкт Майка приказал ему катапультироваться, и он, вероятно, думал, что я тоже покину машину. А я решил попытаться посадить нас, довести самолет до полосы. Я задрал нос F-104 вверх, чтобы сделать так называемое выравнивание перед касанием – поставить его на дыбы, как делает утка перед приземлением, чтобы сильнее замедлить полет. И все равно удар оказался жестким; шасси отлетело, самолет заскользил на брюхе вбок с полосы, обдирая нижнюю часть фюзеляжа и мчась галопом в пустыню. Глянув вниз, сквозь дыру в полу кабины я увидел плотно слежавшуюся корку пустынной почвы и оранжевые языки пламени, начинавшие облизывать разорванный скрученный металл там, где у самолета раньше было брюхо. Мне стало ясно, что надо сейчас же убираться отсюда, и я откинул фонарь кабины. Но я не мог пошевелиться. Что-то словно пришпилило меня к креслу.

F-104 стал первой моделью самолета, в котором перед катапультированием ноги пилота принудительно фиксировались в желобах сиденья с помощью системы натяжных ремней и тросов. Это делалось в качестве меры безопасности, чтобы предотвратить бесконтрольный разброс ног при срабатывании катапульты. Почему-то этот прижим сработал, и мои ноги оказались в плену. Быстро перегнувшись и выхватив с задней стороны моего кресла пассатижи, я перекусил тросы, которые натягивали фиксирующие ремни, и пулей вылетел из кабины. Я заметил пожарные машины, которые мчались к горящему самолету, и обернулся посмотреть, как там Майк. Его не было на месте. А часть реактивного мотора от удара сдвинулась вперед, проломив задний конец кабины, и торчала там, где раньше находилось сиденье Майка. Тут я и подумал, что случилось самое плохое.

Но, глядя вдоль полосы, над которой струился раскаленный от жары воздух, я увидел, что кто-то отчаянно мне машет. Это был Майк, позади него волочился парашют. Майк рванул рукоятку катапульты прямо перед посадкой. Как оказалось, мы оба в те секунды приняли единственно верные для каждого из нас решения. Если бы Майк не катапультировался, его раздавил бы сорвавшийся с места двигатель. Если бы я попытался катапультироваться, то погиб бы: как потом обнаружилось, мое кресло случайно оставалось зафиксированным на месте и при срабатывании взорвалось бы прямо в кабине. Нам просто повезло. Как и положено после подобной аварии, нас поместили на ночь в госпиталь, хотя мы заработали лишь незначительные порезы и синяки.

– Смотрю, ты сумел выкрутиться, – заявил мне Йегер, зайдя в госпиталь, чтобы повидать нас.

Он, криво усмехаясь в духе черного юмора, протянул мне взятый из разбитого самолета кусок оплавленного алюминия, как сувенир. Когда в палату зашла Лартон, Чак все еще стоял рядом с моей койкой, рассматривая со мной кучу фотографий с места аварии. Немного погодя Лартон сказала мне, что еще не видала, как двое мужчин так стремительно прячут фотографии, чтобы не дать ей увидеть, насколько я прошел «по самому краю».

Классический способ побороть страх – как можно скорее вернуться в строй. Поэтому через пару дней я уже вновь летел по той же самой программе, дважды, и без всяких проблем. И за день до этого я вылетал на F-104 с инструктором, как и Майк: мы старались испробовать всевозможные режимы, чтобы понять, что же случилось. Но у нас не получилось разобраться. Комиссия по расследованию аварии позже выяснила, что сопло двигателя самолета оказалось дефектным и развалилось в полете, из-за чего случилась потеря тяги, чуть было не обернувшаяся нашей гибелью.

Алексей Леонов

В первый раз, когда нам позволили увидеть космические корабли на производстве в ОКБ-1 (Опытном конструкторском бюро С. П. Королёва), заветное зрелище немало меня озадачило. Я же художник, и представлял космический корабль совсем другим, как нечто стройное и аэродинамичное. Но передо мной, ровно выстроившись вдоль линии конвейера в сборочном цеху, который смотрелся как подземная станция московского метро – ярко освещенный и без окон, – стояли они. Серебристые шары. Каждый корабль находился на своей стадии сборки. Некоторые были еще пустыми сферическими оболочками. Оснащение других уже завершалось.

Какими же маленькими они казались. Помню, тогда подумал: «Они что, не могли потрудиться сделать их для нас попросторнее?» Мне было ясно, что я не смогу полететь на таком аппарате. Во мне было 1 метр и 74 сантиметра, а в корабль помещался человек ростом максимум метр семьдесят. Спускаемые аппараты делались для «Востоков» первого поколения – таких же, как тот, на котором Юрий Гагарин пролетел по орбите вокруг Земли. Меня накрыло разочарование.

Но мне тут же дали понять, что ученые и конструкторы уже работают над вторым поколением кораблей. И именно для полета на новом аппарате меня и будут тренировать. Назвали новый тип корабля «Восход». Перед ним ставились гораздо более значительные задачи. Но о чем именно шла речь, мне стало известно лишь в конце следующего, 1962 года.

А пока три других «Востока» одного за другим уносили в длительные полеты на орбиту новых космонавтов. Первым стал Герман Титов, который совершил 17 витков вокруг Земли. Тошнота и проблемы со зрением, которые ему пришлось пережить, заставили доработать системы жизнеобеспечения «Востока». Потом пришла очередь Андрияна Николаева, пролетевшего 64 орбитальных витка, а за ним – Павла Поповича, который стартовал через день после Николаева и одновременно с ним 48 раз обогнул Землю. Валерий Быковский и Валентина Терешкова, первая в космосе женщина, выполнили последний парный полет двух «Востоков» в июне следующего года. Достижение Терешковой преподносилось на официальном уровне как триумф равноправия в нашей стране. Хрущёв поздравил ее в прямом эфире и провозгласил, что «к мужчинам и женщинам в Советском Союзе отношение одинаковое».

Большинство русских считали, что женщина не должна заниматься так называемой мужской работой. Когда Терешкова после полета стала рассказывать, как легко и просто он прошел, у нас, космонавтов, аж сердце оборвалось. Это означало потерю престижности пребывания в отряде космонавтов. Лишь десятилетия спустя вскрылось, что ее полет был каким угодно, но только не простым. Она проявила храбрость и выполнила все поставленные задачи, но у нее начались серьезные проблемы с вестибулярным аппаратом. Советская политика тотальной секретности, однако, тогда диктовала, чтобы эти факты оставались тайной. А Королёв просто заключил, что созданные им космические корабли не подходят для женщин.

Когда нас в начале 1963 года созвали, чтобы показать второе поколение космических кораблей – «Восходы», на одном из которых мне предстояло полететь через два года, нам дали необычные инструкции. Сказали, чтобы в ОКБ-1 Королёва мы приезжали в штатском. До этого мгновения никто из нас и шагу не ступал без военной формы. Мало у кого даже просто имелось гражданское пальто. На покупку гражданской одежды давался всего день. Все мы хотели приобрести по итальянскому костюму и пальто. Космонавты направились в разные магазины, чтобы найти себе что-нибудь получше, но выбор был очень невелик – на самом деле, везде продавалась одна и та же модель одежды. Когда на следующий день мы встретились, чтобы на автобусе поехать на собрание, то, увидев друг друга, расхохотались. Мы просто сменили одну форму на другую. На каждом красовалось одно и то же дорогое пальто кирпичного цвета от итальянских кутюрье.

В бюро, однако, нам все равно сказали снять пальто и выдали защитную спецодежду и бахилы. Мы вновь увидели ряд космических кораблей. Большинство из них походили на привычные «Востоки». Но два в конце ряда отличались от прочих. Там стояли более любопытные изделия. К спускаемым аппаратам крепились прозрачные воздушные шлюзы, оснащенные кинокамерами.

Пока мы изучали корабль, вошел Королёв.

– Ну что ж, товарищи, – начал он. – Давайте рассмотрим его получше.

И он дал поражающее воображение объяснение назначению воздушного шлюза.

– Каждый моряк на океанском лайнере умеет плавать в море. Точно так же и космонавт должен уметь летать в открытом космосе, – доверительно сообщил Сергей Павлович. – И не просто летать, а выполнять сборочно-разборочные операции снаружи корабля. Человек должен научиться это делать.

Королёв внимательно нас оглядел. А потом обратился прямо ко мне.

– Ну, орёлик, – сказал он, – надень-ка этот скафандр и садись внутрь. Попытайся выйти наружу через этот шлюз. До 12 часов тебе надо представить инженерам доклад о том, хорош ли, по-твоему, корабль.

Сказав это, он внезапно удалился.

Мне сразу стало жарко под воротничком. Я думал: могло ли выйти так, что Королёв выбрал меня наугад? Но я знал, что он внимательно следит за моими достижениями. Он в курсе, что я отлично разбираюсь в технике, нахожусь в отменной физической форме и силен в спорте.

Юрий Гагарин тут же повернулся ко мне и радостно поздравил.

– Все, твоя очередь, Леша, – воскликнул он, хлопнув меня по спине. – Теперь выбрали тебя.

Я внимательно оглядел кабину и понял, что между спускаемым аппаратом «Востока», с которым я был знаком, и этой новой моделью под названием «Восход» имелось немало различий. Тип спускаемого аппарата у обоих кораблей один и тот же. Но в отличие от «Востока», из которого космонавту приходилось катапультироваться незадолго до приземления с парашютом, по расположению и виду сидений было очевидно, что «Восход» спроектирован так, чтобы его экипаж мог вернуться на Землю, используя «мягкую» посадку. Кроме того, в определенных местах крепились телевизионные камеры, а еще на корабле имелась независимая навигационная система и переключатели, которые позволяли регулировать все параметры внутренней среды.

Некоторые из панелей управления, знакомые мне по «Востоку», оказались сдвинуты в другие места. Оптическую систему ориентации перенесли на 90 градусов влево. Заняв одно из сидений, я нашел комплект переключателей, управляющих камерой воздушного шлюза и космическим скафандром, прямо надо мной. Место, где размещалось управление шлюзом, оказалось особенно неудобным – я еще не раз бился об эту панель головой, пока за месяцы тренировок не привык к ее расположению. По первому впечатлению кабина корабля показалась очень тесной. Потом я узнал, что в условиях невесомости «Восход» становился просторнее и мог стать довольно уютным и надежным временным жилищем.

Когда Королёв чуть позже вернулся в компании инженеров, я тут же начал взахлеб делиться с ним первыми впечатлениями. Он остановил меня, попросив не частить и не торопиться. У нас еще есть время, сказал он, чтобы улучшить проект корабля. Вот тогда я, кроме шуток, и начал мою подготовку к полету на «Восходе-2». После того дня, чтобы изучить каждый сантиметр этого аппарата, я каждую неделю возвращался к кораблю, конструкцию которого видоизменяли. Я знал в своем корабле буквально каждый болт и гайку. Он стал моим домом. Я привык регулярно сидеть в кабине, надев скафандр без включенной вентиляции, чтобы испытать и отточить свою выносливость.

Власть, влияние и ответственность Королёва в то время почти невозможно себе вообразить. Он отвечал не только за все, что связано с космосом, но еще и за разработку некоторых ракет военного назначения. И он же курировал проектирование и испытание спутников для связи и разведки. Хотя руководящие полномочия по каждой программе Сергей Павлович делегировал заслужившим его доверие конструкторам в отдельных КБ, его собственная рабочая нагрузка оставалась огромной. Примерный советский эквивалент NASA – Министерство среднего машиностроения – начало работу в 1962 году. Но в действительности руководителем всех программ оставался сам Королёв. Я не уставал поражаться его способностям: он действовал как очень дальновидный мыслитель. Но характером Сергей Павлович отличался тяжелым. Дураков он на дух не переносил. И мог в два счета заставить замолчать кого угодно легким движением руки.

То, что личных заслуг Королёва во всех этих разных областях никто в обществе не знал, кажется, никогда его самого не волновало. Мне ни разу не показалось, что вынужденная анонимность для Сергея Павловича сродни тяжелому грузу. Его просто не интересовали такие мелочи. Если бы он стал известной фигурой, это помешало бы ему заниматься своей работой. Больше других он с пониманием относился к страху Кремля, связанному с тем, что враги Советского Союза могли бы попытаться совершить на него покушение, если бы его личность оказалась рассекречена.

В поездках Королёва повсюду сопровождал так называемый секретарь, а по сути телохранитель. Когда Сергей Павлович поехал отдыхать на Черное море, санаторий полностью отдали в его распоряжение, закрыв для прочих гостей. Какую горькую, должно быть, иронию, он усматривал во внезапной вспышке заботы к нему со стороны государства. Ведь его жизнь ничего не стоила при жестоком режиме Сталина. Тогда его отправили заживо гнить в ГУЛАГе.

Дэвид Скотт

К весне 1963 года NASA оставило позади период отправки в космос «консервных банок» – аппаратов, которыми астронавт едва мог управлять. После того как Джон Гленн стал первым американцем на околоземной орбите, Скотт Карпентер и Уолли Ширра еще дважды, в мае и октябре 1962 года, слетали на корабле «Меркьюри», и их полеты продолжались соответственно три и шесть околоземных орбитальных витков, завершаясь приводнением в Тихом океане и последующим большим торжеством. В сентябре того же года NASA подступилось к проблеме настоящего космического полета. Космическое агентство отобрало вторую группу, на этот раз из девяти астронавтов, которым предстояло летать на кораблях «Джемини» и «Аполлон».

Через полгода, в марте 1963 года, прошел слух, что NASA может собрать и третью группу, и я послал туда заявление – в общем, потому что с моей стороны таков был естественный и ожидаемый шаг. Я знал троих из группы второго набора – Фрэнка Бормана, Джима Макдивитта и Эда Уайта. Все они служили в ВВС и вышли из наших рядов, с базы Эдвардс. Действительно великолепные пилоты. Как я рассудил, если их устраивает участие в космической программе, должно быть, дело стоящее.

Тем не менее тогда бюджет NASA выглядел просто жалко. Вскоре после того, как я послал туда заявление, вышел выпуск журнала Time, где напечатали статью с фотографией Бормана и Уайта, сидящих в хьюстонском офисе, а в самой статье обсуждалось отсутствие средств на развитие программы «Джемини». Остроты всему добавляло то, что Борман и Уайт как раз сомневались, действительно ли они сделали правильный выбор, прервав карьеру в Военно-воздушных силах.

Конгресс по-прежнему не решался одобрить все запрошенное на космос финансирование, несмотря даже на еще одну значительную речь президента Кеннеди осенью 1962 года о важности для Америки исследования космического пространства. Посетив новый космодром NASA на мысе Канаверал во Флориде, он нанес визит и в Космический центр имени Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, где Вернер фон Браун строил ракеты «Сатурн», которые потом применялись для ранних испытаний космических кораблей «Аполлон» и для полетов на Луну. Завершая тур, Кеннеди, стоя в удушающей жаре плотно забитого народом стадиона в кампусе хьюстонского Университета Райса в Техасе, озвучил перед ликующей толпой свое видение места Америки в космической гонке.

– Мы рождены быть ее частью, – пообещал он. – Мы рождены эту гонку возглавить… Глаза мира сейчас глядят в космос, на Луну и планеты за нею, и мы клянемся, что увидим их не под вражеским флагом завоевания, но под знаменем свободы и мира.

– Мы выбираем идти к Луне в этом десятилетии и делать другие вещи не потому, что они просты, а потому, что они трудны, – продолжал речь Кеннеди под нарастающие аплодисменты. – Потому что этот поединок – один из тех, вызовы на которые мы готовы принять, не расположены откладывать, и один из тех, в которых мы намерены победить[47].

Толпа слушателей взорвалась овацией.

Эта пламенная речь дала старт космической гонке. Она захватила воображение всей нашей нации. Когда Джона Фитцджеральда Кеннеди избрали на пост президента тремя годами ранее, я подумал: «Плохи дела… Интересно, что этот тип Кеннеди собирается делать? Он же либеральный демократ. Кажется, страна катится в пропасть». Тогда я голосовал за Никсона. По воспитанию я принадлежал к консерваторам и был сторонником Республиканской партии. Но Кеннеди в этой речи не только продемонстрировал недюжинный талант оратора, но и проявил себя как лидер и провидец.

И все же никто пока не знал, трудно или легко будет полететь на Луну. Насколько это может оказаться сложнее, думалось мне, чем пилотирование ракетоплана? Я предположил, что NASA намерено построить аппарат, чтобы добраться до Луны, и агентству потребуются для него пилоты. Оглядываясь назад, легко понять, что советники хорошо разъяснили Кеннеди, в чем американская техника превосходила тогда советскую. Например, много значило то, что наши системы инерциальной навигации были гораздо легче и точнее, чем их советские аналоги. И потому космонавтика и стала той ареной, где президент решил показать преимущества свободного общества перед тоталитарным. Космос стал для него тем полем битвы в холодной войне, на котором он предчувствовал победу.

Прошел еще год, прежде чем Кеннеди вернулся в Техас, намереваясь воодушевить нацию новой речью, посвященной освоению космоса. Но до того, как он успел ее произнести в ноябре 1963 года в Далласе, его судьбу оборвала немыслимая трагическая гибель. Весной же этого года мы еще неслись на гребне волны оптимизма.

Тем не менее полет на Луну для очень многих виделся все еще смутным далеким будущим. Я считал, что мои перспективы – при условии, что меня возьмут в программу, а я соглашусь, – ограничивались, возможно, одним-двумя полетами в космос, после чего я продолжил бы прерванную карьеру в ВВС.

Вскоре после того, как мы отправили заявления в NASA, большую группу кандидатов пригласили пройти недельное медобследование как часть отбора. К счастью, нас уже не подвергали таким унизительным издевательствам, как те, через которые пришлось пройти участникам «Первой семерки». Когда отбирали тех парней, еще никто не знал, смогут ли живые организмы обитать в космосе, и в ходе уготованных ребятам медицинских исследований врачи влезали с приборами в каждую щель и дырку на теле. Но к нашему отбору ясно стало уже хотя бы то, что человек способен пережить полет в космос.

Тем не менее вдобавок к обычным кардиограммам, проверкам на беговой дорожке и электроэнцефалографии нам пришлось пройти испытание гипоксией: нас помещали в условия кислородного голодания, чтобы проверить, как мы такое выдержим. Кроме того, кандидатов вертели на вращающемся кресле в темной комнате, чтобы проверить, как сильно их укачает, и еще давали выпить чуть больше литра раствора глюкозы, после чего каждый час брали кровь, чтобы проверить уровень сахара. Еще нам пришлось пройти через очень неприятное впрыскивание ледяной воды в ухо, чтобы проверить, как внутреннее ухо реагирует на условия, когда его канальцы на одной стороне головы теплые, а на другой сильно охлаждаются. Ощущалось это как утрата ориентации. Мозг не мог понять, что ему делать с такими противоречивыми сигналами. У «пациента» начинали дико вращаться глаза. Так своеобразно проверялась надежность внутреннего уха, но удовольствия в этом никто не находил ни малейшего.

Потом нас помещали в сурдокамеру на несколько часов и следили за нашими реакциями. Какое-то время в сурдокамере мы работали с устройством, которое называли «потогонка» – очень хитро придуманной электронной панелью с многочисленными приборами и переключателями. Во время испытания группа врачей наблюдала за кандидатом, которому давались постепенно усложняющиеся задания по работе с этой панелью. В конце концов сложных заданий становилось так много, что все сделать правильно уже не получалось. Это вроде игры, в которой ты рано или поздно неизбежно проигрываешь. Нас прогоняли через нее, чтобы выяснить, как мы реагируем на стресс. Некоторые парни относились к этому испытанию чересчур серьезно и принимали неудачи близко к сердцу. Но я не беспокоился так, как они.

Мы встречались с психологами и психиатрами. Эти специалисты, по сути, пытались нас заставить самим догадаться, что же они хотят от нас услышать. Один их излюбленный тест был таков: предъявить кандидату чистый лист бумаги. Майк Коллинз, который тоже прошел школу летчиков-испытателей и школу аэрокосмических пилотов-исследователей на базе Эдвардс, настоящий юморист, и ему довелось участвовать в отборочных ритуалах NASA еще до нас. Тогда Майка не выбрали в астронавты, и он не преминул упомянуть, что, возможно, к этому тесту нам следует отнестись серьезнее, чем он в свою первую попытку. Когда доктора спросили его, что он видит на чистой бумажке, Майк им заявил, что определенно кучу белых медведей, спаривающихся в сугробе. Лица мозгоправов тут же недовольно вытянулись, говорил он. Еще один вариант шибко умного ответа, который я решил все же оставить при себе, мог быть таков: внимательно изучив лист бумаги, проинформировать «инквизитора», что лист, кажется, лежит вверх ногами.

Как бы вы ни старались найти подход к этим типам, сделать неверный ход было проще простого. Когда очередной психиатр стал расспрашивать меня о прошлом и упомянул мою учебу в MIT, прозвучал вопрос, нравится ли мне Бостон.

– Замечательный край, – ответил я. – Но сам я из Техаса, а там, знаете ли, люди по-настоящему открыты и дружелюбны, а вот в Новой Англии, как мне показалось, с местными трудно сходиться – они довольно холодны.

Повисла долгая пауза. Из летного опыта я знал, что ни в коем случае нельзя вызывать недовольство врачей или психологов; эти парни наделены властью моментально отстранить тебя от полетов.

– Я, конечно же, надеюсь, что лично вы не из Бостона, – немного нервно добавил я.

– Родился и вырос там, – угрожающе прорычал врач.

Тем не менее, кажется, не так уж я с ним и подставился. После обследования в Хьюстон на собеседования и письменные экзамены пригласили всех, кто попал в короткий список 30 кандидатов. Нам сказали: тем, кто успешно пройдет испытания, позвонит Дик Слейтон, тогдашний директор Управления летных экипажей NASA, который отвечал за отбор новых астронавтов, тренировку и подбор кандидатов в экипажи. Отвечая на его звонок, мы могли принять или отвергнуть предложение стать астронавтами.

Никто не знал, сколько человек они хотели выбрать и когда это случится. Все словно вилами по воде писано. Помню, как мы возвращались в Калифорнию из Хьюстона с моим другом Майком Адамсом, который тоже попал в короткий список NASA; по поводу него я не сомневался, что уж ему-то предложат место в программе. Большую часть поездки, как я помню, мы спорили, действительно ли так хорошо стать астронавтом. Период обучения астронавтике в MIT, безусловно, подстегнул мой интерес к космосу. Но теперь уже и Военно-воздушные силы решились развивать собственную космическую программу при помощи ракетного самолета X-15 и воздушно-космического X-20, или «Дайна-Сор», и даже строили планы на пилотируемую орбитальную лабораторию[48]. Конгресс уклонялся от финансирования программ NASA, и, возможно, надежнее было бы сделать ставку на успех ВВС. Вскоре после того, как я вернулся на Эдвардс, мне предложили место инструктора в школе аэрокосмических пилотов-исследователей, и мне казалось, что никуда не уезжать с Эдди – прекрасная идея.

Через некоторое время тем же летом я с группой летчиков с Эдвардс, среди которых были и другие ребята, попавшие в короткий список NASA, отправились в турне по школам летчиков-испытателей Германии и Франции. Когда мы жили в одном из отелей ФРГ, прокатился слух, будто Слейтон начал обзванивать кандидатов. В вечер, когда я это услышал, то вновь всерьез задумался, так ли мне хочется уходить в NASA, если мне предложат такую возможность. Я решил обсудить все с одним из вышестоящих офицеров и почти ночью явился к командиру школы, чтобы услышать его совет.

Он ни капли не сомневался.

– Если вам предложат, соглашайтесь, – заявил командир. – Соглашайтесь.

«Хм, ладно», – подумалось мне. После этого я решил поговорить с врачом эскадрильи, молодым умным доктором, которого я немало уважал. С ним я поделился своим переживанием.

– У меня проблема, – признался я сходу. – Я не знаю, что мне делать. Я действительно запутался и не могу понять, как же поступить.

– Хорошо, – сказал он. – А чего вы хотите сами?

– Думаю, что не хочу покидать Эдвардс.

– Ну тогда вам не нужно покидать Эдвардс.

Вот черт. Я услышал два различных мнения. Два уважаемых мной человека посоветовали мне полностью противоположное. Я чувствовал боль, настоящую боль. В ранние утренние часы я сидел на кровати в отеле, думая, что же скажу, если раздастся тот самый телефонный звонок. Если оставлю базу Эдвардс, значит, покину мир Чака Йегера – тот мир, о котором я мечтал с самого детства. Я разрывался между двумя великолепными, многообещающими возможностями. По сути, будущее выглядело неплохо. Это вроде шахматной игры. Следовало решить, какой фигурой и куда пойти.

В итоге Дик Слейтон так мне и не позвонил. На следующее утро я спустился к стойке дежурного в отеле и нашел там одного из наших парней, Теда Фримена, который стоял, широко улыбаясь.

– Нам пришел приказ, – сияя, сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Спроси парня за стойкой, – ответил Тед. И точно, у дежурного меня ждало письмо. Я немедля разорвал конверт. Приказ формулировался кратко, но недвусмысленно: «В трехдневный срок явиться в Хьюстон. Вы переподчиняетесь NASA».

Так что мне даже не пришлось решать, становиться астронавтом или нет. Все решили за меня.

Не могу отрицать, что я был доволен, ужасно доволен тем, что вошел в число 14 мужчин, отобранных в третью группу астронавтов. И я так и не понял, почему мой добрый друг Майк Адамс не получил эту привилегию вместе со мной. Но он остался пилотом на базе ВВС Эдвардс и сделал там великолепную карьеру, в том числе и с полетами на X-15.

Важно подчеркнуть, что не знаю, что сказал бы в ту ночь, спроси меня кто-нибудь прямо, хочу ли я стать астронавтом в NASA. Наверное, согласился бы. Но случилось то, что случилось, и я просто стал упаковывать чемоданы, чтобы отправиться в Хьюстон.

Алексей Леонов

Интересные новости. Американский журнал Life написал, что выплатил за три года 500 000 долларов группе из первых семерых астронавтов США, отобранных в 1959 году, за привилегию печатать их интервью. У нас тогда зарплата составляла около 50–60 рублей в месяц до вычета партийных взносов. Тогда не существовало официального обменного курса, и владение долларами в СССР считалось абсолютно незаконным, но на черном рынке за доллар давали около 60 копеек; так что наши зарплаты были эквивалентны примерно 100 долларам в месяц.

Я внимательно следил за всеми изменениями в американском отряде астронавтов. В научных журналах США выходило много богатых на детали статей о национальной космической программе, и разведка регулярно нам докладывала о содержании этих материалов на инструктажах. Так мы получали своего рода заблаговременные уведомления о том, кто у американцев летит следующим и в чем заключается задача очередного полета.

Если говорить о менее серьезных вещах, то меня удивляло и поражало то, что я читал о жизни астронавтов в многочисленных статьях журнала Life: сперва о первой семерке астронавтов «Меркьюри», затем о тех девяти парнях, которых отобрали в 1962 году, а потом и о новой группе следующего года из 14 человек. Я знал их имена и фамилии, сколько у каждого из астронавтов детей. В журнале бесконечно публиковались фотографии этих пилотов вместе с семьями в расслабляющей обстановке просторных квартир и оснащенных по последнему слову техники домов.

Мы немного завидовали. О нас, отряде космонавтов, и о наших семьях государство заботилось. У большинства из нас уже появились маленькие дети. Моя дочь Виктория родилась вскоре после полета Юрия Гагарина. У самого Юры тоже была маленькая дочка, и мы много времени проводили вместе семьями. Отряд космонавтов выступал как хорошо спаянная группа. Мы все решали коллективно.

Долго спорили о том, какое жилье следует построить для нас в Звездном Городке. Идею, что космонавты должны жить в индивидуальных жилых домах, отвергли. Вместо этого мы выбрали коллективную жизнь в советском стиле в двух сомкнутых высотных многоквартирных зданиях с расположенным тут же банкетным залом для встреч и других празднований. Мы словно бы думали, что навеки останемся молодыми и так и продолжим жить плечом к плечу, как студенты вуза.

Насчет дисциплинарной политики в отряде мы тоже решали сами. Регулярно у нас проходили собрания, и почти с самого начала мы приняли непреклонное решение: если кто-то из космонавтов нарушит строгие правила дисциплины, нужные для достижения целей нашей программы, он должен покинуть отряд. И вскоре пришло время испытать нашу решимость в деле.

Как-то вечером космонавты Григорий Нелюбов, Марс Рафиков, Валентин Филатьев и Иван Аникеев засиделись за выпивкой в маленьком ресторане на железнодорожной станции Чкаловской. Пить строжайше запрещалось. Чем сильнее они напивались, тем развязнее себя вели и громче спорили друг с другом. В конце концов они затеяли драку с официантом, и начальнику станции пришлось позвонить в местную воинскую часть.

– Так, ребята, пора завязывать и собираться домой, – сказал космонавтам офицер из части, стремясь разрядить обстановку.

Нелюбов в ответ взорвался:

– Заткнись! Это не твое дело!

Оказалось, что он неправильно выбрал, кому нахамить: офицер был старше Нелюбова по званию.

– Если не извинитесь передо мной к девяти часам утра, вы крупно влипли, – пообещал Григорию офицер.

На следующее утро всех четверых вызвали в кабинет начальника центра подготовки. Выяснив, что случилось, мы немедленно решили провести тем же вечером свое собрание. Оно длилось недолго. Мы проголосовали. Все, кто был за то, чтобы четверо виновников ушли из отряда, подняли руки. Решение было единогласным: «за» проголосовали даже сами провинившиеся. Нам было грустно в тот день. Эти пилоты высшей квалификации успешно прошли строжайший отбор. Но все они отправились служить обратно в ВВС.

Судьба двоих из них сложилась странным и печальным образом. Как-то ночью на вечеринке у Аникеева кто-то похитил из кармана ключи от машины. Воры забрали его автомобиль и, пытаясь побыстрее скрыться, задавили кого-то насмерть. После этого похититель вернул ключи в карман Аникеева. Ивана арестовали и отправили в тюрьму, где он провел год, пока не выяснилось, что он невиновен. Но после освобождения он уже к полетам не вернулся.

Еще трагичнее доля Нелюбова. Покинув отряд космонавтов, Григорий служил летчиком-испытателем в поселке Черниговка на Дальнем Востоке. Там он тоже нарушал дисциплину. Как-то зимней ночью Нелюбов шел вдоль железнодорожных путей в метель, подняв воротник шинели, чтобы защититься от ветра и снега. Он не услышал, что сзади приближается товарный поезд. Балка, торчавшая из вагона, ударила Григория по голове, и он погиб на месте. Дважды я ездил на его могилу в те далекие края. Его смерть стала настоящим горем.

Тем не менее, когда четыре космонавта ушли из отряда, времени горевать у нас не оставалось. Обстановка держала в напряжении. Мы готовились в очень плотном графике, и для тех, кто не мог выдержать темп, места не оставалось.

Во время короткого перерыва в один из дней интенсивных тренировок в Звездном Городке в ноябре 1963 года я включил радио. Главная новость дня: убит президент США Джон Ф. Кеннеди. Позже в тот же день я увидел по телевизору кошмарные кадры, как в голову Кеннеди попадает пуля. Многие советские люди переживали его гибель, нашлись и те, кто принес траурные венки к дверям американского посольства в Москве. Я тоже сделал это.

Кеннеди уважали как великого государственного деятеля. Помню, как подумал, что космическая программа США может скакнуть вперед после его смерти, поскольку американцы решат воздать долг памяти погибшему лидеру, претворив в жизнь его план отправить человека на Луну до того, как истечет десятилетие.

В основном же мной тогда владело ощущение, что Америка – какое-то преступное государство. Если такое убийство может случится средь бела дня несмотря на все меры безопасности, подобающие главе сверхдержавы, значит, страну начисто захватили гангстеры. Я тогда даже и предположить не мог, что всего через несколько лет едва не погибну сам, когда кто-то попытается убить главу нашего государства.

Дэвид Скотт

22 ноября 1963 года (шел последний месяц перед тем, как я закончил службу на авиабазе Эдвардс и перешел в NASA) я приехал на завод фирмы Boeing, изготавливающий космический планер X-20 «Дайна-Сор». В этот день нам сказали, что президент Кеннеди стал жертвой политического убийства. В первый миг я испытал сильнейшее потрясение. Я думал, что президента надежно защищают. Ничего подобного не случалось на памяти живущих поколений моей страны, но на деле это убийство стало лишь первым в череде преступлений, которым предстояло произойти в те годы.

Когда прошло потрясение, осталось ощущение потерянной надежды и невыполненного обещания. Кеннеди за три года пребывания на посту зарекомендовал себя активным и популярным президентом. Хотя я за него даже не голосовал, но привык видеть в нем хорошее и уважать его работу на благо страны. За три года случилось множество удивительных событий. Америка шла вперед семимильными шагами и в развитии общества, и в развитии техники. Во всем чувствовался прогресс: наше государство выглядело лучше с каждым днем. Его богатство и технологическая вооруженность вышли на крутой подъем – появлялись спутники, ракеты, космические корабли. Кеннеди лучше, чем кто-либо, мог создавать вокруг космоса атмосферу романтики. Он единолично поддерживал NASA, успешно захватывал воображение общественности. Его энтузиазм и абсолютная, непреклонная решимость убедили многих американцев в том, что мы обязательно выиграем гонку к Луне.

Но выстрелы, раздавшиеся в Далласе, словно бы заставили страну со скрежетом остановиться. Тогда я не очень много размышлял о том, как повлияет это событие на космическую программу, которая уже начала жить отдельной жизнью. Конгресс в конце концов сыграл в пользу NASA и одобрил финансирование для развития программы агентства. Однако бюджет пересматривался ежегодно, и нашей организации нельзя было терять поддержку Конгресса и президента. После убийства Кеннеди вице-президент Линдон Б. Джонсон немедленно вступил в должность. К счастью, он оказался горячим сторонником NASA и ему удалось объединить различные аспекты политики Кеннеди в отношении космонавтики. Программе суждено было продолжиться. Но в тот ноябрьский день словно бы на миг замерла стрелка часов – и для меня, и для каждого американца. Прервав все рабочие совещания, мы быстро собрались и уехали на Эдвардс.

Как и все, я наблюдал похороны Кеннеди по телевизору. Это событие приняло колоссальный масштаб. Когда Джонсон дал космодрому NASA название «Космический центр имени Кеннеди» и переименовал мыс Канаверал в мыс Кеннеди, меня это очень тронуло. Однако вскоре всплыли различные спекуляции и теории заговора, сгустившие атмосферу недоверия к Советскому Союзу (ведь даже после того, как комиссия Уоррена окончательно заключила, что убийца Ли Харви Освальд действовал в одиночку, тот факт, что он недолго жил в СССР, заставил многих полагать, что сконцентрированные в Москве темные силы все-таки имели какое-то отношение к убийству Кеннеди).

Уже очень скоро я с семьей переехал в Техас, чтобы начать тренироваться по программе NASA. Нация все еще пребывала в унынии после трагической смерти Кеннеди, но уже после нашего прибытия в Хьюстон в январе 1964 года в самом воздухе, казалось, разлилось предвкушение.

Все здесь лучилось новизной. Обширный комплекс Центра пилотируемых полетов все еще строился в заболоченной местности километрах в сорока южнее Хьюстона. Место прилегало к соединявшейся с Мексиканским заливом лагуне Клир-Лейк, то есть «чистое озеро», которое на поверку оказалось довольно грязным. Вся прилегающая область за несколько лет до этого пострадала от удара урагана Карла, и везде царили запустение и разруха. Оставалось несколько крупных дубов, но в основном все просторы зарастали низким кустарником. А Центр, как его стали потом называть, становился похож на новенький кампус колледжа – с аккуратно подстриженными лужайками, новыми строениями и хорошими автодорогами. Новые жилые районы вырастали вдобавок к уже построенным комплексам Тимбер-Коув и Эль-Лаго, в которых жили многие участники «Первой семерки» и второй группы из девяти астронавтов NASA. Один из таких, построенных на всякий случай новых районов под названием Клир-Лейк-Сити, и стал тем местом, где большинство участников нашего набора сняли себе жилье.

Как только мы появились в Хьюстоне, тем из нас, кто раньше служил в вооруженных силах, пришлось избавиться от привычной военной формы и выходить на работу в штатском. Для таких, кто, как и я, не мыслил себя без военной карьеры, это стало по-настоящему крутым поворотом в жизни, чуть ли не актом отступничества. Но при этом мы испытывали воодушевление, что сумели найти свое место в космонавтике, и, конечно, старались поближе познакомиться друг с другом. Впервые как единая группа мы собрались лишь на пресс-конференции NASA в Хьюстоне, на которой представляли третий набор астронавтов. Каждый из нас немного рассказал о своем прошлом. Некоторые из парней, например, Дик Гордон, прежде служили во флотской авиации. Клифтон Кёртис Уильямс пришел из корпуса Морской пехоты. Другие, такие как Расти Швейкарт и Уолт Каннингем, раньше служили в ВВС, но, подав в отставку, работали в гражданском секторе.

Вскоре после общего знакомства мы собрались на большую вечеринку в доме Дика Гордона в Клир-Лейк-Сити. Вечер был великолепный, подали много разнообразных блюд, и все мы впервые смогли вместе отдохнуть. С нами пришли жены, некоторые из них уже друг друга знали. Пока они обсуждали, как обустроить семейную жизнь на новом месте, мы слушали рассуждения Дика о том, что нас может ждать в перспективе космической карьеры.

Улыбчивый почти по любому поводу Дик в те первые дни выбился в «неформальные лидеры» нашей группы. Он близко дружил с Питом Конрадом из второго набора, который стал астронавтом на год раньше, и поэтому мог поделиться с нами позаимствованными от Пита знаниями. Мы обсудили то, что нам придется делать в предстоящие месяцы начальной подготовки, и перспективы «взлета» программы «Джемини». До первого пилотируемого полета «Джемини» оставался еще год, а «Аполлон» существовал пока лишь на бумаге. Всех нас удивляло то, зачем же нас столько отобрали. Ведь на «Джемини» предстояло летать экипажам из двух человек, а программа «Аполлон» представлялась еще очень далекой перспективой. В тот вечер мы общались друг с другом как близкие друзья. Мы знали, что будем соревноваться друг с другом за право лететь в космос, но нам казалось, что с самого начала сможем крепко подружиться и остаться друзьями.

Между теми из нас, кто служил пилотами Военно-морских и Военно-воздушных сил, шло некоторое незлобное соперничество. Мы шутили над флотскими летчиками – что они привыкли заходить на посадку на малой скорости и жестко сажать самолет на палубу авианосца и что они не могут приземлиться, не громыхнув. А они в ответ шутили над нами, парнями из ВВС, – что мы привыкли плавно садиться на большой скорости и что нам никакой взлетно-посадочной полосы для наших «птичек» не хватает. Но именно в тот первый год в Хьюстоне мы тесно сблизились как команда, общаясь и активно выстраивая связи.

С тех пор как наши имена стали всем известны, каждый житель городка в окрестностях Хьюстона, где мы обитали, просто с ног сбивался, стараясь обеспечить нам самые лучшие условия. Они нас поддерживали даже больше, чем мы могли выдержать. Хотя ажиотаж, сопровождавший первую семерку астронавтов для «Меркьюри», уже утих, в космопроходцах все равно видели знаменитостей.

Каждый банк желал открыть астронавту счет. Автодилеры мечтали продать нам свои автомобили. Для «Первой семерки» было важно, чтобы у каждого из них была крутая машина, и они так и разъезжали туда-сюда в «шевроле-корветах». Но я перевез свой «Мерседес 190 SL» из Европы. У нас с Лартон уже родилось двое детей (сын Дуглас появился в семье в октябре 1963 года), поэтому мы дополнительно купили более сдержанный «Шевроле» с кузовом «универсал».

Нашей первой и основной задачей, однако, было найти место, где нам жить. Эту проблему я обсуждал с Тедом Фрименом, который на базе Эдвардс работал инструктором и со мной входил в третий набор, и с Эдом Уайтом из второй группы, которого мы с Тедом знали тоже по службе на Эдвардс. Эд жил в приятном домике в квартале Эль-Лаго. Он рассказал нам о новой отведенной под застройку области прямо к югу от Центра пилотируемых полетов, в районе небольшого рукава, продолжающего лагуну Клир-Лейк, под названием Нассау-Бэй. Там уже вырубали лес, готовя территорию к строительству домов. Дорог туда еще не проложили, но мы с Тедом, съездив на место, решили, что оно выглядит неплохо. Мы оба выбрали себе по участку и наняли архитектора, чтобы спроектировать дома. С Лартон мы решили, что построим одноэтажный дом в стиле ранчо, в форме буквы L, в котором будет три спальни, большая гостиная с высоким потолком и уютный задний дворик. Для нас это стало большим шагом вперед по сравнению с простецким жильем, в котором мы ютились на базе Эдвардс.

Больше в Нассау-Бэй не было практически ничего, разве что продуктовый магазин. А Хьюстон находился слишком далеко, чтобы ездить туда все время. К тому же поначалу работала лишь маленькая школа для детей, которых у астронавтов нашей группы было весьма много, например, только в семье Дика воспитывали шестерых. Но постепенно район развивался, и в конце концов у нас открылся даже маленький яхт-клуб с бассейном. Многие из переехавших сюда работали на NASA, хотя этот участок агентству не принадлежал, но многие новые жители никак не относились к космической программе, что порождало чувство приятного разнообразия. Кое-кто из наших соседей работал в компании IBM или университете. Многие семьи прирастали детьми, и нам было с кем подружиться и наладить контакты. Мало кто из новых астронавтов жил раньше в собственном доме, чаще просто обитали где-нибудь недалеко от военных баз, так что переживаемые нами изменения ощущались как довольно радикальные.

Почти сразу, как мы прибыли в Хьюстон, журнал Life подписал с нами эксклюзивный договор. Еще с конца 1950-х журнал располагал таким контрактом на право публикации статей о личности и делах астронавтов. «Первой семерке» предлагали крайне выгодные условия, но к нашему появлению на сцене сумма гонорара значительно снизилась и составляла, насколько помню, около 10 000 долларов в год. Тем не менее, тогда это считалось серьезными деньгами. Когда я устроился работать в NASA, то получал зарплату капитана ВВС, и все то время, пока я участвовал в космической программе, Военно-воздушные силы продолжали мне ее выплачивать. Каждый из нас получал жалование согласно воинскому званию, а штатские специалисты – согласно позиции в «табели о рангах» гражданской службы, которую они занимали ко времени принятия в астронавты. Это означало, что у разных астронавтов зарплаты существенно разнились.

Контракт с Life не только служил хорошим денежным подспорьем, но еще и надежно ограждал нашу частную жизнь: репортеры прочих изданий не так донимали вопросами наши семьи. В предстоящие годы им пришлось привыкнуть к тому, что в один день все вокруг интересуются всем, что хоть как-то касается отца семейства, а на следующий уже никого не волнует. Например, в дни перед полетом часто бывало, что журналист и фотограф преследовали детей членов летного экипажа от дома до остановки и вообще повсюду. Как только полет заканчивался, те же репортеры бросали следить за этими детьми и переключались на других – членов следующего назначенного в полет экипажа.

Вскоре мы, «новенькие на районе», то есть астронавты третьего набора, поняли, что перед нами очередь из астронавтов первых двух групп буквально во всех привилегиях. Это касалось и выделения летного времени на самолетах T-33, имевшихся в небольшом количестве у NASA. Но как только некоторые участники «Первой семерки» стали увольняться из агентства по завершении программы «Меркьюри», мы начали подниматься по иерархии. Джон Гленн ушел одним из первых. Проведя избирательную кампанию в 1970-м, он выиграл выборы и стал представителем штата Огайо в Сенате США в 1974 году.

Одним из первых наших курсов обучения стали тренировки на выживание – нас учили, как спастись, если придется покидать космический корабль при незапланированном завершении полета. Траектории полета всех кораблей «Джемини» и «Аполлон», которые стартовали с расположенного на двадцати восьми градусах северной широты мыса Кеннеди на восток и имели расчетные районы приводнения в Тихом океане недалеко от Гавайев, пролегали так, что нам не было смысла готовиться выживать в холодном климате. Наши тренировки развивали навыки самостоятельного спасения в джунглях, пустыне или открытом океане.

Для тренировки в джунглях мы ездили в Тропическую школу выживания пилотов ВВС США в Панаме, где учились строить временное жилище и рубить пальмы, чтобы есть мякоть стволов. Надо признаться, она нам очень скоро надоела. Нас разбивали на пары, и мы отправлялись в поход на несколько дней, где учились охотиться на игуан и их готовить. Первую игуану мне удалось поймать лишь на четвертые сутки, поэтому она показалась мне необычайно вкусной. В руководстве по выживанию ВВС говорилось: «Все, что ползает, бегает, плавает или летает, служит возможным источником пищи». Насколько помню, я ограничился игуанами и пальмовой мякотью.

Курс по выживанию в море проходил уже ближе к дому. В основном мы, болтаясь на маленьком плотике по водам Мексиканского залива, учились обращаться с дистиллятором-опреснителем, с помощью которого можно, используя лучи солнца, превращать морскую воду в питьевую. Для пустынных тренировок мы ездили в Неваду и где-то в районе базы ВВС Рено устраивали бивак на равнине, где дневная температура поднималась до 55 градусов. Большую часть дня мы копали землянки, держались в тени, читали книжки и экономили воду.

Ночи в пустыне, когда становится прохладно, напротив, поистине прекрасны. Там так тихо и спокойно, а с неба светят великолепные звезды. Моим напарником в пустынной тренировке оказался Расти Швейкарт, который, как и я, окончил MIT и, можно сказать, слыл экспертом в астрономии. И еще он оказался весьма остроумным. Позже, на других наших общих тренировках, он придумал мнемоническое правило, чтобы помочь нам вспомнить по первым буквам все зодиакальные созвездия, начиная от Овна и заканчивая Рыбами: «Обычно Так: Большого Роста Любая Девушка – Вздорная Строгая Стерва; Коротышка – Веселая Развратница»[49].

Там, в ночной пустыне, мы часами искали на небе различные созвездия и разговаривали о жизни вообще, о нашей программе, о семьях, женах и детях. Расти был очень культурным парнем, без предрассудков, глубоко начитанным. Мне нравилось с ним вместе. Наши дети, примерно одного возраста, тоже легко сошлись. Через несколько лет моя дочка Трейси даже недолго питала нежные чувства к одному из парней-близнецов Расти, что заставляло нас улыбаться. Кажется, им тогда всем было лет по девять.

Закончив начальные тренировки на выживание, мы какое-то время ездили по стране, посещая конструкторские и производственные организации различных фирм на правительственном подряде, занимавшихся разными направлениями космической программы. Главным подрядчиком по проектированию и изготовлению космических кораблей «Меркьюри» и «Джемини» выступала фирма McDonnell Douglas, или, как мы ее называли «Макдак», которая базировалась в городе Сент-Луис, штат Миссури. Кроме того, мы побывали в Космическом центре имени Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, чтобы увидеть, как собирают и испытывают ракеты-носители, а еще посещали космодром на мысе Кеннеди – там мы изучали пусковые комплексы.

Возвращаясь в Хьюстон, мы обучались обращению с разными системами космических кораблей, а учили нас приходящие инженеры-разработчики. Вдобавок каждому астронавту «присвоили» особую предметную специализацию в одном из направлений развития космической программы, чтобы по вопросам по данной области выступал от имени отряда. Моя учеба в MIT нашла продолжение в том, что меня назначили «ответственным» за системы наведения и навигации. Кроме того, мы немало времени проводили в учебном классе, изучая различные дисциплины – от астрономии до теории реактивного движения, цифровых компьютеров и даже геологии. На вводном уроке по этой науке мы нашли на столах по коробке с различными камнями. Потом мне попался выдающийся учитель, которому удалось привить мне любовь к геологии, но тогда, в первый раз я скучал на задних рядах и болтал с Чарли Бассеттом о том, когда же нам наконец выделят летное время.

Все время, пока астронавты занимались по программе, они летали на мощных, скоростных реактивных самолетах, потому что требовалось поддерживать летное и пилотажное мастерство. Я в этих полетах находил наивысшее удовольствие и старался летать как можно больше.

В дополнение к четырем-пяти тренировочным реактивным T-33, которые NASA арендовало у ВВС, у агентства была еще и пара истребителей F-102 с дельтовидным крылом – и на них-то мы все и хотели летать. Это были прекрасные машины с особым фюзеляжем, который из-за формы прозвали «бутылка из-под колы»: он сужался в средней части самолета, чтобы снизить лобовое сопротивление на высоких скоростях и помочь преодолевать звуковой барьер.

Одноместный истребитель-перехватчик F-102 предназначался для фронтовой авиации, и получить право на нем летать могли только те астронавты, у кого был опыт пилотирования такого аппарата. И во время службы в Европе, и на базе Эдвардс я летал на каждом типе истребителей из «сотой» серии, то есть F-100, F-101, F-102, F-104 и F-106. Поэтому заработал право летать на F-102 в NASA. И Чарли Бассетт тоже. Он стал моим лучшим другом, и мы здорово летали вместе.

Как и все астронавты из военнослужащих, я служил в NASA по особой трехгодичной командировке. Так тогда диктовала политика военного ведомства. Я думал, что слетаю в космос и вернусь к обычной службе в Военно-воздушных силах, но вскоре после того, как я стал астронавтом, политика изменилась. Когда стало ясно, что космонавтика – более сложное дело, чем ожидалось, нас всех приписали к NASA на неограниченное время. Более того, агентству в конце концов пришлось набрать еще две группы астронавтов для полетов на «Аполлонах», поскольку людей в программу потребовалось больше, чем предполагалось изначально.

Когда нам объявили о постоянном назначении на работу в NASA, я еще несколько раз испытал приступ ностальгии по авиабазе Эдвардс. Но теперь, в Хьюстоне, я уже с головой погрузился в космонавтику.

Глава 4

Попутный солнечный ветер

1965

Майор Алексей Леонов

КОСМОДРОМ БАЙКОНУР, ТЮРА-ТАМ, КАЗАХСКАЯ ССР

Условия на космодроме Байконур в бесплодных степях Казахстана в Центральной Азии были в начале космической эры суровыми настолько, что проверяли на прочность каждого. Пустыня, в которой разместился полигон размером свыше 5000 квадратных километров, кишела змеями, скорпионами и ядовитыми пауками. Однажды я увидел, как молодого капитана-техника укусил ядовитый паук. Он потерял сознание и умер за считаные минуты. Мы ничего не могли сделать.

Резкие погодные контрасты местности вряд ли учитывались, когда здесь строили жилье для космонавтов, где те смогли бы проводить дни перед полетами, и для инженеров-конструкторов, которые находились на космодроме постоянно. Кирпичные многоквартирные и маленькие индивидуальные дома строились по московским спецификациям. Годы спустя начальник строительства космодрома получил высокую государственную премию. А я бы его сурово наказал.

Зимой при ураганном ветре температура падала ниже 40 градусов мороза. Когда таяли снега, неумолчные ветра швыряли песок на дома так яростно, что хоть мы и затыкали тряпками и полотенцами все щели в окнах и дверях, но мелкая пыль и песок проникали повсюду: в одежду, в глаза, в еду. В самые жаркие месяцы лета, когда столбик термометра взбирался на отметки 40–50 градусов, зной стоял такой, что по ночам нам приходилось заворачиваться в мокрые простыни, чтобы понизить температуру тела. Влага привлекала в комнаты и насекомых.

Постепенно жилые и производственные постройки на Байконуре улучшались. Но первых космонавтов командировки сюда по-настоящему выматывали. Решение расположить космодром именно здесь, в более чем 2000 километрах к юго-востоку от Москвы, в 150 километрах восточнее Аральского моря и в 700 километрах от Ташкента, диктовалось логикой. Близость стартовой точки к экватору придает взлетающей ракете повышенный импульс в нужном направлении: Земля вращается с запада на восток быстрее всего по линии экватора и объект, стартующий отсюда, приобретает дополнительную скорость.

Космодром находится не в городке Байконуре, хотя все его знают именно под таким названием. Космодром располагается в 300 километрах юго-западнее города, рядом с небольшой железнодорожной станцией Тюра-Там (такое географическое отклонение появилось намеренно, чтобы ввести в заблуждение западные разведки). Но мы знали, что американские самолеты-шпионы наподобие того, на котором летел Гэри Пауэрс, кружили над этой местностью, пытаясь определить точное расположение пусковых установок и ракет.

Удаленное расположение в малонаселенной местности означало и то, что Байконур считался самым безопасным местом в случае какой-нибудь аварии. И аварии происходили. Взрыв ракеты Р-16 осенью 1960 года, погубивший 165 человек[50], мог бы стать куда худшей катастрофой, случись он в более густонаселенных местах.

Через четыре года после этой аварии наша космонавтика не только полностью оправилась, но и пошла от вершины к вершине. После полета Гагарина и пяти полетов кораблей «Восток», каждый из которых бил новый рекорд, мы успешно запустили первый из новых «Восходов» в октябре 1964 года. Этот космический корабль совершил шестнадцать витков с тремя космонавтами на борту, вызвав на Западе зависть и восхищение тем, что нам удалось построить многоместный космический аппарат.

К тому времени США успели лишь добиться нескольких запусков по одному астронавту за раз на кораблях «Меркьюри» первого поколения. «Восход» первоначально строился как двухместный. Но послав на доработанном его варианте на орбиту трех человек, мы вырвались на шаг вперед в космической гонке.

Моя миссия в полете другого «Восхода» весной 1965 года заключалась в том, чтобы позволить историкам занести в анналы еще одно важнейшее достижение: первый выход человека в открытый космос.

К этому я два года интенсивно готовился в паре с моим командиром экипажа Павлом Ивановичем Беляевым. Паша был моим самым близким другом в отряде космонавтов, если не считать Юрия Гагарина. Среди руководства нашлись те, кто хотел назначить командиром экипажа Евгения Хрунова: врачи были против кандидатуры Беляева из-за давнего перелома ноги, полученного во время прыжка с парашютом. Но я настоятельно «пробивал» кандидатуру Паши, которого считал способнее Хрунова. С Павлом я работал больше, доверял ему. В конце концов высшие круги согласились со мной, хотя Евгений Хрунов затаил некоторую обиду.

Кроме интенсивной подготовки к пилотированию и навигационным работам с кораблем, наши предполетные репетиции на «Восходе-2» заострялись на всех этапах до, во время и после моего выхода в космос. Сам выход по плану должен был продлиться 10–15 минут. Но процесс входа в воздушный шлюз, операций в нем перед выходом в космос и последующее возвращение внутрь корабля занимали больше часа. Каждую секунду упражнений приходилось проводить в невесомости, что отнимало много времени и сил.

Способа имитировать невесомость в какой-нибудь лаборатории на земле не существовало, и нам приходилось тренироваться в особо доработанном самолете КБ Туполева Ту-104, который на скорости 1000 километров в час выполнял серию горок по параболе. При таких условиях в самолете можно испытать невесомость подобно космической, но длительностью всего около 30 секунд за раз, тогда, когда самолет начинает резко наклонять нос вниз, – это похоже на то, что испытываешь, проскакивая на большой скорости через горбатый мостик, но куда сильнее. Но в таком режиме невесомость возникала в краткие и отстоящие друг от друга секунды. А имитировать нам требовалось целый час и пятнадцать минут, затрачиваемых на то, чтобы мне выйти из корабля, выполнить работу в открытом космосе и вернуться в воздушный шлюз. И это значит, что требовалось 200 крутых подъемов и спусков на Ту-104, во время которых создавалась невесомость.

Кроме того, мы практиковали действия для любой мыслимой нештатной ситуации, в том числе и на случай, если потеряю сознание в открытом космосе. Все серьезно опасались, что так и случится, потому что за пределы корабля еще никто не выходил и никто не знал, как все пройдет. Если бы такое произошло, то Паше пришлось бы тоже выходить за борт, чтобы меня спасти. Тренировки на такую нештатную ситуацию так сильно физически изматывали, что у командира дублирующего экипажа случился микроинфаркт и на его место пришлось найти другого космонавта[51].

Совсем незадолго до тех событий на политическом небосклоне нашей страны произошли важные изменения. В тот самый день, когда «Восход» вернулся с орбиты, – 13 октября 1964 года – членам его экипажа позвонил Никита Сергеевич Хрущёв, отдыхавший на крымском курорте, чтобы поздравить их с успешным завершением полета. Всего через несколько дней Хрущёва вызвали в Москву и там сместили с должности. Лишив власти, Хрущёва выгнали на пенсию, а на посту Первого секретаря ЦК КПСС его сменил Леонид Ильич Брежнев. Замена политического лидера почти не повлияла на космическую программу. Хотя Хрущёв поначалу не был большим энтузиастом исследования космоса, со временем он понял, какой огромный политический капитал приобретает страна на волне нашего изначального превосходства в космосе. За это космонавтика заслужила его безоговорочную поддержку. Брежневу предстояло продолжить тот же курс.

Несмотря на мощное стремление как можно скорее добиться новых достижений, правила требовали, чтобы перед особенно рискованными космическими экспедициями испытывали технику в беспилотном режиме. «Восход-2» был именно такой экспедицией. Поэтому за три недели до нашего планируемого старта, в середине марта, с Байконура отправился на орбиту беспилотный прототип нашего корабля[52]. И он взорвался.

Взрыв случился, когда из-за путаницы посланных с Земли сигналов сработало встроенное в аппарат устройство самоуничтожения. Оно стояло на беспилотном корабле на случай, если космический корабль потеряет управление и начнет снижаться над густонаселенными областями. Когда это случилось, Паша и я, наши дублеры и бо́льшая часть главных конструкторов и инженеров, занятых по программе, включая, естественно, и Главного Конструктора Сергея Павловича Королёва, уже находились на Байконуре.

Королёв приехал в гостиницу ко мне и Паше уже через несколько часов после взрыва. Он выглядел изможденным и усталым. Сергей Павлович болел: он страдал от высокой температуры из-за воспаления легких. Но ничто не могло его остановить: он рвался встретиться с нами, чтобы убедить в безопасности предстоящего полета. Мы увиделись поздним вечером. Королёв присел с нами за стол и рассказал о стоящем перед нами нелегком выборе.

– Все данные с беспилотного запуска потеряны, – признался он. – У нас остался только один «Восход», который сейчас готов к старту. И это ваш корабль. Если используем его, запустив в беспилотном режиме, чтобы проверить оборудование для твоего, Леша, выхода в космос, то ваш собственный полет придется отложить на год, пока не будет готов космический корабль на замену. Что думаете?

– Решать вам, – продолжил Королёв. – Я не могу вам сказать, как лучше поступить. Правильный ответ не написан ни в каком учебнике. Ничто не может подготовить вас к тому, что ждет в полете. Риск есть, в этом нет сомнений. Решать вам.

После этого он, хитрец, добавил, что, по его мнению, американцы готовят своего астронавта Эда Уайта к выходу в открытый космос в мае. Сергей Павлович знал, как разжечь в нас азарт к соревнованию. Должно быть, он не сомневался, что мы ответим. Мы не хотели потерять год. Мы были на пике наших физических возможностей. В тот февральский вечер 1965 года нас переполняла уверенность в себе. Мы чувствовали себя непобедимыми. И мы сказали, что готовы лететь, несмотря на риск.

* * *

Хотя давно уже стало известно, что мне предстояло выйти в космос, а Паше – пилотировать «Восход-2», но нас не утверждали как основной экипаж экспедиции, пока до плановой даты запуска не осталась неделя. Официальная отборочная комиссия, состоявшая из политических руководителей и генералитета, собралась в Москве, чтобы рассмотреть результаты экзаменов и проверок, которые мы проходили несколько последних дней. Когда комиссия подтвердила, что именно нам выполнять исторический полет, я испытал прилив гордости. Но еще почувствовал и огромную ответственность. Я знал, что не мог бы тренироваться усерднее и упорнее, чтобы лучше подготовиться к полету, но я постоянно спрашивал себя, хватит ли мне сил и спокойствия закончить его так, как нужно.

Моя жена Светлана стала бы сильно переживать, если бы узнала, что мне предстоит делать в полете, поэтому я ей не сказал, что меня ждет прогулка в космосе. Мы, космонавты, не обсуждали дома нашу работу. Все, что знала жена, так это то, что нам предстоит сложная и небезопасная экспедиция. За сутки перед запуском я поговорил со Светланой по телефону. Я знал, что ее и нашу маленькую дочку Вику поддержат жены и члены семей других космонавтов, когда она будет следить за полетом из дома.

Женам не разрешали ехать с нами на космодром. Точно так же им нельзя было появляться и в Центре управления полетами, который вначале размещался в крымской Евпатории, а позже – под Москвой. Этот запрет ввели по соображениям секретности и потому, что среди космонавтов считалось дурным знаком перед полетом увидеть женщину, непосредственно не участвующую в программе. Такое суеверие довольно распространено в военных кругах, например подводники верят, что женщина на борту подводной лодки – к беде. Наши дети так мало знали о том, чем мы занимались, что, когда в детском садике друзья спросили маленькую Вику, на каком космическом корабле летал ее отец, она ответила:

– Ну, на автобусе, конечно.

Она видела только, как военный автобус забирал нас каждое утро у подъезда, и решила, что именно он и отвозил нас в космос.

К вечеру 17 марта 1965 года мы были готовы к полету. Немногочисленные личные вещи, которые нам разрешили взять с собой в полет, уже поместили на борт корабля: в моем случае – небольшой блокнот для эскизов и набор цветных мелков. Я намеревался зарисовать то, что увижу в космосе, если выпадет хоть одна свободная минута.

Еду для нас тоже погрузили в корабль, упаковав в пластиковые пакеты и металлические тубы; с нами летели порезанный мелкими кубиками сыр, борщ и сок черной смородины. Еще я попросил небольшую порцию харчо, острого грузинского супа с рисом, мясом, луком и чесноком. Но в последний миг потребовал, чтобы бо́льшую часть еды заменили дополнительными патронами к пистолету. Какой смысл в том, чтобы тащить много еды в полет, который по плану должен продолжаться лишь сутки? Гораздо полезнее иметь для самозащиты больше магазинов с патронами, если корабль приземлится там, где много диких зверей.

Потом Паша и я последовали обычаю, который зародился четыре года назад, когда Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе. Традиция требовала, чтобы космонавты, которые собираются в полет, провели последнюю ночь перед ним не в гостинице на Байконуре, а в маленьком домике, где Гагарин и его дублер Титов ночевали перед историческим полетом. В ту ночь я лег спать в кровати Юрия, а Паша занял ту кровать, где когда-то спал Герман Титов.

Всю ночь за нами следили врачи, чтобы убедиться, что мы спим хорошо. Это очень докучало. Попробуйте-ка спать, если знаете, что за вами следят. Наутро я чувствовал себя так, будто и глаз не сомкнул, но доктора сказали, что сон мой был глубоким. После небольшой медпроверки нас с Пашей признали годными к полету. После этого мы сели завтракать вареными яйцами, хлебом с маслом, картофельным пюре и чаем.

После завтрака мы собрались в узком кругу – к нам пришел Юрий, которому предстояло быть на связи с нами на протяжении всего полета, и Королёв, – и открыли бутылку шампанского; так тоже требовала традиция. Каждый из нас сделал лишь по небольшому глотку. После этого мы расписались на этикетке полупустой бутылки, и Гагарин убрал ее с обещанием: «Допьем, когда вы оба вернетесь». И мы, последовав еще одному русскому обычаю, когда предстоит отправиться в долгий путь, присели на дорожку.

– Друзья, давайте присядем, – сказал Юрий. Мы все уселись. Потом он вскочил: – Хорошо. Пошли.

Наша маленькая компания прошла к автобусу, которому предстояло довезти нас до ракеты. Мы все сделали еще кое-что – и по необходимости, и в порядке уважения еще одной, последней, предполетной традиции. Мы, собравшись в небольшой кружок, помочились на колесо автобуса.

* * *

Когда за нами закрылся люк готового к старту «Восхода», стало очень тихо. Гораздо тише, чем привычно для военного летчика, реактивный истребитель которого раскатисто дрожит от рева двигателя, набирающего обороты перед взлетом. Запертые внутри спускаемого модуля, мы слышали лишь мягкое мурлыканье электрических устройств и голоса инженеров, звучащие в радиошлемофонах. Самым выразительным внутри корабля был запах. Пахло свежей краской и клеем № 88 – специальным адгезивным составом, в который входил медицинский спирт, и этот запах я странным образом находил приятным.

После стольких часов тренировок в сферическом аппарате он уже не казался нам тесным. Но он не был большим: чуть больше двух метров в диаметре. Сиденья, в которых мы с Пашей лежали пристегнутыми на спине с подогнутыми ногами, напоминали маленькие металлические колыбели. На обоих концах они крепились через амортизаторы, чтобы смягчить вибрацию при запуске и посадке. Когда сработало зажигание ракетных двигателей ракеты-носителя, мы почувствовали, как легкая вибрация стала нарастать. Во время подъема с пускового комплекса перегрузка вдавила нас в сиденья. Теперь мы чувствовали всю мощь ракеты, уносящей нас все выше сквозь атмосферу Земли. Это напоминало то, как если бы мы мчались все быстрее на поезде, идущем вертикально вверх. С этой секунды нам следовало докладывать о своем самочувствии.

– Алмаз-один, – доложил Паша, называя свой позывной. – Чувствую себя спокойно.

– Алмаз-два, – присоединился я. – Чувствую себя отлично.

Если бы в первые 18 секунд полета на ракете случилась какая-нибудь авария, мы бы погибли. В эти критические секунды конструкция корабля не позволяла быстро его покинуть, например, с помощью катапультного кресла или парашюта. Это чрезвычайно опасно. Королёв оправдывал такую особенность конструкции, говоря, что полет не рискованнее, чем на пассажирском самолете, которые тогда тоже почти не имели шансов благополучно сесть, если откажет что-нибудь важное в первые 20 секунд после взлета. Но нам все равно некогда было слишком глубоко задумываться о таком риске. Мы внимательно следили за работой всех систем корабля.

Перед сиденьями находились два маленьких круглых окошка, но обзор через них поначалу перекрывал защитный аэродинамический обтекатель, в который, как в кокон, был заключен корабль. Но на высоте 80 километров над землей щит отстрелился. Я посмотрел в свой маленький иллюминатор и впервые увидел Землю. Вид меня разочаровал.

Я служил военным летчиком и часто видел поверхность Земли с высоты около 15 километров, и то, что я наблюдал в иллюминаторе космического корабля, не особо отличалось от привычного зрелища. Я думал, что увижу черное небо и изгибающуюся дугу горизонта, но мы еще не поднялись достаточно высоко. Через десять минут после пуска на высоте почти 500 километров наш корабль с громким хлопком отделился от носителя. Теперь мы летели далеко за пределами даже самых тонких окраин земной атмосферы. Когда мы расстались с ракетой и рев ее двигателей стих, нас настигла невесомость. Начался наш первый орбитальный виток вокруг Земли.

Мелкие незакрепленные предметы полетели по кабине. Теперь, когда замолкли ракетные двигатели, вдруг стало очень тихо. Так тихо, что мы слышали тиканье часов на панели управления и мягкое пощелкивание различного оборудования. Уйдя из полосы солнечного света, мы включили лампу, чтобы осветить кабину. В такой обстановке практически не чувствовалось, что мы летим в космосе. Казалось, мы почти что в одном из наших привычных имитационных тренажеров.

Первые две-три минуты ощущения оставались очень неприятными. Мне казалось, будто меня подвесили вверх ногами. Это явление хорошо известно официальной медицине: как только пропадает воздействие силы тяжести, органы чувств приходят в смятение. Но мы быстро привыкли к невесомости и приступили к замысловатой серии проверок, чтобы убедиться, что все системы корабля работают нормально.

– Алмаз-один: подтверждаю – все системы в норме, – доложил Паша Центру управления. – Алмаз-один и Алмаз-два чувствуют себя отлично.

После выхода на орбиту Паша попросил подтверждения начать выдвигать воздушный шлюз, чтобы подготовить мой выход в космос. Получив «добро», он включил насосы, нагнетавшие воздух в узкие резиновые трубки, протянутые во всю длину внутри пустотелых стенок шлюзовой камеры, сшитой из плотной ткани. Вскоре шлюз раздвинулся от 70 сантиметров в сложенном состоянии до полных рабочих двух метров. Я же параллельно надевал на спину громоздкий дыхательный аппарат с металлическими баками, содержащими запас кислорода на полтора часа. Справившись, я приготовился пробираться через шлюз и начинать декомпрессию перед выходом в вакуум.

Резко хлопнув меня по спине, Паша скомандовал влезать в шлюз.

– Пошел, – сказал он.

Попав в шлюзовую камеру, я закрыл люк и подождал, пока из крови уйдет лишний азот. Чтобы не пострадать от известной водолазам кессонной болезни, мне требовалось поддерживать постоянный уровень парциального давления кислорода в крови во время выхода в космос. Когда давление в шлюзовой камере наконец упало до нуля и сравнялось с внешним, я доложил, что готов выходить наружу.

На Земле специалисты тщательно проверяли работу всех систем перед тем, как указать мне открыть внешний люк. Когда он открылся, я был на спине. Места, чтобы повернуться или хоть как-то двигаться, не хватало. Но я постарался изогнуть шею, чтобы в первый раз взглянуть на Землю напрямую. На сей раз ожидания себя оправдали.

То, что я увидел через открытый люк, заставило меня задохнуться от восторга. Ночь на Земле сменял день. Небольшой участок земной поверхности, который я видел, откинувшись назад, был густо-синим. Над дугой горизонта темнело небо, испещренное яркими звездами: я смотрел прямо на юг, в сторону Южного полюса. Я старательно гнул шею, задирая голову, покуда мог терпеть боль. Я хотел увидеть как можно больше. Мы неслись со скоростью около 29 000 километров в час, и вид под кораблем стремительно менялся. Очень скоро показались очертания Африканского континента.

Я напряженно ждал, когда мне дадут разрешение отделиться от корабля. Мне казалось, прошла вечность прежде, чем я наконец услышал треск и голос в телефоне наушника.

– Алмаз-два, – раздались слова из Центра управления. – Видим тебя очень хорошо. Приступить к выполнению задания.

Сердце учащенно забилось в груди. Я понял, что наступил тот миг, которого я так долго ждал. Мне потребовалось всего пара секунд, чтобы выдвинуть верхнюю половину тела. Я двинулся дальше, перенося ступни на край воздушного шлюза, держась за специальный поручень. Перед тем как отпустить опору, я еще раз осмотрелся.

Мы уже летели над Средиземным морем. Подняв голову, я увидел широченную панораму. Вид был такой, будто смотрю на гигантскую, ярко раскрашенную географическую карту. Я мог видеть Черное море целиком. Слева от меня были Греция и Италия, впереди – Крым, а по правую руку возвышались покрытые снеговыми шапками вершины Кавказа и виднелась Волга. Чуть выше я мог рассмотреть Балтийское море.

Ленин сказал, что Вселенная бесконечна во времени и пространстве. То, что я тогда лицезрел, слова Ленина описывали лучше всего. Но мне некогда было любоваться, и я доложил Центру управления:

– Чувствую себя отлично!

Сказав это, я вытащил из шлюзовой камеры свернутые шланги, по которым ко мне подавался от системы жизнеобеспечения воздух, и легким толчком, словно бы спрыгивая с края плавательного бассейна, отправил себя в полет с кромки воздушного шлюза.

Я шагнул в космос. Самым первым из людей.

Ничто не сравнится с моим волнением в ту секунду. Сколько бы времени ни прошло, я буду помнить ту бушующую во мне бурю противоречивых эмоций.

Я чувствовал себя ничтожно малым по сравнению с необъятной Вселенной, словно кроха-муравей. И в то же время ощущал невероятную силу. Здесь, высоко над Землей, я опирался на всю мощь человеческого разума, вознесшего меня сюда. Я шагнул как представитель всего человечества. И страшное потрясение охватило меня.

* * *

Как я потом узнал, моя четырехлетняя дочка Вика, увидев мое появление в открытом космосе, закрыла личико руками и заплакала.

– Что он делает? Что он делает? – рыдала она. – Пусть папа вернется внутрь. Скажите ему, чтобы он вернулся!

Моего пожилого отца тоже мучила тревога. Не понимая, что я выполняю задание, чтобы показать возможность для человека выжить в открытом космосе, он негодовал перед журналистами, собравшимися в моем родительском доме.

– Почему он ведет себя, как шпана? – рассерженно кричал отец. – Все нормально летают в своих кораблях и выполняют задание, как и положено. А он почему выкарабкался наружу? Кто-то должен немедленно приказать ему вернуться внутрь. И пусть его накажут за такое!

Скоро его гнев сменила гордость, когда в прямом эфире он услышал поздравление, переданное мне из Кремля через Центр управления полетами от Брежнева.

– Мы, все члены Политбюро, находимся здесь и следим за вашими действиями. Мы гордимся вами, – сказал Брежнев. – Желаем вам удачи, будьте осторожны. Ожидаем вашего благополучного возвращения на Землю.

Кадры того, как я отталкиваюсь от шлюзовой камеры и отправляюсь в свободный полет, транслировались через ЦУП на всю страну лишь с небольшой задержкой, и их видели миллионы моих соотечественников.

* * *

Отделившись от корабля, я оказался повернут лицом прямо к Солнцу. Хотя сверху шлем и прикрывало забрало с золотым напылением, отфильтровывавшее почти весь ультрафиолет, это было все равно, что где-нибудь на юге, скажем, в Грузии, взглянуть на солнце без темных очков в ясный день. На секунду я приподнял фильтр, чтобы посмотреть на Землю хотя бы сквозь одно прозрачное стекло шлема.

Больше 5000 квадратных километров земной поверхности широко простирались подо мной. Я мог разобрать все детали, словно глядя на карту на уроке географии. Почти сразу же, как только вернулся на Землю, я стал рисовать эскизы увиденного.

Земля оказалась слишком яркой, и мне пришлось опустить забрало.

Становилось ужасно жарко, и мне никак не удавалось включить швейцарскую кинокамеру на груди скафандра. Ее выключатель вшили в верхнюю часть штанины, и я не мог до него дотянуться – мне не хватало какого-то сантиметра. Я напрасно скреб ногу заключенной в перчатку рукой. Потом, когда я смотрел запись своего выхода в космос, это выглядело весьма странно. Но, по крайней мере, кинокамера на верхнем обрезе шлюза, кажется, работала, как и две телевизионные камеры, укрепленные снаружи корабля.

Было важно снять всю операцию. Ни у кого не должно было остаться сомнений и повода для споров, что мы не только совершили исторический полет Гагарина, но и первыми вышли в открытый космос. Я знал, что американцы собираются отправить одного из своих астронавтов на «космическую прогулку» через пару месяцев. Его звали Эд Уайт. Я знал всех в их отряде астронавтов – не зря потратил время, чтобы всех изучить. Их астронавты чем-то отличались от наших космонавтов, но чем-то и походили на нас.

(Конечно, я не мог предполагать, что американцы поставят под сомнение наши достижения, даже несмотря на фильм. Но когда это случилось, я не удивился. Гонка между двумя державами в космосе шла жарко и напряженно. Лично я неодобрительно относился к хвастовству о том, кто чего достиг первым, Советский Союз или Соединенные Штаты. Но если ты что-то сделал, то ты это сделал. Самого по себе факта достижения должно быть достаточно. Но политики считали иначе. Для Кремля и Белого дома космос превратился в поле битвы за превосходство не только в технике, но и в идеологии. Мне не хватало ни времени, ни желания вникать в конфликт. Я знал лишь то, что лечу, чтобы доказать своим, на что способен человек.)

Космическое пространство источало глубочайшее спокойствие – куда более полное, чем можно вообразить, если на Земле нырнуть вглубь под волнистую поверхность океана. И мне ужасно хотелось нарушить спокойствие этой бесконечной неподвижности, двигая телом, руками и ногами так сильно, как позволяли оковы скафандра. Я казался себе чайкой с распростертыми крыльями, парящей высоко над землей. Именно из-за желания проверить свои возможности двигаться я и оттолкнулся от борта корабля, после чего начал неуправляемо вращаться, пока кабели связи и дыхательные шланги не натянулись и я не остановился рывком. Я не испугался и не запаниковал: слишком хорошо знал, что страх может лишить меня способности думать и принимать правильные решения, когда потребуется. Но озабоченность слишком явно сквозила в Пашином голосе, когда он потерял меня из виду на экране.

– Где ты? Ты слышишь меня? Что ты делаешь? – спрашивал он.

Потом, поняв, что я в порядке, он слегка меня отчитал:

– Будь осторожнее!

Я начал подтягиваться к космическому кораблю, и вдруг меня поразило, каким хрупким и уязвимым он смотрится в бесконечности космоса. Слепящее Солнце, отражающееся от шарообразного корпуса, заставляло «Восход» сиять. Он, червонно-золотой, плыл в пространстве и теперь по-настоящему оправдывал свое имя. Долгие годы спустя я пытался на полотнах передать тот необычайный оттенок золота, которым светился тогда наш корабль, но мне так и не удалось в точности его уловить. Чувства мои так обострились, что все виденное за то короткое время впечаталось в память так глубоко, что не сотрется и до конца жизни.

Приблизившись к шлюзовой камере, я снова услышал Пашу:

– Пора возвращаться, – сказал он.

Я понял, что нахожусь в свободном полете уже больше десяти минут. Тут я на секунду мысленно провалился в детство, представив, что это моя мама открывает в доме окошко и кричит мне, играющему на улице с друзьями: «Леша, пора домой!»

Нехотя я подтвердил, что действительно пора вернуться на борт корабля. Скоро, следуя по орбите, он унесет нас от солнечного света в темноту. И вот тут я понял, насколько скафандр потерял форму из-за отсутствия внешнего атмосферного давления и что ступни не касаются подошв в сапогах, а пальцы выпадают из перчаток, прикрепленных к рукавам, поэтому не могу войти в шлюз ногами вперед.

Мне следовало как можно быстрее придумать способ попасть обратно внутрь, и единственное, что пришло в голову, – попытаться втянуть себя постепенно, двигаясь головой вперед. И даже при таком способе мне сперва пришлось осторожно стравить немного кислорода из скафандра через встроенный в герметичную оболочку клапан. Я знал, что рискую пострадать от кислородного голодания, но выбора не было. Если не попаду в корабль, через 40 минут ресурс моей системы жизнеобеспечения закончится.

Единственным вариантом было снижать давление в скафандре, приоткрывая клапан и понемногу выпуская кислород, пока протискиваюсь в шлюзовую камеру. Сперва я намеревался доложить о своем плане Центру управления, но решил промолчать: не хотел, чтобы на Земле занервничали. Все равно единственный человек, который может вернуть ситуацию под контроль – я сам.

Но я чувствовал, что температура в скафандре опасно растет; началось все с волны жара, накатившей от ступней и поднявшейся вдоль ног и рук. Она возникла из-за отчаянных и мощных усилий, которые я прикладывал к продвижению. Времени уходило гораздо больше, чем я рассчитывал. И даже после того, как я целиком поместился в шлюзовую камеру, мне еще следовало сделать нечто почти немыслимое: выгнуться в противоположную сторону, дотянуться до люка и запереть шлюз, чтобы Паша мог включить механизм уравнивания давления между внутренней полостью камеры и кабиной корабля.

Когда Паша убедился, что люк закрыт и давление выравнено, он распахнул внутренний люк, и я протиснулся в кабину, утопая в поту, с бешено колотящимся сердцем.

К счастью, мои проблемы с возвращением на борт космического корабля по телевизору уже не показывали. Так моя семья избежала волнения и страха, не узнав, что я чуть было не остался в космосе в беспомощном одиночестве. А узнай она о смертельной опасности, в которой мы с Пашей оказались в последующие часы, так вообще бы пришла в ужас. Ведь трудности с моим возвращением в кабину стали лишь началом цепочки аварий и опасностей, которые едва не стоили нам жизни.

С той секунды, как на Земле поняли, что наша экспедиция попала в беду, передачи с борта, которые шли в прямой эфир, перестали транслировать. Вместо них по радио без объяснений вдруг заиграли «Реквием» Моцарта. В Советском Союзе передавали такую мрачную музыку, если умирал видный политический деятель, но до официального объявления о кончине.

* * *

Мы ничего не знали о новостном молчании. Мало что могло нас тогда заботить меньше. Пытаясь отдышаться после отчаянных усилий к возвращению в кабину, я думал о том, что если бы не тренировался физически так упорно, то не выполнить бы все те сложные телодвижения, которые спасли мне жизнь.

Паша тоже понимал, как сильно я рисковал навсегда остаться снаружи корабля и как близко мы подошли к черте, за которой главная сенсация нашей экспедиции превратилась бы в трагедию. Но он держался спокойно. Как только я открыл шлем и отер пот с глаз, лицо тут же снова покрылось по́том. Паша сказал мне, чтобы я немного отдохнул перед тем, как записать в бортовой журнал отчет о выходе в космос. Нам предстояло выждать еще полный орбитальный виток перед следующей задачей – сбросом воздушного шлюза. Это означало, что у меня есть полтора часа на то, чтобы записать отчет и отдохнуть.

Но в крови у меня оставалось столько адреналина, что спать я не мог. Достав планшет для эскизов и цветные карандаши, я молча стал зарисовывать первые впечатления от панорамы, которую наблюдал, паря в открытом космосе. Я старался ухватить различные оттенки угольных колец, которые создавали внешний край земной атмосферы, краски восхода и свечение воздуха над горизонтом планеты, опоясывающую земной шар синеву и весь спектр цветов, которые я видел, глядя на наш мир.

Я успел набросать четыре эскиза, и пришло время отделить шлюзовую камеру при помощи маленьких пироболтов со взрывчаткой внутри, которые соединяли камеру и основной корпус корабля. Почти сразу же, как они сработали, космический корабль начал безостановочно кружиться. Мы пока находились на свету, хотя и готовились уйти на ночную сторону, и мелькающий в иллюминаторах свет уже вызывал дурноту.

Топлива у нас имелось всего на одну ориентацию по курсу, и такой маневр нам разрешалось выполнить только перед началом торможения для возвращения на Землю. Но полет должен был длиться еще 22 часа. Я не мог поверить, что нам все это время предстоит терпеть такую закрутку со скоростью 17 градусов в секунду, то есть в десять раз сильнее, чем ожидалось. Когда мы доложили о проблеме в ЦУП, нам ничего не ответили.

В планетарной тени вращение нас сильно не беспокоило. В эти периоды в корабле царили спокойствие и тишина. Но как только мы вновь оказывались в потоке солнечного света, лучи начинали метаться в иллюминаторах, мешая сосредоточиться и сориентироваться. Казалось, мы ничего не можем сделать. Я устал от напряженной прогулки за бортом, но, несмотря на это, понимал, что придется все перетерпеть.

Однако возникла проблема посерьезнее. Проводя стандартную проверку приборов, я заметил, что давление кислорода в кабине постоянно растет. Индикатор должен был показывать парциальное давление кислорода на уровне 160 миллиметров, но показания росли: вначале до 200, потом до 300, 400… 430… 460 миллиметров. На борту имелись десятки электромоторов и электроцепей, и мы с Пашей отлично знали, что при такой концентрации кислорода, если в каком-нибудь электрическом контуре проскочит искра, произойдет мощный взрыв. Все напоминало ситуацию, в которой погиб Валентин Бондаренко во время наземных тренировок четырьмя годами ранее.

Мы немедленно доложили об опасности Центру управления. Нам посоветовали снизить температуру и влажность в кабине. Это немного уменьшило парциальное давление кислорода и остановило его рост, но оно все еще оставалось весьма высоким. Мы тревожились.

Все силы мы направили на то, чтобы найти источник проблемы. Мы понимали, что где-то в герметичном контуре есть утечка, которая заставляет систему жизнеобеспечения регенерировать слишком много кислорода – больше, чем нам нужно для дыхания. Может, рассуждали мы, деформировался люк или другая часть аппарата из-за избыточного нагрева во время моего выхода в космос, когда «Восход-2» летел без вращения повернутым к Солнцу одной и той же стороной. Такая деформация могла привести к медленной утечке воздуха. Осложнение становилось критическим. Мы не могли отыскать причину и очень сильно беспокоились.

Я думал о последних словах, которые Сергей Павлович Королёв этим утром сказал мне на платформе, по которой мы поднялись на борт «Восхода-2»:

– Мало что могу посоветовать тебе и мало что могу требовать от тебя, Леша. Но не пытайся прыгнуть выше головы. Просто выйди из корабля и вернись назад. Помни все поговорки, которые помогают русскому в тяжелые времена.

Его вера в меня придавала мне сил. Но кто мог предвидеть, как тяжело нам придется?

Сверившись с картой, я понял, что мы должны пролетать над Москвой. Я выглянул в иллюминатор, когда во время очередного оборота корабль повернулся нужной стороной к Земле. Окутанная голубой дымкой Москва выглядела как гигантский краб с содранным панцирем, пересеченный вьющимися венами текущих через город рек. Я подумал о Светлане и Вике. Они и не подозревали, что сейчас я так близко к ним и думаю о них.

Усталые, замерзшие и голодные, мы медленно погрузились в неспокойный сон.

* * *

Через несколько часов я проснулся от шипения клапана над головой. Я немедленно проверил индикатор давления кислорода. Оно, как я понял, медленно уменьшалось и теперь упало ниже критической отметки в 460 миллиметров, которая служила границей угрозы пожароопасности.

Я растолкал Пашу.

– Смотри, давление уменьшается.

У нас еще оставалось несколько часов до того, как начать снижаться в земной атмосфере. «Восход-2» все еще вращался, но, кажется, ситуация выправилась настолько, чтобы мы могли выполнить программу до того, как орбита приведет нас к точке, где нужно начать процедуру возвращения в атмосферу. Как только автоматические системы посадки заработали, вращение тут же прекратилось и недолго мы наслаждались спокойным мерным полетом. Я даже снял короткий фильм, запечатлевший наши действия в кабине корабля.

Но потом космический аппарат снова повел себя странно. Оставалось лишь пять минут до запуска тормозной двигательной установки, когда я проверил приборы и осознал, что автоматическая система наведения для маневра работает неправильно. Вращение началось снова. Нам пришлось отменить программу автоматической посадки. Это означало, что придется ориентировать корабль перед торможением вручную и к тому же самим выбирать точку посадки и рассчитывать время работы тормозного ракетного двигателя, который должен вернуть нас в земную атмосферу. Но ничего не оставалось, кроме как отключить автоматическую систему. Когда мы сделали это, вращение корабля утихло и вновь вернулось блаженное ощущение покоя. Даже пережив все трудности, я чувствовал себя так, будто пролетал бы по космической орбите еще сотню лет.

Невзирая на напряженное положение, мы спокойно оценили состояние бортовых систем. Без коррекций орбиты корабль мог бы пролетать прежним курсом в 500 километрах над Землей еще целый год. Но хотя системы жизнеобеспечения позволяли нам прожить еще трое суток, топлива нам хватало на одну, максимум на две попытки сориентировать полет корабля. И еще мы знали, что должны попытаться сесть на следующем витке и что, несмотря на любые наши усилия, сядем мы с большим промахом – на 1500 километров западнее плановой точки посадки.

Приближаясь к побережью Крыма, мы услышали первые за долгое время слова от Центра управления полетами.

– Как ты там, Блондин? Где вы приземлились?

Это был Юрий Гагарин; он всегда называл меня Блондином. Услышав его голос, я почувствовал облегчение. Даже в таких тяжелых обстоятельствах он был полон тепла и даже расслаблен. Некоторые другие космонавты постоянно держались серьезными и суровыми, но с Гагариным мы улыбались одним и тем же шуткам. С ним мы провели много времени вместе. Юрий был человеком добрым, совершенно не заносчивым, вовсе не выпячивал свою славу, как можно было бы ожидать от такой знаменитости. У нас с Юрой имелась и еще одна общая черта: обоих Королёв выделял как любимчиков. Но из его слов стало ясно, что Центр управления полагал, будто мы уже приземлились.

Паша щелчком включил микрофон.

– Нам пришлось отключить систему автоматической посадки. Она выдала отказ. У нас хватает топлива только на одну коррекцию. Кроме того, индикатор показывает крайне малый остаток топлива в главной тормозной двигательной установке, – доложил Паша максимально спокойно. – Мы можем сделать только одну попытку торможения для входа в атмосферу. Поэтому просим разрешить перейти в нештатный режим.

– Так точно, разрешаем применить нештатную процедуру, – почти мгновенно отозвался Юрий, ничем не выдав удивления от того, что мы все еще на орбите.

Определить место посадки входило в мою задачу как штурмана. Двигаясь по нашей орбите, мы пролетали прямо над Москвой: получалось, мы могли бы приземлиться даже на Красной площади. Но нам следовало выбрать максимально ненаселенную местность. Я остановился на области неподалеку от Перми, города, расположенного к западу от Уральских гор – естественного барьера между Поволжьем и Сибирью. Даже если я ошибся в расчетах, и мы пролетели бы дальше Перми, то все равно должны были сесть на советской территории. Мы не рисковали залететь так далеко, чтобы ненароком оказаться в Китае; отношения с Китайской Народной Республикой в то время у нашей страны оставались плохими. Я рассказал ЦУПу о своем решении. Но не понял, услышали они мои слова или нет. Мы не получили никакого подтверждения.

Однако беспокоиться, приняли ли наш сигнал, нам стало некогда. Паша начал ориентировать корабль для маневра. Несмотря на трудность задачи, Паша справился с ней блестяще. Для того чтобы использовать оптический прибор ориентирования, ему пришлось вытянуться горизонтально поперек обоих сидений, пока я удерживал его в неподвижности напротив иллюминатора с установленным в нем прибором. После этого нам следовало как можно быстрее занять места в креслах, чтобы центр тяжести корабля находился в правильной точке перед запуском тормозного двигателя, придающего импульс для входа в атмосферу. Как только Паша включил двигатели, мы услышали, как они взревели, и ощутили крепкий толчок, когда корабль начал замедляться. Мы тут же припали к двум отдельным секундомерам, чтобы внимательно отсчитать короткое время работы ракетного двигателя, и в конце одновременно молча подняли руки, чтобы его выключить. Шум стих, снова стало очень тихо. По плану полета, спускаемый аппарат должен отделяться от приборного отсека через десять секунд после торможения. Я отсчитывал секунды в уме. Но что-то шло совершенно не так.

Казалось, нечто толкает нас обратно или словно тянет сзади. Когда мы начали вход в земную атмосферу, возникшая сила тяжести стала прижимать в другую сторону. Борьба противоположно направленных сил – а на приборах я видел ускорение в 10 g – шла настолько яростно, что в наших глазах стали лопаться мелкие кровеносные сосуды. Выглянув в иллюминатор, я понял, какой ужас творится с кораблем. Кабель между посадочным и орбитальным аппаратом все еще соединял две части корабля. Поэтому вся конструкция вращалась вокруг общего центра тяжести по мере того, как мы быстро входили в атмосферу.

Вращение наконец прекратилось на высоте около 100 километров, когда кабель, державший приборный отсек «на привязи», перегорел и спускаемый аппарат освободился. Позже мы почувствовали резкие рывки, сперва при вводе тормозного парашюта, а затем – основного, посадочного. Все вокруг утихомирилось, наступили тишина и покой. Мы слышали, как ветер свистит в стропах парашюта, пока наш аппарат мягко покачивался под его куполом.

Вдруг стемнело. Мы вошли в облака. Потом темнота сгустилась сильнее. Я забеспокоился, не опускаемся ли мы в глубокий овраг или ущелье. Посадочный ракетный двигатель, предназначенный для того, чтобы снизить скорость перед касанием земли, вспыхнул и прогрохотал. Наконец мы ощутили, как аппарат, тяжело шлепнувшись, остановился. Мы приземлились в снег двухметровой глубины.

* * *

Мы понятия не имели, где оказались. Я забыл отключить электромеханическую систему отслеживания местоположения после того, как настроил ее на точку посадки, – если бы я сделал это, мы смогли бы точно определить нашу широту и долготу. Но я понял, что оставил это устройство работать, и теперь оно показывало, что мы приземлились на 2000 километров дальше Перми, в самой глубине Сибири.

– Как думаешь, нас скоро найдут? – с обеспокоенным вопросом повернулся ко мне Паша, когда аппарат после встряски остановился.

Я попытался пошутить:

– Ну, месяца за три, наверное, доберутся до нас на собачьих упряжках.

Перво-наперво мы, выбравшись из спускаемого аппарата, должны понять, где оказались. Мы хотели ощутить твердую почву под ногами. Это оказалось не так-то просто. Когда мы щелкнули переключателем, отпирающим входной люк, подорвались удерживавшие его пироболты, и кабину наполнил пороховой дым. Люк вздрогнул, но остался на месте, закрытым. Что-то снаружи не давало ему открыться. Посмотрев в иллюминатор в крышке люка, мы увидели, что он прижат к стволу большой березы.

Ничего не оставалось, кроме как резко раскачивать корабль туда-сюда, стараясь отодвинуть его от дерева. Паша налег изо всех сил, сорвал люк с остатков пироболтов, и тот вывалился наружу, скрывшись в снегу.

Мы глубоко втянули свежий воздух и чуть не поперхнулись – таким морозным он внезапно оказался. После стольких неприятностей и аварий было так неописуемо хорошо оказаться снова на Земле и дышать ее воздухом! Мы, раскинув руки, бросились друг другу в объятия, неуклюже из-за скафандров хлопая товарища по спине.

Паша пробрался к проему, но оказалось, что я не могу сдвинуться с места: мои ноги застряли под консолью телевизионного пульта. Паша постарался высвободить их, таща и толкая меня, пока я наконец не выкарабкался. Сапоги, правда, при этом слезли и свалились с ног. Мы оба выползли наружу через открытый люк. Сначала Паша, а потом я выкатились из кабины и тут же провалились в снег по шею. Мы посмотрели вверх и поняли, что оказались посреди густого леса, смешанной елово-березовой тайги. Наш основной парашют повис на ветвях почти сорокаметровых деревьев и трепетал на большой высоте.

Жар от нагретого спускаемого аппарата быстро растапливал снег и лед, прямо на глазах проделывая проталину до самой земли. Мы знали, что нам надо как можно скорее определить наше местоположение и поднять тревогу, дать знать, что мы живы. Я пробрался обратно в спускаемый аппарат, чтобы достать секстант и аварийный передатчик. Солнце ярко светило, и я попытался определить наше примерное местонахождение по его высоте над горизонтом. Но оно быстро скрылось за облаками. Небо потемнело, начался снегопад, поэтому мы решили укрыться в кабине корабля.

К счастью, мы с Пашей привычны к суровому климату. Он родился на Вологодчине к северу от Москвы и в детстве часто охотился в лесу недалеко от дома – даже мечтал вырасти и стать охотником. Я же рос в Центральной Сибири, мечтая стать художником. Тому, кто не жил тогда и не испытывал того же, что и мы, сложно представить, как сурово и тяжело нам, детям, было выживать в войну. Но те испытания закалили меня; я чувствовал, что могу справиться с чем угодно. Мы с Пашей знали: сейчас мы на пике своих возможностей. Но все же мы не могли сказать, как долго придется бороться за свое существование в этом удаленном уголке страны.

Жизненно важно было послать весть Центру управления полетами, чтобы помочь им нас найти. Я начал выстукивать сигнал морзянкой на нашем аварийном радиопередатчике: «В – Н – Все Нормально, В – Н, В – Н…» Снова и снова. Я понятия не имел, принимал ли кто-то наш сигнал.

Зато мы очень хорошо понимали, что тайга, где мы приземлились – естественная среда обитания медведей и волков. Стояла весна, сезон гона, когда эти животные злее всего. На борту корабля находился всего один пистолет, который я припас в последнюю секунду, зато много патронов. Когда небо к ночи потемнело, деревья затрещали от мороза – знакомый с детства звук, – ветер завыл.

* * *

Хотя ЦУП потерял с нами связь, когда мы входили в атмосферу, и там не знали, где мы и живы ли вообще, нашим семьям сообщили, что наш корабль благополучно приземлился и мы уже отдыхаем на закрытой даче прежде, чем вернуться в Москву. Женам посоветовали написать по письму с приветами из дома. Им сказали, что письма передадут на ту самую дачу.

Мы не знали, дошел ли наш кодовый радиосигнал. Потом выяснилось, что в Москве его не получили, потому что огромные пространства леса на Северном Урале интерферировали с радиоволнами. Зато его засекли на далеких радиостанциях на Камчатке, на Дальнем Востоке и даже в западногерманском Бонне.

Не менее важным оказалось то, что пролетавший недалеко от нашей посадки транспортный самолет тоже услышал нашу морзянку. На поиски отправили поисковую группу, и в итоге все военные и гражданские самолеты и вертолеты в области, где был зарегистрирован сигнал, получили приказ к ней присоединиться.

Через несколько часов после приземления мы услышали звук приближающегося вертолета. Мы пролезли через глубокий снег к поляне и стояли там, размахивая руками. Пилот нас заметил. Но это был гражданский, а не военный вертолет. Экипаж на борту понятия не имел, как нас спасти.

Но у них появилась идея. Желая нам помочь, они сбросили веревочную лестницу и помахали нам, приглашая по ней подняться. Но это оказалось невозможно. Мы же не цирковые акробаты. Лестница болталась хлипко и ненадежно, а на нас были плохо сгибающиеся и тяжелые скафандры, в которых невозможно ловко взбираться по перекладинам.

Когда новость о нашем расположении передали другим пилотам в той же зоне, над нами стало кружить больше вертолетов и самолетов. Их стало даже так много, что мы перепугались: вдруг случится катастрофа, если они столкнутся на наших глазах. Но все обошлось. Из одного самолета нам сбросили бутылку коньяка; она разбилась, упав в снег. Из другого кинули тупой топор. Гораздо больше пользы было от двух пар волчьих унтов, ватных штанов и телогреек. Одежды застряла на ветвях, но нам удалось стряхнуть унты и их натянуть.

Темнота быстро подступала, и мы поняли, что в эту ночь нас еще не сумеют забрать. Нам так или иначе придется полагаться на себя. С темнотой усиливался и холод. Пот, который наполнил мой скафандр во время отчаянных попыток попасть в кабину после выхода в открытый космос, хлюпал в сапогах и штанинах, поднимаясь до колен. От этого я стал замерзать. Я понимал, что мы рискуем получить обморожение, если не избавимся от влаги в скафандрах.

Нам пришлось раздеться догола, снять нижнее белье и как следует его отжать. После этого мы вылили жидкость, набравшуюся в скафандры, чтобы отделить их жесткую оболочку от более мягкой подкладки из девяти слоев алюминиевой фольги и синтетического материала под названием дедерон. Затем мы снова натянули белье, на него – мягкую часть скафандров, и сверху – унты и перчатки. Теперь нам стало легче двигаться.

Мы долго пытались стащить с деревьев огромный парашют, чтобы дополнительно им утеплиться. Работа была тяжелой, и скоро нам пришлось присесть в снегу, чтобы отдохнуть. Но, как только стемнело, температура еще больше упала, а снег пошел с новой силой. Ничего не оставалось, кроме как вернуться в кабину и попытаться согреться там, как получится. Нам нечем было прикрыть огромный проем, оставшийся после отделившегося люка, и мы буквально чувствовали, что тепло из наших тел стремительно утекает по мере того, как температура опускается до −30 градусов.

* * *

Утром мы проснулись от звука самолета, кружившего низко над головой. Выбравшись из корабля, мы увидели Ил-14, пролетающий над нами на малой высоте, и услышали, как пилот резко прибавляет обороты, заставляя двигатели взревывать. Потом мы поняли, что так он пытался отпугнуть волков, которых, видимо, заметил приближающимися к месту нашей посадки. Но даже на фоне шума моторов мы расслышали далекие голоса. Я достал ракетницу и выпустил ракету, чтобы помочь спасателям выйти на нас.

Вдали показалась люди на лыжах. Это оказалась передовая спасательная группа, которую вели проводники из местных: в нее входили два врача, наш друг-космонавт и кинооператор, который начал снимать, как только нас увидел.

Мы провели в лесу еще сутки, ожидая, как еще одна группа спасателей не закончит рубить поблизости деревья, чтобы освободить площадку, достаточно широкую для посадки вертолета. Но вторая ночь стала для нас куда приятнее предыдущей: передовая группа нарубила бревен и сложила из них избушку-времянку и огромный костер. Они нагрели воды, чтобы мы могли помыться в специально доставленном на вертолете из Перми большом баке. Еще они приготовили ужин: мы наелись сыра, колбасы и хлеба. Для нас это был прямо-таки пир после трех голодных суток.

К следующему утру мы приготовились пройти на лыжах девять километров к поляне, где нас ждал вертолет до Перми. Оттуда мы полетели на Байконур. И, сходя с самолета, увидели толпу, встречающую нас на полосе аэродрома. Впереди стояли Королёв и Гагарин. Их лица были очень серьезными: они не улыбались и не выглядели довольными оттого, что мы вернулись живыми. Мы удивились. На нас что, злятся?

Оказалось, их всего лишь потряс наш вид. На Байконуре было больше 18 градусов тепла, а мы вышли из самолета закутанными в телогрейки, меховые шапки и высокие унты: те, кто нас спасал, забыли привезти нам другую одежду. Поэтому мы очень причудливо смотрелись рядом с юными пионерами в белых рубашечках с красными галстуками.

Когда мы подошли к встречающим, они широко заулыбались. Нам помчались навстречу, обступили, стали обнимать и хлопать по спинам. Мы тискали друг друга в объятиях, смеялись и шутили. После этого на «газике» с открытым верхом нас довезли до города Ленинска на железнодорожном разъезде Тюра-Там. Автомобильный кортеж тянулся за нами на несколько километров. На дорогу перед нами летели цветы. Мы видели выстроившихся вдоль нее салютовавших нам пионеров.

Нашего прибытия с нетерпением ждала государственная комиссия, у которой накопилось много вопросов о нашем 26-часовом полете. Мы должны были отчитаться о том, как прошла наша экспедиция. Я высказался кратко и по существу:

– При помощи специального скафандра человек может выживать и работать в открытом космосе. Спасибо за внимание.

* * *

В последовавших заявлениях для прессы никто не обмолвился о том, что многое в нашей экспедиции шло не так. Общественности никто ничего не объяснял. Всем стало известно только то, что полет проходил и закончился благополучно. С точки зрения властей, любые сложности и кризисы следовало обсуждать и анализировать только в рамках технических комиссий. А публике не нужно ничего сообщать.

По стандартам того времени, за наши усилия мы получили щедрые награды. Меня тут же произвели в подполковники, и нас обоих, меня и Пашу, удостоили звания Героев Советского Союза. Вдобавок, каждому дали по 15 000 рублей премии и подарили по «Волге». Кроме того, мы заработали по сорокапятидневному отпуску. После него последовала серия официальных визитов за границу на научные симпозиумы и конференции, а еще встречи с лидерами иностранных государств в ознаменование нашего приезда. В основном мы путешествовали по Восточной Европе – побывали в Чехословакии, Венгрии, Югославии, ГДР и Болгарии, но съездили также во Францию, в Австрию, Грецию и на Кубу.

Когда мы гостили в Болгарии вместе с семьями и проезжали по Софии, люди высыпали на улицы, радовались и кидали цветы в воздух. Их не привозили автобусами и не заставляли приветствовать нас напоказ. Нас встречали обычные местные жители, которые питали к нам самые лучшие и добрые чувства. Вике подарили маленького барашка с бантом на шее. Мы даже не знали, что с ним делать. Светлана привязала его к розовому кусту около нашей комнаты в отеле, но к утру барашек исчез. В прессе написали, что он убежал.

Когда на следующий вечер мы ужинали с президентом Болгарии, тот спросил Вику, почему она не позаботилась о барашке.

Вика не дала себя в обиду:

– Он не убегал, – заявила она. – Это ваши люди забрали его, потому что он топтался по розам.

Все, кто это слышал, хохотали до упаду.

Такую уйму внимания Светлана не всегда переносила легко. И дома, и за границей нас часто приглашали на встречи и вечеринки, и часто ко мне или к Паше подходили женщины с приглашением потанцевать.

– Не надо монополизировать вашего мужа. Нам всем хочется провести с ним немного времени, – говорили они.

Светлана была молода и иногда ревновала. Ей потребовалось время, чтобы привыкнуть: мы теперь постоянно в центре внимания.

Это выражалось в том числе и в горах писем, которые стали мне приходить. После полета Юрия на него обрушился такой поток корреспонденции, что в Звездном Городке пришлось создать спецотдел, занимавшийся ее обработкой. В первые дни после нашего полета мы тоже получили свой вал писем – их приходило как минимум по 50 штук в день. Поначалу я пытался отвечать на все, но потом это превратилось в сущий кошмар, и мне пришлось передать обязанность отвечать на письма в тот же отдел. Многие из писем были грустными: люди просили помочь им получить квартиры, работу или лечение. Но некоторые заставляли меня улыбаться, например, вот такое: «Привет, Леша и Паша, – начиналось письмо. – У вас рисковая работа. Моя работа тоже рисковая. Если в космосе у вас что пойдет не так, то вы трупы. А если напортачу в работе я, то попаду в тюрьму. Клянусь, что когда закончу писать это письмо, то завяжу с преступными делами. Желаю всего наилучшего». На письме стояла подпись: «Цыпленок». Оказалось, что это кличка печально известного вора и грабителя!

Годы спустя я передал это письмо министру внутренних дел с просьбой проверить, как дела у этого вора. Вскоре министр связался со мной и рассказал, что Цыпленок действительно стал тихим и смирным с тех пор, как написал нам. Письмо это сейчас находится в экспозиции музея МВД.

Наше путешествие на Кубу летом 1965 года совпало с празднованием годовщины Кубинской революции. Девять часов мы простояли в миллионной толпе, слушая победную речь Фиделя Кастро. Люди в толпе пребывали в восхищении, но погода стояла очень жаркая и влажная, и многих увезли в больницу с солнечным ударом. Пока мы оставались на острове, Кастро часто приглашал советскую делегацию на совместный ужин. Он много говорил об успехах своей страны в сельском хозяйстве, о свинофермах и о корове, которая производит больше 80 литров молока в день и которой даже поставили памятник.

Говорил он и о проблемах. Он рассказал, как злился на Советский Союз за то, что мы убрали свои ракеты с Кубы. В те годы у Кубы были более близкие отношения с Китаем, чем с СССР, и многие пропагандистские лозунги Кубы и Китая были одинаковыми. Тогда в Китае много говорили о мировой революции, и это нравилось Кастро. Мало кто в Советском Союзе поддерживал подобную риторику. Мы уже «наелись» революции. Фидель иной раз говорил об СССР пренебрежительно. Мы чувствовали себя так, будто он нас поучает. В такие минуты мы притворялись, что ничего не заметили. Скоро он поймет, насколько ему нужна поддержка Советского Союза.

Кастро редко выпускал сигару изо рта, даже когда разговаривал. Сигары крайне неприятно, едко пахли, особенно для того, кто не курил, как я. В той поездке я даже закурил сигареты, пытаясь перебить запах дыма от бесконечных Фиделевых сигар. Мне потом потребовалось три года, чтобы избавиться от дурной привычки.

Помимо путешествий за границу, мы приняли делегацию из Соединенных Штатов в апреле 1965 года, всего через несколько недель после нашего возвращения. Встречи с членами делегации проходили в помещениях Советского информагентства. Сначала я подумал, что делегаты – это американские журналисты, но скоро понял, что это не так: они были специалистами из NASA.

Мы с Пашей встречались с ними в течение нескольких дней по много часов подряд. Сначала им показали фильм о моем выходе в открытый космос, который транслировался в прямом эфире по советскому телевидению. Потом они сидели и часами задавали нам вопросы. Интервью велись под запись, снимались несколькими камерами при спецосвещении. О том, что мы встречались, сообщалось в советской прессе.

Я не распространялся о трудностях, которые пережил, возвращаясь на корабль. Не хотелось строить из себя героя. Телепередачи о моем выходе в открытый космос не показывали тех проблем, точно так же их не было и в фильме о нашей экспедиции, который вышел на экраны через две недели после нашего возвращения. В фильме, показанном вскоре на кинофестивале в Каннах, имелись кадры с Брежневым, который обращался ко мне из Кремля, когда я находился в открытом космосе. И еще там были мы на лыжах: нас сняли, когда мы шли через лес к спасательному вертолету, хотя в киноленте не говорилось, где именно проводилась съемка.

Мне не верится, что информацию, которую получило NASA на тех дискуссиях, оно просто отправило в архив и забыло. Полагаю, то, что мы тогда рассказали, повлияло на следующий шаг США в космической гонке, заставив их изменить курс.

Глава 5

Смерть гения

1965–1966

Майор Дэвид Скотт

ЦЕНТР ПИЛОТИРУЕМЫХ КОСМИЧЕСКИХ ПОЛЕТОВ.

ХЬЮСТОН, ТЕХАС

Первым ко мне в дверь с новостями ворвался Дик Гордон.

– Эй, Дэйв, ты слышал, что русские выполнили ВКД[53]? Пресса называет это прогулкой в космосе. Говорят, какой-то парень по имени Леонов находился снаружи около десяти минут.

Сперва я в это не поверил.

– Да ты шутишь! – взвился я.

Но я видел, что Дик не шутит. Были у нас парни, которые могли бы отмочить нечто подобное, но Дик оставался серьезным. Тогда я его уже хорошо знал. Мы вместе занимали небольшой кабинет на этаже астронавтов здания № 4 в хьюстонском Центре пилотируемых полетов. Дик служил раньше летчиком-испытателем в Военно-морском флоте, проник в ряды астронавтов в третьей группе (вместе со мной) и жил с семьей рядом с нами в Нассау-Бэй. Дик размышлял, сурово сдвинув брови.

У меня в голове так и вертелись вопросы. Я начал его пытать: как получилось, что они так далеко впереди нас? что мы сами планируем насчет деятельности за бортом? раньше полета «Джемини-4» не планируется другого ВКД, ведь так? И даже там нашему парню надо будет только высунуться из кабины и оглядеться. Это ведь все очень рискованно. Как русским удалось так быстро нас обставить?

– Да, они не мешкают, – сказал Дик. – Они продолжают нас опережать.

Я не перестал обстреливать его вопросами.

– Интересно, что за скафандры используют русские? Как устроен их корабль? Какой вообще тип корабля годится для такого? Как их космонавт был привязан к основному аппарату? Что он делал снаружи? У нас есть доклад об их миссии?

– Я на самом деле не знаю. Отдел планирования и анализа экспедиций сейчас как раз пытается выяснить хоть что-то, – сказал, вскакивая, Дик. – А что, интересно, поделывают наши боссы? Должно быть, они в полном шоке, хотя и твердили, что русские не так уж нас опережают.

– Не так уж опережают? – мы обменивались фразами уже на ходу. – Если их ВКД реальна, они не просто впереди нас, а довольно далеко. Какие у нас есть доказательства, что тот парень действительно выходил наружу?

Первые опубликованные в прессе крупнозернистые фотографии парящего в космосе Алексея Леонова стали поводом для ожесточенных споров на Западе. Некоторые утверждали, что фото поддельные. Им просто трудно было принять, что Россия добилась еще одного значимого достижения в космосе первой. Они не верили, что Советы способны отправлять космонавтов за пределы корабля на такой ранней стадии развития программы. Однако мы ничего не знали о том, как устроены и действовали советские космические корабли. Мы могли только гадать, в чем особенности их бортовых систем. Довольно скоро многие согласились, что Леонов действительно первым шагнул в открытый космос, что подкинуло дров в очаг, на котором закипало решение NASA запустить экспедицию со сходными задачами ближайшим летом.

Основной упор агентство делало на реализацию программы «Джемини»: она планировалась как сложная серия полетов на двухместных кораблях с демонстрацией различных видов космических операций и технических устройств и должна была проложить путь для следующей программы – «Аполлон». Так назывался проект, предназначенный для претворения в жизнь мечты Кеннеди о высадке на Луну до конца текущего десятилетия, но дорогу для «Аполлона» еще предстояло проторить «Джемини». Мы шли на территорию, не нанесенную еще на карты. И там был рай для летчика-испытателя.

Перед «Джемини» ставились четыре главные задачи. Во-первых, следовало доказать, что два космических орбитальных аппарата могут сблизиться в космосе и лететь рядом в строю, что называли «поддержание неизменного относительного положения», – и не только лететь вот так, но и соединиться в единый космический аппарат, состыковаться. У пилота корабля такой маневр вызывал настоящий фонтан адреналина в крови. Техника встречи в космосе и стыковки была нужна, чтобы реализовать проект «Аполлон». Второй задачей становилась ВКД – внекорабельная деятельность, или прогулка в открытом космосе, и русские только что доказали, что она возможна. В-третьих, нам требовалось провести на орбите экспедиции такой же продолжительности, что и планируемые полеты к Луне и обратно. Русские опережали нас и здесь. Их космонавты за пять дней полета совершали по 70–80 орбитальных витков, а двухлетней давности тридцатичетырехчасовой полет Гордона Купера на «Меркьюри» продолжался лишь 22 витка. И четвертая цель – показать, что при управляемом входе в атмосферу космическая возвращаемая капсула может успешно сесть в заданной точке.

Два корабля типа «Джемини» уже были успешно запущены в беспилотном режиме, а первый пилотируемый полет на «Джемини-3» по плану должен был состояться 23 марта 1965 года, всего через пять дней после того, как Леонов вышел в открытый космос на «Восходе-2». До того как Леонов сделал свой исторический шаг, ожидания NASA от второго полета «Джемини», запланированного на июнь, виделись скромными и умеренными. Предполагалось, что астронавт откроет люк кабины корабля, встанет, выпрямившись, на сиденье и выставит голову и плечи в космос, что и будет первым шагом к полноценной ВКД. Но после марта 1965 года все изменилось, и план экспедиции стал посмелее. Нам требовалось сделать на шаг больше, чем русские, или хотя бы добиться того же успеха.

Состав экипажа «Джемини-4» уже объявили: Джим Макдивитт и Эд Уайт – летчики-испытатели из ВВС. Эда я знал уже много лет; он учился на два курса старше меня в Вест-Пойнте и служил на базе Эдвардс. Он был путеводной звездой и лидером, на которого я глядел снизу вверх как на «большого парня». Вскоре после утреннего вторжения Дика в наш общий кабинет Эд начал секретные тренировки. По ночам, когда почти весь персонал NASA покидал тренажеры и лаборатории, Эд практиковался в новых процедурах ВКД. Подробности его задания строжайше запрещалось разглашать: хотели удивить русских.

Многое в деятельности NASA, как и планы будущих экспедиций, обсуждалось открыто, но о советской космической программе знали очень мало, а конкуренция между державами становилась жаркой. Начиная еще со времен до убийства Кеннеди в 1963 году и заканчивая моментом через несколько месяцев после того, как Брежнев сместил Хрущёва с поста главы государства осенью 1964 года, американское и советское руководства несколько раз встречались, чтобы обсудить возможности сотрудничества в космосе. Главной причиной для них служила озабоченность Кеннеди по поводу возрастающей стоимости и рискованности программы «Аполлон».

Хотя президент объявил полет на Луну национальной задачей еще в начале своего срока и еще раз объявил об этом на весь мир на следующий год, выступая в Университете Райса, история утверждает, что безостановочное давление Конгресса заставило его искать способ сократить расходы на космическую программу, рассматривая возможность кооперации с русскими. Идея состояла в том, чтобы сэкономить средства и не дублировать усилия в некоторых сферах космической деятельности, например в области связи и метеорологии. Однако когда пост президента США достался Линдону Джонсону, который при Кеннеди выступил ведущим архитектором и инициатором решения штурмовать Луну при помощи «Аполлона», а Брежнев в СССР свернул на жесткий политический курс, попытки сотрудничества оказались отвергнуты и забыты.

Недолгие попытки Кеннеди отправить США и СССР в совместное путешествие на Луну так или иначе заставляли многих сотрудников и служащих NASA негодовать: они были убеждены, что Советы вряд ли поделятся сколь-нибудь важной информацией. Довольно мало полезного, например, узнала и американская делегация, направленная в Москву, чтобы встретиться с Леоновым и Беляевым после их полета на «Восходе-2». По крайней мере, ничего из того, что делегации удалось выяснить, не довели до нашего отряда астронавтов. Сведения о трудностях, с которыми из-за раздувания скафандра столкнулся Леонов, когда заходил обратно в корабль, и о способе, которым он с ними справился, стравив лишний кислород, оказались бы очень ценными не только для Эда Уайта, который собирался выполнить первую нашу национальную ВКД, но и для меня, хотя, конечно, я тогда еще этого не знал.

В то время меня назначили запасным кэпкомом[54] в составе экспедиции «Джемини-4», поручив работать из удаленной точки. Кэпком единственный, кто непосредственно общается с экипажем во время полета. Так задумано: чтобы согласованно и бесперебойно взаимодействовать, в качестве единственного контакта выделялся человек, которого экипаж знал лично. Кэпком мог говорить только с разрешения руководителя полета, и, как правило, на эту должность назначали астронавтов. Пилоты умеют разговаривать друг с другом на очень понятном и недвусмысленном «пилотском» жаргоне, что ускоряет обмен информацией в критических ситуациях. Например, между собой американские летчики называют вражеские самолеты или другие пролетающие недалеко летательные аппараты нечистью[55] и быстро указывают друг другу их положение относительно своего самолета по часовой стрелке, например фраза «метеорит или неопознанный объект справа от космического корабля» сокращалась до «нечисть на три часа».

Получить работу кэпкома хотели все. Считалось, что она на шаг приближает тебя к твоему собственному полету. Что бы мы ни делали, мы знали: нашу способность справляться с порученной работой оценивает начальство – пусть и неофициально, но все равно оценивает.

Чтобы выполнить обязанности кэпкома для «Джемини-4», мне предстояло отправиться в Карнарвон в западной Австралии, где находилась одна из станций всемирной сети слежения и связи. Около 20–30 австралийцев постоянно работали на станции Карнарвон, мы же туда приезжали как представители NASA. И лишь на борту улетающего в Австралию самолета, незадолго до запуска «Джемини-4», нам разрешили вскрыть конверт с измененным и утвержденным планом экспедиции.

– Ого, вы только взгляните! – воскликнул Эд Фенделл, шеф группы из пятерых сотрудников NASA, передавая мне план с пометкой «Конфиденциально». Пробежав взглядом по тексту, я понял, почему его глаза расширились от удивления. Эд Уайт полноценно выйдет в открытый космос, да еще будет маневрировать в полете с помощью маленького ручного пневматического пистолета-«жужжалки», которая, плюясь сгустками сжатого кислорода, поможет ему двигаться. Оказалось, именно это и входило в программу секретных тренировок Эда.

– Вот теперь горжусь, что я американец, – обрадовался Фенделл. – Теперь-то мы обставим русских!

В часы перед запуском «Джемини-4» мы готовились к тому, чтобы последовать одной трогательной традиции, которая началась с первым орбитальным полетом американца Джона Гленна. Австралийский город Перт собирался включить все огни и лампочки, чтобы послать привет астронавтам, когда пилотируемый корабль будет пролетать над ним ночью. Австралийцы любили космонавтику. Думаю, дух первопроходцев у них в крови. Расположение Австралийского континента неоценимо для наблюдения и связи с нашими космическими аппаратами. Как я потом узнал, когда Перт включает все лампы и фонари, питающиеся от национальной электросети, то из космоса город выглядит сияющим в темноте бриллиантом.

Эд вышел в космическое пространство, когда «Джемини-4» шел по орбите от Гавайских островов к восточному побережью Флориды. Ему невероятно понравилось. Вдобавок из-за плохой связи с Хьюстоном Уайт вовремя не получил от Центра управления команду закончить ВКД и, как оказалось, пробыл в космосе в два раза дольше, чем планировалось. Эд обнаружил, что его скафандр гораздо более неуклюжий и громоздкий, чем он ждал. Из-за этого у него возникли серьезные проблемы с закрыванием люка после возвращения в кабину «Джемини». Не считая этого, а еще недолгого зависания вблизи израсходованной ступени ракеты-носителя «Титан» и компьютерной ошибки, из-за которой, входя в атмосферу, пришлось спускаться по баллистической траектории с закруткой корабля, четырехдневная экспедиция, за время которой астронавты совершили 66 оборотов вокруг Земли, прошла безупречно.

Моя временная служба кэпкомом тоже закончилась хорошо. С нашей стороны провалов и ошибок в работе не было: подготовка перед экспедицией – имитационные упражнения на месте и в Хьюстоне, предусматривающие любую мыслимую комбинацию обстоятельств – себя оправдала. Мы даже практиковали действия на случай проблем со здоровьем у экипажа, репетируя с одним поистине гениальным австралийским доктором, которого прикрепили к команде, чтобы расширить возможности экспедиции. Но, к счастью, в полете ничего настолько чрезвычайного не случилось.

После окончания полета «Джемини-4» я еще несколько дней отдыхал в Австралии. Карнарвон хоть и рыбацкая деревушка с одним-единственным отелем, но прекрасное место. В основном мы оставались на станции связи, к которой через сухие пустоши вела грунтовка, вместе с австралийскими «связистами». В последний уик-энд нашего путешествия нас пригласили на овцеводческую ферму, где мы стригли овец и ели кенгурятину.

Подполковник Алексей Леонов

СОФИЯ, БОЛГАРИЯ

Выход в открытый космос Эда Уайта стал для меня неожиданностью. О нем я услышал во время официального визита в Болгарию. Оказалось, что операцию провели гораздо более амбициозную, чем ждала и докладывала наша разведка. Мы считали, что Уайт лишь откроет люк, наполовину высунется наружу и, сделав несколько фотографий, закроет люк обратно. Но я уверен: вся та информация, которую американцам удалось по крупицам выудить у нас с Пашей на встречах с делегацией США, заставила их расширить программу выхода Уайта.

Полетное задание Уайта сделали весьма рискованным. Космический корабль «Джемини» сильно отличался от нашего «Восхода». Советский корабль оснащался воздушным шлюзом, а из «Джемини» астронавтам приходилось полностью стравливать атмосферу перед тем, как открыть люк, чтобы Уайт мог выйти. Если бы на этом этапе возникли проблемы, экспедиция бы закончилась катастрофой. Но все, насколько я мог судить, прошло безупречно. Лично я тогда не так уж серьезно опасался конкуренции со стороны американцев, потому что считал, что наша космонавтика настолько далеко впереди заокеанской, что у США не оставалось шансов нас догнать. Я сделал то, чего никому больше не под силу: стал первым человеком, вышедшим в открытый космос.

Но позже на Западе стали появляться статьи, где утверждалось, будто бы Уайт первым вышел в космос, а мой выход – фальшивка, что фильм, снятый на наружную камеру «Восхода-2», на самом деле создан в наземной лаборатории. Такие мнения принимались в расчет столь серьезно, что, например, даже в Книге рекордов Гиннесса именно Уайт значится первым человеком в открытом космосе. NASA ничего не делало, чтобы опровергнуть эту ложь.

В России есть пословица: «Собаки лают, а караван идет». Это значит: не важно, что говорят о тебе и многие ли недовольны тобой, – если ты прав, то ты уверен в себе, как скала. Я знал, что первым был я.

Американцы, полагаю, активнее культивируют у себя конкуренцию, взаимное недоверие и паранойю. Впервые я столкнулся с этим всего через несколько месяцев после полета, когда мы с Пашей отправились в августе 1965 года в Афины на Международный конгресс астронавтики. Прибыла и американская делегация, в составе которой присутствовали Дик Слейтон, работавший в должности директора Управления летных экипажей в NASA, и два астронавта – Пит Конрад и Гордон Купер. Они только что закончили восьмидневный, стадвадцативосьмивитковый полет на «Джемини-5».

Тогда я впервые лично увидел американских астронавтов. Хотя я очень много читал о них в журнале Life, но не знал, чего на самом деле ожидать. Из наших космонавтов первым нанес визит в Соединенные Штаты Герман Титов после полета на «Востоке-2» четырьмя годами ранее. Его принимал Джон Гленн, первым из американцев совершивший орбитальный полет, и между хозяином и гостем сложились неплохие отношения. Но это происходило до Кубинского «ракетного» кризиса, до убийства Кеннеди, до свержения Хрущёва и восхождения Брежнева на его место. С тех пор холодная война ужесточилась. Недоверие и паранойя процветали с обеих сторон.

Мое первое впечатление об астронавтах сложилось недоброе. Первая наша запланированная встреча пошла прахом. Мы с Пашей явились в оговоренное место в согласованное время, а американцы не пришли. Мы прождали их больше получаса, но они так и не появились: все оправдали тем, будто бы астронавты проспали. На следующий день греческие газеты вышли со скандальными статьями о том, как пренебрежительно американцы к нам отнеслись. Еще долго мы потом шутили между собой: если американцы и русские когда-нибудь, в каком-то далеком будущем, договорятся полететь в космос вместе, то, видимо, полет не состоится, потому что американцы проспят старт.

Когда мы через два дня все-таки встретились с Конрадом и Купером, оказалось, что им ужасно неловко. Они нам рассказали, что вовсе не проспали, а на самом деле не появились потому, что их правительство не успело дать им окончательное разрешение на проведение такой встречи.

После сказанного мы сумели поладить. Пока советские врачи и другие официальные лица встречались со своими американскими оппонентами, чтобы пить друг у друга кровь и вытягивать друг из друга крупицы информации о космических программах, мы с Пашей часами болтали и пили коньяк в обществе Конрада, Купера и Слейтона. Не знаю, как нам удавалось общаться, ведь они не знали ни слова по-русски, а мы едва-едва умели говорить по-английски. Но мы восполняли пробелы активной жестикуляцией, к тому же многие слова, относящиеся к космосу, являются однокоренными в русском и английском языках. Самое важное, что мы были профессионалами одного и того же дела.

У каждого из нас был опыт службы летчиком-истребителем, пусть и по разные стороны железного занавеса. И мы четверо вошли в маленькую привилегированную группу тех, кто узнал, что значит сбросить оковы земного притяжения и побывать за его пределами. Мы ощущали особую связь. Это была очень свободная встреча. Никакие политические манипуляции не могли нам помешать. Прощаясь с астронавтами, я думал, какие же они замечательные ребята.

После той встречи Аристотель Онассис пригласил нас всех провести день на его яхте. Мы плавали в море и вместе ужинали. При расставании, нам казалось, что все мы в одной команде.

Путешествуя по Афинам, я впервые повстречал одного из основоположников американской космонавтики – немецкого ученого-ракетчика Вернера фон Брауна. Как-то вечером мы с Пашей ужинали у него и его супруги. Мне не давал покоя один вопрос, который я не мог не задать ему.

– Как может такое быть, что Америка, как вы хвастаетесь, такая технически развитая страна, а первый спутник запустил Советский Союз? И первого человека послали в космос мы, и первый выход в открытый космос тоже наш?

Ответ фон Брауна оказался честнее, чем я ожидал.

– У нас были все технические возможности. Но, возможно, нам не хватило целеустремленности вашего Главного Конструктора.

Уважение, которое он питал к Королёву, как я знал, было взаимным. Помню, как Королёв с восхищением говорил о фон Брауне, которого чуть было не привезли в СССР, чтобы он работал на нашу космическую программу, а не на американскую. Но каким бы хорошим ученым и инженером фон Браун ни был, с гением нашего Сергея Павловича ему не сравниться.

Сергей Павлович не только действовал как блестящий конструктор и руководитель, но и обладал железной волей и невероятной непреклонностью, которую выковали суровейшие испытания в прошлом. Что это были за беды, нам лишь предстояло узнать.

Дэвид Скотт

Почти сразу же, как я вернулся в Хьюстон из Австралии, мне пришлось временно отойти от увлекательных обязанностей, связанных непосредственно с космическим полетом, и перейти в амплуа, которое все, думаю, без исключения, астронавты не любили, – по сути, коммивояжера. «Неделя в бочке» – так мы это называли, и, не считая нескольких особых исключений, приятного в ней мало.

«Недели в бочке» включали несколько поездок с публичными выступлениями, которые все астронавты вынуждены были давать раздражающе часто. Для каждого из нас раз в несколько месяцев выпадала неделя, когда тебя посылали как представителя в различные сообщества и организации по всему США. Шатаясь туда-сюда по стране от Луизианы до Индианы, от Калифорнии до Мичигана, нам приходилось по три раза в день выдавать спич о космической программе. NASA требовалась поддержка Конгресса. Идея состояла в том, что, если мы будем поддерживать конгрессменов в различных штатах, они тогда проголосуют в нашу пользу, выделив больше денег на космос.

Случалось кое-что интересное и приятное. Часто с теплом вспоминаю, например, красивую девушку, которая победила в конкурсе «Мисс Праздник среди южанок», – меня попросили составить ей пару на балу, когда я приехал для выступления в Луизиану. Помню, как автобус привез нас на проходившее на местном стадионе мероприятие, и как думаете, кого я, выйдя из автобуса рука об руку с мисс Праздник, тут же встретил? Криса Крафта! Кристофера Коламбуса Крафта – младшего легендарного руководителя полетов в NASA, вместе с женой Бетти. Крис широко нам улыбнулся.

– Рад видеть, как ты тяжко вкалываешь, Дэйв, – сказал он, подмигнув с ярко выраженным намеком.

В таких поездках я получал удовольствие, наблюдая энтузиазм по поводу космоса, например, ребят-бойскаутов или полных классов школьников, которые еле могли усидеть на местах, и все тянули руки, жаждая поскорее выпалить вопросы астронавту о его космической жизни. Но в основном я чувствовал, что эти недели в пути от одного отеля «Холидей Инн» до другого уводили меня прочь от главной цели – как можно скорее показать, что я способен совершить полет на космическом корабле.

Разница между фактическим назначением в летный экипаж и тренировками в ожидании, что тебя в него назначат, была колоссальной – мы все это скоро осознавали, попав на работу в NASA. С той секунды, как астронавта прикрепляли к летному экипажу, его жизнь менялась кардинально. Все начинали ждать от тебя неких решений, поскольку члены экипажей располагали огромным влиянием на планирование и разработку экспедиций и сопутствующих операций. Тебе, так сказать, приходилось играть в этом шоу главную роль. Обычная рабочая рутина превращалась в увлекательное предприятие. Кроме того, как участник готовящегося к полету экипажа ты получал приоритетный доступ ко всем благам в Центре пилотируемых полетов. Ты получал все – от тренажеров до самолетов T-33, на которых мог полететь куда угодно, где должен оказаться в этот день для своей подготовки.

Моя прошлая жизнь, начиная со стремления стать чемпионом по плаванию, учебы в Вест-Пойнте и MIT до службы на базе Эдвардс при Чаке Йегере, выражала мою неуемную тягу к первенству, которая, несомненно, зародилась благодаря наставлениям отца: «Давай, вперед! Покажи им, на что способен!» Все мы, астронавты в NASA, подобрались такими – отличниками и чемпионами. Каждый из нас старался затмить своим блеском другого; все мы хотели оказаться в следующем экипаже и все, что мы творили, мы делали, держа в голове это стремление.

Даже на отдыхе или занимаясь спортом каждый из нас стремился выиграть, обставить всех. NASA никогда не устанавливало определенную программу физподготовки, нам лишь следовало сдавать ежегодный норматив. Но практически в самом начале создания Центра пилотируемых космических полетов в техасском Хьюстоне Эд Уайт уговорил NASA, чтобы вдоль задней стороны главного здания устроили площадки для гандбола, зарядки и тренировок на атлетических тренажерах. И днем, и ночью кто-нибудь из астронавтов в свободное время играл там в гандбол. Левша Майк Коллинз смотрелся в деле определенно лучше всех. Формально счет победам никто не вел и не пытался подставить соперника, но, безусловно, все мы старались друг друга переплюнуть. Мы стремились все что угодно сделать лучше всех – и точно так же стремились летать больше всех, показав при этом все свое мастерство: вдруг за нами наблюдает кто-то влиятельный, что окажется решающим фактором при назначении в полет?

Весь 1965 год полеты «Джемини», начиная с экспедиции номер три, шли в быстром темпе: пять полетов менее чем за восемь месяцев. Разработчики программ постоянно меняли и совершенствовали планы предстоящих экспедиций, включая в них испытания новых процедур, оборудования и компьютерных программ. Но за исключением тех, кто уже готовился к конкретной экспедиции, все астронавты тренировались вместе, в зависимости от очередности своего набора. В апреле 1966 года NASA приняло в ряды астронавтов еще 19 человек. Наша численность росла, вместе с ней возрастала и взаимная конкуренция.

Больше всего времени мы проводили на мысе Кеннеди и в Хьюстоне. Их атмосфера и стиль жизни различались. Например, в Центре пилотируемых полетов в Хьюстоне соблюдался формальный дресс-код: белая рубашка с коротким рукавом и галстук. Выходные в Хьюстоне мы проводили с семьями. Обычно астронавты так много путешествовали, что им было непросто найти время, чтобы побыть с женами и детьми. Иногда нас приглашали гостями на общественные мероприятия. Ни одно такое мероприятие в Хьюстоне не обходилось без астронавта.

На мысе же обстановка царила более расслабленная. Во Флориде мы носили яркие футболки – у меня даже имелся там шкаф с футболками всевозможных цветов. Там мы проводили по несколько дней, останавливаясь в «Холидей Инн» в Коко-Бич. Тот мотель, которым когда-то владела «Первая семерка» и который прославился своей антикварной роскошью, уже продали. Но и Коко-Бич находился на подъеме. Программа NASA стремительно расширялась, и должности в штатном расписании росли как грибы, особенно с началом программы «Аполлон». Одних только секретарш в NASA работало великое множество. Поэтому разговоры ходили всякие. Но мы не вели себя так же распущенно, как гонщики «Формулы-1». Многие, особенно наши жены, считали, что вокруг нас прямо-таки вьются поклонницы, но дело обстояло совсем не так, хотя во время старта экспедиций некоторые девушки действительно появлялись на виду у публики.

После парней с «Меркьюри» у астронавтов сложилась репутация этаких мажоров – прожигателей жизни, и на нас тоже падала ее тень. Но сложность задач проекта «Джемини» не оставляла нам свободного времени, которое мы могли бы тратить в свое удовольствие. Чаще всего я проводил вечер, отхватив кусок пиццы в пиццерии и изучая руководство по программе или план тренировок, пока ем. Однажды у меня из-за этого даже возникла проблема: чиновник NASA заметил, что я сижу в общественном месте, прислонив документы с грифом «Конфиденциально» к бутылке кетчупа, и донес о том, что я нарушаю требования секретности. Но раздувать историю никто не стал, и для меня все обошлось.

Долгим жарким летом 1965 года вспыхнули расовые беспорядки в Лос-Анджелесе, Чикаго и Спрингфилде, штат Массачусетс. Конфликт во Вьетнаме тоже наращивал обороты. К июлю Соединенные Штаты направили уже 125 тысяч солдат в Юго-Восточную Азию. В те годы война лишь начиналась, и многие считали ее лишь локальным пожаром, который угаснет так же быстро, как и предыдущие, например, как Суэцкий кризис. Никто не предвидел, какими сложностями все обернется. Мы и не представляли, какие масштабы примет война во Вьетнаме и как именно она в итоге скажется на финансировании космонавтики. Свержение Хрущёва годом ранее тоже прошло мимо массового сознания, хотя многие опасались, что СССР свернет к более жесткой политике, способной «разогреть» холодную войну. Для нас, астронавтов, вообще мало из того, что творилось в стране, да и в мире, имело значение. Мы с головой уходили в занятия по космической программе. Каждый старался выбиться на первое место, желая, чтобы его выбрали в следующий экипаж.

Сам отбор окутывал флер таинственности. Лишь раз членам отряда астронавтов дали возможность высказаться – когда ставился вопрос о назначении экипажа из трех человек в первый полет на «Аполлоне» с посадкой на Луну. Нам предложили выбрать двоих и написать их имена на бумажке. Трех имен писать не требовалось – предполагалось, что каждый все равно сначала впишет себя. Наша группа не скромничала и была в себе уверена. Я выбрал Джима Макдивитта и Фрэнка Бормана, которые служили в ВВС и вошли в состав второй группы из девяти астронавтов. Такой опрос назывался «оценка коллегами». После этого случая он больше не проводился.

В итоге все решал звонок от Дика Слейтона. Он и только он решал, кто и когда полетит. Он когда-то входил в «Первую семерку», но врачи не допустили его к полету из-за аритмии. С тех пор, хотя мы лично встречались нечасто, Дик в должности директора Управления летных экипажей следил за жизнью всего отряда астронавтов с высоты своего кабинета на девятом этаже Центра пилотируемых полетов в Хьюстоне. Эл Шепард – Большой Эл, еще один из самых первых астронавтов, кто тоже больше не летал в космос из-за проблем со здоровьем, – ежедневно руководил нами как шеф Отдела астронавтов. Крис Крафт работал главным руководителем полетов и распоряжался хьюстонским Центром пилотируемых полетов, когда проходила очередная экспедиция. Боб Гилрут, всесильный директор Центра, к астронавтам относился по-доброму, по-отечески, иной раз вызывая одного из нас к себе в кабинет и задавая всегда один и тот же вопрос:

– Ну как, парни, вам тут нравится?

Но лишь Дик решал, лететь ли кому-то из нас, и когда. Немногих счастливчиков он обычно настигал в коридоре и начинал с брошенной будто невзначай фразы:

– Надо бы нам поговорить…

Алексей Леонов

В последние дни 1965-го в королёвском ОКБ-1 готовились к встрече Нового года и организовывали большой праздник. Такие празднования в это время года шли на всех больших заводах и в крупных организациях, по крайней мере там, где заведовали благожелательные к работникам директора. Но в ОКБ-1 встреча Нового года проходила по-особенному.

На вечер пригласили около 500 человек из работников бюро: слесарей, инженеров, конструкторов и ученых. Прибыли и некоторые космонавты, в том числе Юрий Гагарин, Павел Беляев, Владимир Комаров и я. В огромном зале, обычно служившем столовой для начальства, столы накрыли и украсили для большого застолья. Подавали много еды и шампанского. Кругом горели бенгальские огни и мелькали праздничные шарики. Хотя мужчины пришли одетыми довольно просто, женщины нарядились в длинные платья. Вечер был просто чудесным.

Играл импровизированный джаз-банд, состоявший из инженеров и других работников предприятия. Мы танцевали. Сергей Павлович танцевал со своей женой Ниной Ивановной и некоторыми другими женщинами. Он любил танцевать, и в тот вечер на него держался просто огромный спрос. Королёв весело общался и выглядел абсолютно не тем человеком, каким мы его знали по работе. Ему редко удавалось присутствовать на подобных праздниках из-за его чудовищно плотного расписания и огромной рабочей нагрузки. Но в окружении тех, кому он верил и кого любил, он становился почти что другим человеком. Сергей Павлович расслабился и шутил. Он быстро стал душой и центром компании. Нам было приятно отдыхать с ним вместе.

В тот вечер я решился попросить у Королёва автограф. Я никогда не просил ни у кого автографов раньше и не собирал их потом. Но когда я подошел к нему и протянул свою фотографию, он написал на ней очень теплые и мудрые слова, которые я хорошо запомнил: «Дорогой Леша, пусть Млечный Путь не станет тебе преградой, и пусть солнечный ветер не пролетит стороной».

В тот вечер Сергей Павлович жил словно бы полной жизнью на пике энергии. Телосложением он напоминал быка, выглядел приземистым и сильным. Но здоровье уже начало его подводить. Мучили многочисленные медицинские проблемы, основная причина которых крылась в нечеловеческих условиях, в которых ему довелось побывать в молодости, в годы заключения в сталинских трудовых лагерях.

Примерно через месяц после празднования ему поставили диагноз «кровоточащий полип в кишечнике». Пятого января 1966 года Королёва положили на обследование в особую московскую больницу, где лечились все высшие фигуры руководства Советского Союза. Через несколько дней ему разрешили вернуться домой, чтобы он мог отпраздновать 59 день рождения вместе с семьей, при условии, что на следующий день ляжет снова на операцию по удалению полипа.

Вечером 10 января 1966 года Королёв пригласил Гагарина и меня, нескольких членов своей семьи и небольшую группу академиков и ученых отметить его день рождения в его доме. Он жил в двухэтажном индивидуальном доме – скромном по сегодняшним меркам, – который стоял посередине сада, полного вишен, яблонь и елей, в окружении ухоженных клумб с тюльпанами и розами. Этот дом, который сейчас стоит на улице имени Королёва в северном московском районе Останкино, стал личным пространством и убежищем Сергея Павловича от внешнего мира. Он работал так много и так долго, что у него не хватало времени на личную жизнь и дружеское общение. Его жена была опытным музыкантом, и они оба любили театр, но редко когда у них выпадал шанс пойти туда вдвоем. Поэтому Королёв установил в гостиной большой проектор и заказывал фильмы и подборки новостей, которые хотел посмотреть.

Мы с Юрием прибыли в тот вечер вместе с подарком – бронзовой статуэткой под названием «К звездам», подписанной всеми участниками отряда космонавтов. Она была такой тяжелой – наверное, весила не меньше 50 килограммов, – что нам было действительно нелегко тащить ее по снегу к дому Королёва. Она соскальзывала с плеча и оторвала мне пуговицу с рукава новой шинели.

В ту ночь Королёв произнес немало тостов. Он не уставал выражать признательность всем участникам команды.

– Нам предстоит великий труд, – говорил он. – Понимая друг друга и усердно работая, мы справимся с любой задачей, которую нам предстоит решить.

Потом, повернувшись к нам с Юрием, он провозгласил более личный тост:

– Среди нас есть два молодых человека, которые нас порадовали тем, как блестяще они выполнили свой долг, – сказал Королёв.

Потом он подошел ближе, чтобы лично нас. поблагодарить. Пожимая мне руку, он сказал нечто такое, что меня сильно впечатлило, хотя тогда я не понял истинного значения его слов. Сергей Павлович заявил, что мой выход в открытый космос ему видится последней значительной работой в его жизни.

Когда вечер подошел к концу и гости стали расходиться, Королёв подозвал нас с Юрием и попросил остаться. Прислуга убрала длинный обеденный стол, за которым мы все сидели, но в одном углу вновь поставила блюда и напитки. Принесли вкуснейшие пирожки, мясо и капустные пироги, которые любила готовить повариха Королёва. На столе появилась бутылка мягкого трехзвездочного армянского коньяка, который любил еще Уинстон Черчилль. Прислуга ушла домой. Нина Ивановна отправилась спать.

Когда мы трое остались в одиночестве, Сергей Павлович начал говорить. Это было похоже на исповедь. Он рассказал необычайную историю своей жизни. Мы с Юрием слушали и не могли поверить, что этот великий человек, сидящий перед нами, вынес так много бед.

Королёв начал рассказ с ночи, когда его арестовали, чтобы отправить в заключение в один из самых далеких и страшных сталинских лагерей. Однажды поздним вечером в апреле 1938 года у дома на Конюшковской улице в Москве, где жил тогда Королёв, остановилась машина. Сергея Павловича швырнули в нее так быстро, что он даже не успел толком попрощаться с трехлетней дочкой Наташей и ее матерью, первой женой Королёва Ксенией Винцентини. Он описывал, как его потом били и пытали, пока молодой энкавэдэшник вел допросы.

– Хочешь пить? – спросил следователь.

Королёв ответил, что хочет. И тогда, протягивая стакан воды, чекист разбил графин об его голову, издеваясь при этом:

– Вы, ученые, такие слабаки. Какой-то графин, и вы валяетесь без сознания.

Когда пришло время «суда», Сергея Павловича провели по лабиринту коридоров. Путь закончился перед двустворчатыми дверями. Когда они открылись, Королёв увидел в ярко освещенной комнате за столом трех человек, каждый из них был видным деятелем Коммунистической партии. Сперва, говорил Королёв, он почувствовал облегчение, потому что знал их. В центре сидел народный комиссар Климент Ворошилов. Позже окажется, что эта группа, которая называлась «тройка НКВД», ответственна за многие чистки времен Большого сталинского террора, но тогда Королёв верил, что Ворошилов будет судить его справедливо.

Ворошилов потребовал у Королёва предъявить дело с материалами его обвинений, и только тут Королёв понял, что папку с делом всунули ему в руку. Их зачитали: Сергея Павловича обвинили в завышении стоимости перестройки здания сельскохозяйственного института, чтобы создать площади для размещения нового института ракетного машиностроения и космической техники, и спросили, признает ли он себя виновным. Когда он отказался признать это, один из членов «тройки» крикнул:

– Все вы, подлецы, говорите, что не виноваты. Десять лет ему.

Так называемый суд длился меньше минуты.

Многие годы спустя, когда Королёв приобрел вес и значимость, кто-то из КГБ подсунул ему документ, в котором раскрывались поводы, по которым на него завели тогда дело. Королёв нам сказал, что знает, кто написал донос. Он не назвал имен, хотя позже говорили, что к этому мог иметь отношение Валентин Глушко, другой инженер-ракетчик, который стал завзятым, хотя и очень уважаемым соперником Королёва. Хотя многих ученых и инженеров тогда осудили и отправили в ГУЛаг, с Глушко этого не случилось. Те, кто писал такие доносы, не отдавали себе отчета в том, что они наносят огромный вред нашей стране, отправляя талантливых людей в лагеря. Многие доносчики были просто безмозглыми людьми, наслаждавшимися властью.

После «суда» Королёва послали в жуткий трудовой лагерь, находившийся в сотне километров от Магадана, в районе реки Колымы в дальневосточной Сибири, о котором потом писал Александр Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛАГ». Там Королёв провел несколько зимних месяцев, работая на лесоповале и в шахтах. Это был каторжный труд. Его здоровье тогда очень пошатнулось. Но разгоралась Вторая мировая война, и ученых-ракетчиков решили собрать в Москве. Одним из тех, кто стоял за этой инициативой, был Валентин Глушко. Королёва приказали доставить обратно на большую землю.

Сергей Павлович живо описал то утро, когда покидал тюрьму. Другие заключенные поделились с ним теплой шапкой, телогрейкой и рукавицами. Он вспоминал, как открылись огромные тюремные ворота, и он пошел навстречу яркому солнечному свету, а оглянувшись, увидел, как все, обреченные оставаться в этом адском месте, вцепились в прутья решетки, огораживавшей темный контур лагеря.

Денег у него не было, но Королёву удалось проехать автостопом на попутном грузовике, водитель которого настоял, чтобы Сергей Павлович отдал ему сапоги в обмен на потрепанные ботинки водителя. Прибыв в Магадан, Королёв узнал, что последнее судно в этом сезоне уже ушло на большую землю. Потом оказалось, что оно утонуло во время сильного шторма. Так случилось первое из многих событий, которые убедили Королёва, что его опекает и защищает сверхъестественная сила.

Лишь через долгие полгода судоходные пути Охотского моря откроются для навигации. Королёв оказался в изоляции. Он говорил о том, как блуждал в поисках ночлега, в то время, как температура опускалась ниже 40 градусов мороза. Он рассказал, как в проходе между бараками, где содержались пересыльные заключенные, нашел буханку хлеба и съел ее, после чего ему удалось пробраться в один из бараков. Проснувшись на следующее утро, он спросил заключенных, кто бросил на улицу свежий хлеб. Они засмеялись. Никто бы в таких жестких условиях не стал разбрасываться едой, а пекарни неподалеку не было. Сергей Павлович не был религиозным, но посчитал это событие еще одним признаком того, что какая-то высшая сила следит за ним. И даже годы спустя, говорил он нам, то, что случилось той ночью, остается абсолютной загадкой.

Чтобы прожить, пока не появится возможность уплыть из Магадана, Королёв работал в ту зиму разнорабочим, помощником плотника и сапожника. В конце мая он сел на судно до Находки и оттуда – на поезд до Москвы. Но к тому времени он так разболелся, что в Хабаровске его сняли с поезда. Боялись, что умрет. Тело Королёва опухло от цинги, десны кровоточили, зубы выпадали. Местные привезли его в дом старика-врачевателя, жившего на окраине города. Тот посадил Королёва в телегу и повез в холмы, которые уже сменили снежный покров на ковер молодых трав. Едва способный глотать, Королёв стал жевать нежные молодые стебельки, пока из десен не пошла кровь. Могучий витамин C, который содержали травы, сотворил чудо: через неделю он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова сесть на поезд в Москву.

По прибытии, однако, ему не разрешили вернуться домой к семье. Сергея Павловича поместили под охрану в здание на берегу Яузы, где держали и других выдающихся ученых. Это была тюрьма, пусть и довольно комфортабельная; в шарашках, как называли их заключенные, содержали ученых, интеллектуалов и инженеров, оправдывая это тем, что там они находятся под защитой государства. Это был грубый метод, но, полагаю, он действительно гарантировал их безопасность, поскольку было известно, что фашистская Германия неоднократно строила планы по ликвидации ведущих советских ученых и военачальников.

Первые несколько лет в шарашке Королёв и другие его коллеги по заключению не имели возможности видеться со своими семьями и друзьями. Только поднявшись на одиннадцатый этаж могли увидеть вдалеке их дома. С теми, кто им был дорог, можно было лишь обмениваться письмами. Отдельных камер в шарашках не было: мужчины ночевали в больших общих спальнях. Их неплохо кормили и в свободное время позволяли заниматься физическими упражнениями в зарешеченном пространстве, которое прозвали обезьянником. Группе Королёва вменили обязанность работать исключительно на военные проекты. Им удалось создать много новых ракет, реактивных снарядов и самолетов. И лишь в конце 1944 года им разрешили вернуться домой, к семьям.

В конце войны Королёву присвоили звание полковника Красной армии, после чего послали в командировку в Германию, чтобы собирать разведданные о ракетах, которые проектировались и производились там под руководством Вернера фон Брауна. Но к тому времени, как советские специалисты прибыли в секретный ракетостроительный центр, фон Браун уже сдался американским войскам. Однако критически важные производственные материалы, оборудование и других ученых-ракетчиков из команды, работавшей над снарядами «Фау-2», отряду агентов разведки под началом Королёва удалось захватить. После возвращения в 1946 году в Москву его назначили главой Особого конструкторского бюро № 1 (ОКБ-1), главной задачей которого было создание новых ракет. Многих немецких ученых, которых увезли в Советский Союз, послали работать у Королёва.

Нашу страну война разорила куда сильнее, чем любую из европейских. Война лишила жизни 20 000 000 наших граждан. Трудно вообразить, чтобы тот, с кем система обошлась так жестоко, приложил бы столько усилий во имя укрепления этой самой системы, как сделал Королёв. Но многие советские люди обладали невероятной самоотверженностью, жаждой действовать, восстанавливать разрушенную страну, развивать немыслимую технику, укреплять нашу оборону настолько, чтобы минувшая катастрофа больше не могла повториться. Ракетная техника и наука находилась на передовой этого мощного движения вперед.

Многие королёвские идеи в отношении новых ракет становились поистине революционными. Те, с кем он работал, поначалу относились к ним скептически, но вскоре Сергей Павлович заслужил громадное уважение. В первую очередь следовало разработать первые межконтинентальные баллистические ракеты. Королёву удалось это сделать, создав «семерку»: Р-7, которая в августе 1957 года доставила макет боеголовки с Байконура через 6000 километров до полигона на Камчатке. Американцам удалось выполнить подобный пуск только через год. Так было положено начало гонке вооружений между двумя странами.

Но уже тогда Королёв реализовывал гораздо более смелый замысел: полеты в космос. Лишь в 1957-м, вскоре после беспрецедентного запуска осенью того года первого спутника, Сергей Павлович наконец получил законную реабилитацию. В следующие девять лет он доказал, что никто не сравнится с ним в силе предвидения и в непреклонности в достижении целей.

* * *

Вот такую невероятную историю Сергей Павлович рассказал нам, пока мы сидели, слушая его, до четырех часов утра. Все это время нас окружали напоминания о самых ярких порывах в его жизни. На стене кабинета на втором этаже висела карта Луны с тщательно подписанными деталями рельефа, и еще у Королёва стоял лунный глобус. На самом почетном месте, подвешенная у стены рядом с лунной картой, красовалась маленькая, но идеально точная модель-копия первого спутника. Рядом был стол с кубиками пластилина. Королёв вылепливал из него модели различных перспективных космических аппаратов, над которыми работал.

Больше всего, однако, бросалась в глаза картина, висевшая позади большого письменного стола красного дерева с откатывающейся крышкой. На ней изображался Ленин, идущий по льду замерзшего Финского залива. В лицо ему бил сердитый ветер. Судя по табличке, картина называлась «По тонкому льду». Она служила метафорой всей жизни самого Королёва.

В ту ночь нам даже не приходило в голову, что Королёв желал поговорить с нами, потому что чувствовал приближение смерти. Он знал, что ему предстоит вернуться в больницу на следующий день, но запланированная операция была самой обычной. Друг Королёва, сам министр здравоохранения Борис Петровский, который должен был проводить операцию, сказал Сергею Павловичу, что она продлится недолго и безболезненно.

Жена Королёва рассказывала что после того, как он отправился в больницу, она увидела, что карманы на его пиджаках и брюках вывернуты наружу. По всей видимости, он искал заветную двухкопеечную монету, чтобы взять с собой в больницу на счастье, но так и не нашел ее.

Когда Нина Ивановна на следующий день поехала в больницу, чтобы повидать мужа, к ним подошел доктор, чтобы показать результаты анализов.

Королёв показал себе на грудь, где билось сердце, и спросил:

– Ну как, сколько мне осталось?

– Не беспокойтесь, – ответил доктор. – У вас еще целая жизнь впереди.

Но через два дня после празднования дня рождения Королёва мне рано утром позвонил Юрий.

– Быстро собирайся, Леша, – сказал он. – Сергей Павлович умер.

Я растерялся, потому что у нас был еще один друг с именем и отчеством Сергей Павлович, только по фамилии Павлов.

– Какой Сергей Павлович? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, Королёв.

Я был потрясен до глубины души. Как это могло случится? Ведь мы разговаривали с ним всего два вечера назад. Я тут же выехал и встретил Юрия в доме Королёва. Когда мы приехали, Нина Ивановна находилась в ужасном состоянии, она время от времени теряла сознание. Здесь же присутствовали другие друзья и родственники Королёва. Его супруга переживала настолько тяжелый удар, что, кажется, вовсе не узнавала никого из нас.

Операция, которую проводили Королёву, должна была продлиться совсем недолго, поэтому ему дали мало анестетика. Осложнения начались, когда у него открылось сильное внутреннее кровотечение. В кишечнике обнаружили раковую опухоль. Попытались дать больше анестезирующего средства, чтобы удалить опухоль, но это вызвало проблемы с дыханием и сердечным ритмом. Оказалось, что ему невозможно провести интубацию: его челюсть была деформирована – возможно, из-за перелома во время заключения в ГУЛаге. Хирург выполнил трахеотомию и закончил операцию, после чего покинул операционную. Но его быстро позвали назад: сердце Королёва остановилось. Все попытки запустить его не удались.

Начались споры, кто виноват в трагедии. Лично я полагаю, что лучше бы операцию делал хирург-специалист, а не министр здравоохранения. Но Королёв почти наверняка умер бы все равно. Годы злоключений в сталинских лагерях взяли с него дань здоровьем. Его сердце фатально ослабло.

Тело Королёва в день прощания находилось в огромном Колонном зале Дома Союзов на торжественном высоком пьедестале, укрытом цветами. Тысячи людей шли мимо, чтобы отдать ему последние почести. Белые мраморные колонны зала увили черными и красными лентами. В воздухе плыли звуки симфоний Чайковского и Бетховена. Наконец-то имя Главного Конструктора произнесли открыто, и в его честь провели военный парад на Красной площади. Брежнев произнес речь, в которой сказал, что наша страна потеряла «выдающегося сына», прошедшего через репрессии и продолжившего свершения на наиважнейшем поприще.

Юрий Гагарин, выступая, сказал, что отряд космонавтов словно бы потерял отца.

– Имя Сергея Павловича – синоним целой главы в истории человечества, – говорил Юрий с непомерной скорбью. – Первый запуск искусственного спутника Земли, первый пролет около Луны, первый полет в космос человека, а также первый выход человека в открытый космос.

Этим он подытожил главные достижения Королёва, о которых можно было рассказать всем.

Из Колонного зала тело Сергея Павловича увезли на кремацию. Леонид Ильич Брежнев, Председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин, Секретарь ЦК КПСС Михаил Андреевич Суслов, Юрий Гагарин и я по очереди передали друг другу урну с прахом Королёва, вплоть до места ее захоронения в Кремлевской стене.

Советский Союз после смерти Королёва охватили страх и чувство утраты. Все понимали, что умер тот, кто имел огромное значение для страны. Притом что Сергей Павлович никогда не искал общественного признания, пока был жив, – он не хотел, чтобы известность мешала его работе; когда он умер, строгая завеса секретности, окружавшая его личность, наконец поднялась.

В газете «Правда» появились некролог и фотография Главного Конструктора с орденами и медалями, по которым можно было узнать, что он был дважды Героем Социалистического Труда и лауреатом Ленинской премии. Было опубликовано много некрологов и статей, из которых соотечественники гения начали узнавать: то, чего достиг Королёв, намного превосходило все единоличные достижения американских соперников.

Еще до того, как первый искусственный спутник вышел на околоземную орбиту, Королёв всерьез рассуждал о создании ракет, способных отправлять на Луну зонды, которые могут вернуться на Землю. Он планировал пилотируемые полеты не только к Луне, но даже к Марсу и Венере. На его пятидесятилетие в 1957-м, в год запуска первого спутника, сотрудники Королёва подарили ему фотомонтаж на основе его снимка: Сергей Павлович будто стоял на Луне, а собаки Стрелка и Белка носились вокруг его ног. Через два года беспилотный аппарат «Луна» облетел вокруг Луны и впервые в истории сфотографировал ее невидимую с Земли сторону.

К началу 1960-х Королёв развернул активнейшую подготовку пилотируемой экспедиции на Луну. Хотя ответственность за разные отрасли космонавтики к тому времени уже разделили между несколькими конструкторскими бюро, у Королёва оставалось огромная доля работы. Как главную задачу он рассматривал создание космического корабля, пригодного вначале для облета Луны, а затем и для посадки на нее. Именно тогда началась работа над космическим кораблем «Союз», основная схема которого используется в наших пилотируемых аппаратах и поныне.

Задачи по другим аспектам космической техники делегировали конструкторам Георгию Бабакину, Владимиру Челомею и Валентину Глушко. Королёв с Челомеем сотрудничали, а с Глушко у Сергея Павловича сложились напряженные отношения, отчасти из-за различия в их взглядах на технологии. Если бы они сумели обойтись без таких острых противоречий, у нас было бы меньше проблем с выбором топлива для ракет-носителей и количеством использующихся ракетных двигателей. Просчеты в этих двух факторах дорого стоили нашей программе развития космонавтики в последующие годы.

Главной же бедой, разделявшей Королёва и Глушко, были совершенно противоположные характеры. Сергей Павлович, например, никогда не опускался до критики личных и профессиональных качеств оппонента – он был слишком умен для такого. Но Глушко часто распускал о Королёве слухи за его спиной, называя его тираном и ругая за то, что тот не благодарил Глушко за помощь в освобождении из заключения. Такие разговоры вызывали у меня чувство гадливости.

Я всегда глубоко уважал и горячо любил Сергея Павловича Королёва. Мы с Юрием постоянно носили его фото в бумажнике, рядом со снимками наших близких. Его фотография со мной и сейчас.

Смерть Главного Конструктора оказалась тяжелейшим ударом для отечественной космонавтики. Его заместитель по ОКБ-1 Василий Мишин, блестяще работавший при Королёве, унаследовал его дело. Но без его руководства Мишин растерялся. Он был очень хорошим инженером, но у него имелись слабые места, одно из них – пристрастие к алкоголю. Кроме того, он часто колебался, принимал неверные решения и боялся рисковать. Все это сыграло впоследствии губительную роль.

По сравнению с Королёвым Мишин плохо умел выстраивать отношения и с отрядом космонавтов. Когда он взял на себя руководство лунной программой, образовался серьезный разрыв между космонавтами, принятыми в отряд в самом начале – военными, летчиками-истребителями, такими как мы с Юрием, – и теми, кого приняли впоследствии, а среди них пришло много гражданских. Первые гражданские космонавты появились в 1963 году, в их числе появились несколько инженеров из института Королёва и пять женщин, в том числе Валентина Терешкова. Вторая группа штатских, пришедших в отряд в следующем году, включала инженеров из ОКБ-1 – Валерия Кубасова, Константина Феоктистова и Олега Макарова. Их взяли в отряд космонавтов для того, чтобы инженеры смогли на личном опыте понять, что нужно космонавту в тех кораблях, которые они строят.

Жесткие физические испытания и требования, доставшиеся нам, остались в прошлом. Хотя эти инженеры были старше нас по возрасту, именно мы оставались настоящими ветеранами отряда. Но Мишин, хорошо знакомый именно с инженерами, стал подыгрывать им и всячески их продвигать, что породило серьезную напряженность. Лично я с ним так и не поладил.

Я боялся, что некоторые великие планы Королёва по лунным экспедициям будет куда сложнее реализовать после его ухода. Я и не подозревал, насколько сложнее. Но я убежден: если бы Сергей Павлович прожил хоть чуть подольше, именно мы бы облетели Луну первыми. События следующих лет, однако, нанесли советской космонавтике несколько страшных ударов.

Дэвид Скотт

Во второй половине августа 1965 года я стоял в застекленной, изолированной от рабочего зала, ВИП-зоне Центра пилотируемых полетов в Хьюстоне, когда Дик Слейтон подошел ко мне и сказал:

– Эй, Дэйв, надо бы нам с тобой поговорить…

Я только что закончил работу кэпкомом в ЦУПе для Гордона Купера и Пита Конрада во время их семидневного полета на «Джемини-5». Их экспедиция стала поворотной точкой. Пит и Гордон преодолели 128 витков по околоземной орбите – намного больше, чем все, чего удавалось до этого достичь русским. ВИП-зона уже гудела взволнованными голосами. Но эти несколько слов Дика Слейтона тут же заставили мое сердце участить удары.

– Теперь «Джемини-5» закончен, и я бы хотел, чтобы ты начал работать с Нилом Армстронгом по «Джемини-8» как член основного экипажа, – продолжил Слейтон. – Пит Конрад и Дик Гордон будут вашими дублерами. Запуск планируем на март следующего года.

– Отлично, босс. Меня все устраивает.

Я старался разговаривать как можно хладнокровнее.

– Окей, тогда найди Нила, и я посвящу вас в план полета в той мере, в какой мы его уже знаем, и расскажу о расписании подготовки. И пока что держи это все при себе, – заявил Слейтон. – Кроме вас четверых я не сообщаю это никому из ребят. Возможно, все расскажем всем через пару недель. Но до этого просто начинайте работу уже сейчас, и без лишней болтовни. Есть вопросы?

– Нет, сэр. Все понятно, – ответил я.

Слейтон уже было собрался уйти, но словно бы вспомнил еще кое-что и добавил:

– Ах да, кстати. Эд Уайт тоже в курсе по поводу вас. Ты будешь выполнять большую ВКД. И тебе хорошо бы провести некоторое время с Эдом. Он ждет от тебя звонка. Удачи. Скоро поговорим.

Дик ушел, а я остался стоять, глядя сквозь стекло, отделяющее ВИП-зону от оперативного зала ЦУПа. Большой проекционный экран на дальнем конце зала все еще показывал орбитальный путь «Джемини-5» над Землей. Засветится ли на нем через несколько месяцев путь «Джемини-8»? Я не мог понять, реальность это или сон. Должно быть, реальность. Я знал, что именно так у нас и назначают в полет. Меня выбрали невероятно быстро – из 14 астронавтов нашего набора я стал первым, кому посчастливилось попасть в основной экипаж. И это при том, что некоторые астронавты из первых двух наборов все еще ждали своей очереди. Но я вынужден молчать.

Я не мог найти себе места от счастья, а то, что полечу с Нилом Армстронгом в качестве командира, было просто идеальным. Я почти что выбрал его имя в числе тех двух, которые от меня требовалось вписать во время «оценки коллегами». Я плохо его знал, но ценил его заслуги. Мне было известно, что он мастер пилотажа и отличается прохладным, спокойным, авторитетным характером.

Мне пришлось отыскать Нила и убедиться, что он не против выбора Дика: командир всегда имел право отказаться от выбранного для него пилота. Когда я встретился с ним в коридоре сразу на выходе из ВИП-зоны, он широко улыбнулся и протянул мне руку. И это все, что мне требовалось.

На следующий день я пошел к Нилу в его угловой кабинет на том этаже Четвертого здания Центра, где располагались кабинеты астронавтов. Его напарник по кабинету Эллиот Си в тот день уехал из города. Как раз когда я пришел, появились Пит и Дик.

– Добро пожаловать на борт. Рад, что вы все собрались. С нетерпением жду совместной работы, – поприветствовал нас улыбающийся Нил.

Когда мы расселись по местам и стали слушать, как Нил излагает детали плана полета «Джемини-8», я не переставал думать: «Вот и все. Я попал в особо приближенные».

Полет «Джемини-8» должен был стать одной из самых насыщенных и всеобъемлющих экспедиций. «Джемини-6» предназначался для отработки встречи объектов в космосе и для стыковки. «Джемини-7» предстояло выполнить самый длительный одиночный полет сроком в 14 суток – максимальное время, которое, как ожидалось, корабли типа «Аполлон» смогут проводить в космосе. Но во время «Джемини-8» нам требовалось всего за четыре дня выполнить все задачи проекта сразу: сближение, стыковку, маневрирование соединенных космических аппаратов, ВКД, орбитальные эксперименты и точный управляемый вход в земную атмосферу.

Мне предстояло выйти в космос примерно на два часа. Это означало, что я на скорости 29 000 000 километров в час свободно «проплаваю» в пространстве время, превышающее полный оборот по орбите вокруг Земли. 45 минут проведу при солнечном свете и 45 минут – в тени Земли. Мне придется висеть, цепляясь за маленькую платформу сзади корабля, пока не встанет Солнце и я не разгляжу дорогу, по которой возвращаться обратно в кабину. Такую длительную ВКД задумали, чтобы проверить целый набор новых процедур и оборудования, которые предстояло использовать в остальных полетах «Джемини». В газетах мой выход успели назвать кругосветной прогулкой.

Тогда СМИ ставили космические дела во главу угла, хотя истинной кульминацией стала программа «Аполлон». Последние новости о космических достижениях NASA часто попадали на передовицы, и Лартон начала собирать газетные вырезки таких статей для наших детей. Я в основном был недосягаем для прессы, не считая наших традиционных «недель в бочке», когда совершал турне по стране. Но, как только я стал активно готовиться к полету, для меня эти путешествия, к счастью, на время прекратились.

Все то время, пока мы раз за разом отправляли на орбиту «Джемини», единственным стартовавшим советским космическим кораблем стал «Восход-2» Леонова, который полетел всего за пять суток до «Джемини-3». Мы не очень хорошо понимали, что происходит с русской космической программой. Мы не знали, почему она, казалось, наткнулась на какое-то препятствие. Мы не ведали ничего о смерти их Главного Конструктора – и даже не подозревали, что у них был какой-то Главный Конструктор. Знали мы лишь то, что советские власти позволяли нам узнать. Но об их планах не было известно ничего. Однако это не значит, что мы день и ночь только об этом и размышляли. Мы считали, что наши боссы лучше нас осведомлены, что́ Советы собираются предпринять.

Как только командиром нашей экспедиции назначили Нила Армстронга, именно он утвердил нам график тренировок, используя общую схему, унаследованную от предыдущих экспедиций «Джемини». Первые несколько месяцев мы регулярно ездили в Сент-Луис, где компания McDonnell Douglas производила наши космические корабли, чтобы испытывать и проверять оборудование и компьютерные программы для сближения на орбите. В первый раз нас посадили в затемненную комнату на два обыкновенных стула и на проекционном экране перед нашими глазами раз за разом повторяли фильм с имитацией нашей будущей стыковки. Так прошла наша самая первая «тренировка» перед сложным маневром, который мы должны были научиться выполнять.

Вначале многие, в том числе и инженеры McDonnell Douglas, с трудом понимали, как должен идти весь процесс. Я тоже понимал суть сближения в космосе довольно смутно. Никаких учебников по данной теме еще не существовало – мы шли нехожеными тропами. Нилу вскоре удалось помочь инженерам. Он обладал великолепной способностью впитывать и понимать сложные темы и потом уметь объяснять их суть прямо и четко, но мягко и непринужденно. Я называл это «включить режим профессионала». Помню, как в Сент-Луисе, стоя у грифельной доски, мы обсуждали сближение кораблей в космосе, и тут Нил сказал:

– Минутку, ребята. Смотрите, как все делается.

И после этого он в самых простых словах описал последовательные фазы сближения. Просто отлично. Можно подумать, он годами только и делал, что преподавал эту науку как академический предмет.

В октябре того года во время экспедиции «Джемини-6» случилась первая в программе авария. Ракета со ступенью «Аджена», с которой кораблю предстояло повстречаться в полете, взорвалась после пуска. Этот инцидент и проблемы, которые последовали за ним, временно заставили нас прекратить тренировки. Возникли серьезные сомнения в безопасности и надежности аппарата-мишени, которые сыграли потом зловещую роль во время полета «Джемини-8». Они опасно подорвали наш моральный дух. Мы с Нилом, однако, не знали, как пагубно авария «Аджены» скажется, подтолкнув Центр управления сообщить нам в полете, что ракетная ступень ненадежна.

После проблемы в начале экспедиции «Джемини-6» программу его полета изменили так, чтобы он мог встретиться на орбите с другим пилотируемым кораблем, «Джемини-7». По новому плану оба аппарата должны были сближаться меньше чем на метр. Но и этот план чуть было не закончился крахом. Прямо перед стартом «Джемини-6» уже заработавшие двигатели ракеты-носителя «Титан-2» замолчали, когда ракета еще стояла на пусковом комплексе, – возник риск взрыва, который мог погубить экипаж.

Как и «Аджена», «Титан» с самого начала создавал проблемы. Многие его первые испытательные пуски закончились серьезными отказами или авариями. Иногда возникали сильные низкочастотные колебания вдоль вертикальной оси, так называемый эффект Пого, которые могли убить людей внутри космического корабля.

Но «Джемини-6» через трое суток после отмененного запуска стартовал успешно и выполнил первое в мире сближение в космосе, подойдя на считаные сантиметры к «Джемини-7», который отправился в космос на 11 дней раньше. Однако они не могли состыковаться, потому что не были предназначены для этого конструктивно: предусматривалась лишь стыковка космического корабля «Джемини» с ракетной ступенью «Аджена». Это значило, что нам на «Джемини-8» предстояло не только провести более долгую ВКД, но и впервые состыковать два аппарата в космосе. Это была непростая задача. Удивительная, захватывающая, но и крайне сложная.

Мы с Эдом Уайтом долго обсуждали, чего мне ожидать и к чему готовиться. Длительная ВКД влекла серьезные риски. Выйдя за пределы космического корабля, астронавт оставался без помощи командира. Если не попасть обратно в корабль, его ждала мучительная смерть. При потере сознания, травме или смерти единственное, что может сделать командир – это отсоединить партнера по полету от корабля и позволить его телу отдрейфовывать по космосу прочь. Я знал, что Эд пережил непростые минуты, безуспешно пытаясь, вернувшись в корабль, закрыть люк, потому что его скафандр раздулся при ВКД. Если бы к скафандру добавили устройство, чтобы снижать внутреннее давление, стравливая его через клапан, это решило бы проблему, но этого так и не сделали. На многие риски просто смотрели сквозь пальцы из-за жесткого расписания и неспособности предвидеть многие сложности. Люк «Джемини-8», однако, изменили, доработав его рычаг, чтобы он закрывался изнутри с меньшим усилием.

Эд сообщил и хорошую новость: он не потерял ориентацию, выйдя в открытый космос. Хотя многие и беспокоились, но Эд заявил, что все время чувствовал себя хорошо и ни разу не терял ощущения того, где находится. Ему просто не хватило времени побыть снаружи столько, сколько бы хотелось.

– Все закончится так быстро, что и не заметишь, – сказал он. – Там так здорово, такой великолепный вид. Видишь под собой всю панораму Земли, и это не сравнить с тем, что можно разглядеть сквозь маленькие иллюминаторы «Джемини».

Эд настоял, чтобы я как следует натренировался физически перед ВКД. Космический скафандр, который мне предстояло надеть для длительного выхода в космос, был все-таки очень тугим и тяжелым из-за дополнительных слоев, которые требовались для защиты от солнечного излучения, радиации и вакуума. Мой скафандр еще не оснащался шарнирными сочленениями, впоследствии появившимися на лунных скафандрах, которые применялись в экспедициях по программе «Аполлон», и из-за этого, чтобы выдержать двухчасовую ВКД, от астронавта требовались недюжинные сила и выносливость. По мнению Эда, мне надлежало как следует «раскачаться», привести себя в отличную физическую форму, особо развивая силу рук. Я приступил к серьезным тренировкам. Каждый день я начинал с бега, много играл в гандбол, часами занимался в зале, работал с гантелями и со штангой, тренируясь максимально упорно.

Нилу не нужно было проходить такую жесткую физподготовку, но он часто приходил в зал, чтобы составить мне компанию. Его остроумие зашкаливало, он заставлял меня смеяться до упаду. Как-то раз я лежал на полу, выжимая штангу, а он сел на велотренажер и переключил его на слабый режим, чтобы особо не напрягаться.

– Хорошо жмешь, Дэйв. Отлично жмешь, – сказал он, не торопясь крутя педали. – А у меня ограниченное количество сердцебиений в запасе. Не хочу тратить их зря на эти упражнения.

Мы много и с удовольствием тренировались использовать один аппарат, который нам предстояло взять с собой на «Джемини-8» – телевизионную камеру для съемок при слабом освещении, раннего предка ныне распространенных приборов ночного видения. По плану мы должны были включать ее в определенный момент, чтобы она засняла Землю почти в полной темноте. Чтобы мы привыкли пользоваться камерой, ее устанавливали на самолет ВМФ на авиабазе Эллингтон и мы совершали ночные полеты вдоль техасского побережья Мексиканского залива. Камера была довольно громоздкой – примерно с двухлитровую бутыль воды – и умела снимать заданные точки на земной поверхности, которые мы потом сравнивали с контурами рельефа на карте.

Еще мы летали ночью на T-38, чтобы отработать астрономический эксперимент, запланированный в экспедиции. Его проводили, чтобы пронаблюдать так называемый зодиакальный свет – очень слабое свечение, которое можно заметить над горизонтом Земли вскоре после заката или перед рассветом. Этот едва различимый свет появляется из-за космической пыли, которая обращается вокруг Солнца во внутренних областях Солнечной системы, и имеет форму тусклого сгустка света, похожего на симметричный плавник касатки, вздымающийся над горизонтом, когда сумерки переходят в ночь. Эксперимент был детищем профессора Лоуренса Данкелмана, или Тусклого Света Данкелмана, как мы его с Нилом прозвали.

– Как считаешь, что бы Тусклый Свет Данкелман подумал о том, что мы видим с тобой этой ночью? – спрашивал я Нила, пока мы не отрывали взгляд от горизонта, пытаясь рассмотреть тот слабый свет, которым так увлекался профессор.

Эти полеты по-настоящему приносили удовольствие и не так нас обременяли, как другие наши тренировки.

Нам приходилось справляться со множеством проблем. Если появлялась трудность, Нил – в общении легкий, но при этом невероятно целеустремленный – атаковал ее максимально решительно. Например, мы никак не могли справиться с нагрудной приборной панелью скафандра, которую мне предстояло использовать при ВКД (ее перепроектировали после выхода в космос Эда Уайта, но она работала плохо). Поэтому я, Нил и наши дублеры отправились в корпорацию Air Research в Лос-Анджелесе, которая производила эти панели, и там мы провели целый день, анализируя изделие с инженерной точки зрения. Вернувшись в Хьюстон, мы с Нилом выписали все найденные проблемы, или вскукареки, как мы их называли, – их оказалось больше ста. Нил ясно дал понять отделу систем кабины экипажа, что все эти вскукареки нужно устранить, и немедленно.

Нил никогда не вел себя властно, но умел заставить понять: когда он хочет, чтобы нечто было сделано, это должно быть сделано. Он никогда не действовал импульсивно, все обдумывал. Если он брался обсуждать некий вопрос – будьте уверены, он заранее подготовился. Кроме того, как отличный знаток техники, хорошо разбирающийся в машиностроительном конструировании, Нил мог объяснить инженерам все, что от них требовалось, в четкой и понятной им терминологии. На первом месте стояла безопасность экипажа и успех экспедиции. Нил всегда оставался человеком типа «мы» и «для нас», а не «ты» и «для меня». И по всему выходило, что приборная панель становилась не моей личной проблемой, а нашей общей. Нил отлично работал по принципу «все равны и должны приносить пользу». Хоть Нил, как командир, и был боссом, принимающим решения, он всегда советовался с другими, не считая себя главнее и важнее прочих.

У нас с ним, конечно, находилось много общего, в частности, мы оба страстно любили летать. В те редкие мгновения, когда мы не корпели над планами, расписаниями тренировок и программами операций в экспедиции, мы иногда делились историями о былых днях в военной авиации – он во флотской, а я в Военно-воздушных силах. Оказалось, Нил участвовал в Корейской войне, получал там награды и несколько раз едва не погиб. Пилоты иногда соревнуются, у кого случаи круче. Но Нил никогда не хвалился, как некоторые другие парни, а всегда говорил на языке фактов. Он тоже бывал на базе Эдвардс, работая там летчиком-испытателем в Национальном консультативном комитете по аэронавтике (NACA), предшественнике Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA). Ему нравилось на авиабазе Эдвардс так же, как и мне. Летал он на F-100, F-102, F-104 и позже на X-15. Нил никогда не заводил праздные разговоры, но иногда за ужином после долгого и трудного дня мы говорили с ним о том, как здорово взмывать в пустынное голубое небо над базой Эдвардс.

Готовясь к полету на «Джемини-8», мы в основном проводили время или в Сент-Луисе, где производились космические корабли, или на пусковых сооружениях мыса Кеннеди. На мысе мы каждое утро встречались в нашей любимой кофейне на Коко-Бич «У Вульфи», чтобы обговорить планы на день, а вечером, чтобы обсудить саму миссию – в отличном ресторане-барбекю или ресторанчике морепродуктов, которые мы все обожали. Разработка плана в мельчайших деталях занимала львиную долю времени. Нил подходил к тренировкам дотошнее всех, кого я знал. Он не упускал ни одной детали. Мы отрабатывали каждый вероятный ход событий в полете.

Однажды нам довелось испытать фактическую стыковку космического корабля «Джемини-8» длиной пять целых и восемь десятых метра с ракетой-мишенью «Аджена» длиной восемь с половиной метров прямо в чистом поле недалеко от стартовой площадки на мысе Кеннеди. Два космических аппарата, на тот момент самые сложные из построенных, разместили на особых мобильных поддерживающих стапелях и стали медленно двигать по траве навстречу друг другу, чтобы убедиться, что при касании электрические и механические связи в стыковочном узле нормально соединятся. Мы с Нилом сидели внутри корабля, а техники, инженеры и ученые бегали вокруг, проверяя надежность разъемов и структурных связей между аппаратами. Это было нереально.

Раньше, в Хьюстоне, корабль помещали в похожую на пещеру термовакуумную камеру шестиметровой высоты, где имитировался не только космический вакуум, но и нагрев предметов до температуры, до которой разогреется наш корабль в космосе под солнечными лучами. В камере лампы-нагреватели сначала включали, а потом выключали и охлаждали среду до крепкого мороза, чтобы проверить, как части корабля расширятся и сожмутся при экстремальных перепадах температур.

Я проводил в этой камере в одиночестве целые часы, одетый в скафандр, который мне предстояло использовать во время ВКД, кропотливо проверяя его работу, чтобы подготовиться к выходу и возвращению на корабль. Мне пришлось изрядно попотеть, пока я не привык разбираться в хитросплетениях кислородных шлангов и электрических соединительных кабелей.

Это лишь один вид тренировок без моего командира Нила, которому предстояло оставаться в кабине «Джемини» во время моего длительного выхода. Вместе с Диком Гордоном, моим дублером, я регулярно поднимался в воздух с авиабазы Райт-Паттерсон в Дейтоне, штат Огайо, на доработанном KC-135, который в сердцах прозвали «Рвотной кометой». Из самолета убрали все пассажирские кресла, и он летал, раз за разом делая параболические горки. Внутри чередовалась перегрузка в две единицы и нулевая сила тяжести – то одно, то другое, как на американских горках в парке развлечений, и мы с Диком, сидя в скафандрах, отрабатывали маневры на макете «Джемини», установленном посередине фюзеляжа. Действительно тяжелая и выматывающая работа. Помню, как Дик, по лицу которого катился градом пот, повернулся ко мне и пошутил:

– Как это очаровательно, правда?

Очаровательного в этом не было ничего. Меня не рвало на борту тренировочного самолета только потому, что я привык к таким маневрам еще в бытность летчиком-испытателем, но многие инженеры, которые поднимались вместе с нами, чувствовали себя отвратительно.

Еще одним, но уже забавным элементом подготовки к ВКД стали тренировки в использовании «реактивного пистолета», призванного помочь мне перемещаться в открытом космосе. В нем два маленьких ракетных двигателя плевались сжатым воздухом назад, чтобы тянуть меня вперед. Чтобы протестировать эту штуку, придумали остроумный способ. Меня ставили на толстый диск, который помещался на громадный, шесть на семь метров, металлический стол со множеством сопел для сжатого воздуха – аэростатическую опору. Воздушный поток снизу полностью убирал трение между диском и столом, и я мог «летать» по столу при помощи своего реактивного пистолета. Это напоминало покатушки на детском автодроме с бамперными машинками. Я получал массу удовольствия.

Недолгая работа Эда Уайта за бортом корабля «Джемини-4» показала: хотя он и не был дезориентирован в космосе, и его реактивный пистолет работал хорошо, однако затруднялся определить, где находится по отношению к кораблю. Эд понял, что не так-то просто, если нужно, быстро вернуться к кораблю, только подтягиваясь по страховочному тросу и шлангам, надеясь, что получится ухватиться за какой-нибудь выступ. Поскольку я готовился к продолжительной ВКД, чтобы выполнить снаружи много операций, в том числе перейти к заднему концу корабля и там укрепить себя за специальный рюкзак, считалось необходимым, чтобы я дополнительно тренировался, не только в «Рвотной комете», но и над аэростатическим столом.

Поэтому в один прекрасный день я подошел к большому водяному баку, установленному позади Центра пилотируемых полетов в Хьюстоне, где отдел поддержки летных экипажей приготовил для меня имитационное упражнение с реактивным пистолетом, похожее на то, что я выполнял на столе. Я перемещался над столом в двух измерениях, а тут были все три. Я погрузился в круглый бак диаметром и высотой шесть метров, держа реактивный пистолет, чтобы попробовать с его помощью уйти на три метра под воду. У меня не было снаряжения для подводного плавания, ведь это был довольно простой эксперимент, и все получилось довольно неплохо. Никаких неприятных ощущений я не испытал, потому что давно уже был опытным спортсменом-пловцом.

Впоследствии подводные тренировки стали полноценным элементом подготовки астронавтов по программе «Аполлон». В большом бассейне астронавты плавали в специальных подводных скафандрах, а рядом с ними для безопасности ныряли пловцы-ассистенты. А когда разрабатывали концепцию таких тренировок примерно через год после полета «Джемини-8», все мы прошли курс обучения в Школе подводников-диверсантов в Бока-Ратоне, штат Флорида, чтобы получить нужную для использования подводных скафандров квалификацию. Пройдя недельный практикум, мы приобрели навыки флотских курсантов по подводным спецоперациям. Начинали мы в бассейне с двумя большими ваннами, а под конец перешли в открытое море, где смогли погружаться глубже. Курс немного сократили, убрав из него обучение укреплению бомб на днищах судов под водой. А наш «выпускной экзамен» состоял в том, что нас выбрасывали в океан на некотором расстоянии от берега, а от нас требовалось, проплыв под водой, достичь за час определенной точки на берегу. Впечатления от такой тренировки остались прекрасные, и многие из астронавтов через много лет увлеклись спортивным подводным плаванием с аквалангом.

Дата нашего старта приближалась, и как-то раз в воскресенье, во время одного из наших визитов на мыс, мы с Нилом решили посетить новую зону космодрома, где строили пусковой комплекс для программы «Аполлон». Это было невероятно. Мы едва верили своим глазам. В центре управления пуском для нашего «Джемини» стояло около 20 пультов управления. В Центре пилотируемых полетов в Хьюстоне их построили, наверное, штук 30. Но «Аполлон»! Боже, в Центре управления пуском комплекса «Аполлон» насчитывалось 240 пультов управления и консолей – 240!

– Да не может такого быть, – думали мы вслух. – Вы, наверное, шутите. Не может быть таких громадин… Поехали обратно к своему «Джемини», где мы хоть понимаем, что происходит.

Чтобы лучше подготовиться и отточить командирский опыт Нила, я провел вечер в лаборатории частных подрядчиков NASA, имитируя прерывание полета, которое Нилу пришлось бы выполнять, если появятся неисправности ракеты-носителя «Титан» во время старта (например, если двигатели утратят соосность, или давление в баках начнет неконтролируемо расти, или появятся опасные чрезмерные вибрации). Даже одно такое упражнение помогло мне понять, какое же напряжение испытает в полете Нил, особенно при запуске на орбиту. Меня поразило, как мало, оказывается, у него времени на то, чтобы решить прервать полет, если что-то пойдет не так.

Семь месяцев, которые я и Нил готовились к экспедиции «Джемини-8», мы провели вместе. Мы так сосредоточились на деле, что у нас почти не оставалось времени на что-то еще в жизни, если не считать, конечно, наших семей. Мы вели жизнь, которая концентрировалась только на одном, и вне которой для нас почти ничего не существовало. По воскресеньям мы с семьями собирались на общий ланч – Нил, моя жена Лартон, его жена Джен, мои двое детей, его двое детей. Но потом, когда вечерело, мы с Нилом их покидали, оставляя в общей шумной компании, и ехали на авиабазу Эллингтон, чтобы на тренировочных T-33 совершить ночной перелет в ту точку страны, где нам следовало быть утром в понедельник.

В предстартовое Рождество обе наши семьи пригласил на свое ранчо, расположенное в штате Колорадо на дне каньона с отвесными стенами, Джон Кинг – бизнесмен и большой фанат программы космических исследований. Дети катались на лошадях. Там же был и небольшой горнолыжный склон. И я, и Нил не очень-то хорошо умели кататься на горных лыжах, но всего за два с половиной месяца до старта мы занимались именно этим – трюкачеством на горных склонах, так и напрашиваясь на перелом. Но в те праздничные дни NASA даже не знало о том, где мы.

«Боже правый, а если бы я действительно сломал тогда ногу?» – думаю я сейчас о том времени. Но тогда мы просто веселились в свое удовольствие.

Глава 6

Бешеный волчок

1966

Майор Дэвид Скотт

АРЛИНГТОНСКОЕ НАЦИОНАЛЬНОЕ КЛАДБИЩЕ.

СЕВЕРНАЯ ВИРГИНИЯ

Завеса кружащихся легких снежинок и тумана окутывала аэродром Ламберт в Сент-Луисе утром 28 февраля 1966 года. Нам с Нилом оставалось несколько недель подготовки перед назначенным на середину марта стартом экспедиции «Джемини-8». Мы находились то в Хьюстоне, то на мысе Кеннеди. Чарли Бассетт и Эллиот Си, члены основного экипажа в следующей после нашей экспедиции, должны были прилететь в Сент-Луис, чтобы проверить, как продвигаются работы по их «Джемини-9».

Только что шестерых астронавтов назначили на подготовку к первым полетам «Аполлонов», но программе «Джемини» еще предстояло достичь заданных целей и подтвердить, что «Аполлон» можно претворить в жизнь. Все мы работали без устали, ложились спать поздно, урывали для дела каждый час. Никто не имел права заболеть или где-то прогулять день. Расписание подготовки было предельно плотным.

Но плохая погода предрешила участь моего близкого друга Чарли. Он летел на заднем сиденье тренировочного самолета T-38, которым управлял Эллиот Си. Несмотря на плохие условия, Си попытался посадить самолет, ориентируясь визуально. Консоль крыла T-38 задела крышу здания, и самолет от удара взорвался. Чарли и Эллиот погибли на месте. Случилась трагедия… Все мы давно привыкли к риску. Мне уже приходилось терять друзей. Один из них – мой добрый приятель по базе Эдвардс Тед Фримен, который погиб, пытаясь катапультироваться после того, как в лобовое стекло его T-38 врезался летящий гусь. Это случилось через год после того, как мы стали астронавтами. Но смерть Чарли и Эллиота Си оказалась особенно обескураживающей и печальной.

Она плохо сказалась и на ходе программы. Проект «Джемини» и так балансировал на грани краха. Взрывались ракеты-носители, вскрывались неисправности в ракетах-мишенях «Аджена». Время утекало сквозь пальцы. Теперь все беспокоились еще сильнее, испугавшись, что удача от нас отвернулась. Особенно тяжело приходилось женам. Мы с Лартон хорошо знали Джинни Бассетт и ее детей. Им выпало пройти через тяжелое испытание.

На время похорон всю нашу работу приостановили. Погребение проходило с воинскими почестями на Арлингтонском национальном кладбище. Поминальные службы в Хьюстоне, где мы присутствовали, навевали скорбь и тоску. Чтобы отдать последнюю дань памяти обоим пилотам, самолеты T-38 из отряда NASA пролетели «строем выбывшего» над церковью – ведущий самолет резко уходил прочь от остальных трех, символизируя расставание с погибшими. Но долго скорбеть было некогда. Требовалось продолжать программу.

* * *

За неделю до запуска мы с Нилом переехали на мыс. Лартон и Джен остались в Хьюстоне, следя за нашими делами по сообщениям от ЦУПа. Теперь, когда мы оказались на мысе Кеннеди в преддверии старта, остальной мир для нас пропал. Мы замкнулись в собственном волнующем мирке. Насколько мы знали, нам предстояла самая значительная по сравнению с предыдущими экспедиция. Нас ждал целый спектр задач, что отразилось даже на эмблеме миссии.

Ее мы с Нилом придумали сами: от двух белых звезд шел луч, преломляющийся через призму и распадающийся на цветную радугу, образуя вместе с римской цифрой VIII астрономический знак созвездия Близнецов[56] – символы, отражающие все цели экспедиции. Обычай, когда астронавты создают эмблемы своего будущего полета, пошел еще от парней с «Меркьюри» и брал начало в опознавательных нашивках различных авиационных подразделений, которые мы носили, когда служили летчиками. Военные эмблемы, шевроны и нашивки – древняя традиция. Их использовали еще древние греки и римляне, чтобы показать, кому предан тот или иной воин. Но в космонавтике традиция стала поинтереснее, потому что мы проектировали эмблемы для себя.

Позже, в программе «Аполлон», эмблемам стали придавать такое большое значение, что их отдали на разработку профессиональным дизайнерам. Я предпочел, чтобы для «Аполлона-15» эмблему создавал знаменитый итальянский дизайнер Эмилио Пуччи. Мы уже были с ним знакомы к тому времени: во время Второй мировой войны он служил летчиком-истребителем, а теперь очень интересовался космонавтикой. Но это еще было делом будущего. Если бы «Джемини-8» не достиг поставленных целей, кто знает, что было бы с программой «Аполлон»?

Утром в день старта метеостанции в разных уголках мира прочили нам такую погоду, лучше которой для полета в космос пожелать просто невозможно. И хотя Центр пилотируемых полетов в Хьюстоне окутал густой, стелющийся по земле туман, в ярком голубом небе над мысом парили лишь легкие перистые облачка. Мы с Нилом проснулись ровно в семь утра. Некоторые наши ребята плохо спали перед стартом, и не из-за того, что боялись, а от возбуждения и предвкушения полета, но у меня со сном было все в порядке. Через 20 минут врачи дали заключение о нашей физической пригодности к полету, и мы сели завтракать. Нам подали кофе, филе-миньон, яйца и тосты с маслом и желе. Трапеза проходила в спокойной атмосфере.

Позавтракав, мы прослушали последние наставления перед полетом и отправились на пусковую площадку около комплекса № 19, где готовили «Джемини-8». Выполняя последние приготовления, я не мог прекратить думать о подвигах выдающихся авиаторов прошлого. В знак уважения к их храбрости мы с Нилом взяли в полет два небольших предмета из музея авиации при авиабазе Райт-Паттерсон. Это были кусочки деревянного каркаса и полотняной обшивки старого самолета Дуглас «Уорлд Крузер» под названием «Новый Орлеан» – одного самолета из пары машин, впервые в мире совершивших кругосветный перелет в 1924 году. С тех пор мы прошли большой путь. Но дух пионеров авиации и память о них вдохновляли нас.

Нил еще надел наручные часы, принадлежавшие Джимми Маттерну, который попытался осуществить первый одиночный кругосветный полет в 1933 году. Попытка Джимми не увенчалась успехом: из-за скопления льда в топливопроводе ему пришлось сажать машину в Сибири. Нам хотелось, чтобы хоть какая-то его часть совершила кругосветное путешествие, хотя и на таких скоростях, о которых Маттерн не мог тогда даже мечтать. Нил надел часы на правое запястье своего скафандра.

Наконец мы были готовы подняться на лифте с металлической решеткой в помещение наверху башни обслуживания, которое нависало над входным люком космического корабля, – Белую комнату.

Единственное, о чем я думал, когда лифт поехал: «Надеюсь, обратный отсчет не задержат» и «Только бы не вышло никаких проблем с „Адженой“».

Лифт остановился, достигнув самого верха, и мы шагнули в Белую комнату. Здесь никто не терял времени, все действовали четко и слаженно. Техники по скафандрам донастраивали оборудование и помогали нам улечься в сиденья корабля. Белая комната была королевством Гюнтера Вендта, незаурядного человека, немца по происхождению. Мы его прозвали Фюрером. В каждом пилотируемом полете именно он последним пожимал руки астронавтам перед тем, как за ними закрывался люк. Гюнтер всегда перед стартом находился здесь, внушая уверенность и спокойствие, – и в этом виделся хороший знак.

Он обладал еще и отличным чувством юмора. Чтобы снять напряжение, нависавшее, когда астронавтам наступала пора входить в корабль, Гюнтер вместе со своими парнями часто разыгрывал какую-нибудь шутку. Через два полета после нашего, например, в экспедиции «Джемини-10», Гюнтер вручил Майку Коллинзу и Джону Янгу здоровенные инструменты из пенопласта, потому что их корабль пострадал от неисправностей, которые пришлось устранять в недели перед запуском.

Но в ту минуту, когда нам предстояло оказаться один на один с «Джемини-8», расслабиться никому не довелось, – случилась техническая неприятность, грозившая задержкой всего полета. Оказалось, что заблокировалось соединение между парашютным ремнем безопасности и моим сиденьем. Решили, что, должно быть, техник пролил внутрь замка что-то вроде пластикового герметика. Если ремень безопасности не удастся соединить с креслом, мы не сможем стартовать. Проще некуда.

Пит Конрад, дублер Нила, лихорадочно забегал, пока где-то не нашел зубочистку, с помощью которой он и попытался вычистить замок ремня. Помню, как обернулся и увидел, что с лица Пита градом катится пот, пока он ковыряет и ковыряет замок. Несколько напряженных секунд – и зубочистка сделала свое дело. Нас пристегнули к креслам. Люки космического аппарата закрыли, и обратный предстартовый отсчет продолжился.

Этот самый обратный отсчет стал одним из самых сложных, которые проводились на мысе Кеннеди. Ровно за полтора часа до запуска на орбиту предстояло отправиться «Аджене», ракете, которая уже доставила нам столько неприятностей в ходе программы и с которой нам надо было встретиться и состыковаться в космосе. Любая проблема с «Адженой» могла поставить крест на запуске нашего «Джемини». Критически важно было выдержать точность одновременного запуска двух космических аппаратов.

В девять часов по стандартному восточному времени, когда мы с Нилом лежали, зафиксированные в креслах, а атмосферу внутри корабля понемногу замещал чистый кислород, «Аджена» взмыла вверх со своей стартовой площадки.

– Кажется, у нас получилось обеспечить для вас живую мишень, – объявил Центр управления полетами, в то время как «Аджена» резво поднималась в ясное небо Флориды.

– Отличное представление, – улыбнувшись, сказал мне Нил. Все было готово.

Мы знали, что за каждой деталью нашего четырехсуточного путешествия стоял труд тысяч людей. Нас просто баловали невероятным вниманием: кормили, одевали, провожали к космическому кораблю, привязывали в нем ремнями и так далее.

Казалось, нам предстоит разогнаться на новой машине вроде гоночного спорткара «Феррари» в первый раз по открытому шоссе: только мы, автомобиль, прямая дорога и никого вокруг. Но каждая мелочь на ней нам знакома. Мы помнили каждый кабинный регулятор и кнопку с закрытыми глазами. Могли вслепую дотянуться до каждого всего, что нужно для управления. Завершены все тренировки, все имитационные прогоны – и теперь все наши бессчетные горки на «Рвотной комете», испытания в термовакуумной камере и мои упражнения по «плаванию» на металлическом диске над аэростатическим столом наконец готовы принести плоды. Теперь все по-настоящему.

Я лежал в сиденье, точно огибавшем контуры моего тела, и казалось, будто меня обнимают огромные руки. Было уютно, хоть и тесновато: места в кабине космического корабля было чуть больше, чем на переднем сиденье «Фольксвагена-жука». Чистый кислород, которым мы дышали, пах стерильностью и свежестью. Температура тщательно балансировалась автоматикой, которая держала воздух прохладным. Когда ЦУП ничего не передавал нам по радио, не раздавалось практически никаких звуков.

Шли минуты, приближалось время старта, и мы занялись запуском систем и проверкой показаний приборов, чтобы убедиться, что все работает так, как должно. В 10 часов и 41 минуту по стандартному восточному времени начался последний этап обратного отсчета перед пуском.

– 20 секунд, отсчет продолжается, – начал комментировать руководитель пусковых операций космодрома на мысе Кеннеди. – Пятнадцать, десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль. Зажигание.

Вспыхнули могучие двигатели ракеты-носителя «Титан-2», способной вынести нас за пределы земной атмосферы. Гигантская летающая машина стронулась с места в 10 часов 41 минуту и начала удаляться от поддерживающих устройств и башни обслуживания; после этого управление взял на себя хьюстонский ЦУП. Крис Крафт после окончания экспедиции «Джемини-7» перешел в программу «Аполлон», поэтому руководителями полета «Джемини-8» предстояло быть Джону Ходжу и Джину Кранцу.

– Три секунды до взлета, – раздался рапорт из Хьюстона. – Нил Армстронг доложил, что время пошло. Дэйв Скотт сообщает, что полет проходит нормально.

«Титан» двигался плавно. Мы чувствовали, как растет тяга, толкая нас вперед с перегрузкой, нарастающей до пяти единиц. Ощущалась небольшая тряска из стороны в сторону, вибрация, Пого-эффект в виде продольных подергиваний. Но ракета шла уверенно, мощно, под действием силы, словно вцепившейся ей в хвост. Я не чувствовал тревоги или неудобства. Уже прошла та минута, когда в случае аварии мы могли бы использовать для спасения катапультные кресла. Еще 95 секунд, и первая ступень «Титана» отключилась, израсходовав все топливо. Соединительная полоса между ступенями ракеты разорвалась, освобождая первую ступень, позволяя ей отпасть.

Через иллюминаторы мы увидели яркие красно-желтые искры и мелкие обломки, разлетевшиеся при подрыве соединителя: они на краткий миг образовали светящееся облако частиц, отражавшее солнечный свет вокруг корабля.

Несколько секунд мы парили в невесомости, удерживаясь на месте ремнями безопасности, потому что пропало ускорение, порождаемое тягой двигателей. Потом сработало зажигание второй ступени ракеты, и нас вновь прижало к спинкам – плавно, как по маслу, но с каждой секундой все сильнее и жестче. Мы мчались с ускорением до семи с половиной единиц сквозь черные небеса, оставив позади земную атмосферу. В конце концов и вторая ступень, выполнив свою работу, отделилась.

Через шесть минут полета мы двигались на высоте 260 километров со скоростью 8045 километров в секунду. Мы вышли на орбиту.

Первым признаком невесомости оказалась проплывшая у нас перед глазами маленькая металлическая шайба, нечаянно кем-то оброненная. Потом я отпустил список полетных инструкций, и он тоже поплыл по пространству кабины. Плывя вниз головой по отношению к Земле, я перевел взгляд с компьютерного дисплея на небольшое окно прямо перед глазами. В нем открывался вид невероятной красоты.

В таком перевернутом положении черный космос находился словно бы под ногами. Над ним череда пушистых облаков окаймляла огромный, нависающий земной шар. Когда Нил перевернул корабль в «нормальное положение», картину стало проще воспринимать.

Через 20 минут от начала полета, двигаясь над освещенным полушарием Земли, я увидел Средиземное море, Италию, четкие очертания ближневосточных берегов. Я мог даже разглядеть инверсионные следы самолетов и кильватерный след какого-то судна в Красном море. Выделялись линейные рукотворные структуры. Те, кто летал в космос до нас, часто говорили, как трудно выразить словами красоту космоса. Теперь я понимал, что они имели в виду.

Я прошел военную службу, Вест-Пойнт, университет, учебу на летчика-испытателя. Я привык к языку научных статей и техническому жаргону. Теперь же я столкнулся с чем-то, неведомым. Может быть, когда-нибудь в космос пошлют поэта или художника. Только они, мне казалось, способны по-настоящему передать все то, что здесь чувствуешь. Но мне хотелось зафиксировать все, что возможно. Я достал фотокамеру и сделал свой первый снимок в космосе.

В поле зрения медленно вплывала широкая гладь пустыни Сахара, уходящая за горизонт, где верхушки облаков розовели по мере того, как мы приближались к полосе заката. Мы прошли над побережьем Восточной Африки, и дальше на нашем пути все погрузилось во мрак. Вместо родной планеты мы теперь наблюдали черное небо, усеянное звездами, похожими на миллионы застывших фейерверков. Вскоре мы вновь оказались на освещенной стороне и смогли увидеть вдали, на горизонте, контуры австралийского берега, над которым собирались грозовые тучи, озаряемые изнутри вспышками молний.

* * *

Оторваться от вида за иллюминатором и вновь сосредоточиться на непростых насущных задачах стоило мне усилий. Главная работа, которая мне предстояла – выход в открытый космос на вторые сутки полета. Но в первый день главное, что от нас требовалось – встретить беспилотную ракетную ступень «Аджена» и с ней состыковаться.

Задолго до того, как мы сами разглядели «Аджену», она появилась на радаре во время третьего нашего околоземного витка. Затем, когда от старта прошло чуть больше шести часов, мы увидели ее впереди, на нашем орбитальном пути. Сначала просто как искорку света. Затем светлая точка понемногу превратилась в глянцевито блестящую серебристую трубу – сияющий, кристально-четкий космический аппарат, парящий над Землей, который, казалось, висел в космосе, ожидая нас. «Аджена» смотрелась просто идеально.

Мы стали сокращать дистанцию между двумя аппаратами. Когда мы находились в 1500 километров западнее Гавайских островов, начался этап удержания взаимного пространственного положения, то есть зависание корабля в 45 метрах от цели. Нам следовало убедиться, что «Аджена» безопасна, и проверить, готовы ли наши приборы к финальному подходу и выравниванию перед стыковкой.

Нил проводил основную часть маневров как командир корабля. Как раз перед очередным закатом Солнца за горизонт Земли он подвел нас ближе, в позицию прямо перед «Адженой», и мы начали постепенно сближаться.

– Как она выглядит? – спросил Нил.

– Чудесно. Она в прекрасном состоянии, – ответил я.

– Окей, – обратился Нил к Центру управления полетами. – Мы готовы к сближению до контакта.

Получив «добро» от ЦУПа, Нил, поиграв с ручками управления, привел «Джемини» в положение соосности стыковочных агрегатов с «Адженой». По мере того, как аппараты приближались друг к другу, мы внимательно наблюдали за тремя длинными «усами» на стыковочном кольце «Аджены», чтобы не пропустить электрический разряд, который мог возникнуть, когда аппараты войдут в контакт. Кто-то считал, что в этот миг полетят огромные искры. Но ничего такого не случилось. Все прошло тихо и ровно. Мы просто ощутили первый контакт, затем со стуком и лязгом стыковочные защелки соединили два объекта. Первая часть задания была выполнена. Стыковка оказалась простым делом, все равно что загнать автомобиль в открытый гараж.

– Флайт[57], есть стыковка, – обратился Нил к ЦУПу.

– Она просто смирная милашка, – подтвердил я.

Нил отключил управление «Джемини», и я начал управлять обоими космическими аппаратами с помощью системы управления «Аджены».

Нам предстояло выполнить еще пару простых маневров до того, как нормально отдохнуть и поесть. Мы лишь чуть-чуть по-быстрому перекусили на этапе сближения, и не ели уже, получается, одиннадцать часов кряду, если считать со времени завтрака стейком и яйцами на мысе Кеннеди. Мы действовали на адреналине. Не было времени ни поесть, ни даже подумать о еде. Теперь мы проголодались, но утолить голод нам оставалось не суждено еще много часов. Истекали последние секунды до начала драматических событий, которые продлятся многие часы и будут сопряжены с громадной опасностью для наших жизней. А началось все с почти обыденного комментария от Центра управления, переданного нам через станцию слежения Тананариве на Мадагаскаре:

– Если что-то пойдет не так и «Аджена» сойдет с ума, отправьте команду 400, чтобы ее отключить, и управляйте дальше при помощи систем «Джемини»…

* * *

В следующие часы наша связь с Центром управления была ограниченной. Мы могли связаться с Хьюстоном трижды на пять минут в каждый полуторачасовой орбитальный виток, когда наш корабль пролетал над дополнительными станциями связи и слежения, установленными на двух судах: Rose Knot Victor в южной Атлантике у юго-восточного берега Южной Америки и «Костал Сентри Квебек» в западной части Тихого океана у берегов Китая. Любые переговоры с Хьюстоном теперь проходили через офицера по связи на одном из этих судов, и за счет этого появлялось третье звено в переговорной цепочке, что усугубляло наши проблемы.

Вскоре после того, как мы приняли сообщение из Тананариве, я обратил внимание на указатель ориентации корабля, прозванный «восьмеркой»[58], на приборной панели перед Нилом – «восьмерка» показывала наклон в 30 градусов. Это означало, что наш корабль медленно накреняется, хотя мы не могли ни увидеть, ни почувствовать этого движения, потому что летели над ночной стороной планеты. Сначала мы подумали, что «Аджена», доставившая уже столько неприятностей в прошлом, действительно стала «сходить с ума». Нил приказал мне отключить ее систему управления, чтобы таким образом обездвижить ракетный блок, и поначалу движение в оси крена остановилось. Причина, по которой мы использовали двигатели «Аджены», чтобы управлять обоими аппаратами, заключалась в необходимости экономить топливо на борту «Джемини». Системы управления обоих аппаратов не могли активно работать одновременно – два источника изменений в движении связанных объектов могли привести к потере стабильности.

Но даже выключив систему «Аджены» и переведя все управление на «Джемини», через минуту мы опять начали крениться. Снова и снова Нил приказывал мне попеременно включать и отключать управление «Адженой», пытаясь восстановить управление состыкованными аппаратами. Но вращение по крену не только не остановилось, но еще и ускорилось – вплоть до того, что мы начали вращаться по всем трем осям. По мере того, как Нил пытался компенсировать вращательное движение корабля, действуя при помощи ручки управления, мы начали понимать, что возможностей у нас остается все меньше.

Когда Армстронг в очередной раз скомандовал мне включить «Аджену», я бросил взгляд на приборную панель и увидел, что запас топлива в одной из систем управления Джемини упал до 13 процентов. Стало ясно, что нам надо отстыковываться от «Аджены», и как можно быстрее.

– Надо уходить, – сказал я Нилу. Но мы оба знали, что при разделении два аппарата могут столкнуться.

– Окей, посмотрим, смогу ли сбросить скорость вращения, чтобы избежать повторного контакта, – сказал Нил. – Ты готов?

– Подожди, – ответил я. Еще с тех времен, когда я летал на мощных реактивных самолетах, я усвоил, как критически важно записать все, что только можно, когда случается авария. И еще я понимал, что, как только мы отстыкуемся от «Аджены», ракете придет конец. Никто не узнает, в чем была проблема или как ее исправить. Поэтому я как можно скорее включил записывающие устройства на борту «Аджены»: когда она в следующий раз пройдет над наземной станцией, ЦУП сможет взять управление ею на себя и загрузить записанные данные. И вдобавок я включил кинокамеру, установленную в нашем корабле напротив иллюминатора, чтобы записать отстыковку на пленку. Проверять настройки съемки времени не было.

– Окей, теперь можно в любое время, – сказал я. – Мы готовы.

– Есть, отстыковка, начали! – Нил рванул «Джемини» назад одновременно с тем, как я нажал на нужный выключатель на своей приборной панели. Мы наблюдали, как «Аджена» ускользала от нас на фоне залитой солнцем Земли.

То, что мы сделали, должно было помочь нам стабилизировать «Джемини» и постараться понять, что случилось. Но через считаные секунды мы внезапно начали вращаться намного быстрее. Значит, проблема была не в «Аджене», а в «Джемини».

Мы тренировались на тренажерах-имитаторах долгими часами, отрабатывая все возможные ситуации, которые могут приключиться в полете, но только не такую. О проблемах с «Адженой» все знали. Мы без конца готовились парировать каждую возможную аварию. Но такую аварию, да еще с «Джемини»… Никому даже и во сне присниться не могло, что такое случится. Мы оцепенели от неожиданности.

Вращение по крену продолжалось уже слишком долго. Шанс выйти из него в космосе, прекратив движение, стремился к минимуму. И Нила, и меня замутило. Ощущение было похоже на то, что испытываешь в детстве, когда закручиваешь веревки на качелях все сильнее и сильнее, а затем повисаешь на них, отпустив веревку, которая начнет тебя вертеть, раскручиваясь. На качелях это было здорово, а в космосе – крайне неприятно. Определенно, творилось что-то непредвиденное.

Взглянув на часы, я увидел, что прошло 7 часов и 17 минут от начала полета, и это значило, что мы вот-вот войдем в зону приема связи судна «Костал Сентри Квебек» (позывной CSQ). Они первыми установили с нами контакт.

– «Джемини-8», говорит кэпком CSQ. Как слышите?

Они не могли никак узнать, что с нами творится. И у нас имелось всего несколько минут, чтобы описать серьезность положения, в котором мы оказались, до того, как снова выйдем из зоны связи. Я знал, что самое плохое случится, если в моем голосе вдруг послышится паника. Мы не хотели, чтобы ЦУП решил, что мы волнуемся или боимся. Нам требовалось, чтобы на Земле все сохраняли ясную голову.

– У нас серьезная проблема, – произнес я так хладнокровно, как только мог. – Мы вращаемся и кувыркаемся. Выполнили расстыковку с «Адженой».

– Окей, у нас есть индикация, что корабль в свободном полете, – ответил CSQ. – Как считаете, в чем проблема?

Говорил Джим Фуччи, я узнал его голос. Это старый и опытный сотрудник NASA. Боже, как я обрадовался, что у микрофона оказался именно он. Должно быть, он мгновенно осознал всю серьезность нашего положения. Никто не ожидал, что мы расстыкуемся с «Адженой» так рано. Но голос Джима звучал спокойно.

– Мы вращаемся и не можем это остановить, – доложил я. – Мы вращаемся по крену влево с постоянно возрастающей скоростью.

– Принято, – ответил Фуччи.

Задержки в трехсторонних переговорах – вначале между бортом нашего корабля и CSQ, а затем между CSQ и Центром пилотируемых полетов в Хьюстоне – приводили к тому, что руководитель полета, кратко – Флайт, в Хьюстоне не мог вовремя услышать все сказанное.

– Он сказал, что они не могут отключить «Аджену»? – спросил Флайт у CSQ.

– Нет, он сказал, что они отделились от «Аджены», вращаются по крену и не могут это остановить, – уточнил Фуччи, после чего вновь обратился к нам:

– Ждите указаний.

К этому времени мы уже почти потеряли всякую возможность управлять «Джемини-8». Вращение становилось все стремительнее. Нил работал ручкой управления, стараясь замедлить движение, но корабль никак не реагировал. Это смахивало на аттракцион в парке развлечений, на котором пассажиров быстро-быстро вертят для острых ощущений, только там кабинки никогда не вращаются так быстро и так долго, иначе все начали бы терять сознание.

Меня часто спрашивают, что я чувствовал в ту секунду высочайшего напряжения. Испугался ли я? Понимал ли, что могу больше никогда не увидеть ни Землю, ни свою семью? Правда в том, что мы тренировались именно для лучшего проявления себя в таких ситуациях. Эмоции просто не работали. Все происходило очень быстро, и от нас требовалось найти решение. Поиск его поглощал каждую унцию нашей энергии и каждое зернышко концентрации.

Нил, исчерпав все варианты, повернулся ко мне и приказал взять ручку управления, чтобы попробовать, смогу ли взять аппарат под контроль. Я тут же отреагировал в духе «конечно, давай, я справлюсь». Но, конечно же, разницы в том, кто именно держался за ручку управления, не было никакой – космический корабль не реагировал. Если сломалась система ручного управления, то перспектива нашего возвращения домой становилась призрачной. Это плохо, по-настоящему плохо. Конец приближался.

Тут вновь заработала трехсторонняя связь, только все стали понимать друг друга еще хуже. Я сказал Фуччи:

– CSQ, на связи. У нас отчаянное вращение влево… Видимо, заклинила ручка управления.

– Они говорят, заклинило ручное управление? – встрял в разговор руководитель из Хьюстона.

– Повторите, Флайт, – обратился Фуччи к ЦУПу.

Невозможно. Фуччи не мог слушать две радиопередачи одновременно. В Хьюстоне должны были это знать.

– Я правильно расслышал: они сказали, что у них могла заклинить ручка управления? – снова уточнял Хьюстон.

– Так точно, Флайт… Кажется, у корабля крайне высокая скорость вращения.

В кабине все, что не крепилось – инструкции, план полета, карты с описанием процедур, – отшвырнуло к стенкам центробежной силой, когда нас закрутило.

Солнечный свет попеременно сверкал в двух маленьких иллюминаторах «Джемини» как стробоскоп и бил нам в лицо. Вращение убыстрилось настолько, что теперь мы вертелись со скоростью почти в целый оборот в секунду. У меня стало пропадать периферическое зрение, я словно бы смотрел сквозь туннель. Перегрузка отшвыривала головы к спинкам сидений. Мы крутились быстрее, чем попавший в штопор реактивный истребитель. Скоро пропадет зрение, а затем и сознание.

Все происходило крайне стремительно. До полного помрачения у нас оставались считаные секунды. Корабль находился в космосе вне досягаемости станций связи и слежения. Да и времени что-то спрашивать у Центра управления у нас все равно не было. Нил Армстронг готовился уже принять тяжелое решение.

– У нас осталась только система управления спуском, – прохрипел он.

Я знал, что он прав. Наш единственный шанс выжить – включить двигатели, управляющие спуском корабля сквозь земную атмосферу.

– Действуй, – произнес я.

Мы оба знали, что, если это не сработает, мы покойники.

В обычных обстоятельствах активация системы управления спуском (СУС) – относительно простая процедура. Но в таких экстремальных условиях она стала задачей сродни подвигу Геркулеса. Нилу требовалось отыскать нужный переключатель на одной из панелей управления, которыми усеяна кабина корабля. Выключатель находился на той, что располагалась неудобнее всего – прямо у Нила над головой. И что еще хуже, кроме нужного тумблера, там же находилось еще больше десятка других переключателей и регуляторов, а у нас перед глазами уже все плыло, и отыскать именно тот самый тумблер было не так-то легко.

Мы с Нилом бывали пилотами-истребителями и привыкли находить любую кнопку в кабине даже с закрытыми глазами. Прежде чем летчику разрешат оторвать истребитель от земли, ему нужно пройти «слепую проверку кабины» – дотянуться до разнообразных кнопок и тумблеров именно с закрытыми глазами. Мы тоже проходили такие тренировки, готовясь к полету. Нил точно знал, где нужный ему переключатель, даже не видя его. И тем не менее, поскольку ему стало уже очень плохо от непрестанного вращения со скоростью 60 оборотов в минуту, поднять руку над головой, чтобы активировать СУС, и одновременно держать другой рукой ручку управления, пытаясь остановить движение, было сродни подвигу.

Меня не перестает удивлять, как Армстронгу это удалось. Ведь все менялось крайне быстро. Нас спас только опыт интенсивных тренировок и холодный, расчетливый подход Нила к делу даже перед лицом смертельной опасности.

Почти сразу же, как он переключил тумблер, вращение начало замедляться. Потребовалось около 30 секунд, чтобы оно полностью прекратилось. Но это случилось. Книги и тетради с полетными планами усеивали всю кабину. От начала до конца самая опасная авария в нашем полете длилась всего 25 минут. Но в конце концов у нас получилось взять ситуацию под контроль.

– У тебя вышло, Нил, – выдохнул я, ощущая, что вновь могу ясно видеть. – Получилось!

Но радоваться было некогда. Мы пока совершенно не знали, когда и отчего может закрутиться снова. Кроме того, перед нами возникали новые проблемы.

* * *

Через 15 минут нам предстояло пройти над еще одной станцией слежения и связи на Гавайях. К этому времени нам требовалось понять, что именно случилось и что делать дальше. Нил начал проверять один за другим каждый из 16 микродвигателей ориентации космического корабля «Джемини» – небольшие двухкомпонентные жидкостные ракетные двигатели, в которые подавались горючее и окислитель, при смешивании воспламеняющиеся в вакууме. Эти микроракеты крепились на определенных местах корабля и, работая, позволяли ему перемещаться и вращаться вверх-вниз, вправо-влево, вперед-назад. Ракета номер восемь отказала.

Но проблема с ней была непростой и не сразу понятной. В конце концов, расследование результатов полета показало, что иногда этот двигатель ненадолго включался, когда должен был быть выключен, и не включался, когда следовало. С ним действительно все шло наперекосяк.

Но главное, что «Аджена» была в полном порядке, а виноват во всем оказался «Джемини». И мы уже с ужасом понимали, на что нам пришлось пойти. Правила полета неумолимы. После активации системы управления спуском кораблю следовало как можно скорее возвращаться на Землю. Мы с Нилом начали обсуждать, есть ли какие-то задачи экспедиции, которые еще можно успеть выполнить. Но в глубине души мы знали: полет закончен.

Нил повернулся ко мне. С доброй и грустной улыбкой он сказал:

– Извини, партнер. Видимо, нам все придется сделать в следующий раз.

Он знал, как тяжело мне это принять. Мы оба понимали, что у меня теперь не получится выйти в открытый космос и, может быть, другого шанса сделать это мне не выпадет вообще.

Но очередная критическая ситуация быстро вытеснила подобные мысли из моей головы.

Ракетная ступень «Аджена» все еще находилась на одинаковой с «Джемини» орбитальной траектории. Надвигалась опасность с ней столкнуться, когда, двигаясь по орбите после разделения со стыковочной мишенью, мы выполним один полный оборот. До этого мгновения оставался час. Изменить траекторию движения «Аджены» мы никак не могли. Мы даже не имели возможности поменять направление собственного корабля, чтобы избежать столкновения. Нам нужно рассчитать точные параметры маневра, которые мы получим из ЦУПа через следующий пункт связи на Гавайях. Над ним нам предстояло пройти через пять минут, и после этого на следующие примерно 20 минут мы окажемся снова без связи с Землей, пока не приблизимся к судну «Роуз Кнот Виктори». Сеанс связи через него тоже продлится лишь считаные минуты, и дальше нас ждет очередной получасовой перерыв вплоть до нового пролета над «Костал Сентри Квебек».

Все это означало, что нужно успеть поменять план полета за несколько разорванных по времени суматошных минут, когда мы свяжемся с ЦУПом через удаленные станции связи. В 7 часов 37 минут полетного времени мы вошли в зону слежения гавайской станции. Первым делом нам сообщили, что Центр управления рассматривает возможность посадить нас на шестом орбитальном витке. Это значило, что у нас есть всего полтора часа, чтобы подготовить корабль ко входу в атмосферу. Мы знали, что это невозможно: программа снижения и посадки еще даже не загружена в управляющий компьютер.

– Времени недостаточно, – сказал я Нилу. – Нам надо больше времени.

Должно быть, в ЦУПе тоже перепроверили расчеты, и через несколько минут у них появился план. Новые инструкции нам успели передать за считаные секунды до потери сигнала. Нам предстояло готовиться к возвращению на Землю на седьмом витке. Приводняться будем в зоне посадки под обозначением «Линия-3». Я нашел о ней информацию в полетных инструкциях. Линией-3 называлась запасная зона посадки в Южно-Китайском море. Она находилась на 11 000 километров дальше нашей основной точки посадки. Значит, там не будет опытной команды спасателей, чтобы вытащить нас из моря. Еще ни разу астронавтам не приходилось пользоваться такой запасной областью приводнения.

Я надеялся, что мы не станем теперь с Нилом неудачниками. Я не суеверен, но знал, что есть парни, которых удача просто-напросто обходит стороной. Это нечто туманное и неопределенное, вроде сглаза. До сих пор мне удавалось справляться со всеми проблемами в полетах на самолетах, а Нилу – выбираться из трудных положений. Но ведь в космос мы пришли новичками. И у нас случилась такая большая проблема. Сможем ли мы выйти из этой переделки живыми?

Времени смаковать подобные мысли не было. Стрелка часов двигалась неумолимо. До начала спуска оставалось все меньше минут. Я знал, что катастрофы, в которых летчик-испытатель превращался в жалкую кучку пепла, редко случались по какой-то одной крупной причине. Гораздо чаще к этому приводили мелкие накопившиеся проблемы. Именно поэтому с ними следовало разбираться сразу, как только они возникали.

Мы вновь приближались к зоне связи через CSQ. Мне следовало ввести переданные параметры в компьютер, чтобы он выполнил программу входа в атмосферу. Памяти в бортовом компьютере, чтобы вместить всю программу возвращения на Землю, не хватало. Размером он был с коробку для обуви, весил на Земле около 26 килограммов и по тем временам был продуктом высоких технологий. Тем не менее, хранить он мог всего около 160 000 бит информации, или примерно 4000 компьютерных слов, и его память уже была заполнена данными, нужными, чтобы выполнить сложный маневр по сближению на орбите. Их следовало удалить перед тем, как загружать новые с другого устройства, которое появилось на борту впервые – вспомогательного накопителя на магнитной ленте. Этот уменьшенный вариант накопителя с больших компьютеров, по сути, представлял собой внешний диск. Когда я его включил и подсоединил к главному компьютеру, с ленты пошла загрузка программы, чтобы получить точную конфигурацию траектории входа в атмосферу, параметры для которой я потом ввел вручную через маленькую клавиатуру.

Параметры, определяющие, где и когда нам включать тормозные двигатели, чтобы уйти с орбиты, и в какой точке нам приводняться, выглядели как девять строк семизначных чисел, перед каждым из которых стоял плюс или минус; эти знаки в переговорах, чтобы исключить ошибку, именовали «вверх» или «вниз». Я должен был ввести каждое из чисел в компьютер под диктовку с борта CSQ. Ошибись я хоть в одной цифре, мы промахнемся и приземлимся вообще где угодно, может, даже на вершине Гималаев. А если промахнемся мимо области посадки и снижения над сушей, нам придется катапультироваться из кабины. Космический корабль «Джемини» предназначался только для посадок на воду.

Я радовался, что числа мне зачитывает Фуччи. Парни на борту Rose Knot Victor несколько тараторили, и та же беда творилась с ЦУПом в Хьюстоне. Но Фуччи говорил спокойно. Он читал таким тоном, будто бы разговаривал о прогулке в парке. Я быстро ввел цифры, чтобы передать их обратно для подтверждения, пока не пропала связь.

Через 20 минут мы опять пролетели над гавайской станцией и получили уже окончательное указание перейти на другую плановую точку посадки. Теперь нам предстояло приводняться в 925 километрах к востоку от острова Окинава. Как нам сказали, из Японии для поисково-спасательной операции срочно подняли в воздух два самолета ВВС C-54: один с авиабазы Татикава, а другой – с базы Наха на Окинаве. Эскадренный миноносец «Леонард Мейсон» который только что вернулся с вахты у берегов Вьетнама, где поддерживал боевые операции, тоже вышел из порта на Окинаве, чтобы принять нас на борт.

Нам сообщили, что сядем при свете дня, после полудня по местному времени. По метеопрогнозу должна была установиться хорошая погода: ясное небо, легкий ветер и лишь метровой высоты волны. Тем не менее нам посоветовали принять таблетки от морской болезни и пить много воды перед входом в атмосферу. Но… метровые волны. Это же ерунда. Мы не стали пить таблетки.

* * *

Программа задала время начала импульса для схода с орбиты в десять часов и четыре минуты полетного времени. Наступил самый важный миг экспедиции. У нас была только одна попытка и никакой возможности прервать маневр или катапультироваться, как при серьезной аварии во время запуска. Мы мчались со скоростью 29 000 километров в час, и время зажигания тормозного двигателя следовало выдержать с точностью до долей секунды.

Обычно условия снижения подбирались так, чтобы корабль проходил днем над станцией связи. Тогда и экипаж, и Центр управления могли одновременно вести обратный отсчет до самой секунды старта тормозных двигателей, а если бы они не заработали автоматически, то астронавты могли включить двигатели вручную. ЦУП после этого мог проследить за маневром и, если бы один из двигателей не запустился, дать экипажу особые указания изменить ориентацию корабля при спуске.

Но для нас включение тормозных двигателей выпадало на прохождение над центральной частью Южной Африки. Узнать о каких-либо изменениях мы после этого никак не могли.

И точно так же у нас не было способа визуально проверить выравнивание «Джемини-8» по линии горизонта перед торможением, а в его правильности жизненно важно убедиться, чтобы достичь заданной цели. Нам предстояло выполнять маневр в полной темноте, и лишь после его завершения траектория полета выводила наш корабль на освещенную сторону планеты. Нам оставалось лишь надеяться на лучшее.

Мы с Нилом оба начали отсчитывать секунды до начала тормозного импульса.

– 30 секунд, 29, 28, 27… 5, 4, 3, 2, 1.

Все четыре твердотопливных тормозных ракетных двигателя сработали.

Наша скорость тут же упала, и мы начали возвращение в земную атмосферу. Воздействие на корабль тормозного ускорения мы ощутили, как только открытый космос остался позади. Мы почувствовали давление на спину, головы уперлись в подголовники. Перед моим взором, за стеклом иллюминатора, возникло розово-оранжевое свечение – горели частицы, уносимые атмосферой с теплозащитного экрана. Когда светящийся туман стал рассеиваться, я увидел, что мы входим в атмосферу прямо над Гималаями, – горные цепи выглядели потрясающе.

Когда раскрылся тормозной парашют, нос «Джемини» задрался. Иллюминаторы до завершения полета смотрели в небо, и мы не видели место посадки. На несколько секунд между отделением тормозного парашюта и вводом основного мы вновь оказались в свободном падении. Я не был готов к тошнотворной тревоге, на миг охватившей меня. Но миг этот был краток. Главная парашютная система раскрылась, и «Джемини» рывком перешел к плавному снижению.

Мы все еще не знали, увела нас траектория полета от суши Азиатского континента или нет. Не знали, что нас ждет в конце – приземление или приводнение. Если под нами расстилалась твердая суша, нам следовало катапультироваться. Но как это выяснить? «Джемини» раскачивался туда-сюда под парашютом, но Нил постарался выяснить, что вокруг нас. Он развернул внутрикабинное зеркало на шарнире, выставив его перед иллюминатором со своей стороны, и взглянул в отражение. Мы опускались над водой, хотя и неизвестно где.

Момент посадки приближался, кабину заполнила жгучая вонь обгоревшего при входе в атмосферу теплозащитного экрана. Сделалось еще и жарко, потому что вентиляторы для охлаждения внутри скафандров выключились. Нам с Нилом пришлось ненадолго поднять забрала шлемов, чтобы, зажав носы, избавить уши от заложенности из-за перепада давления. Но гарь в кабине оказалась слишком густой. Мы закрыли забрала и приготовились к приводнению.

Корабль врезался в воду с такой силой, какой никто из нас не ожидал. Но мы долетели. Мы вернулись на Землю. Мы не имели понятия, попали ли в район посадки, есть ли рядом поисково-спасательные отряды, отслеживалась ли траектория нашего полета до касания воды. И как долго нам ждать помощи. Не было даже гарантии, что нас вообще отыщут. Но мы закончили полет. И весь полет часы Джимми Маттерна продолжали идти.

«Джемини» подпрыгивал на волнах подобно винной пробке. Когда ЦУП сообщал нам о метровых волнах, он забыл упомянуть о шестиметровой океанской зыби. «Джемини» отличный космический корабль, но никудышный – морской. Центр тяжести в нем в такой точке, что каждая волна заставляет его переворачиваться с борта на борт и нырять кормой и носом. Оба иллюминатора то уходили под воду, то выскакивали на свет. На окантовке входного люка стала скапливаться влага от конденсации.

Мы не могли открыть люк до тех пор, пока спасатели не найдут нас и не присоединят к кораблю пояс-поплавок, иначе бы кабина заполнилась водой и корабль затонул. В скафандрах становилось чертовски жарко, особенно мне, потому что в моем был дополнительный теплоизолирующий слой, чтобы предохранять меня от солнечного излучения при выходе в открытый космос. Источаемые сгоревшим теплозащитным экраном испарения постоянно вползали в кабину, из-за чего мы ощущали тошноту. Нам действительно следовало бы принять таблетки от морской болезни. Первым не выдержал Нил, потом начало рвать меня. На двоих у нас имелся всего один санитарный пакетик.

Чтобы сэкономить запасы электроэнергии на борту, нам пришлось выключить все второстепенное электрооборудование. Одновременно мы пытались связаться с поисково-спасательными силами. Мы выдвинули высокочастотную антенну, включили приемопередатчик и начали передавать позывной самолета, который, как нам сообщили, должен кружить возле точки приводнения.

– «Джемини-8» вызывает «Спасательный-Наха-один». «Джемини-8» вызывает «Спасательный-Наха-один». Как слышите, «Спасательный-Наха-один»?

В ответ лишь бренчала восточная музыка с какой-то далекой радиостанции.

* * *

Примерно через полчаса мы услышали гул авиационного двигателя. Казалось, он где-то поблизости. В конце концов они нашли нас – возможно, помог зеленый маркерный краситель, выброшенный автоматикой из космического корабля при контакте с водой. Но потом звук двигателя стал стихать – самолет удалялся. Может, нас не заметили? Мы упали духом.

Мы оба слишком хорошо знали, как действуют поисковые службы на морях. Самолет обыскивает сначала один квадрат на карте, затем перемещается в соседний и так далее. Поисковая команда крайне редко возвращается к уже пройденным координатам, стараясь охватить как можно большую площадь. Если экипаж самолета не рассмотрел наш корабль, нас могут вообще не отыскать.

Но ни я, ни Нил не привыкли отчаиваться. Нам ничего не оставалось, кроме как продолжать сидеть внутри корабля. Мы замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Становилось понятно, что прождать мы можем по-настоящему долго.

Затем, примерно через десять минут, вновь послышался гул пропеллеров. На этот раз, когда иллюминаторы снова вынырнули из воды, нам удалось смутно разглядеть, как в бурное море прыгают фигурки ныряльщиков. Наконец-то, стало легче дышать. Или, по крайней мере, станет, когда нас извлекут из этой пляшущей на волнах провонявшей капсулы.

Пловцы укрепляли пояс-поплавок, чтобы мы сумели открыть люк корабля, но море колыхалось такой мощной зыбью, а запах обгоревшей теплозащиты шибал так резко, что даже им стало плохо. Почти час ушел на то, чтобы закрепить аппарат, и мы смогли наконец выйти и вдохнуть свежий воздух.

Выяснилось, что приводнились мы чуть более чем в полутора километрах от координат запасной точки посадки – и это стало самым точным входом в атмосферу с посадкой. Наши испытания почти закончились. Но не совсем. Нас еще следовало затащить на борт корабля прежде, чем доставить домой. И на поверку это оказалось даже сложнее.

Командование отрядило для спасательной операции эсминец флота США «Leonard Mason» по инициативе молодого капитана этого корабля. Потом мы узнали, что команда этому не так уж обрадовалась. Уже 49 дней они курсировали на боевой вахте у берегов Вьетнама, и на Окинаве их ждал недолгий отдых, а тут им внезапно пришлось выполнять приказ и выходить в резервную зону приводнения космического корабля, чтобы провести тренировку по поиску и спасению экипажа. Меньше всего на свете морякам хотелось именно этого, но они воспряли духом, когда объектами их тренировки оказались мы, а сама она превратилось в настоящую спасательную операцию. Многим ли матросам-срочникам доводилось искать и вытаскивать из воды настоящих астронавтов?

Но когда через три часа эсминец подошел к нам достаточно близко, чтобы присоединить к «Джемини» трос и поднять его из воды, тяжелая зыбь продолжалась, сильно мешая началу операции. Космический корабль колотился в борт эсминца с такой силой, что на носу «Джемини» образовалась вмятина. Дело оказалось непростым и опасным. Нам с Нилом оставалось только смирно сидеть на месте, все еще в скафандрах, надев солнечные очки из бортового комплекта и цепляясь за края открытых люков.

Нил первый как-то вскарабкался на палубу эсминца, пока я закрывал люк с его стороны. Посмотрев вверх, я увидел, как он машет мне рукой. Но я не заметил, как именно он попал на палубу. Волнами «Джемини» отогнало от борта военного корабля, и кто-то мне крикнул:

– Хватайся за лестницу Джейкоба[59]!

Я служил в ВВС и не знал, что́ флотские называют лестницей Джейкоба. Я занервничал. Стоять в качающемся, подпрыгивающем космическом аппарате, который колотится об эсминец, довольно опасно. И падать в воду в скафандре мне категорически не хотелось.

И тут кто-то рявкнул:

– Я держу вас, сэр!

Высокий, дюжий матрос-негр, нагнувшись, ухватил меня за руку и втащил на палубу. Не знаю, как у него получилось, ведь я весил в скафандре очень много. Но я был счастлив, что мне кто-то помог. Позже я выяснил, что моряка звали Джейкоб и когда-то он был профессиональным боксером.

Изнемогая от усталости, мы прошли в каюту капитана, переделанную в операционную для раненых из Вьетнама. Правила требовали, чтобы мы прошли полную медпроверку. Нас встретил молодой доктор из ВВС, который, очевидно, вовсе не хотел служить в ВВС и уж тем более участвовать в войне. И, что еще хуже, он ну совершенно не мечтал оказаться посреди Тихого океана в ожидании каких-то там астронавтов.

Но, спустившись в операционную, он весьма взволновался. Ему предстояло осматривать двух парней, которые думали, что им не выжить. У него на столе лежала инструкция по послеполетному медосмотру спасенных астронавтов. Эту написанную на всякий случай запасную инструкцию еще ни разу никто не открывал.

Почти сразу же меня вызвали обратно на палубу: оказалось, есть проблема с «Джемини». Один из ныряльщиков залез внутрь, чтобы закрыть люк с моей стороны на время подъема корабля на борт лебедкой, и не мог теперь выбраться наружу. Я поглядел на космический аппарат и увидел лишь выпученные испуганные глаза моряка, который пытался вытереть конденсат с внутренней поверхности крошечного иллюминатора. Я показал ныряльщику, как поднимается скрытый в носовой части рычаг открывания люка, а команда помогла ему, хромающему и несчастному, выбраться наружу.

Я спустился снова в операционную. Нил уже снял скафандр и лежал на операционном столе, а доктор искал на его руке вену, чтобы взять кровь на анализ. Корабль качало на волнах, и Нил посмотрел на меня с выражением: «Ох, хоть бы побыстрее все закончилось».

С нами все оказалось в порядке. Доктору почти нечего было делать. В конце концов нам разрешили умыться и присоединиться к капитану за столом в кают-компании. Боже, как мы были голодны. Подали обильный ужин в восточном стиле. В ту минуту я бы съел вообще все что угодно. Скоро нам удалось немного поспать на эсминце, который рассекал воды Тихого океана, держа курс на Окинаву. Там нас встретили Фрэнк Борман и Уолли Ширра, находившиеся в дальневосточном турне для NASA. Оттуда нас на самолете забрали прямо в больницу на Гавайях, чтобы более детально обследовать. Затем мы полетели на мыс Кеннеди, чтобы отчитаться о полете, и лишь после этого нам разрешили вернуться к семьям в Хьюстон.

Им многое пришлось выдержать. Лартон находилась в хьюстонском Центре пилотируемых полетов, когда через судно «Костал Сентри Квебек» получили наши первые тревожные радиограммы. При первом признаке того, что экспедиция пошла не по плану, Лартон вывели из ВИП-зала и отвезли домой, где ей и пришлось ждать новостей.

Джен Армстронг приехала к нам, чтобы быть вместе с Лартон. Уложив детей спать, они провели томительные четыре часа в ожидании любых известий, пока тележурналисты разбивали лагерь на лужайке перед домом. NASA сообщало сведения крайне скупо. Обычные комментарии по поводу текущего полета практически прекратились. Публика решила, что мы погибли, – и каждый журналист хотел получить эксклюзив.

Мучения наших жен прекратились, когда им позвонил один из врачей NASA и сообщил:

– Они возвращаются, с ними все в порядке.

Но им пришлось столкнуться с бушующей толпой репортеров.

– Я слегка разочарована, но основную задачу полета, стыковку, они выполнили. И вновь полетят в космос, – сказала журналистам Лартон, выражая на словах, вероятно, больше уверенности, чем чувствовала.

– Я счастлива, что они дома, – сумела улыбнуться Джен. – Сегодня звезды светят ярко.

Даже журнал Life, который защищал наши семьи от бешенства репортеров в эти часы, решил дать материал о полете с кричащим заголовком: «Нил и Дэйв: бешеная скачка в космосе» – так ему захотелось.

Нил положил этому конец. Он позвонил в редакцию и решительно потребовал:

– Вы не будете печатать такое. Мы не собираемся рассказывать историю в подобном духе. Это недопустимо.

Мы категорически не могли позволить, чтобы вокруг проблем в программе вспыхнули спекуляции. Тут же объявился бы какой-нибудь конгрессмен с идеей типа: «Эй, те парни чуть не погибли. Хватит уже мне голосовать за дополнительные деньги для NASA, а то оно угробит наших ребят, а я не хочу, чтобы потом сваливали все на меня». Допускать такое не следовало. От нас требовалось сохранять хладнокровие свое собственное и публики. Life с этим согласился. Журналисты сменили тональность в статьях в трех следующих номерах. Каждая новая статья звучала бодрее предыдущей. Первая из них – «Высокое напряжение, испытанное астронавтами» – вышла с фотографиями Джен Армстронг, безутешно упавшей на колени перед телевизором в момент, когда потеряли связь с нашим кораблем[60].

Потом появилась вторая статья, озаглавленная «Бешеное вращение взбесившегося в небесах корабля», смягченная фотографиями нас с Нилом, радостно улыбающихся на камеру, сидя в подпрыгивающем на волнах «Джемини» перед подъемом на борт «Леонард Мейсон». И в последней статье мы красовались уже расслабляющимися в креслах после возвращения в Хьюстон. И заголовок был такой: «Дело об „Адекватной тревоге“».

* * *

Все испытали разочарование оттого, что нам пришлось досрочно прервать полет. Но еще и огромное облегчение, ведь нам удалось благополучно вернуться. Все понимали, как близко мы подошли к грани гибели. Шансов остановить скоростное вращение корабля в космосе было крайне мало.

Если бы у нас не вышло, кто знает, как бы сложилась судьба американской космонавтики. Вполне вероятно, тогда программу ждало бы закрытие, особенно если бы наш корабль упустили почти сразу после гибели Чарли Бассетта и Эллиота Си, а еще после проблем с «Джемини-6».

Если бы мы погибли, на Земле никак не узнали бы, что причина проблемы заключалась в двигателе ориентации, произвольно включавшемся и выключавшемся, и лишь это позволило в дальнейшем перепроектировать космические корабли, которые полетели после нас. Все, что они бы знали тогда, – два парня погибли в космосе.

В NASA работали много умных людей, настоящих детективов. Вероятно, они бы догадались, что мы умерли от неконтролируемого бесконечного вращения корабля. Но история превратилась бы в большую загадку. Остатки «Джемини-8» вернулись бы на Землю – возможно, через девять-десять лет – очень сильно обгоревшими после неконтролируемого входа в атмосферу. Пресса сошла бы с ума. Все сенаторы начали бы швыряться вопросами о том, зачем нас вообще отправляли в космос.

Полагаю, поток денег для NASA от Конгресса США тогда бы иссяк. И прозвучал бы погребальный звон по национальной космической программе.

После нашего возвращения не справляли особых торжеств, не устраивали фестивалей или парадов. Нас не приглашали на ужин в Белый дом, как ребят, летавших по программе «Меркьюри», или экипаж «Джемини-4» – Джима Макдивитта и Эда Уайта, первого американца, вышедшего в открытый космос. Лишь вручили простые награды второго класса. От NASA я получил медаль «За выдающиеся заслуги», а от ВВС – крест «За летные боевые заслуги» (а не медаль «За выдающиеся заслуги» выше рангом). Меня произвели из майоров в подполковники. Будучи гражданским, Нил не удостоился даже этого.

Не то чтобы нам это было важно. Ни Нил, ни я, ни наши жены не любили помпезность и атрибуты знаменитостей вроде парадов. Но, как я потом узнал, за нашими спинами пошли разговоры, что мы провалили задачи экспедиции, испортили все, без необходимости включили систему управления спуском и прервали полет. Тоже мне, «диванные футболисты», проснувшиеся на утро понедельника. Они ошибались во всем. Я ни секунды не сомневался, что мы с Нилом сделали все как надо. Иначе мы бы погибли.

Программа космических исследований развивалась, становилась сложнее и требовала все большего напряжения сил, что породило личные конфликты. Дружеское соперничество превращалось порой в откровенную вражду. Те, кто считал, что именно им следовало доверить очередной полет, завидовали тем, кого отправляли в космос раньше них. Хотя лично я тогда почти не разделял подобных чувств, теперь думаю, что это естественный исход. Каждый из нас был отличником и стремился занять главную высоту. Любой в наших рядах хотел стать первым человеком на Луне. Я сам после окончания нашей истории с «Джемини-8» только и желал, чтобы как можно скорее вернуться в самую гущу космической программы. Именно так и случилось.

В следующие девять месяцев в космос отправилось еще четыре корабля типа «Джемини» с разной успешностью. У Джина Сернана возникли проблемы во время выхода в космос на «Джемини-9» – забрало его шлема запотело, когда Джин находился на задней стороне корабля, поэтому он не смог там надеть приготовленный для него рюкзак с оборудованием. Майку Коллинзу все-таки удалось провести более длительную ВКД на «Джемини-10». Но в их полете сломалась система жизнеобеспечения, из-за чего ядовитые испарения просочились в кабину. Через два месяца Дик Гордон столкнулся с трудностями, выйдя в открытый космос на «Джемини-11», пристыкованном к ступени «Аджена»: на внешней поверхности аппаратов ему не хватило поручней, чтобы уверенно перемещаться. Некоторое время многие сомневались, что длительные операции в открытом космосе вообще получится выполнять. Для «Джемини-12» требования к ВКД ослабили, и Базз Олдрин выполнил все задачи выхода в космос без единого отклонения.

Когда Базз Олдрин и Джим Ловелл приводнились в Атлантическом океане 15 ноября 1966 года, проект «Джемини» подошел к логическому концу. Он выполнил все поставленные перед ним задачи. Программа «Джемини» проложила дорогу следующему проекту – «Аполлону», перед которым ставилась цель заполучить главный приз: первыми сесть на Луну.

К этому времени я уже проходил программу тренировок, чтобы взять этот приз самому. И вновь Дик Слейтон нашел меня где-то в коридоре и обратился ко мне со словами:

– Дэйв, можем с тобой поговорить?

Глава 7

Темная сторона Луны

1966–1967

Подполковник Дэвид Скотт

ДАУНИ, КАЛИФОРНИЯ

Когда мы появились в Дауни в начале лета 1966 года, он все еще представлял собой маленький городок в округе Лос-Анджелес. Позже компания North American, строившая здесь космические корабли «Аполлон», наймет и поселит здесь более 30 000 человек, но в те давние годы это еще был скромный пригород.

Вместе с Джимом Макдивиттом и Расти Швейкартом меня назначили в дублирующий экипаж для экспедиции, которая в то время называлась «Аполлон-204» (потом ее переименовали в «Аполлон-1»). Ожидалось, что в ней впервые состоится пилотируемый полет космического корабля «Аполлон» по околоземной орбите, который по плану продлится 16 суток. Запуск планировался на февраль 1967 года. Основной экипаж состоял из командира Гаса Гриссома, старшего пилота и штурмана Эда Уайта и пилота и бортинженера Роджера Чаффи. Я дублировал Эда.

Со дня нашего назначения мы шестеро почти каждый день проводили все время в Дауни. Чаще всего останавливались в мотеле за углом от проходной завода. Можно сказать, мы жили рядом с космическими кораблями, пока их строили и испытывали. На заводе даже поставили для нас койки, где мы могли спать: многие тесты проходили по ночам. Работа шла 24 часа, 7 дней в неделю. «Аполлон» сильно отставал от плана.

Не всегда нам удавалось на выходные слетать в Хьюстон, чтобы встретиться с семьями, потому что на это уходило бы слишком много времени. Пару раз мы уезжали в более близкий Лас-Вегас и, собираясь вокруг бассейна, обсуждали проблемы, найденные при испытаниях первого корабля «Аполлон». Как-то вечером мы встретили в Вегасе Фрэнка Синатру, который крайне уважал космонавтику.

– Эй, парни, вы делаете великое дело, – сказал он нам, когда мы попали в гримерку после его шоу. – Господи, как бы я хотел заниматься им вместе с вами.

Будучи в Лос-Анджелесе, мы часто ходили в спортивный клуб на Лонг-Бич, где играли в гандбол, а потом ели пиццу, запивая ее пивом. Или, бывало, пользовались гостеприимством одного человека, который поддерживал программу, и останавливались в его большом доме на Малхолланд-драйв, когда нам заблагорассудится. Там мы тоже рассаживались около бассейна в футболках и брюках-слаксах, споря об особенностях «Аполлона», чтобы понять, как довести этот космический аппарат до ума.

Программа «Аполлон» строилась крайне сложно. Никто еще не проектировал космический корабль, чтобы полететь на Луну. Иногда рулоны проектных документов, разложенные на столах, занимали в длину под шесть метров. Проблем появлялось много, и очень страдал бюджет разработки. Никто не предвидел, сколько испытатели и инженеры отыщут недостатков в конструкции и как дорого обойдется их исправление.

При подготовке первого полета «Аполлона» наша работа заключалась отчасти в том, чтобы переписать оперативные инструкции по новому кораблю, выявив, когда системы не работают, как положено. Все документы составляли инженеры из разных фирм – подрядчиков, субподрядчиков и входящих в NASA организаций, ответственных за различные разработки в программе «Аполлон». Все они работали по-разному, использовали разную терминологию и даже по-разному чертили чертежи. И для того, чтобы все операции проходили успешно, их согласование доверили тем, кому и предстояло лететь на этом корабле. Они должны были делать все так, как предстояло в космосе, – непременно в нужное время и в нужном порядке.

Это походило на попытку собрать оркестр из 100 музыкантов, которые никогда вместе не играли, и заставить их без подготовки сыграть симфонию. Когда мы только начинали, оркестр «Аполлона» безбожно фальшивил. Некоторые инструменты прекрасно выводили сольные партии, но все тонуло в грохоте барабанов и трещоток. Мы и занимались тем, что приводили все системы корабля к «гармоничному созвучию».

Чтобы добиться этого, космический корабль помещали в сложный испытательный комплекс, в котором технические консоли – испытательные станции – подсоединялись к каждой подсистеме корабля, формируя таким образом целостный действующий космический аппарат. Все сооружение смотрелось как центр управления полетом, только приборных панелей и мониторов было намного больше. Испытания проводились через переключатели, которые выставляли условия определенной фазы полета. Теоретически все такие настройки могли задавать технические консоли, а состояние переключателей можно было наблюдать там же после прохождения сигнала через космический аппарат.

Но мы довольно быстро поняли, что, если испытательный режим не включался изнутри самого корабля, да еще в строгой последовательности по утвержденным процедурам, электрические сигналы могли проходить окольными путями, не выявляя потенциальную неисправность или сбой, и тогда испытание не имело смысла. Само собой, эти самые процедуры формулировались крайне сложно, и часто по ним приходилось задействовать десятки из 300 переключателей в кабине. Если какую-то кнопку нажать не в то время, могла сломаться вся система. Поэтому наша работа заключалась в том, чтобы проверять, что все гармонично отлажено и полностью совместимо в нужной последовательности между подсистемами и во всей глобальной системе космического аппарата. Для этого нам, ко всему прочему, приходилось сидеть в кабине испытательного корабля и вручную работать кнопками, переключателями и регуляторами по письменным инструкциям и по командам из комнаты управления от ответственного за испытания.

Процесс тянулся долго и изнурительно, особенно на первом из подобных пилотируемых кораблей. Если какой-то переключатель, предохранитель, подсистема или система не работали так, как требовалось, испытание останавливали, неисправность изучали и устраняли. Такие остановки могли длиться часами и даже днями в зависимости от того, насколько серьезной оказывалась проблема. Причину неисправности, способы ее поиска и устранения нужно было тщательно документировать, сами документы отправлялись на ревизию и утверждение, и лишь после этого программа могла продолжаться.

Установленный Кеннеди срок высадки человека на Луну до конца десятилетия так жестко ограничил программу «Аполлон», что не было времени последовательно перепроектировать технические устройства и системы, чтобы их интегрировать и улучшить. Скорость, с которой развивался проект, означала и то, что многие уроки, извлеченные в полетах «Джемини», осмыслили слишком поздно для того, чтобы изменить конструкцию «Аполлона»; это больше касалось именно оборудования, а не процедур и операций. Именно это и легло в основу одного фатального недостатка конструкции.

При постройке кораблей «Джемини», к примеру, выяснилось, что контейнеры с некоторым оборудованием, допустим, с электропроводкой, лучше размещать снаружи аппарата. В «Аполлоне» же густую сеть проводов проложили внутри герметичной кабины. Кроме того, летая на «Джемини», мы выяснили, что открывать люк корабля изнутри должно быть легко, и там сделали защелки, которые освобождали люк и позволяли ему быстро распахнуться. Но «Аполлон» с самого начала проектировался с люком, состоящим из двух частей: он открывался внутрь и дополнительно запирался снаружи для лучшей герметичности. То есть открыть люк изнутри кабины очень сложно: это занимало не меньше минуты и требовало хорошей физической формы, так как люк сделали очень тяжелым.

В корабле «Аполлон» тот, кто сидел на центральном месте, то есть старший пилот-штурман, отвечал за открывание люка. На «Аполлоне-1» это были Эд Уайт и его дублер – я. Мы с Эдом занимались своеобразной тяжелой атлетикой, лежа на центральном кресле и выжимая над головой этот тяжеленный металлический люк, – и это все только помогало открыть внутреннюю створку.

С тренажерами-симуляторами – компьютерными программами, которые работали в особом блоке, похожем на коробку, и помогали имитировать нахождение внутри кабины в полете – мы тоже испытывали много проблем. Поначалу главные симуляторы в Хьюстоне и на мысе Кеннеди вообще еле работали. Тренажер-симулятор командного модуля на мысе докучал сильнее всего. За несколько месяцев до планового запуска «Аполлона-1» Гас Гриссом настолько разочаровался в этой технике, что положил на пульт управления тренажером большой лимон[61].

Всех нас очень тревожил «Аполлон». У North American не было такого богатого опыта работы в космической отрасли, как у McDonnel Douglas, и при этом космический аппарат «Аполлон» был новее и куда сложнее «Джемини». Гас ежедневно писал о своей озабоченности Джо Ши, руководителю программы разработки корабля, которому приходилось все сообщать своему начальству в Хьюстоне и принимать решения с учетом горящих сроков и ограничений в бюджете. По сути, «сверху» нам не оставили выбора, кроме как принять конструкцию корабля и оборудования как есть.

Но все изменилось 27 января 1967 года.

Подполковник Алексей Леонов

ЗВЕЗДНЫЙ ГОРОДОК, МОСКВА

За продвижением американской космической программы мы очень внимательно следили по публикациям журнала Life. Было ясно, что каждый следующий полет «Джемини» приближает американцев к первому запуску их новейшего корабля «Аполлон» и к главной цели – высадке на Луну.

Хотя мы и не запускали никаких пилотируемых кораблей в год после смерти Королёва в январе 1966-го, выполнялось несколько полетов беспилотников серии «Луна». Они выходили на окололунную орбиту и даже садились на поверхность естественного спутника Земли, обеспечивая нас жизненно важной для наших планируемых лунных экспедиций информацией.

В это время я интенсивно готовился к полету на Луну. Чтобы сосредоточить внимание и ресурсы, отряд космонавтов объединили в две группы. Первая, куда входили Юрий Гагарин и Владимир Комаров, тренировалась для полета на новом корабле, «Союзе», на околоземную орбиту. (Королёв начал теоретическую работу по «Союзам» еще в начале 1950-х, а проектирование и изготовление космического корабля, модернизированный вариант которого летает по сию пору, начались за несколько лет до его кончины.)

Вторая группа, которой командовал я, готовилась облететь вокруг Луны и вернуться на Землю на видоизмененном варианте «Союза», который назывался Л1, или «Зонд», а еще полететь на Луну и сесть на ней на еще одном аппарате, производном от «Союза», известном как комплекс Л3. Осторожный план Василия Мишина заключался в том, чтобы выполнить три облетные экспедиции тремя различными экипажами из двух человек каждый. После этого один из летавших экипажей выберут, чтобы они прилунились.

Согласно исходному плану, мне предстояло стать командиром экипажа в составе меня и Олега Макарова, вместе с которым я собирался совершить первый облет Луны в июне-июле 1967 года. После этого мы предполагали раньше американцев высадиться на Луне – в сентябре 1968 года.

Наш план облетных и посадочных экспедиций имел много общего со схемой «Аполлона». Главная разница заключалась в том, что по нашей системе на поверхность в посадочном модуле отправлялся только один космонавт, а второй оставался на орбите. Причина была в ограниченной грузоподъемности новой ракеты Н-1, которая предназначалась для корабля Л3 и проектированием которой в свое время был глубоко поглощен Королёв.

Для тренировок к исключительно сложным условиям лунной посадки мы очень много практиковались на доработанных вертолетах Ми-4. План полета с высадкой предусматривал, что посадочный модуль отделится от основного корабля в точно определенной точке на окололунной орбите, начнет спускаться к Луне, пока не достигнет высоты 110 метров над ее поверхностью, и на этой высоте зависнет, чтобы космонавт выбрал безопасное место для посадки. После этого космонавт должен перевести управление спуском в ручной режим. Реагировать потребуется буквально в доли секунды: у космонавта в запасе лишь три секунды на то, чтобы выбрать место для посадки и ввести его координаты в бортовой компьютер. Если подходящих мест для прилунения не найдется, космонавт должен будет отдать команду о возвращении посадочного модуля обратно на ту же орбиту, где будет находиться лунно-орбитальный корабль. Обойтись без этого не получится: если, например, посадочный модуль сядет на краю кратера, то окажется в таком неустойчивом положении, что будет рисковать вовсе не вернуться домой – он может и не взлететь, опрокинувшись.

Такие скоростные решения на грани жизни и смерти мы отрабатывали, отключая двигатель Ми-4 на высоте 110 метров, и сажали его, непрерывно меняя шаг винта, чтобы влиять на скорость вращения лопастей. Это крайне опасный, а в нормальных условиях так и вовсе строго запрещенный маневр.

Помимо этого мы много тренировались в Звездном Городке в гигантской трехтысячетонной центрифуге, созданной для того, чтобы помочь космонавтам испытать мощное ускорение, с которым модуль спускается, входы в земную атмосферу. Скорость космического корабля при возвращении с Луны, например, составляет 11,2 километра в секунду, и ее нужно уменьшить до восьми километров в секунду, чтобы корабль смог нормально войти в атмосферу для безопасной посадки. Чтобы «притормозить», корабль должен вначале ненадолго войти в земную атмосферу, потом, «отскочив», выйти вновь в космос и уже после снова войти в атмосферу. Ключ к успеху такого непростого маневра – выдержать правильный угол входа в атмосферу. Если он окажется неверным, то спускаемый аппарат резко деформируется из-за ускорения или даже вообще разрушится.

Тренируясь на тестовом спускаемом аппарате Л1, закрепленном на восемнадцатиметровой стреле центрифуги, мы научились оценивать угол входа и безопасно переносить чудовищные перегрузки. Несколько раз я испытывал длительные перегрузки в 14 единиц – тот максимум, который может выдержать человек на Земле. При этом каждая клетка моего тела испытывала страшное напряжение, и в тех местах, где тело сжималось особенно сильно, у меня появилось несколько кровоизлияний.

Только те из нас, кто уже летал в космос, могли по-настоящему понять, в каких условиях пройдет экспедиция, к которой мы готовились, и что может в ней потребоваться. Мы все еще предлагали команде конструкторов отточить отдельные нюансы и детали проекта «Союза» и его лунных вариантов, хотя основные рекомендации мы уже сделали в самом начале, когда космический аппарат еще лишь появлялся на чертежах.

Дальнейшая подготовка включала обучение ручному пилотированию корабля – у всех наших космических кораблей имелось и автоматическое, и ручное управление. По плану полета в приоритете находилась автоматика, но мы должны были уметь действовать на каждом этапе сами, если автоматика откажет, как случилось перед нашим входом в атмосферу на «Восходе-2».

Имея такой опыт, я настаивал, что как командиру мне надо как можно меньше переговариваться с Землей в полете, поскольку это отвлекает от дела. Ведь я и сам знаю, что нужно делать. По-хорошему, я нуждался только в ручном, а не в автоматическом управлении.

– При таких условиях, – говорил я, – можете показать мне любую звезду, и на ней сяду.

Самый важное, что мы отрабатывали на тренировках – это возможность при ручном управлении корректировать ориентацию корабля во время четырех критически важных этапов полета. Она выполнялась по положению относительно звезд, которое мы определяли усовершенствованным секстантом и устройством для навигации по звездам.

Для того, чтобы уметь использовать их быстро и точно, мы часами тренировались в Московском планетарии. Но там можно было изучить лишь небо Северного полушария. А ради Южного нам пришлось слетать в сомалийский город Могадишо. Там я организовал две поездки в открытую пустыню, где мы измеряли секстантами звезды Южного полушария, глядя на юг, в сторону Антарктиды в холоде пустынной ночи.

Дэвид Скотт

За несколько недель до запуска «Аполлона-1» Гас, Эд и Роджер переехали на мыс Кеннеди вместе с их космическим кораблем, а Джим, Расти и я остались в Дауни. К тому времени нас троих уже назначили основным экипажем для другой, более сложной экспедиции на другом «Аполлоне», который оснастили компьютером и системами наведения и навигации помощнее.

Мы с Расти 27 января 1967 года испытывали новый гибридный тренажер – симулятор улучшенного «Аполлона» в Дауни, когда Джим просунул голову между шторками. Ему только что срочно позвонили с мыса.

– Мы потеряли экипаж, – промолвил он с мертвенно-побледневшим лицом. – Потеряли Гаса и весь экипаж.

Мы не могли понять, о чем он говорит. Мы с Расти одновременно воскликнули:

– Что ты хочешь сказать?

– На мысе случился пожар, – ответил Джим. – Они все погибли.

Пока мы выкарабкивались из тренажера, Джим рассказывал нам все, что знал сам. На стартовой площадке что-то воспламенилось. Парни не смогли выбраться. Все трое сгорели заживо.

Услышанное потрясло нас. Как это могло случиться? Больше мы не могли выяснить, пока не вернемся в Хьюстон. Нам приказали лететь туда немедленно.

Нам с Расти дали учебно-тренировочный T-38, и мы вылетели в Хьюстон в ту же ночь. Чтобы дозаправиться, нам пришлось сесть в Эль-Пасо. Полет казался нескончаемым. У нас в голове так и крутились вопросы. Нам обоим доводилось раньше терять друзей в небе, но теперь это случилось на земле. Что же пошло не так? Почему парни погибли прямо на стартовой площадке? Все было загадкой. Казалось, мы выпали из реальности.

Но новость уже облетела национальные теле- и радиоканалы. Все авиадиспетчеры уже знали, что случился пожар, в котором погиб экипаж. Обычно радиообмен с диспетчерской короткий и ясный, но сейчас было не так. Став астронавтами, мы везде летали по позывному NASA. И на земле знали, кто мы такие. Все хотели выразить нам соболезнования. Весь перелет мы получали сообщения типа «С сожалением узнали о том, что случилось» и «Удачи вам, парни». Они говорили то, что чувствовала в ту ночь практически вся страна.

В Хьюстон мы добрались за полночь, разъехавшись по домам к женам и детям. Было уже слишком поздно, чтобы идти домой к семьям погибших. Роджер Чаффи жил прямо на нашей улице, Эд Уайт – в квартале Эль-Лаго, а Гас – в Тимбер-Коув. С семьей Чаффи, как и Уайта, мы близко дружили. Мои дети были еще слишком маленькими, чтобы понимать, что случилось. Но все мы на следующий день пошли отдать дань уважения семьям павших астронавтов. После этого нам оставалось лишь готовиться к похоронным церемониям.

На похороны нам приказали надеть военную форму. Давно уже этого не делали, поэтому пришлось побегать в поисках нужных деталей одежды и знаков различия прежде, чем отправиться в Вашингтон, на Арлингтонское кладбище, где похоронили Роджера Чаффи и Гаса Гриссома. Эд Уайт нашел упокоение, как и хотел при жизни, на кладбище Вест-Пойнта, но, к сожалению, из-за рабочего расписания я не успел на его похороны.

Астронавты, как правило, летали в Вашингтон после успешных полетов, с праздничным и веселым настроением. Но в холодный сырой день 31 января все были подавлены трагедией. Церемония задевала за живое. Приехал президент Линдон Джонсон. Зачитывали некрологи о погибших. На прощание прогремел залп из винтовок. Трубач сыграл «Вечернюю зарю» – медленную, печальную мелодию горна, которая каждый вечер служила сигналом отбоя в армии конфедератов во время Гражданской войны. Потом гробы опустили в землю. Укрывавшие их флаги свернули, и президент передал их вдовам погибших.

Церемония закончилась, мы отправились обратно в Хьюстон. Каждый задавал себе один и тот же вопрос. Что теперь? Что делать дальше? Куда нам двигаться?

Алексей Леонов

Трагедия «Аполлона-1» широко освещалась в Советском Союзе, и наше правительство послало соболезнования членам семей погибших. Участники советского отряда космонавтов тоже выражали сочувствие, посылая родным астронавтов письма с соболезнованиями. Хотя мы лично не знали никого из погибших, но ощущали с ними определенное родство.

Авария «Аполлона» заставила нас тщательно проанализировать наши собственные системы. Мишин издал прямой приказ обеспечить пожаробезопасность во всех частях нашего космического корабля. В результате, например, открытую проводку дополнительно изолировали, а слишком сильно нагревающиеся телевизионные лампы заменили другими.

Мы часто между собой обсуждали случившееся на «Аполлоне-1». С профессиональной точки зрения я смотрел на смерть троих американских астронавтов как на жертву, принесенную во имя будущего спасения жизни других. Но еще я очень злился на упрямство американских инженеров, которые продолжали использовать чистый кислород как атмосферу в кабинах кораблей. Я не мог понять, что им мешало перейти на систему, которую мы приняли после гибели Валентина Бондаренко, – регенерацию кислорода в полете.

Американцы должны были знать о трагедии, которая постигла Бондаренко в среде чистого кислорода. Валентину устроили торжественные похороны, и, если американская разведка не проинформировала NASA о том, что у нас случилось, значит, она плохо делала свою работу.

Мы следили за спорами в американской прессе о том, надо ли прекращать космическую программу после пожара на «Аполлоне-1». Но мне не верилось, что есть шанс на такой исход. Америка уже вложила в космос огромные деньги, а деньги в этой стране считать умели. Кроме того, они очень хорошо знали, что мы вкладываем в космонавтику все силы. Перспектива того, что первый человек на Луне окажется советским, должно быть, маячила перед Соединенными Штатами как красная тряпка перед разозленным быком.

И тут нас самих постигла трагедия.

Дэвид Скотт

Президент Джонсон приказал NASA провести внутреннее расследование причин пожара. Вновь и вновь комиссия слушала запись последних секунд с борта командного модуля «Аполлона» вскоре после 18 часов 30 минут по местному времени того страшного вечера 27 января.

Звучал голос Роджера Чаффи. Именно в его обязанность входило поддерживать контакт с диспетчерами Центра управления на мысе Кеннеди в случае аварии. Вначале его голос звучал четко и отрывисто:

– Пожар!

Через несколько секунд, гораздо тревожнее:

– В кабине корабля пожар!

Последние слова Чаффи мы разбирали уже с большим трудом:

– У нас сильный пожар… Мы горим!

Когда спасателям наконец удалось выломать люк в сгоревший командный модуль, они обнаружили, что все трое мужчин задохнулись ядовитыми газами. Комиссия заключила, что искра, возникшая, вероятно, в поврежденной электропроводке в отсеке оборудования, подожгла обшивку интерьера. В среде чистого кислорода с давлением выше стандартного вспышка мгновенно превратилась в адский огонь. При чрезвычайно высокой температуре люк стало невозможно открыть, особенно при растущем в кабине давлении.

По следам трагедии совет по расследованию аварии в NASA учредил несколько технических комиссий, которым предстояло пересмотреть различные аспекты проекта «Аполлон», разобраться, что привело к аварии и как улучшить космический корабль. Всех астронавтов, отстранив от основной работы, включили в одну или несколько из этих комиссий. Я попал в команду, которой требовалось перепроектировать систему стыковки и создать новый люк – открывающийся наружу. Еще я помогал проектировать прибор системы контроля входа в атмосферу, который позволит астронавту вручную пилотировать «Аполлон» во время возвращения на Землю.

После пожара все фигуры с шахматной доски «Аполлона» оказались сброшены. Музыка смолкла. Пришло время собирать новый оркестр.

Сменилось и руководство, как и полагается после таких происшествий. Это было в порядке вещей. Новое назначение получил Джо Ши, а высшее руководство предприятий в Дауни или сместили на другие посты, или уволили. Инженеры восприняли новости с тяжелым сердцем. Они понимали, что катастрофа случилась по их вине. Нелегко принять такое. Но на место старой пришла новая, успешная команда.

Одной из ключевых фигур в руководстве NASA, игравшей важную роль и до пожара, чьей неоценимой заслугой стало то, что после этого события все инструменты в новом оркестре «Аполлона» заиграли в совершенной гармонии, был Билл Тиндолл. Думаю, Тиндолл – незаслуженно забытый герой национальной космонавтики США. Важным его достижением стало внедрение блистательно успешного форума, где свободно обменивались информацией и идеями все те, кто работал над различными аспектами проекта: астронавты, инженеры, менеджеры, техники… Такие «совещания о приоритете задач и данных» проводились почти каждую пятницу в большой лекционной аудитории Центра пилотируемых полетов. Я никогда не пропускал их, если мог внести свой вклад.

Уникальная способность Тиндолла помочь всем участникам открыто говорить и взаимодействовать друг с другом оказалась очень важной в объединении аппаратуры и программного обеспечения в один комплекс. Его совещания всегда отличались живостью дискуссий, безотлагательным принятием решений и тем, как решительно все брали на себя обязательства и выполняли их. Краткие и по существу резюме, которые делал Билл Тиндолл по итогам этих встреч, вошли в предания – его записки стали называть тиндоллграммами. Они всегда были ясными, информативными и краткими, но часто Биллу удавалось делать их непринужденными и забавными.

Часто под конец тиндоллграммы встречались фразы наподобие «по крайней мере, так вижу я» или «давайте проголосуем», что смягчало тех, кто придерживался противоположного мнения, или позволяло дополнить итоги тем, что забыли упомянуть. Еще Тиндолл не боялся разряжать атмосферу деликатными шутками.

Как-то он, приглашая частного подрядчика в области систем торможения и входа в атмосферу для «Аполлона» приехать в Хьюстон, завершил письмо так: «Надеюсь, у вас найдется возможность проанализировать все и заглянуть к нам на пикник. Пожалуйста, прихватите собственных муравьев». Или, завершая совещание о проблемах с компьютерными программами для «Аполлона», Тиндолл признал: «…не могу недооценивать всей серьезности ситуации. Мы с вами в глубоком и серьезном замесе!» В другой раз, когда обсуждали работы по лунному модулю, Билл заметил: «Очеь бы хотелось увидеть, как эта птичка взлетит до того, как спихнет нас в пропасть».

Но как бы легкомысленно ни звучали фразы Тиндолла, которыми он подытоживал встречи, суть его посланий оставалась предельно серьезной. Пожар на стартовой площадке заставил нас полностью пересмотреть всю систему. И без пожара мы бы не исправили многие изъяны «Аполлона» за то время, что оставалось до назначенного Кеннеди срока. И очень может быть, что мы бы потеряли экипаж в реальном полете на «Аполлоне».

Алексей Леонов

К апрелю 1967 года мы были готовы запустить первый «Союз» с космонавтом на борту. Пилотировать его назначили Владимира Комарова, который, таким образом, становился первым космонавтом, которому предстояло совершить второй полет на орбиту. Я знал Владимира очень хорошо. Он был на десять лет старше, но мы работали вместе в проекте «Восход». В отличие от меня, Владимир всегда оставался очень серьезным. Он был первоклассным летчиком-испытателем. Все понимали, что первый полет на новом корабле очень рискованный. «Союз» сделали трехместным, но из-за высокого риска Комаров летел один.

Хотя в беспилотном режиме корабль летал на орбиту уже не раз, по плану, если полет пойдет хорошо, через день после старта корабля Комарова должны были запустить второй «Союз», уже с тремя космонавтами на борту. Предполагалось, что корабли состыкуются – необходимый предварительный этап перед будущими лунными экспедициями – и два космонавта из второго «Союза», выйдя в открытый космос, «перейдут» в кабину «Союза-1» и затем вернутся на Землю вместе с Комаровым. Второй «Союз» в тот же день должен был сесть с оставшимся в нем космонавтом.

Вместе с космонавтами, инженерами и конструкторами я отправился на Байконур провожать Комарова в этот важный полет. До самого дня полета Комаров внимательно изучал все детали плана экспедиции. Запуск состоялся 23 апреля, а накануне вечером мы вместе ужинали. К этому времени на Байконуре для космонавтов выстроили новую гостиницу, и Комаров ночевал уже в ней, а не в маленьком гагаринском домике, где спал я перед полетом на «Восходе-2».

Почти всю ночь я простоял под окном его номера, следя, чтобы никто не ходил и не ездил по улице и Комаров выспался как можно лучше. На следующее утро мы все вместе поехали на автобусе к пусковому комплексу.

Перед каждым запуском государственная комиссия из Москвы утверждала годность космического аппарата к полету. На этот раз, поскольку для «Союза» это был первый пилотируемый полет, комиссия состояла из особо важных персон. Возглавлял ее Леонид Васильевич Смирнов, заведовавший военно-промышленным комплексом в Совете Министров. Конечно, были Мишин как главный конструктор и Борис Евсеевич Черток – главный инженер проекта, а еще многие другие инженеры и конструкторы. Мы с Юрием Гагариным тоже входили в комиссию.

Подтвердив готовность корабля к запуску, члены комиссии, как правило, оставались на Байконуре на несколько часов после старта, потом возвращались в Москву, чтобы следить оттуда за ходом полета. Но на этот раз руководители комиссии в Москву по графику не вернулись.

Пуск прошел безупречно. Но через несколько часов возникла серьезная проблема: одна из двух солнечных батарей не раскрылась. Это значило, что на корабле не хватало электроэнергии, чтобы питать компьютеры и систему управления. Ситуация становилась угрожающей. Когда окончательно поняли, что экспедиция идет под откос, созвали аварийную комиссию под командованием Чертока, чтобы попытаться найти решение. Я тоже в ней участвовал.

Скоро стало очевидно, что проблему не решить. Мы рекомендовали как можно быстрее завершить полет – спустя чуть больше 24 часов после запуска – и отменить старт второго «Союза».

Как космонавт и пилот, я понимал: относительно неплохо, что проблемы проявились в первом же полете, потому что это позволяло исправить проблемы на ранней стадии программы. Гораздо хуже, если бы недочеты обнаружились спустя время.

Когда космический корабль начал входить в атмосферу, мы потеряли связь с Комаровым. Обычная практика. Возможность восстановить связь появляется, когда раскрывается основной парашют спускаемого аппарата, совмещенный с радиоантенной. Но связь так и не появилась.

Оказалось, что с парашютами тоже серьезные проблемы. Тормозной раскрылся по графику, как и вытяжной, но он не смог своей тягой выдернуть основной купол из контейнера. Когда после этого пошел в ход запасной парашют, он, запутавшись в стропах вытяжного, тоже не раскрылся.

До полета Комарова «Союз» проверяли на управляемую автоматическую посадку. Испытание прошло успешно, кроме одной неисправности, которой все равно удалось бы избежать при пилотируемом полете: спускаемый аппарат разгерметизировался из-за того, что его днище прогорело при спуске. Но его парашюты нормально раскрылись, и он приземлился на лед Аральского моря. Причину прогара нашли, а поскольку корабли пилотируемой серии конструктивно отличались в том месте, то та же самая проблема не могла возникнуть снова.

Как только утратили связь с «Союзом-1», поисково-спасательные отряды выдвинулись в зону, где ожидалась аварийная посадка – в район Орска, у южной оконечности Уральского хребта, вблизи границы РСФСР и Казахской ССР. Скоро я присоединился к группе, вылетевшей с Байконура.

Прибыв на место, мы нашли лишь груду искореженного металла. Двухметровый аппарат Комарова расплющило в страшное месиво толщиной не более 70 сантиметров. Корабль врезался в землю на скорости 25 метров в секунду, мгновенно убив пилота. После этого начался пожар. Около обломков лежали три парашюта. Мы тут же поняли, что они не раскрылись, как должны были.

Причиной катастрофы, как выяснилось, стало то, что парашютный контейнер открылся на высоте 11 000 метров и деформировался, зажав купол основного парашюта и не давая ему раскрыться. Проведя испытания, инженеры заключили, что контейнер недостаточно жесткий. Его усилили и стали тщательно полировать изнутри, чтобы исключить любую возможность повторения такой же аварии. Каждую деталь механизма доработали для большей надежности. Но пилота первого корабля, этого неповторимого человека, уже ничем нельзя было вернуть.

Гибель Комарова резко пошатнула моральный дух космонавтов. Он был нашим другом. Теперь его не стало. В том, что осталось от его тела, даже невозможно было разглядеть знакомые черты. Прах Комарова поместили в Кремлевскую стену вслед за прахом Королёва.

До трагедии советские журналисты, как и все, плохо понимали, с каким чудовищным риском мы сталкиваемся в полетах. Им казалось, что летать в космос легко. Все эти марши, парады, помпезная музыка и дождь из медалей и орденов, которым осыпали космонавтов, заставляли воспринимать космонавтику как представление. Теперь же все осознали, что быть космонавтом – это дорога не только к славе и обожанию публики, но иногда и к смерти. Народ нашей страны начал понимать, как опасны космические полеты, так же, думаю, как и американцы поняли это после пожара на «Аполлоне-1». На отечественную космонавтику выделили больше средств, но эти деньги так и не сравнились с огромными суммами, выделяемыми в Америке для NASA.

Нет нужды разъяснять, что новые полеты стали невозможны до тех пор, пока все бортовые системы корабля не пройдут полную перепроверку. На самом высоком правительственном уровне решили провести новые серии испытаний. Это значило, что с планировавшимся расписанием полетов придется распрощаться.

В то время я думал, что до следующего запуска «Союза» пройдет, возможно, года два. Но этот период продлился 18 месяцев.

Дэвид Скотт

После пожара на «Аполлоне-1» все прозрели, поняв, насколько трудна высадка на Луну. Сомневались и насчет самой лунной программы США, в частности некоторые политики. Перед нами маячил реальный шанс, что программу закроют. Все балансировало на грани.

– Зачем мы вообще связались с этой Луной? – задавались вопросом многие. – Те же самые деньги можно было бы потратить куда лучше. Почему мы тратим их на то, чтобы угробить этих парней? Да и зачем вообще лететь на Луну? Просто потому, что так сказал Кеннеди? Ну так его больше нет.

Слушания о причинах трагедии проходили и в Палате представителей, и в Сенате на Капитолийском холме. Чтобы представлять астронавтов, в Вашингтон поехал Фрэнк Борман, и он отлично выразил то, что мы чувствовали.

– Мы уверены в нашем руководстве и в наших инженерах так же, как в самих себе, – говорил Борман, обращаясь к комитету Конгресса. – Думаю, настоящий вопрос в том, уверены ли вы в нас.

После долгих дебатов Конгресс ему ответил: да, уверены. Бюджетные оковы, наложенные на космическую программу, ослабили. Теперь лучше понимали риски и угрозы, как и цену, которую надо платить за противодействие рискам и решение проблем, с которыми столкнулась программа. После пожара гораздо больше внимания стали уделять мнению астронавтов о технических вопросах.

Но требовалось сделать еще многое, чтобы укрепить нашу пошатнувшуюся силу духа. Те, кто проводил основное время в Дауни, заряжались игрой в бейсбол. И Пит Конрад, и Дик Гордон любили играть: Дик когда-то участвовал в полупрофессиональных играх как подающий, а Пит неплохо действовал в роли ловца. Они двое по-настоящему сдружились. Как-то вечером за кружкой пива Гордону пришла идея сыграть со сборной компании North American. Он решил стать капитаном команды астронавтов, а капитаном команды North American вызвался выступить один из новых талантливых руководителей NASA, Джо Каццополли.

В бейсбольной команде должны выходить на поле девять игроков, и Каццополли мог выбирать кандидатов из 30 000 работников компании в Дауни, причем среди них были и бывшие профессиональные игроки в бейсбол. А нас, астронавтов, готовящихся тогда в Дауни к «Аполлону-9», насчитывалось как раз девять человек. Расклад был не совсем в нашу пользу.

Но дух соревнования всех захватил. В обеденный перерыв заводские выходили на поле практиковаться. Черт возьми, да я играл в жизни – раз-два и обчелся. И играл я в софтбол, а не в бейсбол. Так что я тоже тренировался.

Игра состоялась теплым весенним вечером. Некоторые секретарши собрали команду чирлидеров и надели маленькие платьица. Команда North American нас разгромила. Просто порвала на части. Но все получили огромное удовольствие, и после игры собрались на большой вечеринке. Это помогло сделать атмосферу в Дауни более легкой в такое нелегкое время. Несколько недель все обсуждали не проблемы в программе и смерти, а ту самую игру. Такие поднимающие моральный дух события сыграли очень важную роль в нашем окончательном успехе. Путь к исцелению лежал отчасти через более здоровое отношение к жизни.

Это были первые шаги вверх по склону ямы, в которую мы скатились. Они уводили нас прочь из Депрессии-Сити, где под серым небом стояли здания с серыми стенами и где, казалось, не имело смысла ждать чего-либо хорошего. Дауни пребывал до того дня на самом дне такой ямы. Все там считали себя лично виноватыми в гибели астронавтов. Но той игрой мы ясно сказали: нечего зацикливаться на трагедии слишком долгое время. Следует отдать погибшим дань уважения, оставить чувство потери позади и двигаться дальше.

Алексей Леонов

В начале мая 1967 года правительство Франции пригласило меня в Париж на три недели. Это случилось вскоре после того, как президент Шарль де Голль вывел страну из-под объединенного командования НАТО. Предыдущим летом он лично посещал Советский Союз. Отношения между двумя странами потеплели, и, отделившись от НАТО, Франция искала новых союзников.

Остановился я роскошном номере отеля «Георг V», в котором, казалось, на любом углу поджидал услужливый персонал, готовый прикурить тебе сигарету. Расписание моего визита во французскую столицу оказалось крайне плотным. Я должен был ежедневно четыре-пять раз рассказывать о развитии советской космической программы, а после этого мне предстоял тур на юг Франции, в Марсель, а еще в Бордо, Тулузу и Реймс.

В парижских кинотеатрах тогда показывали фильм по великолепному роману Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Книга все еще оставалась запрещена в Советском Союзе, но мне понравился фильм (в особенности музыка), посвященный трагедии русской интеллигенции. Меня пригласили почетным гостем на вечер после кинопоказа, организованный французским журналом Paris Match. Когда мы заходили в кинозал, стоял теплый весенний вечер. Но на выходе нас встретил снегопад.

Все поразились. Сначала мы решили, что погода сошла с ума. Потом я, выставив руку из-под зонтика, понял, что над входом рассыпают искусственный снег. Кинотеатр необычайно украсили снаружи и внутри. У входа стояли сани на маленьких колесиках с запряженной лошадью, а в санях сидели актеры в шубах. Вечер получился очень душевным.

Кроме того, в городе шло широкое празднование, посвященное работам Жюля Верна. Один из самых больших залов столицы оформили декорациями, воссоздающими сцены из знаменитых романов писателя. На фестиваль собралось много народу. Допускалась лишь молодежь от 16 до 24 лет, но меня пригласили почетным гостем. В центре зала стояла модель громадной пушки, которую, как представлял Жюль Верн, можно применить, чтобы послать человека на Луну. Меня попросили произнести речь о советских планах на лунные экспедиции. Молодые люди задавали мне бесконечные вопросы. Все так и кипели энтузиазмом по поводу космических путешествий. Всех интересовала эта новая и волнующая тема.

Вскоре после моего возвращения в Москву, в начале лета 1967 года, в Звездном Городке закончилось строительство двух многоквартирных домов для космонавтов и их семей. Каждый космонавт вел «свой собственный» проект, связанный с различными сооружениями Звездного. Юрий Гагарин курировал строительство плавательного бассейна. Я шефствовал над стройкой нового тренировочного центра с гидролабораторией и планетарием.

Еще мы сотрудничали со строителями и проектировщиками жилых домов. Наконец попав в свои новые дома, мы поразились, какие в них чудесные квартиры. Общая площадь нашей была целых 86 «квадратов». Это довольно скромно по многим меркам, но мы были в восторге: еще никогда мы не жили в такой роскоши.

Новоселье отмечали широко. Мы с Валентиной Терешковой в белых парадных мундирах стояли встречали подъезжающих гостей хлебом и солью по русскому обычаю.

На каждом из 11 этажей новых домов было по четыре квартиры. И на каждом этаже мы поставили по столу с хлебом, солью и вином. Жены космонавтов оделись в самые лучшие платья, встречая гостей. Моя жена Светлана приготовила замечательный обед с изысканным французским вином, которое я привез из Парижа.

15 июня того же года наша вторая дочь Оксана стала первым ребенком, родившимся в Звездном Городке. Это был добрый знак.

Дэвид Скотт

В конце мая 1967 года меня и Майкла Коллинза попросили съездить в Париж, чтобы представлять NASA на грандиозном авиашоу, которое проходило раз в два года. Замысел был показать миру, что мы вновь на коне после пожара на «Аполлоне-1». И NASA, и Советы выстроили крупные павильоны. Обе стороны старались удивить мир своими космическими достижениями. Именно здесь, например, Советы впервые показали свою ракету-носитель «Восток».

Мы пробыли там неделю, и все время, не прекращаясь, лил дождь. К холодной погоде мы не очень-то привычны, и нам пришлось купить себе плащи. Зато с нами приехали жены, и мы здорово проводили время. Мы ужинали с послом и встречали де Голля и его обширную свиту, когда он проходил мимо павильона NASA. На военно-транспортном самолете мы полетели на юг Франции, где провели вечер дегустации вин в прекрасном замке.

Важнее всего то, что в эту поездку я впервые встретил советских космонавтов.

Нам сказали не встречаться с ними: чиновники NASA твердили, что космонавты постараются поставить нас в неловкое положение. Но, каким-то образом – думаю, благодаря нашим посольствам – мы дали понять, что хотим, чтобы наша встреча состоялась. Ведь в конце концов и мы, и они – летчики-истребители, пусть даже на противоположных сторонах железного занавеса, а летчики всегда проявляют друг к другу особый интерес. Каждому интересно, как поступает парень с той стороны в разных ситуациях, даже если – или даже в особенности если – они по разные стороны баррикад.

Кто-то нам сообщил, что надо остановиться напротив русского павильона в конкретное время, и космонавты, вероятно, там появятся. Это неофициальная встреча, твердили мы себе. Просто Скотт и Коллинз идут себе мимо павильона, а тут вдруг навстречу космонавты. Ничего в этом такого нет. Мы решили, что это окей. Поэтому мы с нашими женами появились в назначенном месте в назначенное время, и – вот те на – там-то они и были.

Полковник Павел Беляев в военном мундире и Константин Феоктистов в штатском. Космонавты пришли не одни. Казалось, тут же собралась и вся мировая пресса. Видимо, репортерам все же шепнули, что мы собираемся встретиться. В жизни я не видел еще столько фотокамер. Они смотрели на нас отовсюду.

Беляев и Феоктистов, сияя улыбками, приветственно выступили к нам навстречу в компании переводчиков. И тут репортеры коршунами налетели со всех сторон. Началась толкотня, пихание локтями, давка.

Беляев взял командование на себя.

– Все прочь с дороги, – сказал он. – Мы уходим.

Он явно беспокоился, что наши жены могут пострадать в толчее.

Павел поступил по-настоящему благородно. Он вывел нас из толпы к советскому реактивному лайнеру Ту-104, стоявшему рядом с их павильоном. В салоне самолета по обе стороны прохода стояли столики: нас ждала водка и икра. Я сел рядом с Беляевым на одной стороне от центрального прохода, а Майк с Феоктистовым – на противоположной. Наши жены расположились рядом вместе с переводчиком.

Первый вопрос Беляев задал о том, как дела у Пита Конрада и Гордона Купера. По всей видимости, встреча с ними в Афинах предыдущим летом запомнилась Павлу. Он вел себя очень чутко, по-доброму, истинным лидером. Мне он очень понравился. Феоктистов же вел себя куда тише. Он ничего не предпринимал, когда на нас навалилась толпа журналистов, и даже тут, в тишине, держался очень скромно, молчаливо, в отличие от Беляева. Майк потом прозвал его «Фео-Шпик-стов», потому что, пока мы осушали раз за разом стопки с водкой, Константин тянул одну лишь минералку.

Мы здорово посмеялись, выяснив, что одинаково не любим врачей, курирующих нас в космических программах. Когда мы спросили Беляева, что он думает о них, он потянулся через проход и изобразил, что стреляет в руку Майка. У нас сложилось впечатление, что русских гоняют через медпроверки куда чаще, чем нас. И еще мы сошлись во мнении, что «Земля» слишком многословна в радиопереговорах во время полета.

Когда мы спросили Беляева, много ли времени космонавты проводят в выступлениях перед публикой, учебе и тренировках на тренажерах-симуляторах, он пошутил в ответ, что больше всего времени тратит на охоту и рыбалку. Тут Феоктистов единственный раз проявил чувство юмора, заявив, что у Беляева синяк на руке от того, что он всем показывает, какую большую рыбу поймал. Мы пригласили Павла порыбачить на мысе Кеннеди. Он принял приглашение, но не обещал непременно приехать.

Потом все помрачнели. Выпили за то, чтобы ни у нас, ни у них больше не случалось аварий. Мы с Майком знали, что недавно погиб космонавт Комаров. Но не знали как и не спрашивали об этом. Но потом Беляев поинтересовался, как чувствуют себя вдовы погибших астронавтов «Аполлона-1», а мы в ответ спросили о вдове Комарова. Павел сказал, что дела у нее не очень. По его словам, она каждый день приходит на могилу мужа.

В конце встречи мы пригласили русских прийти с ответным визитом в наш павильон, и они пришли через два дня. Беляев с нетерпением ждал возможности забраться в выставочный корабль «Аполлон». Казалось, Павел хорошо знал, как он устроен. Хотя почему бы и нет? Ведь мы вполне прозрачно публиковали детали нашей программы. Мы общались вполне открыто, хотя чувствовалось, что ни они, ни мы не хотим выглядеть так, будто стараемся вытянуть друг у друга побольше технической информации.

Именно там я понял, что в первых космических полетах советские космонавты катапультировались из космических кораблей перед самой посадкой. Мы знали, что их корабли создавались так, чтобы садиться на сушу, а не приводниться, как наши, но я и подозревал, что на Землю космонавты возвращаются на парашютах. Русские очень интересовались тем, как много мы управляем вручную кораблем, особенно при входе в атмосферу. Беляев упомянул, что их корабли сконструированы так, чтобы входить в атмосферу автоматически. И затем пробормотал что-то о том, что сам он – первый космонавт, которому довелось сажать аппарат на Землю вручную из-за какой-то аварии. Тогда я не придал особого значения неожиданной откровенности Павла.

Все напоминало то, как если бы вы пришли в первый раз на поле, где тренируется команда соперников, и ни вы, ни они не хотите проболтаться о приемах игры, которые можете применить в матче между вами в предстоящую субботу. Скорее мы стремились по-человечески поладить. Встречу мы закончили общим тостом за космическое сотрудничество между Соединенными Штатами и Советским Союзом.

Для нас очень важна оказалась возможность встретиться в столь непринужденной и закрытой обстановке. Я не думал, что встречу когда-нибудь космонавта, но мы встретились, посидели и поговорили начистоту о наших делах. Я не чувствовал враждебности к русским. Взаимное любопытство к тому, кто из нас чем занят, затмило все чувство соперничества.

Было так, словно мы принадлежали к одному элитному клубу. А это важнее всего остального. Это выше политики и выше горестной борьбы в холодной войне.

Глава 8

А вы видели Бога?

1968–1969

Подполковник Дэвид Скотт

ЦЕНТР ПИЛОТИРУЕМЫХ КОСМИЧЕСКИХ ПОЛЕТОВ.

ХЬЮСТОН, ТЕХАС

Год 1968-й стал переломным для космонавтики и в Соединенных Штатах, и в Советском Союзе. Две самые могущественные державы на Земле стремились показать человечеству превосходство своей идеологии, стараясь достичь Луны раньше, чем это сделает другая сторона. Кто победит? В начале года именно этот вопрос выступил на первый план.

Для США этот год во многом оказался провальным. Стране пришлось платить высокую цену за войну во Вьетнаме. Она оборачивалась катастрофой: Вьетконг добился важной победы во время Тетского наступления в январе. Позже в том же году всеобщее потрясение вызвали убийства Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди. Эти события стали большой трагедией. По ту сторону железного занавеса, казалось, ситуация тоже вошла в штопор. Крутые меры, принятые СССР в ответ на попытку провести либеральные реформы в Чехословакии привели к восстановлению коммунизма жесткого толка. Но, какие бы плохие новости из дома или из-за границы ни тревожили нацию, многие из нас, астронавтов, оставались отрешенными от подобных событий. Мы словно двигались в туннеле, полностью сосредоточившись на цели впереди.

И американская, и советская космические программы терпели серьезные неудачи. Наша застряла на месте на целый год из-за пожара на «Аполлоне-1». Вся энергия уходила на решение проблем, а их накопилось немало. Мы вкалывали буквально до седьмого пота, работая по 14–15 часов в день. Все пришлось разбирать на винтики и строить заново. Даже обозначения экспедиций «Аполлонов» поменялись после катастрофы. Каждому полету присвоили определенный тип и задачу.

До пожара полеты обозначались просто по номеру ракеты-носителя «Сатурн» или командного модуля «Аполлона», с которым работал экипаж. Теперь решили, что погибшие астронавты готовились совершить полет под номером один. Следующие три полета теперь представляли собой испытания в беспилотном режиме новой ракеты-носителя «Сатурн-5» вместе со связкой командного и сервисного модулей и испытания носителя поменьше, «Сатурна-1B»[62], с помощью которого на орбиту запускали беспилотный лунный модуль. Полеты «Сатурнов», которые были детищем Вернера фон Брауна, обозначили как «Аполлоны» под номерами с четвертого по шестой. Первым пилотируемым полетом должен был стать «Аполлон-7».

Кроме того, для программы «Аполлон» разработали новый план с постепенно усложняющимися целями, которые обозначили буквами от A до J, чтобы конкретизировать каждый тип или этап. A и B представляли собой непилотируемые испытательные полеты. Под C понимался первый пилотируемый полет командно-сервисного модуля по околоземной орбите. D и E предусматривали полеты для испытания лунного модуля на околоземной орбите, F должен был стать первым полетом к Луне без посадки на нее, а уже на этапе G нам предстояло попытаться сесть на Луну. В экспедициях H и J время пребывания астронавтов на поверхности Луны значительно возрастало, как и объем научной работы, которую надлежало там выполнять. Планировались и «научные орбитальные полеты» типа I, но позже от них отказались.

Программа в целом строилась по восходящей. Следовало выполнить цели каждого из «литерных» этапов до того, как перейти к следующему уровню сложности, причем не было важно, сколько для этого потребовалось бы отдельных полетов. То есть кто именно первым шагнет на Луну, станет известно лишь незадолго до того, как запланируют первую попытку прилунения.

В круговерть, которая творилась после пожара на стартовой площадке, как-то вечером в апреле 1967 года неожиданно вклинилась новость, что Дик Слейтон созывает всех действующих астронавтов на совещание следующим утром. Как правило, такие совещания собирал Эл Шепард, шеф Отдела астронавтов. То, что встречу назначил именно Дик, давал повод думать, что произойдет нечто необычное, хотя никто из нас не мог предположить, что же.

На следующее утро те 18 из нас, кто не был тогда в отъезде, вошли гуськом в маленький конференц-зал здания № 4 Центра пилотируемых полетов. Атмосферу небольшого зала наполнил гул предвкушения. Многие астронавты оделись в рубашки и галстуки, как принято в Центре в Хьюстоне, но некоторым еще предстояли тренировки на тренажерах-симуляторах, и они выглядели не так официально в спортивных футболках и водолазках. Но в поведении астронавтов и их манере держаться расслабленности не наблюдалось. Да, рассаживаясь за длинным столом или подпирая стены, увешанные схемами полетов с предыдущего совещания, мы шутили и болтали. Но каждый словно бы внутренне одеревенел. Когда вошел Дик, кто-то шикнул, и повисла тишина.

Быстро поздоровавшись, Слейтон перешел сразу к делу.

– Все ребята, которые полетят в первые лунные экспедиции, сейчас в этой комнате, – сказал он. – И экипаж, который первым прилунится, сейчас смотрит на меня.

Насколько важны его слова, сразу стало ясно: никто из астронавтов из наборов после третьего теперь не мог «влезть в очередь» перед нами, теми, кому доверялось сесть на Луну. Ранее в том же апреле объявлялось о наборе 19 новых астронавтов, но они исключались из планов этого начального этапа (тем не менее многие из них, в том числе Эл Уорден и Джим Ирвин, совершили в конце концов полеты к Луне).

С этой секунды мы знали, что теперь точно в деле. Совещание стало одним из самых захватывающих и самых коротких из тех, на которых я бывал. Когда Дик удалился, мы высыпали в коридор, сияя улыбками. Я чувствовал, что нахожусь в отличной форме, чтобы быть среди тех, кто однажды шагнет на поверхность Луны.

– Интересно, – обратился я к Расти Швейкарту, – сколько полетов нам потребуется до первой посадки на Луну?

Кто именно попадет в экипаж G-экспедиции – с прилунением, – было еще неясно, но каждому из нас отвели роль в основных или дублирующих экипажах экспедиций C, D, E и F. Еще до пожара на «Аполлоне-1» Джима Макдивитта, Расти и меня перевели из дублеров основного экипажа «Аполлона-1» в основной состав экспедиции D, которой предстояло сблизиться на околоземной орбите и состыковать командно-сервисный и лунный модули «Аполлона». Сперва этот полет обозначался как «Аполлон-8». Позже его переименовали в «Аполлон-9». Такая смена обозначения означала многое.

По первоначальному плану, который еще действовал, когда Дик собирал нас на то самое совещание, «Аполлон-7» должен был стартовать в октябре 1968 года, «Аполлон-8» – в декабре того же года, а «Аполлон-9» – следующей весной. Планировалось, что эти полеты выполнятся по околоземным орбитам. Первый полет по лунной орбите должен был состояться в конце весны 1969 года. В случае его успеха у нас еще оставалось время, чтобы сесть на Луну до конца того года, как и завещал Кеннеди.

Но к лету 1968-го, еще до запуска «Аполлона-7», стало ясно, что есть нечто поважнее: следовало спешить не для того, чтобы уложиться в заданный президентом Кеннеди срок, а чтобы успеть к Луне раньше русских, и не только с первой посадкой на Луну, но и с первым пилотируемым полетом вокруг нее.

Обе страны вышли последний круг лунной гонки. Ставки возросли до невиданных высот. И совершенно неясно, кому достанется победа. Лишь избранные лица в верхушке NASA, которые имели доступ к разведданным ЦРУ, действительно знали, как близко СССР к финишной ленточке.

Джордж Лоу, руководитель программы «Аполлон» в хьюстонском центре NASA, очевидно, читал донесения. Вполне вероятно, он знал, что Советы готовят серию беспилотных полетов космических кораблей типа «Зонд» вокруг Луны, а это предвещает выполнение ими пилотируемого полета вокруг Луны в конце 1968 года, то есть за полгода до того, как экипажу «Аполлона» предстояло лететь на окололунную орбиту.

Страшно было подумать о политических последствиях, которые ждали бы нас, если русские облетят Луну первыми. Мы почти не знали о проблемах, терзавших тогда советскую космическую программу. Понимали лишь то, что надо поспешить. И Лоу так и поступил. Наши планы ждало коренное изменение, которое касалось меня напрямую.

Полковник Алексей Леонов

ЗВЕЗДНЫЙ ГОРОДОК, МОСКВА

Вскоре после того, как Юрий Гагарин вернулся из первого в мире космического полета, в его честь состоялся торжественный прием, и на нем присутствовал глава Русской православной церкви патриарх Алексий I.

– Когда ты был в космосе, – спросил он Юрия, – ты видел Бога?

Юрий ответил, что не видел.

– Пожалуйста, сын мой, – отреагировал на это Алексий, – никому не говори об этом.

Чуть позже Никита Сергеевич Хрущёв спросил у Юрия то же самое. Из уважения к патриарху он сказал, что видел Бога.

– Дорогой Юрий, – заволновался Хрущёв. – Пожалуйста, никому ни слова об этом!

Юрий рассказывал мне эту историю, весело улыбаясь, и его голубые глаза ярко светились на его широком лице. Это лишь одно из многих моих самых счастливых воспоминаний о человеке, который был моим ближайшим другом. Много отпусков мы проводили с ним вместе. Один из них пришелся на разгар моей насыщенной подготовки к полету на «Восходе-2». Юрий знал, как много и тяжело я работаю, и предложил мне немного отдохнуть вчетвером с женами, чтобы я слегка расслабился. Он всегда был таким заботливым.

Дело было в августе 1964 года. Мы на десять дней отправились в путешествие по Москва-реке на катере «Дружба», который Юрию подарило правительство Дании после его исторического полета. Мы все согласились с тем, что возьмем только чай, соль и сахар. Остальное съестное мы рассчитывали отыскивать по пути. Поэтому мы много рыбачили, охотились на уток и собирали грибы.

Реки Москва и Волга соединяются сетью каналов, и однажды во время нашего путешествия, ожидая, когда пройдем через шлюз, мы подошли сзади к судну побольше, капитан которого тут же узнал Юрия. Перебросив трап, он пригласил Гагарина к себе на борт, чтобы познакомиться с пассажирами. И я остался один на один с задачей провести катер через шлюз, а делать этого мне еще ни разу не приходилось. Вскоре это обернулось неприятностями.

Пока Юрий находился на палубе другого судна в центре внимания взволнованных пассажиров (ведь в то время для множества людей он был богоподобной фигурой), я стоял у руля «Дружбы». А Светлана и Валентина, жена Юрия, изо всех сил пытались удержать катер у стенки шлюза швартовыми тросами. А так как опыта у них тоже не было, катер стал сильно биться о стену шлюза, из-за чего повредился борт.

Раньше в тот же день мы у деревенских на берегу купили немного меда. Хранить его нам было негде, поэтому мы налили его в сковороду, которая мы оставили на палубе. Когда катер ударился о стенку шлюза, сковорода опрокинулась, и липкий мед разлился по палубе. Светлана и Валя на нем поскользнулись, и я, бросив руль, кинулся им помогать.

Теперь, когда никто не держал руль, катер стал качаться и биться еще сильнее. Я потерял равновесие и свалился за борт. Юрий и пассажиры соседнего судна, не понимая, что за суматоха творится, сгрудились у релинга и увидели, как я барахтаюсь в воде. Они принялись махать мне руками, заливаясь хохотом. Капитан одной из лодок позади нас начал кричать, чтобы мы пошевеливались, а то создали тут в шлюзе затор. Юрий и пассажиры впереди нас засмеялись еще громче.

Когда Юрий наконец спустился по трапу обратно на «Дружбу», я принялся извиняться за то, что повредил его судно. Но он был настолько счастлив после горячего приема, и наши затруднения его так насмешили, что он просто хлопнул меня по спине и продолжил смеяться.

То было самое светлое и наивное время на заре нашей космонавтики. И пусть мы пережили скорбный час, оплакивая Валентина Бондаренко, еще не случалось, чтобы кто-то из наших космонавтов трагически погиб во время полета на орбиту. Мы были на коне. Мы опережали американцев в космической гонке. Мы столь многого добились первыми, что ничто тогда не могло поколебать нашу уверенность в себе.

Потом умер Королёв. Затем разбился Комаров в катастрофическом столкновении «Союза-1» с Землей. Под руководством Мишина программа начала отставать от графика.

Мы знали, что и американцам нелегко. Гибель астронавтов с «Аполлона-1» тяжело сказалась на их космическом отряде и лунной программе. Потом убили Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди. Мы не могли понять, как смерть от руки убийцы могла постигнуть Бобби так скоро после похожей гибели его брата. По сравнению со всем этим наша собственная страна казалась гаванью спокойствия и стабильности. Годы сталинского террора давно прошли. Мы чувствовали себя безопасно и надежно.

Дэвид Скотт

Впервые как следует рассмотреть ракеты «Сатурн-5» и «Сатурн-IB», которым предстояло выводить «Аполлоны» в космос, я сумел во время сборки носителей в Космическом центре имени Кеннеди. Я уже бывал в Центре космических полетов имени Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, где Вернер фон Браун с командой ракетчиков работал над «Сатурном-5», и видел, как проводились огневые испытания двигателей этой ракеты. И даже задолго до того, в самом начале 1960-х, еще курсантом школы летчиков-испытателей я ощущал могучую вибрацию этих двигателей, производившихся на предприятии компании Rocketdyne в Лос-Анджелесе, когда их испытывали на полигоне в нескольких километрах от авиабазы Эдвардс.

Но теперь ракеты собирали в единое целое, и трудно было верить глазам, глядя на их размер. В высоту «Сатурн-5» был больше 106 метров. Полностью заправленным, вместе с кораблем «Аполлон» он становился тяжелее 200 700 тоннам, а суммарная тяга его двигателей на старте равнялась 3400 тонн. Моей первой мыслью было: «Такая громадина не полетит», хотя на самом деле в глубине души верил, что сможет.

Первый пробный запуск беспилотного «Аполлона» на ракете «Сатурн-5» в ноябре 1967 года буквально потряс мир. Когда первые 135 тонн топлива вспыхнули под ракетой, которая затем поднялась, миновала башню обслуживания стартового комплекса и с грохотом понесла в небо Флориды установленный на ней «Аполлон», с потолка звукозаписывающей студии ветерана теленовостей Уолтера Кронкайта почти в пяти километрах от места старта посыпались плитки из-за могучей вибрации и ударов.

С точки зрения физики такая мощная вибрация сотрясает даже внутренности тех, кто недалеко. Ощущение фантастическое. Но самое главное заключалось в приятном осознании того, какой мощи предстоит забросить мой космический корабль на орбиту.

Поначалу с «Сатурном-5» не обошлось без проблем. Во втором беспилотном запуске вибрации достигли такой силы, что два двигателя отключились в полете. Но Вернер фон Браун верил, что неполадки можно устранить. Первые два пилотируемых полета – «Аполлон-7» и «Аполлон-8» – планировалось выполнить с помощь «Сатурна-1B» поменьше. Но до полета «Аполлона-7» в октябре 1968 года Джордж Лоу предложил серьезно поменять наши космические планы.

Он оказался провидцем, сумев ухватить главный, поворотный момент. Но поначалу высшее руководство NASA пришло в ужас от смелости его предложения.

По первому плану, если полет «Аполлона-7» пройдет хорошо, «Аполлон-8» должен был стать экспедицией по околоземной орбите, в которой лунный и командно-сервисный модули выполняли бы сложное маневрирование, чтобы сблизиться. Мы бы впервые не только автономно испытали лунный модуль в орбитальном полете, но и сблизили две части комплекса на орбите, включая несколько довольно рискованных выходов астронавтов в открытый космос. Это была та самая экспедиция D, в которую назначили меня. Полет обещал стать поистине насыщенным, настоящей мечтой летчика-испытателя.

После него должна была последовать экспедиция E, включающая первое фактическое использование «Сатурна-5», которому предстояло запустить комплекс на высокоэллиптическую околоземную орбиту, чтобы испытать в новых условиях лунный модуль и возвращение командного модуля на Землю, начиная с удаления, сопоставимого с расстоянием до Луны. Однако из-за нерешенных проблем с лунным модулем экспедиции D и E не очень-то светили нам летом 1968 года.

Опасаясь, что Советы нас обгонят в окололунном полете, если мы прождем, пока лунный модуль доведут до ума, Лоу предложил смелый план послать космический корабль в полет вокруг Луны уже сейчас. Командно-сервисный модуль (CSM) полетит в одиночку. И не просто опишет петлю вокруг Луны, но и выйдет на окололунную орбиту, обогнет спутник Земли десять раз и лишь после этого вернется домой. Это означало, что двигателю CSM предстояло дважды крайне точно отработать как положено, чтобы предприятие увенчалось успехом. Если это не удастся, экипаж «Аполлона» останется в плену окололунной орбиты навсегда.

Такой отчаянный и рискованный план казался единственным способом победить в лунной гонке. После его утверждения Дик Слейтон вызвал к себе в кабинет Джима Макдивитта и спросил у него, не хочет ли тот воспользоваться шансом отправиться в этот полет к Луне вместе со мной и Расти. Джим отказался. Считаю, он принял верное решение. В случае удачи окололунный полет, конечно, становился выдающимся успехом. Но в нем не было той сложности всех ВКД, встречи в космосе и стыковки, как в программе, к которой мы втроем так упорно готовились.

Отказ Макдивитта означал, что Фрэнк Борман, имя которого изначально значилось в строчке для командира экспедиции следующей после нашей, занимал пост командира «Аполлона-8» и места в «новой экспедиции C» доставались его экипажу – Джиму Ловеллу и Биллу Андерсу. Нам же предстояло полететь на орбиту после них, и полет наш теперь именовался «Аполлон-9», сохранив обозначение D. Случившаяся перетряска заставила еще перевести экипаж дублеров для «бывшего „Аполлона-9“» в дублеры для «Аполлона-8», что резко повысило их шансы стать потом основным экипажем «Аполлона-11». Если все пойдет по плану, именно «Аполлон-11» мог стать той экспедицией, которая попытается прилуниться. Командиром этого экипажа был Нил Армстронг.

Тем не менее наша программа двигалась поэтапно, и никто не мог гарантировать, что риск, который мы берем на себя, оправдается. План реализовался бы только в случае, если каждый очередной полет закончится успешно, достигнув всех целей. Но когда в октябре 1968 года стартовал «Аполлон-7», экспедицию начали преследовать проблемы.

Экипаж «Аполлона-7» в полном составе – командир Уолли Ширра, астронавты Уолт Каннингем и Донн Айзли – слег с простудой почти в самом начале одиннадцатисуточного полета. Они чувствовали себя ужасно. Что еще хуже, астронавты постоянно раздражались, что привело к определенной конфронтации между ними и Центром управления полетами.

Поводом для конфликта послужили съемки телевизионной программы при помощи камеры, установленной в командном модуле. Уолли требовалось начать прямой телерепортаж с борта корабля примерно через сутки после старта. Но когда из Хьюстона пришло указание «пора начинать шоу, Уолли», он вдруг решил, что это помешает выполнить план полета. Ширра не захотел начинать репортаж и заявил об этом ЦУПу прямо и недвусмысленно:

– Я командир этой экспедиции, и все будет так, как решу, – сказал он под конец разговора.

В принципе, он был прав. Действительно, командовал он. Роль Центра управления полетами часто понимают неверно. Хьюстон не «управляет» экспедицией по-настоящему. С Земли могут советовать, но не управлять кораблем – это делают астронавты на борту. Все в конечном счете в руках именно командира экипажа. С другой стороны, астронавтам следует уважать труд Центра. Ведь там, на Земле, у специалистов куда больше данных и информации и они могут оценивать ход полета с перспективы, которой командир экипажа может и не обладать.

Я оправдываю решение Уолли, но не ту манеру, в которой он о своем решении сообщил. В этой экспедиции командир работал под огромной нагрузкой. Это был первый полет с экипажем на борту после пожара на «Аполлоне-1», и Ширра знал, что задача – выполнить все безукоризненно. На нем лежала большая ответственность. Но он проявил чрезмерную жесткость и грубость, не справившись с нагрузкой. Вспыхнувшая открытая конфронтация никак не могла утихомириться. Такая обстановка плохо сказалась на моральном духе персонала ЦУПа, и нам, астронавтам, которые полагались в полетах на наземные службы, стало стыдно. Крис Крафт, который тогда работал директором отдела полетов, был крайне недоволен. Вдали от ушей публики он пообещал, что никто из этих троих больше не полетит в космос. Так и получилось. Этим полетом закончились их карьеры астронавтов, хотя Уолли объявил о своей предстоящей отставке еще до полета.

В ноябре 1968 года президентом выбрали Ричарда Никсона, и в администрации республиканцы сменили демократов. Поначалу для NASA это стало хорошей новостью, ведь республиканцы, как правило, щедрее финансировали космические и оборонные проекты. Даже если бы Никсон проиграл выборы, космическая программа все равно бы продолжалась, но за бюджет NASA тогда бы каждый год разворачивалась баталия в Конгрессе, и, если бы бюджет урезали, программа начала бы страдать от задержек. Мы уже приблизились к концу заданного Кеннеди срока, десятилетие заканчивалось. Остаться без денег в такое время недопустимо.

Вскоре после «Аполлона-7» Советы запустили на околоземную орбиту сразу два корабля. Хотя первый из них, «Союз-2», летел в беспилотном режиме, второй совершал первый пилотируемый полет после гибели Комарова. Журнал Time опубликовал большой материал «Гонка к Луне», ставший темой обложки. Мы знали, что Советы разрабатывают ракету больше нашего «Сатурна-5», мощности которой должно было хватить, чтобы доставить корабль на окололунную орбиту. Потом, в ноябре 1968 года, они запустили беспилотный «Зонд», точнее «Зонд-6», лунный вариант «Союза», который облетел вокруг Луны. Аппарат прислал невероятные фото полумесяца Земли над лунным горизонтом.

Гонка приближалась к финишу. Даже если «Аполлон-8» опередит русских в первом пилотируемом полете вокруг Луны, имелись веские опасения, что они высадятся на лунную поверхность раньше нас. Напряжение выросло настолько, что на всех видных местах в Центре пилотируемых полетов в Хьюстоне стали вывешивать большие листы с написанным от руки количеством дней, оставшихся до следующих стартовых окон к Луне; мы боялись, что именно в эти периоды СССР попытается прилуниться. Полет на Луну возможен только раз в 28 дней, в определенную ее фазу, когда на поверхности образуется нужная освещенность. Угол падения солнечных лучей на плоскую поверхность там должен быть близким к 12 градусам; если он будет меньше, тени окажутся слишком длинными, а если больше – яркий свет Солнца «затопит» детали на лике Луны.

Тем не менее мы не могли ускориться еще сильнее. Мы работали на пределе возможностей.

Перетасовка планов и дополнение экспедиции «Аполлон-9» более сложными и трудоемкими задачами привели к тому, что пришлось усиливать и усложнять программу подготовки нашего экипажа, чтобы включить в нее больше имитаций различных ситуаций, с которыми можем столкнуться в реальном полете. В одной фазе мне предстояло управлять CSM в одиночку, пока Джим и Расти будут совершать первый автономный полет на лунном модуле. Это значило, что нам следовало не только уметь хорошо выполнять все предстоящие задачи, но и отработать все возможные аварии, которые могут случится, когда два корабля будут лететь отдельно друг от друга. Мне, пилоту командного модуля, нужно было научиться выполнять два больших этапа самостоятельно – сближение со стыковкой и вход в атмосферу с посадкой. В самых тяжелых сценариях – с серьезной неисправностью лунного модуля – мне, чтобы спасти Джима и Расти, дав им возможность вернуться на борт CSM, пришлось бы искать их на орбите и стыковаться с лунным модулем самому. Если бы лунный модуль полностью утратил управление, вероятно, мне бы пришлось сажать командный модуль на Землю в одиночку.

Такой вероятный «театр одного актера» требовал, чтобы я овладел навыками всех троих членов экипажа: я должен уметь быть командиром как Джим, бортинженером как Расти и штурманом как я сам. Одна лишь логистика попеременной работы на трех рабочих местах, не говоря уже о запоминании всех сложнейших процедур, которые следовало выполнять, оказалась, мягко говоря, непростой. Имитационные тренировки аварийного режима и на мысе Кеннеди, и в Хьюстоне требовали, чтобы я пересаживался с сиденья на сиденье поочередно – из левого командирского в центральное штурманское и затем в правое для бортинженера.

На каждый случай у меня была своя последовательность действий. Я начинал готовиться к сближению или ко входу в атмосферу, сидя справа, где настраивал системы связи, электропитания и жизнеобеспечения. Потом перескакивал в центральное сиденье, где запускал на компьютере программу стыковки аппаратов или возвращения на Землю. И уже после этого пересаживался налево, на место командира, чтобы управлять сближением или сходом с орбиты, включив маршевый двигатель.

Заняв командирское место, я проверял, что могу контролировать все системы. Мне приходилось еще имитировать управление командным модулем вручную с помощью джойстика, очень точно ориентируя корабль в пространстве и включая маршевый двигатель в конкретное время, чтобы замедлить ход корабля по орбите и свести его на траекторию спуска в атмосферу Земли. На следующем этапе мне с помощью переключателей следовало отделить от сервисного модуля командный и сориентировать его так, чтобы теплозащитный экран повернулся в нужную сторону и корабль не сгорел, входя в атмосферу. Должно быть, я раз шесть прогнал этот аварийный сценарий. Это изнуряло. Даже на то, чтобы просто пересесть, уходило немало сил. В космосе, конечно, невесомость придаст мне подвижности.

Вдобавок я отрабатывал сложный сценарий, когда лунный модуль потерпит аварию, но не погибнет, а продолжит автономный полет неспособным запланировано сблизиться с командным модулем. Мне требовалось запомнить все траектории, по которым я смогу подойти, чтобы спасти модуль. Мы следовали правилу: если Джим и Расти не смогут начать какой-либо маневр по программе сближения и задержка превысит минуту, то они прекращают все попытки и просто ждут, когда я подлечу к ним, чтобы вытащить. Во время этого упражнения я, на тренажере-симуляторе отрабатывая подход к лунному модулю по различным траекториям, которые мне могли пригодиться, видел модуль на экране перед собой, как будто бы я реально смотрел на потерпевший аварию лунный космический корабль сквозь иллюминатор командного модуля. Экран попеременно показывал то, что я в действительности мог бы наблюдать на дневном или ночном отрезке орбиты, – в последнем случае о расположении лунного модуля «сообщал» только мигающий проблесковый маячок.

Еще два возможных аварийных сценария требовали от нас отработать действия на случай, если командный модуль не состыкуется с лунным или же если после стыковки не получится открыть люки во внутренний шлюз – проход между двумя модулями. И там, и там Джиму и Расти пришлось бы выполнять ВКД, чтобы перейти в командный модуль. Был даже день, когда сначала на мысе мы отработали сложное сближение со стыковкой, а вечером нам пришлось ехать на авиабазу ВВС Патрик, чтобы сесть в наши T-38, прилететь в Хьюстон и там долго и тяжело тренировать ВКД.

В ее ходе требовалось достать скафандры из их мест хранения в макетах двух модулей, которые в натуральную величину повторяли два блока комплекса «Аполлон», только без электрических или компьютерных подключений. Мы отрабатывали долгую процедуру надевания скафандров и шлемов, правильное подсоединение шлангов, а затем Джим и Расти просто шли пешком в полном космическом облачении из макета лунного модуля в макет командного. В космосе такой переход полон серьезного риска, потому что у Расти и Джима ограниченный запас кислорода. Особенно рисковал Джим, которому приходилось полагаться на запас кислорода в рюкзаке Расти: если Джим не перейдет из корабля в корабль примерно за 45 минут, его ждет смерть.

Эта тренировка закончилась здорово за полночь, мы работали весь день, почти 24 часа, и чувствовали себя полностью выжатыми.

Ни одна тренировок не проходила без накладок. Мало когда получалось просто пройтись по каждому пункту списка. Да еще инженеры и техники, следившие за каждым испытанием, «подбрасывали» нам аварии и отказы, чтобы все усложнить и посмотреть, как мы справимся. Часто бывало так, что тренажеры-симуляторы сами ломались, и приходилось откладывать упражнение, пока не устранят неисправность. До полета «Аполлона-9» симуляторы и так страдали от многочисленных проблем, особенно в «интеграционных имитациях», когда работали через прямую связь с реальным Центром управления полетами. Наш запуск тоже чуть было не перенесли, потому что мы не успевали отработать сближение на орбите. А еще после того, как заканчивалась очередная тренировка, наши действия разбирали и нам часто приходилось объяснять, почему мы с чем-то не справились. Все это держало наш экипаж в большом напряжении.

Алексей Леонов

Напряженно готовясь к новым космическим полетам, многие космонавты одновременно продолжали учиться в академии имени Жуковского. Гагарина вдобавок выбрали в депутаты Верховного Совета. Он по возможности посещал его заседания, но еще его нагрузили обязанностями заместителя директора Центра подготовки космонавтов и часто отправляли в командировки по стране или за рубеж выступать от имени отряда космонавтов. Не знаю, как он справлялся с такой бешеной нагрузкой, – наверное, благодаря тому, что был молод, здоров, да еще, думаю, являлся трудоголиком от природы.

Его плотный рабочий график далеко не всегда позволял ему летать самому столько, сколько бы хотелось. Иногда Гагарин месяцами не пилотировал самолет. Когда кто-то из нас не летал больше месяца, ему следовало выполнить контрольный полет на самолете-спарке под командованием военного офицера-летчика, который проверял, хватает ли космонавту мастерства управлять самолетом в сложных условиях.

К весне 1968 года Юрий побывал в нескольких поездках подряд, сходил в короткий отпуск, сдал экзаменационную сессию в академии и, получается, не летал самостоятельно уже около трех месяцев. Это означало, что ему пришла пора пройти рутинную проверку пилотажных навыков. Гагарин взлетел с аэродрома Чкаловский 27 марта 1968 года на учебно-тренировочном МиГ-15 вместе с командиром Владимиром Серёгиным, летчиком-ветераном.

В то утро я командовал тренировкой космонавтов, готовившихся к лунным экспедициям. Мы вылетели на тяжелом вертолете с аэродрома Киржач примерно в 80 километрах от Чкаловского, и я занимался тем, что проверял, как моя группа космонавтов выполняет прыжки с парашютом. Погода стояла очень плохая: низкая облачность и сильный дождь. Моя команда прыгнула всего раз, и погода ухудшилась еще сильнее. Дождь перешел в мокрый снег, метеоусловия стали такими ужасными, что я остановил тренировку и запросил разрешения вернуться на базу.

Пока мы ждали на аэродроме разрешения, я услышал вдалеке два громких удара. Мы даже поспорили, что это за шум – взрыв или звук реактивного самолета, преодолевшего звуковой барьер. Мне показалось, что мы слышали и то, и другое.

Через 20 минут нам радировали приказ возвращаться на базу, и я повел вертолет на Чкаловский. Где-то посередине полета я услышал, как диспетчеры напряженно повторяют позывной Юрия Гагарина:

– Семьсот-сорок-первый, Семьсот-сорок-первый, ответьте, Семьсот-сорок первый.

Ответа не было.

Сперва я подумал, что они пытаются вызвать меня, ведь мой позывной – Восемьсот-сорок-первый – звучал похоже, поэтому я вышел на связь:

– Восемьсот-сорок-первый. Слышу вас. Вызываете меня?

Но нет, мне сказали, что вызывают на связь не меня. И ничего больше.

Когда мы сели на Чкаловском, ко мне подбежал офицер, чтобы сообщить, что топливо на самолете Гагарина и Серёгина должно было уже 40 минут как закончиться, но их самолета все нет. Я пошел прямо на командный пост и сказал генералу Каманину:

– Знаю, что даже предполагать такое не хочется, но я слышал звук взрыва вот с этой стороны…

Я нарисовал грубый план области, о которой говорил.

– Думаю, мы должны послать вертолет, чтобы проверить на месте.

Так немедленно и поступили. Через 20 минут пилот доложил, что видит столб дыма в роще недалеко от указанного места. Ему приказали приземлиться на ближайшей поляне и пешком пройти до источника дыма. Землю еще покрыл глубокий снег, и пилот шел до места почти два часа. Он нашел там обломки самолета.

Выслали поисковую группу. Нашли порванный фрагмент летной куртки Серёгина, но, не считая частей самолета, ничего больше. Не было никакого следа Юрия. Сначала мы подумали, что он катапультировался. Уже стемнело, но даже в ночи около 400 солдат продолжали обыскивать окрестности с фонариками, зовя Гагарина по имени.

На рассвете место катастрофы обыскали еще раз. Обнаружили обрывки летной куртки Юрия вместе с маленькими фрагментами плоти. Их поместили в хирургический лоток и показали мне.

За несколько дней до этого мы с Юрием ходили к парикмахеру. Я стоял позади Гагарина и разговаривал с ним, пока парикмахер его стриг. Когда он дошел до волос на затылке, то обратил внимание на большую темно-коричневую родинку на шее Юрия.

– Осторожно, не порежьте, – предупредил я парикмахера.

– Я всегда стригу осторожно, – ответил он.

И теперь, глядя на кусочки плоти, лежавшие в железном лотке, на одном я заметил ту самую родинку.

– Можно дальше не искать, – сказал я спасателям. – Он здесь.

Не могу описать свои чувства. Все, что осталось от этого невероятного человека, которого я любил как брата, лежало теперь в металлической тарелке. Дыхание смерти рядом со мной еще ни разу не было таким отчетливым и кошмарным. Я много раз потом рисовал в карандаше и писал в красках то ужасающее место катастрофы: переломанные деревья, дым, обломки…

Через несколько дней после аварии создали комиссию по расследованию, которую возглавил министр обороны. Мы с Германом Титовым вошли в нее как представители отряда космонавтов. Рассматривали много возможных причин катастрофы. По одной версии самолет Юрия, пытаясь уклониться от стаи птиц, вошел в неконтролируемый штопор. По другой он столкнулся с аэростатом, остатки которого нашли недалеко от места катастрофы. Вторая версия и стала заключением комиссии по расследованию аварии. Но ни одну из них так и не доказали.

Скоро поползли слухи. Болтали, что якобы Юрий отправился в полет, выпив. Другие выдумали, будто бы Гагарин и Серёгин вздумали поохотиться на диких оленей с авиапушкой и не справились с управлением. Дошло даже до того, что Гагарин вовсе не погиб, а оказался в тюрьме после того, как выплеснул коньяк прямо в лицо Брежневу, или же прозябает в сумасшедшем доме. Я выходил из себя, слыша подобное.

Когда накал сплетен достиг апогея, мне позвонил Сергей Михайлович Белоцерковский, наш любимый учитель в академии Жуковского.

– Нам нужно что-то сделать, чтобы защитить честь и репутацию Юрия, – сказал он. – Если не мы, то кто?

Мы приложили большие усилия, чтобы возобновить расследование трагедии. Я хотел расследовать все сам. На многочисленных научных симпозиумах мы утверждали, что не верим в тщательность проведенного расследования. В самом начале нас поддерживал Титов, но со временем даже он решил держаться подальше от всех разногласий.

Валя, жена Юрия, очень злилась на нас за попытки возобновить расследование. Она говорила, что хочет оставить это дело в покое. Она не одобряла нашу с Белоцерковским деятельность, потому что не знала, что мы ограждаем ее от мерзких слухов, окутавших последний полет Гагарина. В конце концов нам пришлось ей рассказать обо всех нелепых обвинениях, которые некоторые осмеливаются высказывать в адрес ее мужа.

– Ты хочешь, чтобы говорили, что Юрий был пьян? – спросил я. – Или что он живой, но сошел с ума?

Прошло 25 лет, пока все документы, относящиеся к аварии, рассекретили, и я получил к ним доступ. Внимательно их изучив, я обнаружил даже свою собственную записку, в которой описывал полутора-двухсекундный интервал между двумя услышанными мной ударами. Записку подделали: кто-то не моим почерком увеличил интервал между двумя звуками до 20 секунд.

Документы также показали, что, по последней радиограмме от экипажа, они двигались на высоте 4200 метров. Юрий доложил, что они закончили маневры и готовы вернуться на аэродром. Место крушения находилось почти там же, откуда велась последняя радиопередача, а это говорит о том, что сразу же после нее самолет сорвался в плоский штопор.

Было известно, что в одно с аварией время новый сверхзвуковой истребитель-перехватчик Су-15 пролетал через ту же зону, что и МиГ Юрия. Три человека, которые жили недалеко от места происшествия, подтвердили, что видели такой самолет незадолго до аварии. По плану полетов, действовавшему в тот день, «Сухому» запрещалось двигаться ниже десяти километров. Полагаю сейчас и полагал еще тогда, что авария случилась из-за того, что пилот истребителя нарушил правила и спикировал ниже облаков, чтобы сориентироваться и определить свое местоположение. Думаю, что, не замечая ничего из-за плохой погоды, он прошел в 10–20 метрах от самолета Гагарина и Серёгина, преодолевая звуковой барьер. Ударом воздушной волны тренировочный самолет перевернуло и бросило в смертельный штопор.

Пилотирование МиГа осложнялось еще и тем, что на самолете Гагарина и Серёгина были дополнительные внешние топливные баки на 260 литров, позволявшие самолету пролетать в бою гораздо больше, чем без них. Баки сбрасывались перед тем, как войти в зону боевых действий, где может потребоваться резко маневрировать, чему они очень мешали. Юрий и Владимир Сергеевич не думали в тот день выполнять такие маневры, но по тому, как перед падением их МиГ прорезал верхушки деревьев в роще, становилось ясно, что они пытались выйти из штопора и, кажется, им не хватило буквально одной-двух секунд.

Комиссия по расследованию тогда не могла объявить истинные причины аварии, потому что это означало признать: диспетчеры плохо следили за воздушной обстановкой прямо вблизи множества секретных военных объектов. Полагаю, обычные граждане не поняли бы правдивого объяснения, потому что технические детали встречи самолета Юрия с Су-15 слишком сложны, чтобы их можно было объяснить всем и каждому.

Но сейчас никто уже не повторяет ерунду, что Юрий якобы разбился в пьяном виде, плохо управлял самолетом или сошел с ума. Многие годы, которые я затратил на изложение своего понимания правды о том, что случилось тем ужасным мартовским днем, принесли плоды, и объяснение аварии как результата опасного приближения сверхзвукового самолета наконец все признали.

Дэвид Скотт

В канун Рождества 1968 года «Аполлон-8» прошел над обратной стороной Луны. Мы с Лартон и несколько других астронавтов с женами оставались в этот вечер вместе с женой Фрэнка Бормана Сьюзан и их двумя сыновьями. В такой день принято праздновать и делиться счастьем, но в этот канун Рождества висела очень напряженная атмосфера.

Мы тревожились из-за того, что Фрэнка поразил жестокий вирус еще в первые сутки полета. 24 часа подряд командир страдал от поноса и рвоты, что создало большую нагрузку на систему удаления отходов с корабля. Сам он оправился, но состояние команды вызывало озабоченность.

Когда «Аполлон-8» днем раньше впервые появился над видимой стороной Луны, пройдя над обратной, ЦУП задал астронавтам всего один вопрос:

– Ну и как старая добрая Луна смотрится с 100 километров?

– Луна в основном серая, – ответил Джим Ловелл. – Бесцветная. Выглядит как гипсовая.

А затем, когда «Аполлон-8» продолжил полет по окололунной орбите, астронавты на его борту по очереди зачитали стихи из Книги Бытия. «Вначале Бог создал Небо и Землю…»

После этого прошло уже почти четверо суток, и наступил критически важный этап экспедиции: «Аполлон-8» готовился покинуть окололунную орбиту и начать возвращение на Землю. Мы ждали новостей оттуда вместе со Сьюзан Борман у нее на кухне. По оценке, больше 1 000 000 людей во всем мире тоже включили в тот день телевизоры и радиоприемники, ожидая, как и мы, новостей об астронавтах. После 20 часов, проведенных на орбите вокруг Луны, «Аполлон-8» приготовился включить маршевый двигатель, чтобы сойти с орбиты и направиться к Земле, преодолевая 400 000 километров, отделявших космический корабль от дома.

Поскольку «Аполлон-8» находился над обратной стороной Луны, 37 минут связаться с экипажем было невозможно. Если бы связь так и не появилась, все сразу бы поняли, что единственный двигатель командно-сервисного аппарата в аварийной ситуации и астронавты назад не вернутся.

Инженеры были уверены в успехе, но жен наших ребят в технические детали не посвящали. Сьюзан сильно тревожилась. Некоторые из нас составляли ей компанию за столом. И вот с точностью почти до секунды, ровно через 37 минут после того, как мы в последний раз слышали голоса с борта «Аполлона-8», – в 0 часов 25 минут уже рождественского дня – Центр управления полетами поймал посланную кораблем радиопередачу.

– Спешим сообщить вам, – пробился голос Джима Ловелла сквозь треск помех, – Санта-Клаус существует!

В полете астронавтам удалось сделать несколько потрясающих снимков, в том числе классическую фотографию Земли, поднимающейся над лунным горизонтом – знаменитый снимок «Земной восход». В первый раз человек увидел другое небесное тело вблизи невооруженным взглядом – это невероятно! Но слушая, как потом астронавты «Аполлона-8» рассказывали о первых впечатлениях от Луны, я почему-то подумал, что им не хватило времени, чтобы по достоинству оценить то, что они увидели.

Полет «Аполлона-8» стал важным шагом в лунной гонке холодной войны. Он означал, что мы опередили Советы. Нам удалось добиться чего-то в космосе первыми – отправить людей на орбиту вокруг Луны. Это стало огромным достижением. В некотором смысле мы выиграли гонку. Но, зная сейчас о реальных событиях, мы понимаем, что соперники в соревновании шли с нами почти на равных, особенно осенью 1968 года. Некоторые американские инженеры, прокладывавшие траектории полетов к Луне, прикалывали к рабочим столам памятки, в которых помечали «окна», подходящие для старта советских лунных ракет, – они приходились на начало декабря, за три недели до запуска «Аполлона-8». Мало кто обращал на это внимание, если вообще обращал (не считая, конечно, высшего руководства NASA). Были и те, кто знал, что в сентябре, всего за месяц до полета «Аполлона-7», советский аппарат «Зонд-5» облетел вокруг Луны, но его возвращение на Землю оказалось успешным лишь отчасти. «Зонд» был пилотируемым космическим кораблем «Союз», приспособленным для полета в окрестности Луны. После этого, 10 ноября, «Зонд-6», тоже в беспилотном режиме, пролетел около Луны и вернулся на Землю, сделав по пути впечатляющий снимок Земли над лунным горизонтом. И кое-кто в NASA, вероятно, знал, что следующий «Зонд» уже на стартовой площадке, готовый к пуску в начале декабря. Но по нескольким причинам, не относящимся к техническим, его не запустили. Если бы экипаж советского «Зонда» сделал высококачественные снимки Земли из окрестностей Луны на три недели раньше команды «Аполлона-8», это, вероятно, резко сместило бы баланс гонки. Но теперь Соединенные Штаты не намеревались останавливаться на достигнутом – пилотируемом облете Луны. Теперь мы должны были двигаться дальше, к технической задаче позначительнее – полноценной высадке на Луну. Следующей значилась наша экспедиция «Аполлон-9», и нам в ней доставалось очень много работы.

Джим, Расти и я переехали жить на мыс примерно за три недели до старта «Аполлона-9». Жилищные условия улучшились со времен «Джемини-8». Теперь каждый из нас спал в отдельной спальне. Делили же мы на всех санузел и большую комфортабельную гостиную – хорошо освещенную, уютную, уставленную мягкой мебелью. По ночам мы могли играть в гандбол на построенной для нас небольшой площадке. Вдобавок, кажется, нашему повару по имени Лу выделили неограниченный бюджет. Раньше он служил коком на буксире, а теперь готовил для нас великолепные блюда на каждую трапезу.

Старт «Аполлона-9» планировался на конец февраля 1969 года, но его пришлось отложить на три дня, потому что на медосмотре врачи обнаружили у Макдивитта падение уровня лейкоцитов, что могло указывать на начинающуюся простуду. Мы пришли в ярость: мы готовы лететь, мы не больны! Сразу же, как нам сообщили о переносе запуска, мы с Расти натянули спортивные костюмы и обежали вокруг стартового комплекса. Сделали это затем, чтобы показать им: мы в отличной форме. Никто не заболел.

Рано поужинав 2 марта, мы с Расти решили поехать на машине на стартовую площадку и взглянуть на нашу ракету. Ночью она смотрелась великолепно. Лучи всех прожекторов скрещивались на ней. На фоне черного неба «Сатурн-5» смотрелся величественно. В комплексе царила напряженная, наэлектризованная атмосфера. Все готовились к предстоящему дню. Заправка, проверки, лифты сновали вверх и вниз, техники спешили по важным делам.

– Господи, ты только взгляни на это, – сказал я Расти. – Ведь мы на ней завтра полетим.

Алексей Леонов

Многие месяцы после гибели Юрия Гагарина отряд космонавтов был сокрушен отчаянием. Мы продолжали интенсивно готовиться к экспедициям по облету Луны, но Мишин проявлял крайнюю осторожность. После катастрофы «Союза-1» по максимуму испытывали перепроектированную парашютную систему, и инженеры полностью убедились в ее безупречности. Но он все еще перестраховывался.

Если сравнивать с Королёвым, вождь-вдохновитель из Мишина не получился, решения он принимал так себе, долго колебался. Однако он оставался инженером высочайшего класса, даже когда был пьян, как выяснилось в один крайне важный момент.

План Мишина состоял в том, чтобы в первой половине 1968 года выполнить несколько беспилотных запусков видоизмененных «Союзов» (в прессе этот тип корабля назвали «Зонд»), позже в тот же год – первый пилотируемый запуск окололунной экспедиции, а параллельно в пилотируемых полетах на околоземной орбите отрабатывать сложные маневры по сближению кораблей в космосе и ВКД.

В марте 1968 года первый беспилотный «Зонд» – «Зонд-4» – успешно вылетел в далекий космос, чтобы имитировать возвращение по петлевидной траектории облета Луны. В сентябре другой «Зонд» послали впервые в реальный полет вокруг Луны и обратно с экспериментальным живым грузом – двумя степными черепахами. После успешного запуска Мишин отправился из Байконура самолетом в Евпаторию в Крыму, где тогда еще размещался Главный центр управления. В полете ему накрыли сытный ужин, и в честь удачного запуска Мишин выпил несколько бокалов вина.

Вскоре после его отлета на борту «Зонда-5» начались проблемы. Сначала причина неполадок была неясна (позже выяснилось, что отказал звездный ориентатор). Я уже находился в Евпатории и следил за ходом полета, когда появился Мишин и ему доложили, что на борту неприятности. Он тут же попросил меня достать чертеж неработающего устройства, который я как раз приготовил. Хотя Василий Павлович немало выпил во время перелета, ему хватило пары минут, чтобы определить, какой узел в устройстве служит источником неисправности. Он взял карандаш и обвел его кружком, сказав: «Смотри, вот тут», – и позже оказалось, что Мишин оказался абсолютно прав. Он обладал отменной интуицией.

После того как с трудностями удалось справиться, полет завершился триумфальным успехом. Совершив один виток вокруг Земли, «Зонд-5» начал движение по траектории полета к Луне. Корабль обогнул ночное светило с его дальней от Земли стороны 17 сентября, попутно делая снимки нашей планеты над лунным горизонтом. Хотя спускаемый аппарат с проблемами входил в атмосферу, после приводнения в Индийском океане из него достали живых черепах в отличном состоянии.

В следующем месяце мы успешно провели первые после гибели Комарова пилотируемые полеты «Союзов». Вначале запустили корабль без экипажа на борту, а на следующий день стартовал «Союз-3» под управлением Георгия Берегового. Два объекта сблизились в космосе, но без стыковки, и Береговой вернулся на Землю, пролетев 64 витка по орбите.

После успешных полетов «Зонда-5» и «Союза-3» многие космонавты настаивали, что следующим должен стать пилотируемый облет Луны. Американская пресса и другие СМИ подтверждали, что NASA планирует первую экспедицию с выходом на орбиту Луны в конце года. Но Мишин вместо пилотируемой экспедиции запустил еще один беспилотный «Зонд-6» в ноябре. И снова аппарат прошел над обратной стороне Луны, фотографируя еще неразведанную лунную поверхность. Но снова при входе в атмосферу у «Зонда» возникли проблемы. План отправить к Луне космонавта вновь отложили.

Когда я находился в Москве и занимался все той же лунно-облетной программой Л1, пришли новости о том, что американцы послали пилотируемый корабль на окололунную орбиту. Новости об «Аполлоне-8» звучали отовсюду: по телевизору, по радио, со страниц газет.

Внезапно у меня возникло чувство, что все утекает как песок сквозь пальцы, и мои мечты испаряются, словно дым.

Я чувствовал себя так, словно все, к чему я так яростно готовился все предыдущие годы, вдруг выбросили на помойку. Меня терзало неумолимое понимание того, что нашей программе облета Луны грозит полная отмена.

Тем не менее я отдавал должное качеству выполнения полета экипажем «Аполлона-8». Их экспедиция прошла великолепно. Отрицать это невозможно. Так же думали и отечественные руководители государства, пригласив Фрэнка Бормана как первого астронавта, посетившего СССР с официальным визитом.

В его честь в московской гостинице «Метрополь» устроили пышный прием. Народу собралось так много, что невозможно было протолкаться. Одни надели военную форму, другие выглядели так, будто только что пришли с работы. Борман же, наоборот, был одет в темный пиджак и ярко-белую рубашку. На его шее красовался не галстук, а тонкий шнурок, типа ковбойского, стянутый брошью – ярко-голубым камнем в середине. Он производил очень яркое впечатление. Все хотели оказаться к астронавту поближе и даже потрогать его.

Когда мы с Борманом наконец встретились, я поздравил его с успешным полетом и сказал ему, что лучше всех прочих понимаю, насколько тяжелую подготовку он, должно быть, проходил. Я не стал говорить, что, как и он, готовился полететь к Луне, но мне казалось, он знал об этом. Фрэнк общался очень любезно. Он поздравил меня с успешным выходом в космос на «Восходе-2». Мы разговорились о том, как выглядела Луна с орбиты, откуда он смог на нее посмотреть. Обсуждали удачные места для высадки на ее поверхность.

Потом Бормана попросили произнести речь. Он провозгласил несколько тостов за будущее сотрудничество в космосе между нашими странами – я мечтал о том же самом. Фрэнк держался крайне вежливо и тактично. Он постарался ответить на все заданные ему вопросы, потом ему подарили ружье Тульского завода. Тут встала жена Фрэнка Сьюзан, одетая во все голубое, и сказала, что у нее приготовлен один личный подарок. Она сняла с пальца кольцо с крупной бирюзой и протянула его Георгию Береговому, который получил высшую должность в отряде космонавтов после полета на «Союзе-3». Все встали и приветствовали этот жест доброй воли громовыми аплодисментами.

Мы так долго смотрели друг на друга как на врагов. До этой минуты мы почти не встречали американских астронавтов лицом к лицу. Но во время таких встреч появлялось ощущение, что мы с ними одинаковые, что астронавты США, как и мы, тоже люди, способные радоваться и горевать.

После избрания на пост президента Ричарда Никсона казалось, что он больше по сравнению с предшественником заинтересован в близких отношениях с Советским Союзом. После резкой эскалации гонки вооружений появились признаки того, что распространение вооружений, возможно, ограничат. Для начала был подписан договор, запрещающий вывод ядерного оружия в космос. Мы восприняли это как добрый признак возможного смягчения вражды между двумя державами.

Однако через две недели после возвращения экипажа «Аполлона-8» на Землю мне стало не до желанной возможности участвовать в международном сотрудничестве. Потому что я вновь чуть не погиб.

Это случилось в разгар московских торжеств по случаю возвращения из полета экипажей двух экспедиций – «Союза-4» и «Союза-5». В середине января 1969 года в Кремле готовился торжественный прием в честь космонавтов Владимира Шаталова, Евгения Хрунова и Алексея Елисеева. Они должны были проследовать в Кремль в автомобильной процессии через Красную площадь, полную ликующего народа. Космонавты ехали в голове колонны в открытом лимузине, а позади них на автомобиле ЗиЛ-117 двигались Леонид Брежнев и Алексей Косыгин. Мы с Валентиной Терешковой и Георгием Береговым ехали в следующей машине, за Брежневым. Вслед за нами вытянулась длинная процессия из автомобилей дипломатов и других официальных лиц.

Когда мы проехали через мост над Москвой-рекой, лимузин с космонавтами и машина с Брежневым и Косыгиным внезапно свернули, чтобы въехать на территорию Кремля по другой дороге. А вся остальная процессия, которую теперь возглавлял наш автомобиль, продолжила двигаться вперед, к Боровицким воротам.

Когда мы приблизились к Кремлю, из толпы перед нашей машиной вдруг шагнул вперед мужчина. Он был в милицейской форме, а в обеих руках держал по пистолету. Без всякого предупреждения он открыл по нам огонь. Нашего водителя серьезно ранило в голову, и машина потеряла управление.

Я сидел прямо позади шофера, а справа от меня находился Береговой. Увидев фонтан крови из дырки на шее водителя, я в ту же секунду резко дернул головой в сторону. Выстрел разбил стекло слева от меня, и мне в лицо полетели осколки. Вторая пуля чиркнула по шинели в районе груди, а третья прошла на уровне живота, вновь чудом попав не в меня, а в дверную пепельницу на противоположной стороне, где и застряла. Еще одна пуля просвистела у меня над затылком. Даже согнувшись, я видел, как яростно палил стрелок, пока у него не кончились патроны и его не повалили окружающие.

В нашей машине насчитали 14 пулевых отверстий – невероятно, что я не был убит. Если бы автомобиль не занесло в сторону от стрелка, один из его выстрелов наверняка оказался бы для меня последним. Но Терешкова, Береговой и я избежали серьезных ранений.

Стрелок оказался молодым лейтенантом вооруженных сил из Ленинграда, который укрывался в Москве у брата-милиционера, чью форму он и надел. Пистолеты он похитил в армейской казарме, где до этого служил. Он сказал, что хотел убить Брежнева. О причине своего поступка он ничего не рассказал.

Когда мы поехали в Кремль, московские власти уже знали, что в Ленинграде украли два пистолета. Из опасения перед возможным терактом остановили все поезда и перекрыли основные дороги, ведущие в столицу и из нее. Именно поэтому машина с Брежневым и поехала другой дорогой. Нам об этом рассказали уже после того, как все закончилось.

После покушения встречи вернувшихся из полета космонавтов в виде торжественных автомобильных процессий больше не проводились.

Дэвид Скотт

О смерти Юрия Гагарина мы узнали не сразу. Позже, когда появились репортажи о его погребении, поползло много слухов о том, что с ним случилось, и мы не могли понять, в чем же правда. Рассказывали, что он пьяным погиб во время несчастного случая на охоте. Однако правдоподобнее всего выглядели сообщения, утверждавшие, что причиной смерти стала авиакатастрофа. Как грустно, думали все мы, что первый человек, полетевший в космос, погиб вот так. Мы тоже теряли астронавтов, когда те разбивались в полетах: Теда Фримена, Чарли Бассетта, Эллиота Си. Но мысли о таких потерях пришлось отодвинуть на задний план. Весной 1969 года я готовился отправиться в свой второй космический полет.

Когда утром 3 марта – в день запуска «Аполлона-9» – над космодромом стало вставать солнце, оно осветило сцену, которая разительно отличалась от того, что мы наблюдали тут прошедшей ночью. Стартовый комплекс опустел. Он выглядел как покинутый город. Ракета стояла заправленной и готовой к полету. Только несколько человек в Белой комнате около вершины огромной ракеты ждали, когда мы появимся, чтобы помочь нам войти в командный модуль, и больше никого. Присутствие множества людей поблизости от носителя влекло бы опасность. Вид пустоты на старте ошеломлял.

Джим и Расти вошли в Белую комнату, а я постоял пару минут в одиночестве на решетчатом мостке снаружи. Так было надо, чтобы втроем не перегрузить конструкцию. Как пилот командного модуля, я сидел в центре, поэтому и входил в корабль последним. Пока я ждал, когда Расти попадет внутрь корабля и проскользнет на правое сиденье, а Джим за ним на левое, солнце продолжало подниматься. Я стоял на открытой площадке в 110 метрах над стартовым комплексом, видел небо над собой и замечательное утро вокруг, и это было прекрасно.

«Начинается, – думал я. – Вот оно».

Пуск «Аполлона» ощущался совсем не так, как «Джемини», а намного динамичнее и резче. Мощь и вибрация ракеты «Сатурн-5» под нами поражала воображение. Через две с половиной минуты после старта отсоединилась первая ступень, и это было что-то! Представьте, что сидите на верхушке огромной сжатой пружины, и вдруг она распрямляется. Нас швырнуло вперед на панели управления, и только привязные ремни удержали нас на месте. Ощущения, как будто мы угодили в железнодорожное крушение, – все вокруг затряслось и оглушительно загремело.

Через иллюминаторы мы видели, как обломки и куски метнулись вперед, тучей окутав космический корабль, когда двигатели первой ступени замолчали. Но заработала вторая ступень, и нас вновь вжало в сиденья – теперь уже относительно мягко. Третья ступень заработала через 11 минут после старта и вывела нас на околоземную орбиту.

По плану наш полет длился десять суток. Первые пять мы проводили сложные маневры на командном и лунном модулях. Уже на третьем часу полета мы приступили к извлечению лунного модуля из пускового адаптера, расположенного ниже по ракете, чем основной корабль. Это значило, что нам нужно отделить командный модуль от верхней части ракеты, вместе с которой мы еще летели и развернуть его задом наперед, чтобы затем состыковаться с лунным модулем.

В этом и заключалась моя работа как пилота командного модуля. Но проблемы начались почти сразу. Маневровые ракетные двигатели, которые должны были обеспечивать нам возможность двигаться из стороны в сторону, не работали. Мы начали дрейфовать.

«О нет, только не то же самое снова», – думал я. После бед, которые мы с Нилом пережили на «Джемини-8» из-за неисправных двигателей, я меньше всего хотел влипнуть опять в такую же историю.

Если не удастся вытащить лунный модуль из пусковой капсулы, мы провалим задачу экспедиции. Какое-то время мы думали, что так все и будет. Но пока я держался рядом с ракетной ступенью «Сатурн IV-B», Джим и Расти искали источник проблемы. Они стали проверять все переключатели и показания приборов на панелях перед ними и сбоку, и Джим обратил внимание, что несколько индикаторов «обратной связи» двигателей системы ориентации показывали положение «закрыто» вместо «открыто». Там, где индикаторы должны были показывать открытый канал, красовались перекрестья, как на вывеске возле парикмахерской. Это значило, что топливо в эти двигатели не подавалось.

Такого не должно было происходить после успешного прохождения всех предстартовых проверок. Операторы управления даже думали, что кто-то из нас случайно стукнул по переключателям и перекрыл клапаны, когда нас мотало по кабине во время запуска, но зафиксировали в креслах нас на совесть и этого не могло случиться. Проанализировав позже неисправность, пришли к заключению, что клапаны закрылись из-за удара от сотрясения при разделении ступеней. Вот так сюрприз в полете! Джим повторно активировал переключатели клапанов подачи топлива в правильном порядке, и я сумел провести командный модуль по траектории стыковки и вытащить лунный модуль. Вот теперь мы могли продолжать.

Чуть позже появилась, однако, новая трудность. Расти плохо привыкал к невесомости, и на третий день у него случился серьезный приступ морской болезни, или синдрома космической адаптации. По видимости, Фрэнк Борман страдал на «Аполлоне-8» от него же, но он не проходил послеполетных медпроверок. Поэтому, когда заболел Расти, мы еще практически ничего не знали об этой проблеме.

После полета Расти Швейкарт вызвался пройти серию тестов в спеццентре Вооруженных сил США по исследованию воздушной болезни на Военно-морской станции Пенсакола в штате Флорида. Он поступил смело. Несколько месяцев подряд его как минимум раз в неделю отправляли в «пыточную камеру», чтобы протестировать на вращающихся стульях, качающихся брусьях для хождения и в комнатах для просмотра вызывающих тошноту фильмов. В итоге выяснилось, что, вероятно, 40 или 50 процентов из тех, кто летал в космос, испытывали те же трудности – у них появлялся и так нарастал эффект, аналогичный морской болезни, что он заставлял астронавта бросать работу. Не нашли ни одного симптома, по которому можно было бы предсказать появление синдрома: некоторые оказывались чувствительными к тестам, но чувствовали себя хорошо в полете, а некоторые – наоборот: демонстрировали сопротивляемость на Земле и выходили из строя в космосе.

Главное, что выяснилось в этих исследованиях, – быстро адаптироваться к невесомости (или к обстановке внутри другого движущегося объекта) можно, если долго качать головой так, чтобы вызвать легкий синдром, но не доводя дело до настоящей тошноты. Даже составили «шкалу дискомфорта», по которой рвоту, например, расположили на четвертом уровне. И стратегия адаптации заключалась в том, чтобы, двигая головой, дойти, скажем, до уровня 2а, а затем остановиться. А Расти в полете, что естественно для того, кто сильно страдает от подобного явления, наоборот, старался как можно дольше не шевелить головой, чтобы избежать головокружения и тошноты. Он не знал, что так лишь затянул с адаптацией до того времени, когда мы действительно стали нуждаться в нем на третий день экспедиции.

По плану Швейкарту предстояло в этот день на два часа выйти в открытый космос после того, как они с Джимом перейдут в лунный модуль, и оба космических аппарата разгерметизируются. Смысл заключался в том, чтобы показать возможность перехода экипажа из лунного модуля в командно-сервисный при помощи ВКД, если переходный туннель между кораблями заблокирует стыковочный узел. Но Расти плохо себя чувствовал, хотя старался держаться бодро и делал вид, что может со всем справиться, – и поэтому план пришлось поменять. ВКД сократили, поручив ему выпрямиться, стоя на внешнем «крыльце» лунного модуля, а я должен был открыть люк командного и, высунувшись, его сфотографировать, при этом настоящий переход астронавта из модуля в модуль больше не планировался.

Уже долго отряд астронавтов настаивал, чтобы ему разрешили давать нашим кораблям имена. «Никаких имен, только цифровые обозначения», – стояло на своем NASA. И никаких объяснений, почему. Мне кажется, чиновники временами забывали, что в программе вообще участвуют «какие-то там» люди. Но теперь в экспедиции «Аполлон-9» действовали два космических аппарата – лунный и командный модули, и для того, чтобы поддерживать двустороннюю связь, нам требовались позывные.

На тренировках мы прозвали лунный модуль Пауком, потому что у него имелись длинные тонкие ноги-опоры, и «Паук» прицепилось к нему как позывной. Когда на мыс Кеннеди на трейлере привезли наш командный модуль, он был укутан, как конфета, в голубой целлофан, и мы сразу его прозвали Мармеладкой. Журналисты, узнав об этих позывных, тут же стали их использовать.

Устав бороться с неизбежным, NASA позволило всем экипажам «Аполлонов» после нас называть свои корабли так, как хочется. Экипаж «Аполлона-10» использовал имена Снупи и Чарли Браун[63]. Но агентство решило вмешаться, придав называнию некий тайный смысл, и настаивало, чтобы имена относились к целям экспедиции. Так появились Колумбия и Орел как части исторического «Аполлона-11». Но у нас были Мармеладка и Паук. На пятые сутки пришло время им полетать отдельно друг от друга.

Наступил ключевой этап экспедиции. Нам предстояло доказать, что лунный и командный модули могут действовать независимо несколько часов подряд, а затем заставить их вновь повстречаться на орбите – выполнить сближение – и вновь состыковаться, чтобы они опять стали единым космическим аппаратом. Эти действия служили предварительным этапом перед высадкой на Луну.

Я как пилот командного модуля должен был управлять Мармеладкой, а Джиму и Расти предстояло повести Паука в первый самостоятельный полет. Мармеладка и Паук после этого проведут пять часов каждый в автономном полете и при максимальном расхождении траекторий удалятся друг от друга на 160 километров. План нес риски для всех. Джим и Расти потенциально рисковали сильнее. Паук не оснащался теплозащитным экраном и поэтому не мог самостоятельно войти в земную атмосферу и безопасно сесть. Если с ребятами что-то случится, лишь я могу их спасти. На тренировках я научился выполнять любые операции по управлению командным модулем в одиночку, в том числе сближение и стыковку.

После разделения кораблей я остался один. На службе летчиком-истребителем я привык к полетам в одиночку; в Европе я провел в воздухе больше 1000 часов, летая на реактивных истребителях F-100 «Супер Сейбр». Мне нравился полный, единоличный контроль обстановки. Но между полетом на «Супер Сейбре» на высоте 12 километров и полетом по околоземной орбите на 500 километрах имелась разница. Успокаивало, что ЦУП способен помочь с гораздо большим числом проблем, чем авиадиспетчеры в годы моей патрульной службы на истребителях. И проблемы начались.

При сближении я вдруг потерял Паука из виду. До этого каждые 45 минут на солнечном свете я мог видеть сквозь оптику секстанта яркий блеск отражающего покрытия на Пауке. В ночной тени мне виднелся установленный на нем проблесковый маячок. Но теперь, в очередную ночную фазу, он куда-то пропал.

Что это? Авария у них? Авария у меня? Ребята ушли с траектории? Я ушел с траектории? Какая-то проблема с приборами? Может, у них отказал маячок? Мне считать, что они там же, где и должны? Или пора отправляться на поиски лунного модуля? Центр управления полетами, отслеживающий наше положение, сообщил, что оба наших корабля в предусмотренных точках. Поэтому все, что я мог делать, это сидеть, ждать и надеяться, что, когда солнце взойдет снова, я увижу Паука.

И вот, когда над Землей показалось солнце, я заметил лунный модуль. Глядя сквозь секстант, я видел, как неуклюжий силуэт модуля вырисовывается на фоне яркого неба.

– Эй, амиго, – вызвал я Джима по радио. – Вижу тебя своим большим глазом.

– Ох, парень, – отозвался Джим с заметным облегчением. – Слов нет, как я рад это слышать.

Но когда Паук и Мармеладка достаточно сблизились, чтобы состыковаться, дело обернулось еще одной серьезной проблемой. Джима, который должен был стыковаться, управляя лунным модулем, на подходе к командному модулю стало слепить солнце прямо в глаза, и он никак не мог выровнять корабль. Используя устройство выравнивания, я начал отслеживать наше положение и говорить Джиму, как маневрировать; это получилось, и он вышел точно на цель, хотя мы пережили несколько очень напряженных минут. Когда штанга на стыковочном механизме командного модуля вошла в воронку стыковочного узла лунного модуля, сработали три небольшие защелки, и два корабля совершили «мягкую стыковку».

– Есть захват, – передал я в Хьюстон.

После этого мы втянули штанги, чтобы стянуть оба модуля и надежно зафиксировать их вместе крючьями-защелками. Я известил Хьюстон, что «жесткая стыковка» завершена.

Убедившись, что космические корабли прочно и герметично связаны, я включил заполнение воздухом соединительного переходного туннеля. Давление выровнялось, и я открыл переходный люк со стороны Мармеладки, вручную сложил и убрал стыковочную штангу, а потом, используя уравнительный клапан на крышке люка Паука, привел давления внутри обоих кораблей к единому уровню. Мы завершили этот этап. Расти открыл люк Паука, чтобы освободить проход через туннель, и они с Джимом перешли обратно в командный модуль. Если бы какая-нибудь из этих операций нам не удалась, Джиму и Расти пришлось бы надеть скафандры (как и мне) и перейти через открытый космос к боковому люку Мармеладки, который я тогда держал бы открытым, чтобы впустить их вовнутрь. Это очень долгая и трудоемкая процедура.

Наш способ перехода между кораблями был одним из главных различий между советской и американской концепцией лунной экспедиции. Советы планировали, что их космонавты будут перемещаться между орбитальным и посадочным кораблем с помощью ВКД. Но в нашем варианте экипаж мог переходить между двумя аппаратами через соединительный внутренний туннель прямо в рубашках с короткими рукавами.

Испытав радость и облегчение от того, что нам удалась стыковка, мы наконец могли немного расслабиться. Самое сложное осталось позади. Во второй половине экспедиции у нас появилось время осмотреться и осознать обстановку. Думаю, что в свой второй раз в космосе, в отличие от короткого и крайне напряженного полета на «Джемини-8» в компании Нила, я действительно оценил изумительную красоту звезд и планеты Земля.

Мы выключили свет в кабине, чтобы как можно лучше воспринять тот вид, который открывался перед нами и под кораблем. Сильнее всего врезалось в мою память, как четко и резко рисовались на фоне туч пронзающие их световые иголки молний во время гроз, бушевавших в земной атмосфере: и вдоль движущихся атмосферных фронтов, и в закрученных тропических воздушных массах. Между вспышками молний мы замечали еще странные слабые черточки света, возникающие в небе под нами. Они были такими тусклыми и маленькими, что вначале я не понял, что это такое и видят ли их мои напарники. Кажется, первым о них сказал вслух Расти.

– Да, мы тоже это видели, – признали мы с Джимом, и внезапно поняли, что́ наблюдали: это были падающие звезды, метеоры, сгорающие, летя сквозь земную атмосферу. И лишь спустя некоторое время пришло осознание: если мы увидели их «под собой», значит, раньше метеоры пролетали тут, «наверху», – мимо нас.

В последние пять суток полета наш экипаж сделал сотни снимков, и мы с Расти очень много разговаривали об астрономии, как во время нашей общей тренировки в пустыне, которую мы проходили, вступив в ряды астронавтов NASA. Он знал очень многое. Швейкарт – по-настоящему образованный и культурный человек. Прямо в полете он сыпал цитатами из Элизабет Барретт Браунинг и Торнтона Уайлдера. Я взял с собой в полет набор флажков, нашивок, булавок для галстука и книжку комиксов о Снупи. А Расти хотел слушать классическую музыку и захватил кассету с записью рождественской кантаты «Этот день» Ральфа Воана-Уильямса. Я тогда не особенно любил классическую музыку и подшутил над Расти, припрятав его кассету в одном из своих карманов и отдав ее только на девятый или десятый день полета. Он так и не простил меня за это.

Джим Макдивитт очень сильно отличался от Расти. Джим гораздо консервативнее, настоящий военный. Мы с ним ладили очень хорошо. Но к концу экспедиции он утомился. В последнюю ночь, когда Расти спал, а мы с Джимом заканчивали готовиться к возвращению на Землю, он вдруг повернулся ко мне и сказал:

– Дэйви, это мой последний полет. Я очень, очень устал.

Так и было. Он принял на себя командование и огромную ответственность в очень сложной экспедиции и блестяще справился.

Почти сразу после нашего возвращения Джим перешел работать в руководство NASA. Фрэнк Борман тоже покинул программу после полета на «Аполлоне-8». Так легко могло получиться, что астронавт полностью выгорал в экспедиции, страдал от хронической усталости и больше не хотел летать в космос. Отличная команда специалистов NASA создавала впечатление, что такие полеты – простое дело. Но на самом деле это тяжелый труд.

Возвращаясь на Землю, мы прекрасно выполнили посадку: точно приводнились рядом с авианосцем, на палубе которого уже готовился к взлету вертолет, чтобы поднять нас из воды, а в кают-компании ждал великолепный обед. Мы остановились на Багамских островах по пути в Хьюстон, где на аэродроме нас уже встречали наши семьи.

Почти сразу же, как я сошел с самолета, моя дочь Трейси решила показать мне сочинение, которое она написала по английскому языку, пока я был в полете. Она написала о том, что мы однажды ночью вместе, всей семьей, полетим на Луну. Не знаю, откуда она набралась всего того, что использовала в сочинении, – ей же тогда было только девять, – но она упоминала такие подробности, как передвижение по Луне прыжками и дыхание кислородом из баллонов.

«Там было очень пыльно, – написала она в конце. – И мы решили, что в следующую субботу поедем в зоопарк».

Алексей Леонов

Следующие несколько месяцев мы внимательно следили за развитием космической активности США. С досадой, которую я испытал, услышав новости о полете «Аполлона-8», вряд ли уже что-то могло сравниться, поэтому за следующей экспедицией я следил с более холодной головой. Было понятно, что у «Аполлона-9» очень сложная программа, чреватая ощутимыми рисками. Но о самом экипаже я мало что знал, кроме того, что летят командиром Джим Макдивитт и его напарниками Дэвид Скотт и Расти Швейкарт. За полетом мы следили по репортажам нашего телевидения и сообщениям в прессе. Я с большим уважением относился к работе астронавтов. Когда их спускаемый модуль вернулся на Землю, стало понятно, что американцы еще на один крупный шаг приблизились к высадке человека на Луну.

Я уже понимал, что нам их не перегнать. Хотя конкретные даты не объявлялись, мы полагали, что после еще одного полета «Аполлона» они попытаются добиться главной цели – сесть на Луне. А мы не сможем выполнить свои лунные экспедиции так, как запланировано.

Вдобавок к проблемам с космическим кораблем «Зонд» готовность новой ракеты Н-1, спроектированной как средство вывода в космос комплекса Л3 для лунной посадки, очень сильно отставала от графика. У меня был невеселый личный опыт с ракетой-предшественницей, УР-500К «Протон», которую использовали для разгона более легких кораблей типа «Зонд» в сторону Луны. Один из пусков ракеты я наблюдал весной 1968 года на Байконуре.

Почти перед самым стартом я следил за последними приготовлениями на пусковом комплексе. Когда пошел обратный отсчет, я посадил команду своих помощников в автобус и отвез их довольно далеко (из соображений безопасности), чтобы наблюдать за пуском. Вскоре после старта гигантская ракета рухнула обратно на землю, и топливные компоненты в ней взорвались, образовав плотную тучу желтого газа. Она быстро расширялась в нашу сторону. Я, немедленно загнав всех в автобус, попытался умчаться от ядовитых газов, но дорога заканчивалась тупиком. Нам пришлось развернуться и поехать в сторону взрыва. К счастью, токсичное облако прошло мимо, но ощущение мы испытали зловещее. Ничто, однако, не могло сравниться с несчастьями, вскоре обрушившимися на ракету Н-1, на которой концентрировались наши надежды на выполнение лунных экспедиций.

Первый испытательный пуск Н-1 состоялся в феврале 1969 года. Он прервался после 80 секунд полета из-за досрочного отключения двигателей первой ступени. Ракета упала за 100 километров от стартовой площадки. И снова я, находясь на Байконуре, стал свидетелем этого аварийного пуска, но все, что можно было увидеть оттуда – это далекую вспышку и свет от пожара на горизонте. Жесткие меры безопасности помогли обойтись без жертв. Хотя программу авария задержала, но она не стала такой уж неожиданностью. Мы знали, что американцы тоже терпят неудачи с гигантской ракетой «Сатурн-5». Можно было ожидать, что с такой сложной техникой, построенной по смелому замыслу, прорежутся проблемы.

Н-1, основу проекта которой заложил Сергей Павлович Королёв, была самой мощной ракетой, когда-либо построенной человеком[64]. Она весила 1800 тонн, обладала тягой в 4 500 тонн и в высоту была 110 метров. Но у нее имелся фатальный недостаток. 30 ее ракетных двигателей были собраны в два концентрических круга. Когда они все одновременно включались, между этими двумя кругами создавалось мощное разрежение воздуха, практически вакуум, который дестабилизировал полет и повреждал саму ракету. Этого не узнали до ее пуска, потому что в Советском Союзе не построили достаточно большой испытательный полигон, чтобы проверить работу всех двигателей. Но то, что случилось по время второго старта Н-1 через пять месяцев, повлекло более тяжелые последствия.

Вскоре после полуночи 3 июля 1969 года Байконур осветила вспышка зажигания 30 двигателей второй Н-1. Через считаные секунды после того, как длинный конус гигантской ракеты отделился от установочных опор, я вновь увидел, как ракета тонет в огненном шаре взрыва. Н-1 в полете покачнулась и рухнула на пусковой комплекс, взорвавшись так оглушительно, что стекла вылетели у зданий за десятки километров от стартовой площадки. И вновь забота о безопасности помогла избежать человеческих жертв, но одно из главных сооружений Байконура, пусковой комплекс ракеты, оказалось полностью уничтоженным.

Хотя на Королёве лежит часть ответственности за проектные недостатки обреченной Н-1, думаю, будь он жив, он смог бы устранить их, и мы ликвидировали бы отставание. И даже до того, как ракета Н-1 потребовалась для полетов с посадкой на Луну, уверен, СССР обогнал бы США в первом облете вокруг Луны, сделав это на несколько месяцев раньше «Аполлона-8».

Дэвид Скотт

Когда мы вернулись из экспедиции, не было никакой особой шумихи. Кажется, мало кто понял истинное значение того, что мы сделали. Пытаясь «наколдовать» больший публичный интерес, отдел связей с общественностью NASA заказал съемку документального фильма о полете «Аполлона-9». Он получился довольно легкомысленным, и кадры шли под композицию «Желтая подводная лодка» группы Beatles.

Нам с Джимом и Расти фильм понравился: решили, что авторам хорошо удалось объяснить, в чем заключалась сложность экспедиции, – но NASA встало на дыбы. По его мнению, фильм упростил наши достижения. И NASA больше не разрешило снимать подобное.

После нашего возвращения президент Никсон пригласил нас с женами на закрытый прием в Белый дом. «Десять дней, которые взволновали мир» – такой фразой он описал наш полет.

Поначалу обстановка за ужином сложилась приятная, мы отдыхали. В небольшой гостиной Белого дома нам подали вкуснейший ужин. Мы много беседовали о детях, о семейной жизни, о том, как обстоят дела в Хьюстоне. Однако когда мы покончили с основными блюдами и перешли к кофе и десертам, разговор стал более серьезным.

Кроме вице-президента Агню, Никсон пригласил на ужин одного сенатора-демократа, который крайне прямо выражал свои убеждения и начал нас атаковать, требуя ответа за деньги, потраченные на программу освоения космоса. Разговор превратился в пусть и вежливые, но тяжелые дебаты. Вице-президент иной раз вставлял фразу-другую. Но сам Никсон молчал. Он просто молча слушал.

Сенатор был очень умен, бескомпромиссен и красноречив.

– У вас ни за что не получится высадиться на Луну до конца десятилетия, – настаивал он. – Мы зря потратили все деньги. Что, по-вашему, вы от этого получите? Зачем тратить средства, которые можно потратить на то, чтобы улучшить жизнь бездомных?

Тогда это не было ясно, но, оглядываясь назад, понимаю, что Никсон хотел спровоцировать нас, астронавтов, на признание, что же такого замечательного мы находим в нашем деле. Мы говорили о пользе для науки и техники, о ценности исследований, о побочных продуктах, появляющихся в рамках развития космонавтики, которые приносят прибыль в экономике США. Мы отстаивали тогда ту же самую точку зрения, которой многие придерживаются и сейчас: общество, которое заботится о своем будущем, должно сознательно вкладываться в исследования космоса и небесных тел. К тому же сэкономленные на космонавтике деньги необязательно тут же потратят на помощь бездомным.

Под конец ужина Никсон тщательно подвел итоги. Сам он не поддержал ни одну, ни другую сторону. Но когда наши леди оставили нас наслаждаться коньяком и сигарами, он с явным энтузиазмом поддержал программу. В конце концов, она ведь позволяла ему показывать нечто значительное и позитивное в трудный для истории нашей страны период.

То, о чем мы все думали, но молчали во время обсуждения – важность успехов в космосе для победы в холодной войне. Я не высказал это распекавшему нас сенатору прямо в глаза, но так и хотелось его спросить: «Вы вообще хотите, чтобы мы выиграли гонку? Вы хотите жить в свободном обществе? Или вам был бы милее коммунизм?»

Важнее всего то, что мы искренне верили: наш долг – показать демократию как лучшую систему устройства общества, при которой хочется жить.

Глава 9

Орел и медведь

1969–1971

Полковник Дэвид Скотт

ЗАЛ УПРАВЛЕНИЯ СРЕДСТВАМИ ОБЕСПЕЧЕНИЯ ПОЛЕТА.

ЦЕНТР ПИЛОТИРУЕМЫХ КОСМИЧЕСКИХ ПОЛЕТОВ.

ХЬЮСТОН, ТЕХАС

Мы поймали волну успеха. Мы достигли стольких целей в экспедиции «Аполлона-9», что будущим полетам ничто не мешало состояться по расписанию. Вслед за нами полетел «Аполлон-10», и Тому Стаффорду вместе с Джином Сернаном удалось провести лунный модуль в 15 километрах от поверхности Луны, а Джон Янг, пилотировавший командно-сервисный модуль, обеспечивал их возвращение домой. Когда экспедиция вернулась на Землю, мы посмотрели фильм, который они сняли при приближении к Луне. Кратеры и горы (некоторые достигали в высоту почти пяти километров) смотрелись прекрасно, их вид с такого небольшого расстояния очень впечатлял.

Почти сразу же, как только «Аполлон-10» вернулся в мае 1969 года, стало очевидно, что в следующем полете и попытаются достичь главного – сесть на Луне. Все предварительные этапы позади. Теперь пришло время для самого важного. Мы должны были успеть в установленный Кеннеди срок.

Нас переполнял оптимизм. Как и сомнения. «Аполлон-9» и «Аполлон-10» слетали отлично. Нарастало опасение, что удача не всегда будет на нашей стороне и что-то может пойти не так.

«Можем ли мы быть такими везучими? – спрашивали некоторые сами себя. – Сумеет ли „Аполлон-11“ благополучно опуститься на саму Луну?»

Мне льстило, что Нила Армстронга выбрали командиром «Аполлона-11»; его экипаж составили Майк Коллинз и Базз Олдрин. По нашему с Нилом полету на «Джемини-8» я знал, какой он отличный командир – отважный и спокойный даже при самых экстремальных обстоятельствах. Думаю, впрочем, все мы, астронавты, узнав эту новость, вздохнули: «Как жаль, что не я». А историю о разладе между Баззом и Нилом по поводу того, кому из них первым спуститься в скафандре на поверхность Луны, считаю, чрезмерно раздули.

Без всякого сомнения, первым должен был стать Нил. То, как открывался люк лунного модуля, сильно помешало бы Баззу выйти первым. Кроме того, командовал именно Нил. Ему и идти первым. Вот и все. Что здесь еще обсуждать?

Я никогда и не думал, что окажусь в самом первом экипаже, которому доверят прилунение: передо мной в очереди стояло полно народу. После «Аполлона-9» меня назначили дублером Пита Конрада, командира будущего «Аполлона-12». Я даже шутил с ним, что, если у «Аполлона-11» не получится сесть на Луну, тогда я сломаю ему ногу и сам стану командиром следующего корабля, который отправят на Луну, чтобы попытаться сесть.

Готовясь к полету на «Аполлоне-11», Нил пару раз чуть не лишился жизни. Подготовка к прилунению включала пилотирование несуразной машины, летающей на комбинации турбореактивных и жидкостных ракетных двигателей, – «аппарата для отработки посадки на поверхность Луны»[65], имитировавшей исключительно сложные условия, в которых окажется пилот лунного модуля, ведущий корабль на посадку. Нелепое на вид сооружение прозвали «летающая кровать». Такая тренировка была нужна, но таила опасность. Один раз на авиабазе ВВС Эллингтон Нил едва успел катапультироваться за считаные секунды до того, как аппарат разбился и взорвался.

За пару дней до старта я позвонил Нилу на мыс, чтобы пожелать ему удачи. До нашего полета на «Джемини-8» Армстронг любил говорить: «Если не можешь быть хорош, будь ярок». Ну что ж, на нашем «Джемини-8» мы точно слетали ярко. Поэтому теперь я повторил то, что сказала мне Лартон перед моим полетом на «Аполлоне-9»:

– Окей, Нил, в прошлый раз мы слетали ярко. Теперь будь хорош.

Мы очень мало с ним виделись после нашей экспедиции. Каждый астронавт, как правило, основное время проводил со своими напарниками по полету. Точно так же общались и наши семьи. Но Джен Армстронг и моя жена стали настоящими подругами. Незадолго до старта «Аполлона-11» Джен позвонила Лартон, чтобы спросить, можем ли мы помочь ей посмотреть на пуск не в миллионной толпе, которая ожидалась на мысе Кеннеди в день знаменательного события.

Саму Джен пригласили наблюдать за пуском с палубы большой круизной яхты, принадлежавшей North American. Та отчалит от берега Флориды, но Джен нужно было помочь с приготовлениями, чтобы попасть туда. Я хорошо знал сотрудников из North American, так что позвонил куда надо, и нам выделили реактивный самолет, на котором мы и отправились вместе во Флориду.

Ночью 15 июля 1969 года Джен, Лартон и я прилетели на авиабазу ВВС Патрик в штате Флорида, откуда нас подвезли в дом друга Армстронга, и там мы смогли несколько часов поспать. Утром мы направились на яхту.

День прошел замечательно. Запуск корабля смотрелся великолепно. Он прошел безукоризненно. Джен, насколько помню, оставалась спокойна. Еще несколько часов после запуска мы оставались на борту, слушая голоса экипажа «Аполлона» по приемникам, специально предоставленным NASA, и ожидая, пока огромная толпа на мысе Кеннеди рассосется. Запуск прошел нормально, и мы испытывали большое облегчение. Но бутылки с шампанским и коробки сигар не открывались: они ждали своего часа – когда завершится полет.

Когда мы вернулись в Хьюстон, я несколько раз побывал в Главном зале управления – мозговом центре всей операции, который находился по другую сторону застекленного окна ВИП-галереи Центра управления полетами. Здесь руководитель полета вместе с командой каждую секунду координирует все действия в экспедиции. Как командир дублеров для следующего «Аполлона», я имел неограниченный доступ в эту тщательно оберегаемую рабочую комнату.

Я не так часто появлялся в Главном зале, потому что по установленному правилу там должны находиться лишь те, кто нужен для успешного хода экспедиции. Здесь выстроились ряды панелей управления, за которыми посменно работали десятки операторов перед гигантским экраном, отображавшим текущее положение корабля на орбите. В задней части зала, откуда все было хорошо видно, находилось место руководителя полета, дирижера всей симфонии. Чуть впереди слева от руководителя – в начале лунной кампании это, как правило, был Крис Крафт – располагалось место для астронавта-кэпкома. Ближе к кэпкому сидел дежурный врач.

Все двери Главного зала сторожили охранники NASA, проверявшие личные карточки у всех, кто хотел войти. От входа направо и налево уходили коридоры со множеством дверей в комнаты управления поменьше. В каждой из них работал персонал, обеспечивающий ту или иную поддержку экспедиции. Во всех таких мини-залах тоже имелись панели управления – или выстроенные вдоль стен, или сгруппированные в центре помещения, – соединенные компьютерными и телефонными линиями с Главным залом. И каждый мини-зал, в свою очередь, служил точкой сосредоточения сетевых ресурсов региональных центров управления, разбросанных по стране на площадках частных подрядчиков или в других правительственных сооружениях, которые построили или выделили для многосторонней поддержки программы «Аполлон». Эта сложнейшая и огромная сеть работала великолепно. Но ее сердцем оставался Главный зал управления полетом.

Заходя туда, я тихонько присаживался на ступеньке сбоку, молча наблюдая и слушая через наушники, что именно происходит; в лунной кампании места для лиц с официальными обязанностями всегда оставались заняты. И вот с этой самой ступеньки вечером 20 июля 1969 года я слушал и наблюдал, как Нил и Базз ведут лунный модуль «Орел» на посадку к поверхности Луны. Воздух в зале гудел от напряжения.

Дела приняли серьезный оборот, когда на борту лунного модуля начались проблемы с компьютером за считанные минуты до запланированной посадки. Бортовой компьютер зажег индикатор «Программный сбой», и это означало, что он перегружен и не успевает делать нужные для посадки вычисления. Компьютер смог начать отсчет заново и восстановить вычисления, но до этого индикатор еще четыре раза сигнализировал об ошибке. Такого накала волнения сердце могло не выдержать.

ЦУП сразу не понял, как яростно Нил старался отыскать ровную и свободную от препятствий площадку, чтобы опустить лунный модуль на поверхность. Все происходило очень быстро. И лишь потом, проанализировав данные, все оценили истинный масштаб трудностей. Поначалу программы управления полетом лунного модуля не отличались точностью, и о характеристиках гравитационного поля Луны тоже было мало известно. Система наведения вела корабль на снижение прямо в большой кратер около 60 метров в диаметре. У Нила почти закончилось топливо, пока он старался безопасно посадить Орла дальше усеянного камнями поля на краю кратера.

Море Спокойствия, где все-таки прилунился Орел, на всех фотографиях, сделанных перед полетом, выглядело гладким и ровным. Но снимки не показывали крутых склонов кратера и огромных камней на них, где попытка посадить лунный модуль могла бы закончиться печально.

Несколько часов Нил и Базз готовили скафандры и проверяли работу всех систем, и только потом они открыли люк лунного модуля и вышли наружу. Когда Нил делал первый шаг на поверхность Луны, я не особо задумывался о том, что он скажет. Я думал, что он, не мешкая, начнет собирать пробы грунта, если возникнут проблемы и придется возвращаться в Орла немедля.

Но наступил заветный, единственный в истории миг, и Нил, очевидно, заранее обдумал, какие именно слова произнесет, встав впервые на грунт Луны. Потом я узнал, что многие присылали Нилу цитаты из Библии или отрывки из произведений Шекспира. Но он выбрал идеальные десять слов:

– Это маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества.

Попадание прямо в точку – и в этом весь Нил. Способный сказать так много всего в нескольких словах.

Мы успели в срок Кеннеди. Мы перегнали русских. Как говорил Кеннеди, именно Советский Союз выбрал космос ареной для демонстрации превосходства его политической системы. Но мы доказали, что наша система лучше. Гонку к Луне мы начинали со второго места, но пришли к финишу первыми. Мы выиграли, вне всяких сомнений.

Для всего мира первая лунная посадка стала исторической вехой и, очевидно, важнейшим для цивилизации мигом, но для нас, тех, кто работал в NASA, она представляла собой лишь очень важную остановку на длинной дороге со множеством поворотов. Не единственный снимок, а, скорее, стоп-кадр из фильма. Кто мог предвидеть, что, когда человек впервые пройдет по Луне, большая часть человечества будет наблюдать его первые шаги по телевизору? И хотя изображение выглядело тусклым и размытым, мир наблюдал за происходящим в реальном времени.

Как близкий друг Нила, я радовался за него. Я знал, как упрямо работал он ради успеха «Аполлона-11». Но еще меня переполняло облегчение и предвкушение: «Чудесно! Получилось. Интересно, когда же моя очередь?»

Полковник Алексей Леонов

ВОЕННЫЙ КОМПЛЕКС КОСМИЧЕСКОЙ СВЯЗИ

КОМСОМОЛЬСКИЙ ПРОСПЕКТ, МОСКВА

Утром 21 июля 1969 года в Узле связи Министерства обороны на Комсомольском проспекте в Москве все было готово. Сооружение оснастили по первому классу самым современным наблюдательным и разведывательным оборудованием. В это раннее утро, когда в Хьюстоне уже наступил вечер, все телевизионные мониторы и радиоприемники настраивались, чтобы уловить происходящее в 400 000 километров от нашей планеты.

Тут находилось много космонавтов – может быть, десяток из нашей первой группы, – а еще офицеры старшего командного состава армии и специалисты-разведчики с экспертными знаниями по лунной программе. В комнате стало тесно. Мы все стояли пригвожденные к месту и слушали сквозь треск помех радиопередачи с борта «Аполлона-11», пока его командир Нил Армстронг вел лунный модуль «Орел» к поверхности Луны.

Двумя месяцами ранее я наблюдал за работой командира «Аполлона-10» Тома Стаффорда, который приблизил лунный модуль на считаные километры к поверхности. Становилось очевидно, что следующий полет «Аполлона» станет попыткой прилуниться. Я думал, что американцы захотят, чтобы дата их высадка совпала с национальным праздником 4 июля, но «Аполлон-11» стартовал позже, 16 июля, и мы уже знали, что тот самый миг настал. Их цель – посадка на Луну.

К тому времени стало ясно, что мы не сможем провести такую же экспедицию. Проблемы, терзавшие ракету Н-1, не позволяли СССР попытаться высадиться на Луну ни в этот год, ни в следующий. Поэтому за событиями, разворачивающимися на наших телемониторах в то июльское утро, я следил со смешанными чувствами.

Когда «Аполлон-11» поднимался в небеса над мысом Кеннеди, я держал пальцы крестиком. Я хотел, чтобы человечество достигло Луны. С чувством белой зависти я думал, что если не могу быть там, то пусть все получится у тех ребят. Зависть заключалась в том, что не наша страна, а Америка так много потребовала от экипажа «Аполлона-11», который уже выполнял то, чего от него ждут. Но я еще восхищался тем, что они творили.

Самый большой восторг я чувствовал, глядя на зернистое черно-белое изображение того, как Нил Армстронг совершает первые робкие шаги вниз по лестнице севшего лунного модуля. Я затаил дыхание, глядя, как он сначала слегка трогает грунт Луны носком ноги, а затем, отпустив тоненькую металлическую лесенку и шагнув с края опоры модуля, становится всем весом на лунную равнину.

Лишь два телерепортажа, виденных мной в жизни, так глубоко потрясли меня: о посадке «Аполлона-11» на Луну и не такой давний – о кошмарных событиях 11 сентября 2001 года, когда на моих глазах погибали люди во время падения башен-близнецов Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

В первом случае человечество показало себя с самой лучшей стороны. Это стало триумфом людского разума и мужества. Во втором мы наблюдали глубины зла, на которые человек может опуститься. Я глубоко уверен: если бы виновные во втором событии были бы свидетелями первого – того, как гражданин Америки делает первые шаги по Луне, – они бы ни за что не осмелились на подобное зло.

Утром 21 июля 1969 года все ненадолго забыли, что мы граждане разных стран Земли. Тот миг по-настоящему объединил земную цивилизацию. Даже в военном штабе, где я находился, по рядам людей в форме, наблюдавших за успехом соперничающей с нами сверхдержавы, прокатились громкие аплодисменты.

Довольно скоро атмосферу праздника сменила атмосфера профессиональная. Мы, космонавты, начали обсуждать видимую легкость ходьбы и прыжков по Луне. Мы согласились, что нам надо это учесть, когда сами там окажемся.

Один из офицеров, который, как я знал, много готовился к лунной экспедиции, подошел ко мне и хлопнул по спине.

– Вот как это делается, – сказал он. – Теперь такой же будет и ваша задача.

С той минуты все стали смотреть на Луну иначе. Я сам многие часы провел, рассматривая ее серебристый шар через телескоп. Я много раз ее рисовал. Я знал ее кратеры, океаны и горы. Но тем вечером, глядя на нее в телескоп, я мог думать лишь о том, что теперь по ней прошли люди. Эта мысль переполняла меня гордостью за все человечество.

На собрании космонавтов через несколько дней мы подняли тост за безопасное возвращение экипажа «Аполлона-11» домой.

Не все в нашей стране, однако, были так же рады достижению «Аполлона-11». Мишин был очень расстроен и начал искать оправдания тому, почему американцы смогли полететь на Луну, а мы нет. Их успех он объяснял тем, что NASA получало гораздо больше денег, чем отечественная космонавтика. По некоторым заключениям, программа «Аполлон» в ценах 1969 года стоила 24 000 000 долларов, а расходы СССР на лунную программу в долларовом эквиваленте составляли около 10 миллиардов.

Эти нарекания не учитывают одного, что я полагаю за истину: мы могли бы первыми беспосадочно облететь Луну, если бы Мишин так не увлекся беспилотными запусками вместо того, чтобы доверить космонавтам управление кораблями.

Наши партийные руководители не сделали никаких публичных заявлений по поводу полета «Аполлона-11», хотя и послали поздравительное письмо в адрес Соединенных Штатов. Следуя линии партии, экспедиция освещалась в наших газетах скупо. «Правда» едва удостоила вниманием запуск «Аполлона-11», а статью о посадке на Луну поместили лишь на разворот, а не на передовицу.

Больше говорилось о том, что американцы взяли с собой на поверхность Луны флаги всех государств мира и заслуживают за это благодарности. Короткий ролик о высадке на Луну показали по советскому телевидению лишь на следующий день, после того, как мировая пресса уже рассказала о выходе Армстронга на лунную поверхность.

Отказ транслировать высадку «Аполлона-11» на Луну в прямом эфире стал самым глупым и узколобым политическим решением, которое коренилось в нашей гордыне и зависти. Советский Союз так много трудился, стремясь провести лунную экспедицию, что нашлись те, кто не желал признать, что нашу цель перехватил кто-то другой. Но наша страна обворовала собственных граждан, позволив политическим мотивам стать выше подлинного человеческого счастья, которое рождается в подобные минуты.

Гораздо больше внимания советские СМИ уделяли новости о том, что новый президент США Ричард Никсон собирается вывести американские войска из Вьетнама.

Война во Вьетнаме была одним из самых важных мировых событий десятилетия. Она виновна в несчетном числе смертей солдат и мирных жителей. Было понятно, что лишь твердая политическая воля может положить конец этой мясорубке. Признание в том, что понесенные жертвы были бессмысленны, грозило политической катастрофой, но народ Америки уже слишком долго оставался вовлечен в эту войну. Ни США, ни Россия не должны были вмешиваться в дела других стран подобно тому, как это происходило во Вьетнаме.

Дэвид Скотт

Возвращение «Аполлона-11» на Землю стало великой радостью. Экипаж привез камни с самой Луны. Они вернулись живыми и здоровыми. После карантина астронавты отправились в мировое турне.

В каком-то смысле успех этого полета облегчил задачу астронавтов «Аполлона-12», которым предстояло лететь через четыре месяца, а с другой – усложнил. Иногда быть в деле вторым тяжелее, чем первым. Когда первый полет проходит столь удачно, те, кому лететь следующими, расслабляются и начинают относиться к своим обязанностям не так трепетно. Но всем следовало оставаться на высоте, а программе – двигаться вперед.

Меня назначили командиром дублирующего экипажа «Аполлона-12» (моими подчиненными стали Эл Уорден и Джим Ирвин), и отчасти в мои обязанности входило веселить ребят, поддерживать оптимизм, по возможности снижать психологическое давление. В последние дни перед стартом экипажа Пита Конрада мы попросили карикатуриста нарисовать несколько картинок, в которые завернули план полета «Аполлона-12». Мы даже засунули туда несколько фото девушек из журнала Playboy, что изрядно повеселило Пита Конрада и его ребят, когда они достали в космосе документы. Они ценили хорошие шутки. Мы крепко сдружились.

И как раз нам, дублерам, выпало организовывать вечеринку в честь встречи основного экипажа. В этом мы себя превзошли. Мы даже сняли получасовое кино – пародию на серьезные документалки от NASA. Иногда такое делалось в истребительных эскадрильях. Но никто из наших боссов не знал, что происходит. Я даже съездил в архив старой голливудской кинопродукции, чтобы позаимствовать там ленты со скетчами на тему космоса от комедийного трио «Три балбеса».

И еще мы попросили фотолабораторию NASA помочь нам реализовать наш замысел – без лишней огласки. На тренировках всегда дежурили кинооператоры, которые снимали подготовку астронавтов на пленку. Мы попросили сотрудников передать нам материалы, где члены экипажа делали что-нибудь смешное. Операторы по-настоящему обрадовались возможности поучаствовать в таком секретном и забавном деле.

После полета мы собрали отрывки из записей радиопереговоров Пита Конрада и Эла Бина на поверхности Луны и включили их в озвучку документального фильма. Это было несложно. Ребята и без того смешно дудели и напевали под нос, когда собирали образцы грунта и камней. Мы сняли несколько сцен, которые будто бы показывали их на Луне. В одной некто в скафандре Пита сидел на земле, ласково качая на руках, как плюшевого мишку, большой камень, и всю сцену сопровождал наложенный голос реального Пита во время выхода на поверхность Луны, когда он говорил:

– Эй, Эл, у меня камень… Гляди, это камень, Эл, вот какой камень.

Еще мы включили сцену того, как Дик Гордон летает один кругами над Луной в командном модуле, пока Пит и Эл внизу, на Луне. Под звуки драматичной музыки, которой NASA любило сопровождать документальные кадры, голос комментатора торжественно провозглашал:

– Дик Гордон: одиночная вахта!

Чтобы снять такую сцену, мы попросили открыть ночью корпус тренажеров-симуляторов и прошли туда вместе с кинооператором, одетой в зеленое бикини секретаршей и Джимом Ирвином – дублером Эла Бина, который переоделся в Дика и надел маску обезьяны. Когда комментатор произносил: «Но действительно ли Дик одинок?» – секретарша поднималась позади Джима и начинала гладить его по спине.

Мы сделали лишь шесть копий фильма, по одной на каждого из основного и дублирующего экипажей, и уничтожили мастер-копию. Боялись, что NASA разозлится из-за того, что мы использовали слишком много официальных ресурсов. Однако и руководителей наше любительское кино развеселило. Когда мы показали его на банкете в честь встречи экипажа «Аполлона-12», все, кто там был, просто животы надорвали от смеха.

И еще на той же самой вечеринке мы последовали особой традиции астронавтских значков. Точно так же, как военное ведомство присваивает «крылышки астронавта» участникам полетов в космос, Отдел астронавтов NASA дарит нагрудный знак всем участникам отряда, которые слетали в космос. Он изображает падающую звезду с тремя хвостами, которая летит вверх, пронзая орбиту. Когда кандидат попадает в официальный состав отряда астронавтов, ему или ей NASA вручает серебряный значок, который меняют на золотой после первого полета, что является серьезным достижением. Нагрудный знак астронавта придумали в ВВС, чтобы отметить Гаса Гриссома после его полета на «Меркьюри MA-2». Идея показалась настолько удачной, что Отдел астронавтов стал вручать такой же значок во всех последующих полетах, а ВВС решили использовать его как символику астронавта-военнослужащего, наложив звезду и орбиту на пилотские крылышки, и флот поступил похожим образом. На нашем банкете в честь «Аполлона-12» золотой знак астронавта с гордостью принимал Алан Бин (Пит Конрад и Дик Гордон уже получили золотые значки после экспедиции на «Джемини-10»).

А дальше нас ждал «Аполлон-13», после которого настроение участников американской космической программы радикально изменилось.

Алексей Леонов

Даже после того, как американские астронавты облетели по орбите Луну на «Аполлоне-8», мы, разумеется, не прекратили собственную программу. Мы очень долго и упорно готовились, и одно то, что американцы сделали то же самое первыми, еще не служило поводом к тому, чтобы отказаться от плана. Полеты на Луну оставались неотъемлемой частью нашей программы, и те, кто к ним готовился, твердо верили, что мы должны продолжать работу и выполнить запланированное.

Я обращался напрямую к Центральному комитету Коммунистической партии Советского Союза и верховному руководству военно-промышленного комплекса, чтобы нам позволили реализовать программу. Вначале пришел положительный ответ вкупе с решением запустить один из двух оставшихся «Зондов» в беспилотном режиме. Решено было, что если полет пройдет хорошо, то второй станет пилотируемым, и я буду командовать кораблем.

Но уже вскоре после приводнения спускаемого модуля «Аполлона-11» с экипажем наш план по облету Луны отменили.

Беспилотный полет вокруг Луны аппарата «Зонд-7» начался 7 августа 1969 года. На его борту находились черепахи и белые мыши. Поначалу облет шел блестяще, аппарат прислал много замечательных снимков Луны, но при входе в атмосферу случилась авария с теплозащитным экраном. Животные погибли. Такая проблема не могла возникнуть в пилотируемом полете, потому что беспилотный и пилотируемый спускаемые модули «Зонда» слегка отличались.

Но все равно все планы по облету Луны решили свернуть. Затем отказались и от экспедиционной программы с высадкой.

Решение, конечно, было политическим. Политбюро боялось взять ответственность за возможную гибель еще одного космонавта в полете. Слишком значительным казался риск.

Но многие замечательные непилотируемые лунные проекты все-таки выполнялись. Самым успешным стал полет «Луны-17», доставившей осенью 1970 года на Луну первый автоматический самоходный аппарат «Луноход». Он путешествовал по спутнику Земли почти 11 месяцев, передавая на Землю удивительные данные.

Отмена отечественной пилотируемой лунной программы стала для меня тяжелейшим личным ударом. Я был зол и расстроен. Я чувствовал, что потратил лучшие годы жизни на проект, которому наше политическое руководство просто перекрыло дорогу.

Но даже при том, что не Мишин так решил, очень многое зависело от того, как именно он описывал ситуацию для Политбюро. Если бы он твердо стоял на позиции, что все готово, может быть, руководители страны решили бы по-иному. Но поскольку главный конструктор не излучал железную уверенность, им показалось, что проще все отменить.

Я вообще уверен, что, если бы Мишин командовал в тот год, когда я слетал на «Восходе-2», он нашел бы причину задержать или отложить всю экспедицию. Вероятно, он бы отправил наш корабль в беспилотный полет и затянул выполнение главной задачи.

И я убежден: если бы Королёв был по-прежнему жив, наша лунная программа бы продолжилась. Под его руководством мы бы первыми обогнули Луну. Нет гарантий, что мы бы сумели первыми высадить и человека на Луну, но Сергей Павлович действительно умел учиться на прошлых ошибках: он бы, например, учел все, что только можно, из первоначальных аварий ракеты Н-1 и внес правильные коррективы. Если бы США по какой-либо причине не удалось высадиться на Луну, он бы взял на себя риск послать нашу собственную экспедицию, чтобы выполнить первую посадку на поверхность.

Я отчаянно спорил, что мы должны продолжать работу, но высшие круги остались непреклонны. Группы космонавтов, которых я три долгих и трудных года тренировал к лунной экспедиции, распустили.

Пришел приказ переключиться на подготовку орбитальной космической станции, которая уже была в разработке. Меня назначили командиром этой новой программы, которой дали имя «Салют» – словно бы салют Юрию Гагарину.

Не было смысла посыпать голову пеплом или рыдать над разлитым молоком. Я знал, что должен смириться с принятым решением, иначе рисковал больше никогда не полететь в космос.

Но переход к работе над «Салютом» означал, что мне предстоит как следует освоить совершенно новую технику и проекты. Вдобавок к очень утомительным физическим тренировкам мне пришлось забирать чертежи и детальные планы новой программы домой, чтобы ночью их изучать. Напряжение возросло настолько, что у меня иной раз тряслись руки.

Дэвид Скотт

Всего за несколько дней до старта экспедиции «Аполлон-13» в апреле 1970 года Кен Маттингли, пилот командного модуля, контактировал с больным краснухой. В тот вечер Дик Слейтон зашел ко мне в кабинет на мысе Кеннеди.

– Эй, Дэйв. У нас проблема с «тринадцатым», – сказал он. – Хотел узнать, что ты думаешь.

– Окей, – заинтересовался я. – Что случилось?

Объяснив мне, что он хочет заменить либо Маттингли Джеком Свайгертом, либо, может быть, весь экипаж, а то и вовсе отложить запуск, Дик спросил, что я думаю о возможной замене астронавтов.

– До запуска очень мало времени. Мне не кажется, что это удачная идея, – ответил я. – Не знаю, как вам лучше поступить, но мне совершенно не нравится ход с заменой.

Мне было известно, что у Маттингли прекрасная репутация, а Свайгерта я почти не знал. Но я знал, что дублирующий экипаж в последний месяц очень мало тренировался на симуляторах. Приближался день запуска, и основной состав получал приоритет во всем. Сработанность команды тоже значила очень много. Мы с Нилом Армстронгом на «Джемини-8» выработали навык вместе управлять кораблем и находить любой прибор, не глядя на приборную доску, и это дорогого стоило. Если заменить члена экипажа в последнюю минуту, такой слаженности не добиться.

– Думаю, Джек Свайгерт не готов к полету – не профессионально, а с точки зрения натренированности, – сказал я.

– Окей, – ответил Дик. – Спасибо, – и ушел.

На следующий день я узнал, что Маттингли заменили на Свайгерта.

«О Боже, – подумал я. – Им придется непросто».

Решение принял, конечно же, командир «Аполлона-13» Джим Ловелл. Как я понял, ему дали выбор: или летишь с Джеком Свайгертом вместо Маттингли, или не летишь вообще. Попытка перенести дату запуска на несколько дней позже обернулась бы непопаданием в пусковое окно к Луне, то есть в фазу, при которой освещенность местности на поверхности Луны оптимальна для посадки, – и тогда пришлось бы ждать целый лишний месяц.

Однако я не понимал, почему так судорожно спешат. Нас больше ничто не подгоняло к тому, чтобы запустить «Аполлон-13» прямо сейчас. Мы уже выполнили поставленную Кеннеди задачу – высадились на Луне. Можно было месяц подождать и посмотреть, не начнется ли у Маттингли краснуха. Если бы началась, то за это время Свайгерт смог бы интенсивно подготовиться. Замена в составе экипажа в последнюю минуту, на мой взгляд, очень увеличивала риск экспедиции.

После запуска «Аполлона-13» я слушал передачи с борта корабля дома в гостиной через специальный приемник NASA, который я для лучшего звука подсоединил к домашней стереосистеме. Тогда-то я и уловил первые признаки беды.

– Окей, Хьюстон, – произнес голос Свайгерта с нотками тревоги. – У нас проблема.

Нельзя было сказать, насколько проблема серьезна, но, кажется, что-то пошло не так, когда экипаж начал рутинное перемешивание содержимого в одном из кислородных баков командно-сервисного модуля.

В тот вечер мне было особо нечем заняться, и я решил поехать в Центр управления полетами, чтобы разузнать побольше о проблеме с кислородным баком и о том, как ее решили.

Только так я и смог стать свидетелем происходящего. По телевидению ход экспедиции практически не освещали, потому что пик интереса телевизионщиков к космонавтике прошел после полета «Аполлона-11».

Весь мир следил за тем, как шли дела в полете «Аполлона-11», и многие наблюдали за ходом экспедиции «Аполлона-12» тоже. Но ко времени полета «тринадцатого», полагаю, полеты на Луну перестали восприниматься новинкой. Поэтому телевизионщики решили не делать много прямых репортажей с борта очередного «Аполлона». Экипаж «Аполлона-13» этого не знал, но передачи, которые они вели в полете, отправлялись в запасники телевидения, а вместо них в эфире шло комедийное шоу Дорис Дэй.

Войдя в ВИП-зал ЦУПа, я услышал, что обсуждают взрыв на борту «Аполлона-13». Сразу стало ясно, что все серьезно. Все находились в полном замешательстве. Да еще именно в это время должна была идти пересменка операторов и специалистов команды оперативной поддержки полета. Все те, кто уже заканчивал вахту, устали, но никто не хотел покидать пост. Каждый полностью сосредоточился на том, чтобы найти источник аварии и способ ее устранить.

Гораздо позже выяснилось, что один из установленных в сервисном модуле кислородных баков уронили при производстве и монтаже космического корабля. Последствия этого устранили плохо, из-за чего в баке появились микротрещины. Потом, как тоже выяснилось при анализе причин, на предстартовых проверках неисправный выключатель обогревателя бака перегрелся и включенным замкнулся. Образовался электрический контур, и идущий по нему ток расплавил изоляцию проводов. Когда в полете в поврежденном баке включились вентиляторы для охлаждения кислорода, тот взорвался, повредив систему электропитания командного модуля, в котором находился экипаж.

Астронавтам пришлось перейти в лунный модуль, предназначенный только для двоих, и именно ему предстояло стать «спасательной шлюпкой», чтобы помочь экипажу вернуться на Землю.

В нашем полете на «Аполлоне-9» мы выполняли маневры, с помощью которых с лунного модуля можно управлять командным и свести его с орбиты. Поэтому, как только стало ясно, что нужно прервать полет «Аполлона-13» и вернуть экипаж домой на при помощи лунного модуля, я подключился к многочисленным имитационным испытаниям, чтобы выяснить, как следует все делать.

С «Аполлоном-13» возникло столько проблем (не только потеря из-за отсутствия кислорода электроэнергии, но и запасов кислорода и воды, не говоря уже о росте избыточной концентрации углекислого газа), что нам крупно повезло, что удалось вернуть экипаж на Землю живым. Ситуация буквально балансировала на лезвии ножа и грозила обернуться гибелью.

После того как отгремел праздник в честь благополучного возвращения астронавтов из полета, с новой силой начали раздаваться голоса, требующие отказаться от лунной программы. Появилось реальное опасение, что в следующий раз удача от нас отвернется и кто-то расплатится жизнью.

К тому же Конгресс США продолжал допытываться, сколько же стоит программа космических исследований. Даже до полета «Аполлона-13» о бюджете пилотируемой космической программы NASA начали появляться вопросы. Сама программа стала сдавать позиции, и уговорить Конгресс выделять новые суммы на ее финансирование становилось все труднее.

Например, сочли слишком дорогостоящим предприятием и пустили под нож предложение после «Аполлона» начать готовиться к пилотируемому полету на Марс. Даже вокруг промежуточных задач вроде создания многоразового космического корабля и пилотируемой космической станции шли жаркие дебаты. Но многим казалось немыслимым, чтобы программу «Аполлон» вдруг прервали и отказались ее продолжать, особенно в такое неудачное время.

Осторожный подход NASA к возобновлению программы после «Аполлона-13» заключался в том, чтобы, как и планировалось, выполнить еще две экспедиции H, аналогичные неудавшейся «тринадцатой», с ограниченными задачами исследования Луны, а затем прекратить все полеты.

Но вместо этого NASA, заручившись поддержкой Конгресса, приняло очень смелое решение. Летом 1970 года объявили, что последние две плановые экспедиции – «Аполлон-18» и «Аполлон-19» – действительно отменят. Но задачи трех «Аполлонов» – под номерами 15, 16 и 17 – существенно расширят, увеличив их научную значимость. И это напрямую касалось меня.

Вскоре после того, как в ноябре 1969 года приводнился «Аполлон-12», Эл Шепард позвал меня в свой кабинет. Эла назначили руководителем Отдела астронавтов в 1964 году, когда его больное ухо заставило медиков исключить его из летного состава. В конце концов, к 1969 году его медицинскую проблему удалось решить хирургически, и Эла назначили командовать экипажем «Аполлона-14». Но еще раньше он вместе с Диком Слейтоном активно работал над задачами подбора экипажей в полет.

– Ты будешь командовать «Аполлоном-15», в твоем экипаже Эл Уорден и Джим Ирвин, – сказал Эл. – Дик Гордон, Вэнс Бранд и Джек Шмитт станут вашими дублерами. Тебя устраивает? Окей?

Окей? Это было не просто окей! Это было потрясающе! Это будет мой полет. Конечно, должность командира подразумевала и ответственность за координацию всех аспектов экспедиции для обоих экипажей. Командир имел право убрать и заменить любого члена экипажа, но по нашей работе дублерами для «Аполлона-12» я знал, что и Эл, и Джим – отличные ребята. Дик, Вэнс и Джек станут еще одной великолепной командой. Нечего было и думать.

– Отлично, – ответил я. – Давай!

Алексей Леонов

Я уже некоторое время отвечал за подготовку всего отряда космонавтов и заведовал в ЦПК инструкторами, тренерами, инженерами и техперсоналом. Главой отдела работал мой бывший командир в полете «Восхода-2» Павел Беляев. Но 20 декабря 1969 года врачи поставили Паше диагноз «язва двенадцатиперстной кишки». Он не чувствовал никаких симптомов до самого прободения язвы, и к тому времени, как провели операцию, уже было слишком поздно. Павел Иванович Беляев умер 10 января 1970 года. После Юрия Гагарина он был моим самым близким другом. Никогда больше после них я не заводил таких теплых дружеских отношений.

Вскоре после кончины Паши меня вместо него назначили заместителем главы ЦПК по летной подготовке. Мне стало очень непросто совмещать работу по программе «Салют» с шефством над отрядом в целом.

Для начала тренировок по программе «Салют» мне доверили 20 космонавтов. 12 из них входили в четыре экипажа. Мы сделали упор на физподготовку сильнее, чем раньше, поскольку уже знали, что длительное пребывание в космосе плохо сказывается на мускулатуре. Нам следовало особо готовиться.

В самом начале я думал, что невесомость – одни сплошные преимущества, потому что в ней меньше нагрузка на сердце и другие органы. Говорили даже, что в космосе можно будет размещать больницы, потому что особо тонкие хирургические операции лучше проводить в микрогравитации. Но постепенно становилось понятно, что длительное воздействие невесомости серьезно ослабляет мускулатуру и иммунную систему.

К осени 1969 года по программе «Союз» мы провели лишь четыре пилотируемых полета, но с этого этапа «Союзы» стали запускать чаще, готовясь к работе со станцией «Салют». В одном только октябре 1969 года в космос отправились три «Союза». Благодаря им мы многое узнали о длительных полетах и сложном маневрировании. В июне 1970 года «Союз-9» поставил рекорд длительности автономного полета – он провел на орбите 18 суток. Один из членов экипажа настолько ослаб после возвращения, что не мог даже удержать в руках шлем, выходя из спускаемого модуля.

Стало понятно, что станцию нужно оснащать оборудованием для физических упражнений, чтобы космонавты поддерживали мышечную силу.

Длительность планируемого пребывания экипажей на борту «Салюта» тоже влекла необходимость в расширении их медицинской и биологической подготовки. Нам следовало знать, как оказывать экстренную медицинскую помощь в космосе, если кому-то из космонавтов на борту станет плохо. Например, мы учились вырывать больные зубы, а еще снимать и расшифровывать электрокардиограммы и энцефалограммы. Еще мы умели брать кровь из пальца и из вены.

В нашу программу включались и астрофизические исследования, в том числе изучение солнечной короны и созвездия Ориона, поэтому мы проходили не только астрономию, но и физические процессы, характерные для небесных тел. Мы сотрудничали с астрофизическими обсерваториями, где работали ведущие ученые в этой области: как Андрей Северный в Крыму, Виктор Амбарцумян и Григор Гурзадян в Бюраканской обсерватории в Армении, а еще Евгений Кириллович Харадзе в грузинской обсерватории в Абастумани. Изучив курс, мы сдавали экзамены.

После «Аполлона-11» мы мало что слышали о событиях в космосе у американцев, пока во всех репортажах не появились новости об аварии на «Аполлоне-13». Вся драма длилась семь дней. Вновь у нас не велись телерепортажи о проблемах экипажа, но в прессе о них писали подробно.

Мы к тому времени уже так активно готовились, что я обращал мало внимания на сторонние события. К апрелю 1971 года мы подошли к запуску восемнадцатитонного «Салюта-1», первой в мире пилотируемой орбитальной космической станции.

По плану, космический корабль «Союз-10» стартовал с тремя космонавтами на борту через четыре дня после запуска «Салюта» в беспилотном режиме. После этого «Союз» стыковался с космической станцией и его экипаж переходил в «Салют» по внутреннему тоннелю. Я, как командир дублирующего экипажа, вновь поехал на Байконур, чтобы быть готовым к возможному старту.

«Салют-1» начал полет замечательно, и через четверо суток вслед за ним в космос отправился основной экипаж на борту «Союза-10». Но затем, когда два космических аппарата встретились на орбите, при стыковке у «Союза» начались трудности со стыковочным узлом. Экипажу пришлось аварийно прервать стыковку и вернуться на Землю. После того как причину аварии выявили, другой «Союз» подготовили к старту 6 июня 1971 года. Ему предстояло выполнить ту же программу, только с новым стыковочным механизмом. Как командир предыдущих дублеров, я командовал основным экипажем «Союза-11». У нас был всего месяц, чтобы подготовиться к полету. В экипаж, кроме меня, входили Валерий Кубасов и Петр Колодин.

Все мои личные вещи – белье, пижамы, блокнот для зарисовок и цветные карандаши, перевязанные резинкой-браслетом, который я надевал во время рисования, – уже находились на борту «Салюта-1» на случай, если бы мне предстояло полететь на «Союзе-10». Именно они вызвали переполох, когда на «Салюте» начались проблемы с вентиляторами.

Мишин, позвонив мне, накинулся с обвинением:

– Почему из-за ваших карандашей на борту теперь неприятности?

– Этого не может быть, – убедил я его. – Они в плотно запечатанной коробке.

Оказалось, какое-то время специалисты считали, будто мои карандаши и резинка, которая держала их вместе, привели к отказу системы, запутавшись в ее движущихся частях. Если не считать этого технического недоразумения, я думал, что мой путь к «Союзу-11» отмечен счастливым знаком, ведь мой личный номер в отряде космонавтов тоже 11. Но судьба нанесла страшный и жестокий удар.

Незадолго до старта у Кубасова возникли проблемы с легкими. (Позже, правда, выяснилось, что у него была аллергия на химический инсектицид, используемый для опрыскивания деревьев вблизи космодрома Байконур.) Сначала члена дублирующего экипажа Владимира Волкова включили в мою команду вместо Кубасова. Затем, всего за 11 часов до старта, заменили весь экипаж. Побоялись, что у Кубасова разовьется легочная инфекция, которая могла передаться Колодину и мне. Я считал, что это маловероятно, потому что все еще за месяц до нашего полета стали носить маски именно для того, чтобы избежать заражения. Если Колодин и я до сих пор не слегли с инфекцией, полагал я, нам не с чего вдруг было заболеть.

Но решение оказалось окончательным. Меня отстранили от командования полетом. Мое место занял Георгий Добровольский, а Колодина заменил Виктор Пацаев. Заменивший Кубасова Волков тоже отправился в полет.

Меня ошеломил и взбесил такой поворот. Дублирующий экипаж ошалел даже больше. Он тренировался и готовился к полету далеко не так долго, как мы, и не рассчитывал, что отправится в космос еще два месяца. На фотографии нового экипажа перед стартом заметно, что космонавты выглядят слегка испуганными.

В тот вечер я набросал портрет Виктора, который назвал «Глаза Пацаева»: в них ощущалась тревога. Он был очень мягким и деликатным и даже пришел ко мне извиняться за то, что случилось.

Отмена моего полета в качестве члена экипажа оставила во мне горькое чувство дежавю. Это очень походило на то страшное разочарование, которое постигло меня, когда отменили наши планы по облету Луны и высадки на нее. Для Колодина конфуз оказался еще сильнее. В конце концов, я-то уже летал в космос, а этот полет должен был стать для него самым первым. Он буквально плакал от горя.

Я выразил Мишину протест, упирая на то, что «Салют» был нашей программой и именно я участвовал в создании проекта космической станции и так долго тренировался для работы на ней. Все делалось и готовилось под меня. Даже мои художественные принадлежности ждали меня там, на станции. Но Мишин оставался глух ко мне, как и военная комиссия, прибывшая из Москвы, чтобы окончательно утвердить запуск. Врачи не успевали определить причину проблемы с легкими Кубасова.

– Не забывайте, – твердил Мишин, – ведь вы жили с Кубасовым в одной комнате. Возможно, вы с ним пили чай из одной кружки. Мы не можем допустить, чтобы у вас тоже проявилось легочное заболевание.

Сейчас понимаю, что он был прав, но тогда я испытывал почти непереносимое отчаяние. Мишин попытался смягчить удар, предложив поехать в отпуск на Черное море, но я решил остаться на Байконуре, чтобы наблюдать за событиями первой половины орбитальной экспедиции на «Салют-1». Я стал свидетелем запуска и удачной на этот раз стыковки с «Салютом-1». Все аплодировали стоя, когда космонавты перешли на космическую станцию.

Мне не терпелось услышать от них, в чем же причина проблемы с вентиляционной системой «Салюта»: я ждал подтверждения, что карандаши тут ни при чем. Рядом со мной стоял Мишин, а я включил передатчик, чтобы мои слова услышали на станции.

– Можете убедиться, что мои карандаши по-прежнему в коробке? – спросил я.

– Да, они там, – отозвался Добровольский.

– Может быть, тогда авария из-за моих трусов? – поинтересовался я, кинув взгляд на Мишина.

– Нет, они тоже на месте.

Насладившись местью, я отправился отдыхать на Черное море. Ребята изучили вентиляционную систему «Салюта» и обнаружили, что вентиляционный фильтр забили какие-то мелкие волокна, из-за чего вентилятор автоматически отключился.

23 дня экспедиция протекала вполне успешно, хотя у нового экипажа оставалось очень мало времени подготовиться к биомедицинским и научным экспериментам. Когда мы возвращались из двухнедельного отпуска на черноморском побережье, полет подходил к концу.

Мы немедленно приступили к тренировкам к следующему полету на «Союзе», который планировался через месяц после возвращения на Землю экипажа «Союза-11». Но когда экспедиция готовилась войти в атмосферу, я внимательно наблюдал за событиями из бункера нового Центра управления полетами в Калининграде под Москвой. Тогда было принято, чтобы командир дублирующего экипажа вместе с руководителем полета и главным конструктором поддерживал радиосвязь с экипажем и передавал космонавтам нужные инструкции. Поэтому я и находился там, следя за состоянием всех бортовых систем и делая записи в журнале.

Когда экипаж проверял воздушные клапаны между спускаемым аппаратом и бытовым отсеком, я посоветовал им закрыть их и не забыть вновь открыть после ввода основного парашюта.

– Отметьте это в бортовом журнале, – проинструктировал я.

Хотя это было отклонением от утвержденной программы полета, я уже долго тренировался, готовясь выполнить сценарий этой экспедиции, и, на мой взгляд, такие действия лучше всего обеспечивали безопасность. По программе полета клапаны должны были автоматически закрываться и открываться уже после выпуска главного парашюта во время снижения в атмосфере. Но я считал, что если полностью следовать автоматической процедуре, то клапаны могут раньше времени открыться на слишком большой высоте и корабль разгерметизируется.

По всей видимости, экипаж моему совету не последовал. К несчастью, моя интуиция меня не подвела. Клапаны выравнивания давления действительно открылись слишком рано – еще до того, как спускаемый аппарат вошел в атмосферу, и давление внутри корабля пропало. «Союз-11» приземлился в заданной точке, но, когда поисково-спасательная команда открыла люк спускаемого аппарата, все члены экипажа оказались мертвы. Их тела еще теплились, и спасатели пытались их реанимировать, но было уже поздно. Судя по индивидуальным записям кардиограмм, Добровольский умер через две минуты после разгерметизации корабля, Пацаев – через 100 секунд, а Волков прожил лишь 80 секунд.

В следующем полете после «Союза-11» программу изменили так, как я советовал. Сами клапаны тоже были спроектированы заново.

Когда поисковики доложили о гибели экипажа, я получил приказ немедленно лететь на место посадки вместе с космонавтом Алексеем Елисеевым. Нас обоих включили в правительственную комиссию по расследованию причин катастрофы и поставили главную задачу – обеспечить неприкосновенность спускаемого аппарата и сделать снимки места происшествия. Нам потребовалось три часа, чтобы добраться, и к тому времени тела экипажа уже увезли. Единственными признаками трагедии оставались пропитанные кровью ложементы сидений и следы попыток реанимировать космонавтов на месте.

Комиссия заключила, что, если бы на космонавтах были скафандры, они бы выжили при разгерметизации. После этого решили, что при запуске или возвращении с орбиты космонавты всегда должны надевать скафандр. Это означало, что космические корабли «Союз» придется переделать в двухместные из трехместных.

Потеря экипажа «Союза-11» легла тяжким грузом на души космонавтов. Все понимали, что такова наша работа – проверять в деле космическую технику, и смерть этих трех человек, несомненно, поможет спасти жизнь всех, кто пойдет по их стопам, потому что заставит серьезно переработать конструкцию корабля. Но это не умаляло трагедии. Я не только горевал, но еще и злился. Если бы мне доверили лететь вместо них, то, уверен, мой экипаж бы выжил.

Я никогда никому не говорил, что экипаж не последовал моим указаниям, что напрямую привело его к гибели. Но через много лет вдова Виктора Пацаева Вера, которая работала одним из ведущих специалистов в конструкторском центре и тоже имела доступ к записям радиообмена, обнаружила трагическую ошибку экипажа «Союза-11», который не последовал моему совету, и ее обнародовала.

У Добровольского было две дочери. Младшая дружила с моей дочкой Оксаной. У Волкова остался сын, а у Пацаева – двое мальчиков. Я избегал встречаться с ними после катастрофы. Я не мог набраться смелости посмотреть этим детям в глаза. Хотя я не был виновен в трагедии, но винил себя за то, что случилось. Лишь много времени спустя дети узнали, как отчаянно я пытался предотвратить беду.

Дэвид Скотт

Кардинальные изменения в расписании экспедиций после неудачи «Аполлона-13» весной 1970 года имели огромное значение для Джима, Эла и меня – экипажа будущего «Аполлона-15», старт которого назначили на июль 1971 года.

Когда я в конце 1969 занял должность командира, полет все еще планировался как экспедиция H, то есть, по сути, повторял сценарий предыдущих высадок на Луну. Через восемь месяцев ее перевели в разряд экспедиций J. Теперь нам предстояло добиться гораздо большего за наше двенадцатисуточное путешествие на Луну. Вместо того чтобы провести на Луне около полутора суток, выполнив два ВКД, как в экспедиции H, теперь мы должны были прилететь туда на целых три дня. За это время нам с Джимом предстояло провести три более длительные ВКД общей продолжительностью около двадцати часов и впервые использовать луноход-ровер.

Вдобавок к впервые вводимым процедурам и испытаниям нового оборудования в полете «Аполлона-15» нас ожидала еще и обширная научная работа. Большую часть времени, которую мы проведем вне лунного модуля, нам предстояло заниматься детальными геологическими изысканиями на поверхности Луны. Поскольку наша ВКД станет продолжительнее, у нас будет более сложное оборудование, более совершенные скафандры; наши рюкзаки смогут поддерживать нашу жизнедеятельность дольше. Очень много нового оборудования нашей экспедиции предстояло испробовать впервые, и не в последнюю очередь – легкий складной, но все равно громоздкий и неказистый лунный ровер. И поэтому наш лунный модуль требовалось улучшить и усилить, чтобы все доставить.

Мы должны были стать первым экипажем, которому требовалось действительно привыкнуть к жизни на Луне. Для этого мы выработали план, приблизительно соответствующий циклам сна и бодрствования и рабочим дням в Хьюстоне. Было понятно, что придется выкладываться по полной и поэтому нам придется так или иначе спать. В предыдущих полетах астронавты оставались на поверхности около 36 часов, поэтому кое-как могли обойтись почти без сна. Но для трех дней это было уже невозможно.

Спать на Луне – не так-то просто, как может показаться. Мы решили: чтобы нормально отдохнуть, нам придется снять неуклюжие скафандры. Потом установим будильник, выключим освещение и закроем окна ставнями.

Во время нашего пребывания на Луне будет постоянно длиться местный день и светить солнце. 14 земных суток подряд место нашей посадки на видимой стороне Луны будут заливать солнечные лучи – столько длится один лунный день. Следующие 14 суток там темно. Нам предстоит сесть на Луну ранним утром лунного дня, чтобы избежать чрезмерной жары – до 110 градусов, – которая настает ближе к полудню. Условия для посадки еще требовали, чтобы солнце находилось позади лунного модуля на конечном участке снижения с проходящей с востока на запад орбиты. Низко висящее солнце отбросит длинные тени, что поможет нам распознать детали рельефа вблизи места посадки.

Спать мы будем в гамаках, натягиваемых между стенками лунного модуля. Как-то ночью мы попытались проделать это на Мысе, и у нас ничего не получилось: мы оказались чрезмерно тяжелыми. При одной шестой от земного притяжения на поверхности Луны все станет намного проще – спать в таком гамаке там все равно что на пуховой перине, но на Земле мы испытывали серьезные неудобства.

Агентство тоже прилагало усилия, чтобы имитировать вождение лунного ровера при слабой силе притяжения. Поначалу составленную из тонких прутьев повозку подвешивали на разгрузочных тросах, протянутых от стен большого здания в Хьюстоне, но выяснилось, что это не очень удачная имитация того, с чем мы можем столкнуться на Луне. Для того чтобы изобрести новые геологические инструменты и приемы и набить руку в их использовании, на большую площадку позади тренировочного корпуса на мысе Кеннеди начали свозить тонны вулканического пепла, камней и валунов и сооружать подобие лунного рельефа. Потом мы на этой площадке, прозванной «Гоночный ровердром», часами отрабатывали навыки лунного вождения. На Земле водить ровер было довольно легко, но оказалось, что на изрезанном ландшафте реальной Луны все несколько иначе.

Если с лунным ровером появится проблема в ходе экспедиции, нам следовало приготовить программу геологических выходов, выполняемых пешком. Такие длинные пешие ВКД при отказе ровера влекли много рисков. Вполне реальная опасность сильно облучится из-за солнечной вспышки стала излюбленной писателями-фантастами темой за все годы популярности научно-фантастического жанра. Периоды повышенной активности Солнца можно довольно точно предсказывать, и на время нашего полета вспышек не ожидалось. И все-таки полет «Аполлона-15» должен был совпасть с периодом увеличенной солнечной активности. Полной гарантии, что мы не попадем под вспышку, никто не мог дать.

Кроме того, нам требовалось придумать эффективную систему ориентирования на лунном ландшафте, чтобы не потеряться, ведь это могло стоить нам жизни. Наш запас кислорода будет ограниченным, простая система навигации ровера – еще ни разу не проверенной в деле, а лунный модуль скроется за горизонтом, когда мы проедем всего километр. Поскольку на Луне нет магнитного поля, компас нам ничем бы не помог. Вместо него мы спроектировали похожий на солнечные часы солнечный компас, который укрепили на дальней стороне одного из наших планшетов с пошаговыми инструкциями.

Новых задач в экспедиции прибавилось столько, что оркестр программы «Аполлон» из 100 музыкальных инструментов словно бы расширился до 200 и каждый требовалось согласовать с общей гармонией.

Как пилот командного модуля, Эл основное время проводил в Дауни, готовясь к той сложной части полета, которую ему предстояло выполнять в одиночку на окололунной орбите, пока мы с Джимом будем заниматься трехдневными исследования на поверхности. Еще ни один американец не проводил так много времени в космосе один, да еще в таком сложном космическом корабле. Элу придется самостоятельно выполнять все маневры, которые выполняет экипаж из трех человек.

Пока Эл был в Калифорнии, мы с Джимом в основном проводили время на Лонг-Айленде, где корпорация Grumman собирала и испытывала наш улучшенный лунный модуль, а еще на мысе Кеннеди или в Хьюстоне. Мы прогоняли все сложные и трудоемкие имитации, стараясь проработать все, с чем могли столкнуться при посадке и наших длительных походах по Луне. Стратегия заключалась в том, чтобы отработать сценарий для каждой возможной аварии. Как оказалось, мы могли столкнуться как минимум с одной аварийной комбинацией, которую даже NASA не предвидело.

Вновь мне пришлось «наслаждаться» полетами на «Рвотной комете» KC-135, в которой я интенсивно тренировался перед полетом на «Джемини-8»; тогда Дик Гордон был моим дублером, и он же оказался дублером теперь, на «Аполлоне-15». На тренировках мы с Диком вместе с Джимом и его дублером Джеком Шмиттом регулярно ездили на авиабазу ВВС Эллингтон в Хьюстоне или авиабазу ВВС Патрик на мысе Кеннеди, откуда начинались полеты на KC-135. Самолет переделали так, чтобы отрабатывать задачи, которые нам предстояло выполнять в невесомости космоса или при пониженной гравитации на Луне. Иногда Эл Уорден тренировался вместе с нами, готовясь к ВКД на обратном пути к Земле.

Пока самолет размером примерно с «Боинг-707» выписывал в небе одну параболу за другой, а внутри него двукратная перегрузка вновь и вновь сменялась невесомостью, как на аттракционе, мы отрабатывали сложные элементы будущей программы. Чтобы подготовить нас с Джимом к обстановке на месте, сделали макет переднего люка и площадки перед входом в лунный модуль, жестко закрепив его внутри опустошенного фюзеляжа, и мы практиковались входить в него и выходить обратно в скафандрах. Другой макет изображал секцию с сиденьями лунного ровера и прикручивался болтами в другой части фюзеляжа – на нем мы отрабатывали движения на сиденьях, вновь в скафандрах.

Было крайне непросто имитировать эти маневры, притом что действовать мы могли только в те краткие периоды, когда в самолете была невесомость или одна шестая от земного притяжения. В длинном самолетном брюхе звучала громкая сирена, отмечающая начало и конец каждого такого периода. Невесомость длилась лишь 15–20 секунд, когда самолет проходил вершину параболы. Одну шестую от земного притяжения мы испытывали примерно столько же, но когда KC-135 летел по другой траектории. Как только раздавалась сирена, мы начинали выполнять ту часть, которую могли завершить за эти 15–20 секунд, например, залезали в ровер и крепили ремни безопасности. Снова звучала сирена, предупреждавшая: период уменьшенной в шесть раз силы притяжения заканчивается – ждите следующий, чтобы продолжить или повторить упражнение. Если самолет пикировал, то сирена раздавалась снова, когда пилот брал штурвал на себя, выводя машину из пике, и предупреждала: сейчас начнутся перегрузки, равные двойному притяжению Земли. Это делалось затем, чтобы мы успели занять безопасную позицию и не покалечились, когда самолет перейдет в горизонт и вновь станет набирать высоту.

Кроме инженеров из нашей команды поддержки летных экипажей вместе с нами на тренировки летала пара специалистов по безопасности, которые следили за положением наших тел и помогали нам расположиться удобнее, если казалось, что мы при возникновении силы притяжения можем пораниться. Я никогда во время тренировок не бился, меня не тошнило, но часто зеленели лицом ребята, которые летали с нами, например, журналисты, которым разрешали иногда снимать тренировки. Тех, кому становилось плохо, пристегивали ремнями в задней части самолета, откуда они за нами и наблюдали. Полет мог длиться два часа, и никто не собирался заканчивать его раньше, чтобы сократить мучения представителей прессы. Им просто давали побольше рвотных пакетиков, чтобы они дотянули до конца испытания.

Последний полет на невесомость стал самым длинным. Наверное, мы 130 раз описали тогда параболу. Мы этого не знали, но Эл подстроил все так, что мы установили новый мировой рекорд. Когда самолет приземлился, нас уже ждал фотограф, чтобы в ознаменование этого события сделать снимок всей команды.

Кроме того, на авиабазе ВВС Эллингтон я часами изучал аппарат для отработки посадки на Луну – «летающую кровать», такую же, из которой Нил Армстронг катапультировался незадолго до полета на «Аполлоне-11». В начале программы «Аполлон» таких «летающих кроватей» построили четыре штуки, но на практике они оказались ненадежными и постоянно ломались, поэтому ко времени «Аполлона-15» действующим остался всего один аппарат.

Каждый раз, когда учебный аппарат для посадки на Луну (LLTV) разбивался из-за неисправности, и пилоту приходилось катапультироваться, среди руководства NASA начиналась буря. Многие считали, что несуразные штуки слишком опасны и астронавты чрезмерно рискуют на тренировках. Но я, как и все командиры экспедиций по программе «Аполлон» с посадкой, считал, что мы рискуем куда сильнее, если попытаемся посадить реальный лунный модуль на поверхность Луны без опыта выполнения посадок на LLTV. Конечно, от полетов на нем волосы слегка становились дыбом. Сравнить такой летный опыт просто не с чем, разве что с управлением вертолетом – в чем-то похоже.

Немного времени мы потратили на то, чтобы пройти интенсивный курс пилотирования вертолетов. Мы с Диком Гордоном две недели тренировались в вертолетной школе ВМФ в Пенсаколе, штат Флорида, и было здорово не думать ни о чем, кроме полетов. Чтобы не терять навык после окончания курса, мы летали на вертолетах NASA на базе Эллингтон, и часто по субботам я улетал тренировать взлеты и посадки в окрестностях лагуны Клир-Лейк.

Но именно LLTV лучше всего позволял освоить координированный полет, используя управление обеими руками, чтобы контролировать координатные перемещения лунного модуля (вперед-назад, вверх-вниз и влево-вправо). Пилот самолета имеет дело лишь с четырьмя степенями свободы: самолет может лететь только вперед, хотя способен крениться, наклоняться и уклоняться. Вертолет, как и LLTV, располагает шестью степенями свободы: вперед-назад, вверх-вниз и влево-вправо; но на вертолете все равно проще летать, чем на LLTV, потому что нет ракетного двигателя переменной тяги, как у «летающей кровати», который нам следовало использовать, чтобы безопасно сесть примерно со 150 метров. Одна неприятная особенность LLTV, вызывавшая много проблем, заключалась в использовании перекиси водорода в ракетных двигателях ориентации. Когда в Хьюстоне стояла влажная погода, выхлоп этих двигателей создавал густые облака пара, которые время от времени полностью перекрывали пилоту видимость. Но возможность таких тренировок была неоценима, и я летал на LLTV два-три раза в месяц по мере приближения даты запуска.

Другие важные тренировки – интенсивная подготовка к геологическим изысканиям, то есть к полевой работе геолога. Мне очень нравились подобные занятия. Я любил походы. Они позволяли оторваться от тренажеров, симуляторов и прочего железа на целых трое суток за каждый выход. И еще после тяжелого дня полевых работ можно было вечером опустошить несколько банок пива.

По вечерам после многих таких походов мы обсуждали, как лучше назвать лунные кратеры и горы, которые мы так упорно изучали. С формальной точки зрения одобрять предложения по наименованию элементов рельефа Луны может только Международный астрономический союз, и, как оказалось, его членам не понравились некоторые выбранные нами имена. Например, оттуда нам прислали длинное, очень серьезное письмо, в котором изложили причины своего несогласия с именем кратера Безымянный: «Нельзя так назвать кратер. Это просто противоречит логике».

Но именно те имена, которые выбрали мы, и прижились, и их стали использовать все геологи и ученые, работающие с нами в NASA. В итоге названия вошли во все официальные документы, что, по сути, перевесило возражения МАС.

Сначала мы плохо понимали, насколько сложной окажется наша геологическая деятельность. Я уже давно интересовался этой наукой: искусство интерпретации истории длительностью в миллионы лет по образцам камня и структурам рельефа стало естественным продолжением моего давнего увлечения историей и археологией. Но оказалось, что некоторым моим коллегам по NASA вовсе не интересно узнавать, чего мы достигли в этом аспекте. Например, мне ни разу не удалось уговорить Дика Слейтона съездить с нами в геологический поход или хотя бы посетить геологическую тренировку. В такие минуты с ним становилось по-настоящему тяжело разговаривать. Он замыкался и отстранялся.

Помню одну встречу с Диком поздно вечером в его кабинете. Я отчаянно настаивал, чтобы мы взяли еще всего один небольшой геологический инструмент – легкие алюминиевые грабли. Дик вообще не хотел меня слышать. Он просто сидел, развалившись в кресле, жевал сигару и буквально упирался рогом, когда я объяснял, что грабли помогут нам подбирать небольшие камни. Точно так же он отверг мою идею взять в полет телеобъектив с высоким разрешением для съемки удаленных геологических объектов, изучить которые вблизи у нас не будет времени.

Я понимал, чего он опасался: дополнительные грузы добавят лунному модулю массы, а модуль и без того был тяжелее всех летавших из-за ровера и всего дополнительного оборудования, которое нам требовалось для более длительного пребывания на Луне. Избыток массы – критическая проблема для любого космического аппарата, и Комиссия конфигурационного контроля NASA внимательно следила, чтобы масса не превышалась. Еще в начале программы «Аполлон» специалистам-техникам пришлось провести ревизию и пересмотреть необходимость каждого предмета на борту. Они пытались убрать любой возможный источник появления даже самой незначительной лишней массы. И они сократили количество пластырей в аптечке. Но я был уверен, что место для двух предметов, на которых я настаивал, найдется. На некоторых фазах полета нам требовалось меньше топлива в баках, чем в предыдущих экспедициях, потому что мы сразу перехватим командный модуль после взлета с Луны, не делая лишний виток по окололунной орбите, как раньше.

Дик в конце концов согласился, но мне все-таки пришлось потратить время, отстаивая позицию в высших инстанциях. Среди верховных руководителей NASA и ведущих инженеров уже вошло в традицию отвергать предложения о расширении научного компонента экспедиций «Аполлонов». Вероятно, они думали: «Видел один камень – видел их все. К черту геологию. Просто наберем камней и полетим домой». Но после того, как была решена титаническая задача по доставке человека на Луну и его благополучному возвращению на Землю, взгляды на науку стали меняться. Я твердо уверен, что во многом это случилось благодаря энтузиазму и блестящим заслугам профессора Ли Сильвера, нашего главного научного ментора, открывшего нам мир геологии.

Ли Сильвер был вдохновенным учителем и прекрасным человеком. Он мог совместить обучение с развлечением. Профессор умел объяснять сложные вещи, заряжая нас энтузиазмом по поводу всего, чего можно достигнуть в геологическом изучении Луны. Ли тесно сотрудничал с начальником нашей геологической научной команды Гордоном Суонном. Они крепко дружили, и с ними обоими складывалось прекрасное сотрудничество. Но именно Ли обычно возглавлял группу геологов, с которыми мы выходили на полевые работы, готовил поездки в области, напоминавшие по геологическому строению то, что может нам встретиться на Луне. Как минимум раз в месяц в ходе нашей двадцатимесячной подготовки Ли и его ребята привозили нас в различные места, где нам приходилось работать все больше.

Мы отправлялись на Гавайи, в Рио-Гранде, пустыню Мохаве, калифорнийские горы Орокопия и исследовали горную цепь Сан-Габриэль. Нас учили внимательно наблюдать и анализировать увиденное. Нам показывали, как отбирать ключевые образцы пород, объяснявшие, как сформировался конкретный участок земной коры. Ведь нам предстояло отыскать такие камни, которые раскроют тайну происхождения нашей космической соседки.

Поначалу мы слабо понимали, чего от нас хотят. Например, когда меня попросили в одну из первых поездок в горный массив Орокопия описать, что я вижу, то я сумел выдать лишь что-то вроде:

– Боже, как много всего на той стороне холма!

Ли Сильвер помог нам начать разговаривать на языке геологов, и скоро это «много всего» мы описывали как гранит, базальт, песчаник или конгломерат, а форму камней – как угловатую, с притупленными углами или округлую. Следуя по длинному пути к месту работ, он мог внезапно заставить нас остановиться на обочине там, где дорога прорезала гору, и потребовать описать слои скальных пород, которые мы видим на обнажении.

Одним из любимых заданий Ли был сбор «комплекта» – набора каменных образцов, показывающих геологические условия и разнообразие участка. Основной и дублирующий экипажи постоянно по-дружески соревновались, поэтому мы с Джимом стремились собрать как можно более впечатляющий «комплект», чтобы обставить Дика Гордона и Джека Шмитта. Джек стал первым профессиональным геологом, отобранным в отряд астронавтов, и его знания и навыки подталкивали нас к тому, чтобы учиться самим. Это означало и то, что они с Диком спаялись в команду, которую непросто обыграть. В путешествии на Гавайи мы с Джимом попали в грозу на одном далеком горном склоне и подошли к нашей геологической задаче с несколько меньшим, чем обычно, энтузиазмом. Ну и, разумеется, пропустили что-то важное. Джек и Дик, наоборот, не пропустили, и потом насмехались над нами, говоря:

– Не думайте, что из-за маленького ледяного дождика можно и сачкануть.

Они подкалывали нас без злобы, но их шутки держали нас в тонусе ничуть не хуже.

Получив достаточно знаний, мы стали проводить пробные геологические траверсы, как если бы находились на поверхности Луны. С собой мы носили рюкзаки похожей формы, оборудованные радиопередатчиками, через которые могли общаться с тренировочным «Центром управления полетами» – одним из геологов, который находился в палатке на другой стороне исследуемой нами горы. Эти упражнения очень помогали нам научиться описывать детали ландшафта для тех, кто не может их наблюдать вместе с нами.

В месяцы, которые мы проводили с нашими менторами-геологами, родилась новая концепция, которую можно было бы называть «планетарная полевая геология». Во многом это скорее искусство, чем наука, потому что работать приходилось в очень отличающихся и более сложных условиях, чем встречают полевые геологи на Земле: враждебных и не прощающих ошибок, при жестких сроках, не позволяющих вернуться еще раз в уже посещенную точку – во всяком случае, за одну человеческую жизнь. Земной полевой геолог может иногда неделями или месяцами в одном месте повторять изыскания, чтобы дополнить или повторно оценить условия находок, а нам приходилось анализировать объекты и оценивать их научную значимость мгновенно, не останавливаясь, чтобы посмаковать значение находок. По сути, оставалось полагаться лишь на интуицию и навыки сбора образцов: на каждый отводилось пять секунд, чтобы его рассмотреть, может быть, десять секунд, чтобы устно описать, после чего требовалось его упаковать в мешок и двигаться дальше.

Ключевым фактором успеха такой выдающейся экспедиции был выбор места, где нам следовало сесть и выполнить исследования. Рассматривалось много хороших посадочных площадок, и у каждой были свои горячие сторонники. В Вашингтоне даже собрали большое совещание, чтобы решить этот вопрос. Выбор свелся к двум точкам: одна – Холмы Мариус, другая известна как Борозда Хэдли.

Борозда Хэдли – длинная впадина глубиной 300 и шириной 1400 метров на берегу одного из лунных морей – Моря Дождей. Находится каньон рядом с одной из самых величественных горных цепей на Луне – Апеннинами, насчет которой считалось, что здесь можно отыскать остатки изначальной коры древней Луны.

Как командира экспедиции меня тоже пригласили на эту встречу. Сторонники высадки в каждой из двух точек представили доводы в пользу обоих вариантов, после этого начались горячие дебаты, а в конце спросили, что думаю я.

Более захватывающим местом, по моему мнению, можно считать Борозду Хэдли: получится сделать больше разных находок. Дух исследователя и первооткрывателя неуловимо манит в особые места, и я чувствовал, что Хэдли – одно из них. И местность там выглядела захватывающе, и, как правило, если что-то выглядит здорово, то это и есть здорово.

Решение висело на волоске. Но все-таки под конец совещания его приняли: мы прилунимся у Борозды Хэдли. Возможность исследования ее и обширных предгорий Апеннин потрясала перспективами.

Глава 10

По стопам капитана Кука

1971

Полковник Дэвид Скотт

МЫС КЕННЕДИ, ШТАТ ФЛОРИДА

Каждым ранним утром в преддверии запуска «Аполлона-15» я приезжал в опустевший пляжный домик на берегу недалеко от стартового комплекса на мысе Кеннеди. Это старый домик без изысков, и ключи были только у нескольких астронавтов и повара Лу. Обычно Лу завозил сюда запас апельсинового сока, который оставлял в морозилке. Переодевшись и выпив немного сока, я начинал пробежку вдоль пляжа в одиночестве, и лишь несколько морских птиц, круживших над головой, составляли мне компанию.

Часто казалось, что единственными попадавшимися мне признаками жизни были следы гигантских черепах, выползавших на берег в какой-то утренний час до моего появления. Немного позже я узнал, что в КПП неподалеку всегда дежурили один-два охранника, которые присматривали и за мной тоже. На берегу было хорошо, прохладно, дул свежий ветер. Я мог побыть один, в покое и умиротворении.

Далее, когда я садился завтракать и затем возвращался в гостиницу экипажа после пробежки, до самого позднего вечера программа становилась очень насыщенной: тренировки на симуляторах, встречи с руководством, геологические инструктажи, работа над правилами и оперативными инструкциями экспедиции, планом полета, проверка систем корабля. Все стремительно шло к назначенной дате старта 26 июля 1971 года. Времени на передышку не оставалось. На каждом углу кто-нибудь постоянно спрашивал меня:

– Эй, Дэйв, есть минутка?

Но во время утреннего бега у меня появлялась возможность спокойно подумать о полете, оценить масштаб приключения, которое начнется, когда мы отправимся в путь. Иногда я вдохновлялся, читая строки и описания жизни великих первооткрывателей прошлого, например капитана Джеймса Кука. По чистому совпадению 12 июля 1771 года, почти за 200 лет до того, как «Аполлону-15» предстояло подняться в небо штата Флорида, положив начало первой научной экспедиции по изучению Луны, капитан Кук бросил якорь в английской гавани Дил, завершив первую научную морскую экспедицию. Для Кука этот миг завершил его трехлетнее путешествие в южную часть Тихого океана вместе с командой из 70 человек на борту корабля «Индевор»[66]. Воздавая ему почет, мы назвали командный модуль Индевором и, заручившись разрешением Морского музея в Ньюпорте, штат Род-Айленд, взяли в полет небольшой кусок древесины, вырезанный из ахтерштевня корабля Джеймса Кука.

Но меня вдохновлял не один только капитан Кук. 18 месяцами ранее я провел неделю в Антарктиде как представитель делегации NASA: нас отправили, чтобы увидеть, как проводят научные исследования в непригодных для жизни условиях там, где пролегал передний край для путешественников и первооткрывателей. Эта поездка не была частью тренировки; я приехал туда исключительно для того, чтобы смотреть и наблюдать. С собой я взял захватывающую книгу, описывающую гонку к Южному полюсу британского исследователя Антарктики капитана Роберта Фолкона Скотта и его конкурента из Норвегии Руаля Амундсена в самом начале XX века. Они полагались на крошечные команды из людей и ездовых собак, и как же это контрастировало с технической гениальностью и 400 000 одаренных сотрудников, работавших на успех программы «Аполлон».

Амундсен и Скотт долгие месяцы находились далеко от цивилизации, сражаясь с неизвестностью, мы же почти все время будем на связи с Хьюстоном. Хотя отчасти эхо того уединения отзовется и для нас, например в физической изоляции, когда мы удалимся на 400 000 километров от дома и окажемся на Луне.

Мало какие места на Земле могут внутренне подготовить вас к жизни на лунном шаре, но неделя, которую мы провели в Антарктиде в январе 1970 года, вероятно, стала лучшим подобием тех трудностей, с которыми мне предстояло столкнуться. Отраженный льдом солнечный свет, льющийся день и ночь во время южного полярного дня, походил на солнечное сияние, затапливающее поверхность Луны. Тяжесть, с которой дается ходьба на любое расстояние в Антарктиде, тоже напоминает ограничения, которые мы испытаем, передвигаясь по Луне.

Краткий визит на ледяной континент заставил меня еще больше восхищаться наукой. Я своими глазами видел увлеченность, с которой геологи и палеонтологи работали над обоснованием теории континентального дрейфа и тектоники плит во временном летнем лагере на леднике Бирдмор, и это потрясло меня. Энтузиазм, который рвался из ученых, когда они нашли четкий отпечаток листа растения из Африки на метаморфизированном сланце, подтверждающий их теорию, был подобен эпидемии. И хотя ни Эл Уорден, ни Джим Ирвин не смогли тогда поехать в Антарктиду, они полностью разделяли мой восторг по поводу нашей амбициозной научной программы.

Я, Джим и Эл должны были отправиться в полет как первый экипаж «Аполлона», составленный полностью из пилотов Военно-воздушных сил США, поэтому мы назвали лунный модуль «Сокол» в честь официального талисмана Академии ВВС США. Лучшей команды я не мог и желать. Мы крепко сработались еще в качестве дублеров для «Аполлона-12». Нет никого другого, с кем я хотел бы провести время на Луне, кроме Джима Ирвина. Это был очень умный парень – молчаливый, но постоянно начеку. Он неизменно показывал приятный характер, часто подавал отличные идеи, и с ним было легко работать. Эл прекрасно подходил нам обоим. Он обладал довольно независимым нравом. А каким же еще? Ведь ему придется самостоятельно выполнять все операции с командным модулем и самому вести научные эксперименты и измерения, когда он останется в командном модуле один, без Джима и меня. Мы трое отлично работали и с нашей командой дублеров – Диком Гордоном, Джеком Шмиттом и Вэнсом Брандом.

В последний предполетный период дела шли у нас хорошо, хотя необходимость неустанно участвовать в бесконечной череде тренировок грозила расплатой. Как-то утром Ирвин пришел ко мне, чтобы обсудить напряжение в его семье, которое возникает из-за чрезмерно долгого отсутствия Джима. К счастью, Джим и его жена Мэри сумели найти способ примириться с обстоятельствами. Элу же не так повезло.

Еще пару месяцев назад он начал спрашивать у меня совета по поводу проблемы с браком.

– Просто ничего не получается, – говорил он. – Но я не хочу сделать ничего такого, что поставит под удар мое участие в экспедиции.

Тогда считалось, что, если ты не такой весь из себя американский парень с идеальными семейными отношениями, тебе нечего делать в космосе. Те астронавты, кто испытывал проблемы с супругами, не спешили разводиться, хотя некоторые из уже летавших в космос пережили развод после полетов.

Я стал спрашивать совета у Дика.

– Если кто-то хорошо делает свое дело, то это все, что имеет значение, – сказал он.

Эл работал прекрасно, и, увы, они с женой развелись еще до полета.

Поскольку моя Лартон была из семьи военных, она лучше понимала, какого напряжения требует служба не только от нас самих, но и от наших семей. Для нее это было нормально. Она даже записалась на курс введения в геологию в Университете Хьюстона, чтобы поддерживать разговор с геологами, которые иногда останавливались у нас дома на ужин. Что до меня, то я не так уж много времени проводил вне дома по сравнению с офицерами флота, которые надолго уходят в плавание. Случалось, что я не мог увидеть детей после школы. Трейси уже исполнилось девять, и она очень увлеклась балетом. Дуг отметил седьмой день рождения и играл в детской футбольной лиге. Но еще он формировался и как увлеченный пловец, потому что я плавал вместе с ним по выходным. Кроме того, дети пылали восторгом и гордостью по поводу «папиного большого приключения».

За несколько недель до старта Джима, Эла и меня закрыли на карантин, чтобы мы не заразились чем-либо и не заболели. Это могло задержать экспедицию. Технически карантин назывался «Программа стабилизации состояния здоровья летного экипажа». По сути, мы жили по ту сторону широких стеклянных стен, возведенных в жилых и тренажерных помещениях на мысе. Тем не менее мы по-прежнему контактировали со всеми участниками группы поддержки и некоторыми руководителями из NASA, которые проходили ежедневную медпроверку и носили специальные бейджи, подтверждающие разрешение на доступ в закрытые зоны.

Но с семьями мы смогли увидеться только сквозь стеклянное окно в конференц-зале в нашем общежитии, когда они приехали проводить нас перед пуском. Потом их ждал большой банкет по случаю наших проводов. Естественно, нас там не было, но родные рассказали, что было здорово. Мой брат приехал проводить меня вместе со своей семьей. Семьи Эла и Джима и их друзья – все побывали здесь, и вдобавок много сотрудников NASA. Всех детей отправили купаться на пляж.

День старта приближался, не было никаких внезапных сбоев или проблем со здоровьем, как перед «Аполлоном-9». Все шло замечательно. Это радовало. Я полностью сосредоточился на текущих задачах. Мы словно долго тренировались, готовясь к большому спортивному соревнованию: выходить на пик раньше времени тоже было нельзя. Но я знал, что у нас все точно выверено. Все случится и сложится именно тогда, когда надо. Вновь и вновь мы прорабатывали каждый этап до малейших деталей. Ничего не пускали на самотек: именно таков урок, который мы с Нилом усвоили еще на «Джемини-8».

Все полевые тренировки по геологии закончены. Все новейшее оборудование проверено и ожидает запуска на мысе Кеннеди. Мой добрый друг Джерри Гриффин готовится выполнять обязанности основного руководителя полета. Это здорово. Я ему доверял.

Все складывалось правильно. Я несказанно этому радовался. Чувство было такое, словно мы скользим на гребне гигантской волны, катящейся к берегу, а берег – это день старта, и двигает нас мощнейшая, неослабевающая энергия огромной команды.

* * *

Нас разбудил Дик Слейтон в 4 часа 19 минут утра по летнему восточному времени 26 июля. Медики проверили, что мы хорошо отдохнули, и провели краткий медосмотр. После того как наше отличное самочувствие и физическое состояние подтвердилось, мы собрались на традиционный сытный завтрак вместе с членами дублирующего экипажа и команды поддержки. Оттуда мы направились в лабораторию, в которой каждым из нас занялся свой техник, начавший долгий процесс облачения астронавта в скафандр. Что-то в этом, как и раньше – в экспедициях «Джемини-8» и «Аполлон-9», отдаленно напоминало то, как средневековому рыцарю помогали надевать доспехи, но теперь нас облачали в усовершенствованные скафандры ради небывалой цели, которой нам предстояло достичь. Эти скафандры, известные как «блоки индивидуальной мобильности»[67], поистине были творениями технического гения.

На Луне мы с Джимом дополнительно еще оснастим скафандры деталями. Но сейчас на нас троих было почти одинаковое замысловатое облачение; каждую деталь проверяли, а убедившись, что все правильно, добавляли новые элементы. Погружение в современный «доспех» начиналось с надевания того, что мы в шутку называли «друг водителя», памятуя о приспособлении, которое использовали водители трамваев в Сан-Франциско, долго не выходящие из машин. Технически эта штука называлась «устройство сбора урины», а по сути представляла собой пояс с желтым пластиковым пакетом, к которому нас подсоединяли чем-то, похожим на презерватив.

Потом наши тела покрывали сетью биодатчиков, провода от которых шли к биомонитору в виде пояса. Он совмещался с формирователем сигналов для внутришлемных наушников и микрофонов. Далее натягивалось нательное белье с длинными рукавами и штанинами типа кальсон – «костюм постоянного ношения», который, как и все на борту, включая нашу одежду, был огнеупорным, чтобы не повторить трагедию «Аполлона-1». Потом надевался сам скафандр, или гермокостюм, состоявший из внутреннего нейлонового комбинезона, покрытого неопреном, который можно герметично запечатать и снабжать кислородом для поддержания внутреннего давления. Поверх комбинезона надевалась многослойная легкая защитная оболочка, покрываемая так называемой бета-тканью для защиты от ударов микроскопических метеорных тел.

Влезть внутрь такого гермокостюма довольно непросто. Сначала просовывались ноги в отлитые по форме герметичные носки. Сверху надевали желтые защитные сапоги, в которых нам предстояло дойти до пускового комплекса. Потом нижнюю часть костюма застегивали на молнии – вокруг пояса, вверх по груди и позади шеи. Затем нам помогали просунуть руки в рукава, а голову – в металлическое кольцо, к которому прикреплялся шлем. Биодатчики подключали к разъемам самого скафандра. На голову нам надевали бело-коричневые тканевые шапочки, немного похожие на кожаные шлемы пилотов, летавших на самолетах с открытой кабиной. Мы их называли шапочками Снупи. Смешного мультяшного пса Снупи NASA выбрало, чтобы олицетворять тяжелый труд своих работников в Программе популяризации пилотируемых космических полетов. Внутри шапочки крепились пара наушников и два ларингофона около подбородка, и она тоже соединялась с биомонитором. В конце к костюму подсоединяли индивидуально отлитые перчатки и внутренний шлем из пластика-поликарбоната, похожий на пузырь. Все элементы крепились замками.

После этого нас подсоединяли к тестовому стенду, скафандры герметизировали и проверяли на наличие утечек, убеждались, что все биодатчики работают, и наши показатели в норме. У каждого из нас был запасной скафандр на случай, если при этом долгом облачении выявится неисправность. Однако взять запасные скафандры в полет мы не могли – просто не хватало места в корабле и резерва по массе. В самом полете мы герметизировали скафандры, только когда работали за пределами корабля, или если бы кабина «Аполлона» внезапно лишилась атмосферы. При взлете и посадке гермокостюмы были гибкими. Но даже надутыми они были куда удобнее, чем те, в которых я и Нил Армстронг летали на «Джемини-8», потому что теперь они сгибались в плечах, локтях, запястьях, коленях и лодыжках, а не сопротивлялись сгибанию, когда человек внутри скафандра двигается, стараясь распрямиться в первоначальную форму, как в прежних моделях.

После этой долгой «проверки целостности гермокостюма» мы наконец присели на удобный кожаный диван, ожидая сигнала, который позовет нас к стартовой площадке. Наступала передышка после тяжелого облачения в скафандр, и многие парни, в том числе я, пользовались ею, чтобы подремать. Совсем незадолго до рассвета раздался заветный сигнал. Мы вышли и сели в автобус, отправлявшийся к стартовой площадке A пускового комплекса № 39.

Заря разгоралась и переходила в наполненное светом утро. По небу плыли лишь отдельные облачка, а ветер у земли дул со скоростью четыре с половиной метра в секунду. Условия для пуска, назначенного на 9 часов и 34 минуты утра, были идеальными. И вновь на вершине башни обслуживания в Белой комнате нас ждал Гюнтер Вендт. Там находился и дублер Эла Вэнс Бранд. Он уже установил все внутрикабинные переключатели командного модуля в правильные предстартовые положения: мы, сидя пристегнутыми в креслах, не дотянулись бы до них. Кроме того, он помог нам устроиться на местах. За 2 часа и 40 минут до пуска сначала я, затем Джим и наконец Эл сели в тесный командный модуль космического корабля «Аполлон-15», который возвышался на верхней части ракеты-носителя «Сатурн-5».

Все прошедшие сутки свыше 2700 тонн топливных компонентов, в том числе жидкого кислорода и водорода, закачивали в баки ракеты-носителя. Начались два часа, в течение которых мы сидели на огромной массе взрывчатки и все проверяли вместе с центром управления пуском. Если бы случилось преждевременное зажигание двигателей, «Сатурн-5» взорвался бы на старте и, по общему мнению, пожары пылали бы еще несколько дней. Спасатели имели бы лишь ничтожный шанс добраться до людей в Белой комнате, поэтому на случай подобного «конца света» предусмотрели особый резервный сценарий.

Рядом с лифтом, который поднял нас на вершину башни обслуживания, находилось особое приспособление для скоростного спуска: оно могло быстро рухнуть в большую трубу, уходящую в глубокий подземный бункер, стенки которого выложены мягкой резиной, чтобы смягчить удар от стремительного падения. В бункере приготовили достаточно еды и других припасов, чтобы экипаж «Аполлона» и команда Белой комнаты могли жить целый месяц, если бы огненный ад на поверхности бушевал и доступу внутрь мешали бы тонны обломков рухнувших конструкций.

Но обратный отсчет продолжался, и мы не думали о подобном сценарии. За 15 минут до пуска ракеты корабль «Аполлон-15» перевели на полное автономное электропитание. Мы почувствовали легкий толчок, когда отошла огромная стрела, по которой мы прошли к блестящему космическому кораблю. Сквозь маленький иллюминатор в середине кабины, который закрывала стрела, пробился яркий солнечный луч. «Вот оно, – подумал я. – Теперь мы в пути».

За три минуты до старта руководитель пусковых операций Пол Доннелли прислал нам пожелание: «С Богом!» Мы, поблагодарив его, затянули ремни в ожидании взлета.

За 8,9 секунды до старта оглушительный грохот сотряс башню обслуживания, когда в пяти гигантских двигателях первой ступени ракеты «Сатурн-5», способных развить 3500 тонн – сил тяги, прошло зажигание.

– Три, два, один… Тяга всех двигателей в норме… Пуск… Взлет.

Свет, льющийся через иллюминатор входного люка, заставил меня прикрыть глаза, чтобы видеть панели инструментов. Но, кажется, при запуске на «Аполлоне-15» рокот в кабине стоял не такой громкий, как на «Аполлоне-9». Я достаточно отчетливо слышал переговоры с Центром управления. В первую секунду или около того тряска и вибрация были сильнее, чем я ожидал, но, как только ракета миновала башню обслуживания, полет выровнялся. Когда башня осталась позади, управление передали от ЦУПа на мысе ЦУПу в Хьюстоне.

– Часы запущены, – проинформировал я Хьюстон, подтверждая, что начал работу таймер на главной приборной панели, по которому отмечалась каждая секунда полета после того, как мы покинули Землю.

Я забыл обо всем. Все каналы восприятия, кроме зрения, подчинились одной задаче. Я полностью сконцентрировался на словах Джима, Эла и ЦУПа о состоянии корабля и «Сатурна-5». Именно мне пришлось бы решать, прерывать ли полет, если возникнут признаки серьезной проблемы. С первой секунды мой взгляд был прикован к особой зоне на панели. В ней находились критически важные приборы: «восьмерка», показывающая ориентацию или пространственное положение корабля, восемь оранжевых лампочек и одна красная, которые показывали состояние двигателей «Сатурна-5», измерители динамического давления и давления в камерах двигателя носителя и еще большая красная лампа «Прерывание полета».

На разные критические фазы при подъеме имелись разные варианты прерывания полета, если бы авария случилась на самом корабле или на ракете, пожиравшей в секунду 15 тонн топлива за нашими спинами. Во всей экспедиции это был один из самых рискованных этапов, причем подготовку к нему сопровождали самые большие трудности. На симуляторе «срезалось» больше экипажей, чем при любых других тренировках. Требовалось решать за долю секунды и действовать на рефлексах в условиях, которые крайне трудно воспроизвести на тренажере.

Мало кто знал, что при отказе системы наведения можно было «рулить» «Сатурном-5» с помощью системы управления космического корабля – либо через компьютер, либо «джойстиком» в моей правой руке. Я мог бы управлять полетом ракеты на любом этапе работы ее трех ступеней. Ручное управление активизировалось поворотом Т-образной рукоятки в моей левой руке по часовой стрелке на 45 градусов. После этого «Сатурн» слушался сигналов из командного модуля, а я бы направлял полет всех блоков, ориентируясь по приборной панели, особенно по «восьмерке», и следуя траектории, которая рассчитывалась по предстартовой информации и компьютерным данным. Такую методику много раз отрабатывали на имитационных тренировках, но ни разу не использовали на практике в полетах «Аполлонов».

Если же ситуация окажется серьезнее, я мог прервать полет. Для принятия такого решения требовалось два независимых признака. Но все, что нужно для запуска механизмов прерывания полета, – это лишь повернуть T-образную рукоятку на 45 градусов против часовой стрелки. Я не имел права на ошибку: если оплошаю и случайно пошевелю устройство, экспедиция обернется катастрофой. И время для принятия решения могло длиться меньше секунды.

Первая фаза, когда можно досрочно прекратить полет, продолжалась, пока «Сатурн-5» поднимался до трех километров всего за 42 секунды. Космический корабль отделялся от ракеты-носителя, и активировалась система аварийного спасения на мачте на переднем конце корабля. Твердотопливная спасательная ракета отделялась вскоре после начального разделения, а корабль затем опускался на парашютах и нормально приводнялся. Вторая фаза начиналась, когда заканчивалась первая, и длилась до отметки чуть больше минуты от старта, когда мы достигали высоты почти в 30 километров. В эти отчаянные секунды Эл и Джим непрерывно отчитывались о состоянии систем, тем же занимался ЦУП. Когда мы преодолели тридцатикилометровую отметку, признаки аварии не появились. Три варианта прерывания полета предусматривались до тех пор, пока мы не выходили на орбиту.

– Окей. Здесь, наверху, все хорошо, – проинформировал я Хьюстон.

Менее чем через две минуты мы приближались к высоте 70 километров, оказываясь уже вне плотных слоев атмосферы; двигатели первой ступени «Сатурна-5» отключались, начинала работать вторая, а после нее наступал черед третьей. Через 11,5 минут полета (на высоте 175 километров) третья ступень ракеты-носителя погасила двигатель, и мы вошли в долгий период невесомости. Выйдя на орбиту «вниз головой», мы впервые увидели Землю из космоса. Однако теперь было куда меньше времени, чем в два моих предыдущих полета по околоземной орбите, чтобы насладиться невероятным зрелищем. Мы всего раз облетели Землю по орбите, а потом снова включили двигатель третьей ступени, чтобы корабль покинул околоземную орбиту и взял курс на Луну. Так мы увеличили скорость до 11,17 километра в секунду и промчались сквозь радиационные пояса Ван Аллена меньше чем за 15 минут, снизив время воздействия на нас радиации. Эти пояса, простирающиеся в пространстве от высоты 3000 километров 700 метров над земным экватором до более чем 15 000 километров, состоят из частиц, сильно заряженных энергией солнечного ветра и остающихся в ловушке магнитного поля Земли. Теперь нам предстояло преодолеть в свободном полете по лунной перелетной траектории три дня пути, пока не достигнем точки вблизи Луны, где включим маршевый двигатель и перейдем на окололунную орбиту.

После вывода лунного модуля из «гаража» через три с половиной часа после старта, связка из лунного и командного модулей отделилась от израсходованной ступени ракеты-носителя. Она продолжила лететь по прежней траектории, пока на высокой скорости не врезалась в Луну между кратерами Коперник и Птолемей[68].

Оставшиеся несколько часов первых суток и большую часть вторых мы проводили научные эксперименты. Возможно, самым странным был такой: в каждый из трех первых дней мы втроем – Джим, Эл и я – садились с повязками на глазах, чтобы следить за возникновением необычного явления – периодически видимых вспышек, которые, кажется, появляются, когда мозг реагирует на проходящие сквозь него космические лучи; эти вспышки наблюдали предыдущие экипажи «Аполлонов» по пути к Луне. Минуты, пока мы сидели с завязанными глазами и комментировали появление вспышек, пожалуй, стали самыми веселыми в полете. Хотя записи первого нашего такого эксперимента совершенно необъяснимо потом потерялись.

В первые два дня единственной настоящей проблемой оказался внештатно включавшийся индикатор набора скорости, который врал, будто бы срабатывает главный маршевый двигатель корабля. Мы тщательно разобрали причины ситуации вместе со специалистами Центра управления полетами и решили, что такое возможно из-за опасного короткого замыкания. Если бы двигатель заработал из-за этого, корабль зашвырнуло бы на неизвестную траекторию или двигатель бы не сработал в нужный момент.

Определить точное место замыкания оказалось совсем непросто. Потребовалось активно координировать действия всех троих членов экипажа и операторами ЦУПа. Там, разумеется, были максимально точные схемы всего оборудования, но с собой у нас имелись только упрощенные. Нам пришлось шаг за шагом следовать инструкциям, которые разрабатывали наземные службы, устанавливая нужные переключатели в нужные положения или включая и выключая предохранители-автоматы, внимательно следя за эффектом наших действий.

Основные предохранители находились там, куда удобнее всего дотягиваться с правого сиденья, поэтому координировать поиск неисправности выпало Джиму. Интерьер кабины делился на три части. Ближайшая к командиру, левая секция состояла в основном из рычагов управления и приборов, позволявших ориентировать корабль и выполнять другие маневры, требующие включения и выключения двигателей. Приборы и дисплеи напротив центральной секции в основном относились к оборудованию и навигации и наведению полета. В дополнительном свободном месте под центральным сиденьем – нижнем отсеке оборудования имелись секстант и телескоп, которые тоже пригождались для штурманских задач. Правую секцию окружали переключатели, управлявшие системами электропитания, жизнеобеспечения и связи.

На раннем этапе программы корабль «Аполлон» задумывали как пригодный для обслуживания в полете. По изначальному замыслу экипаж брал бы с собой инструменты и запчасти и специально тренировался бы в ремонте. Но по мере развития проекта стало ясно, что это непрактично из-за дополнительной массы. Вместо этого решили делать все системы настолько надежными, чтобы они обходились без ремонта. В итоге все электрические цепи в корабле герметично запечатали, и экипаж не мог что-либо в них настроить или поменять.

Тем не менее, очень внимательно следуя инструкциям, мы все-таки обнаружили короткое замыкание в механизме выключателя главного двигателя. Проблему устранили, электрически изолировав выключатель и убрав его из цепи.

К концу второго дня возникли трудности посерьезнее. С первой столкнулись мы с Джимом, когда вошли в лунный модуль, чтобы запитать электричеством его системы и проверить их работу. Сразу же, проникнув в модуль, мы увидели осколки стекла, плавающие по пространству тесной капсулы, которой предстояло трое суток служить нам домом на Луне. Скоро мы выяснили, что разбилось внешнее стеклянное покрытие одного из приборов. Хотя это вроде бы не сказалось на его работе, и внутренняя стеклянная пластинка прибора осталась целой, осколки угрожали нам самим – мы могли вдохнуть мелкие фрагменты или проглотить их с пищей. Но неприятность оказалось несложно устранить. Большую часть летавших осколков засосало в фильтры системы жизнеобеспечения, откуда мы их извлекли клейкой лентой.

Вторая проблема проявилась еще через сутки и могла стать угрозой повесомей и даже привести к отмене высадки на Луну и досрочному прекращению полета, если бы не удалось своевременно с ней совладать.

На отметке 61 час и 12 минут от начала полета, когда я рутинно хлорировал запас воды, мы заметили водяные капли, плавающие по кабине.

– Эй, Хьюстон, говорит Пятнадцатый, – вызвал я по радио ЦУП.

– Слушаю вас, Пятнадцатый, – отозвался Карл Хенайз с поста кэпкома.

– Думаю, вам стоит кое на что поскорее взглянуть. Возможно, у вас появятся идеи, что делать, – начал я тревожно, вкратце объяснив суть проблемы. – Кажется, у нас накапливается вода в кабине прямо сейчас.

Мы понятия не имели, откуда она могла взяться, хотя Эл уже втиснулся в нижний отсек оборудования, пытаясь определить источник утечки. Но ответ специалистов из Хьюстона лишь доказал, как трудно жителю Земли осознать происходящее в невесомости.

– Можете ли сказать, сколько капель в секунду стекает? – спросил Карл.

Вода не стекает каплями в невесомости, а просто собирается на поверхностях в сгустки, пока их растущая масса не становится такой, чтобы оторвать и отправить их в свободный полет. Из-за этого очень трудно установить источник течи. Это становилось большой проблемой и могло серьезно угрожать безопасности, если бы вода проникла в закрытую систему электропроводки. Большинство бортовых систем охлаждалось водным раствором этиленгликоля, и потеря воды могла серьезно затруднить их работу. Разумеется, воду мы применяли и для питья и приготовления пищи. Если не справиться с этим, мы не сядем на Луну. Все, что нам оставалось делать, пока Хьюстон думал – впитывать накапливающиеся водяные шарики полотенцами.

Канал связи между нами и ЦУПом в этот напряженный миг пролегал через станцию Ханисакл-Крик в Австралии (кто-то из тех мест потом сказал нам, что на корабле капитана Кука «Индевор» тоже образовалась течь по пути в Австралию). Несмотря на небольшую задержку в связи, Хьюстону потребовалось лишь шесть минут, чтобы разработать инструкции, которые, как они надеялись, решат проблему. Но ничего не получилось. Вода прибывала с той же скоростью. Примерно через 15 минут после того, как я заметил утечку, из Хьюстона предложили очередное решение: подтянуть уплотнитель в системе хлорирования воды, которая, как они считали, и дала течь.

– Окей, Хьюстон. Кажется, получилось… Вы здорово придумали, потому что у нас уже начинался небольшой потоп, – в конце концов доложил я с огромным облегчением.

К счастью, специалист по электрическим системам, системам жизнеобеспечения и связи написал инструкции на случай обнаружения похожей утечки перед стартом. Позже я узнал, что техник на мысе Кеннеди в ту ночь ехал на автомобиле домой, когда по радио услышал, что на корабле возникла эта проблема. Он остановился, нашел телефон и позвонил в Центр управления, чтобы рассказать, как обнаружил утечку в одном из клапанов системы хлорирования воды перед стартом и придумывал методику для ее предотвращения. Именно ее нам и передали в космос по каналу связи, что, на мой взгляд, отлично иллюстрирует, с какой сознательностью и увлеченностью работал в программе «Аполлон» каждый участник.

Наконец-то у нас все вроде бы наладилось. Нам оставалось лишь прицепить использованные полотенца, чтобы просушить. Следующие несколько часов наш корабль походил на прачечную, потому что мы развесили полотенца по соединительному туннелю между лунным и командным модулем. Теперь пришло время поспать: на следующий день планировался выход на окололунную орбиту, и работы предстояло много. Нам требовалось как следует отдохнуть.

Утром следующих, четвертых суток – через 70 часов после старта – раздался вызов-«будильник» по радио:

– С добрым утром, Дэйв. Пора взойти на небо и сиять.

Именно в этот день нам предстояло пройти перед западным, передним по орбите, лимбом Луны, уйдя с видимой стороны на обратную. Выходя на окололунную орбиту на расстоянии 110 километров от поверхности небесного тела в 78 часов и 22 минуты полетного времени, мы почти на полчаса утратили связь с Землей. Поскольку в первой половине нашей начальной орбиты мы находились в тени Луны, то единственное, что ее выдавало – отсутствие звезд в огромном куске пространства, который она занимала.

Зато потом мы получили свое сторицей. Пройдя над терминатором – линией, отделяющей ту часть лунного шара, которая освещена Солнцем, от темной, – будучи над обратной стороной Луны, мы ворвались в наполненное светом пространство и впервые увидели вблизи и ярко освещенной ту часть нашего спутника, которую обычно никто не видит. Обратная сторона весьма отличается от видимой. На ней меньше гигантских кратеров с темным дном и больше округлых топографических элементов. Вид открылся великолепный.

В 78 часов и 56 минут полетного времени мы появились из-за восточного лимба Луны и увидели родную планету прямо по курсу. Этот вид тоже потрясал: мы поразились, глядя с окололунной орбиты на Землю, как же далеко от нее мы забрались. После этого мы возобновили связь с Центром управления полетами.

– Добрый день, Хьюстон, докладываю: Индевор на посту… и вид фантастический! – отчитался я, не в силах передать, что чувствую, глядя с такого расстояния на Землю и – что волновало сильнее – серебристый шар, который ясно и близко виднелся в иллюминатор и который мы всю жизнь наблюдаем в ночном небе то растущим из тонкого полумесяца, то идущим на убыль.

– Отличные новости, – ответил Хенайз. – Это романтично, не правда ли?

– О да, абсолютно так, – сказал я. – Говорю вам: это фантастика!

Мы отошли от отрывистого стиля деловых радиограмм и, как позже узнали, кое-кого в ЦУПе этим рассердили. Но корабль летел как положено, и можно ли винить тех, кто пришел в трепет восторга от таких невероятных видов? По мере того как мы двигались по орбите, изменения в освещенности, которые складывались из угла обзора поверхности и угла высоты Солнца над горизонтом, окрашивали лунный пейзаж в целый спектр различных цветов, от серого до золотисто-коричневого, а кратеры и горы рельефно и четко рисовались на фоне равнин. Это незабываемо.

Мы составили рабочее расписание так, чтобы выделить время на получение наслаждения от вида лунного ландшафта, проплывающего под нами. Невозможно было оторвать взгляд. Мы трое сделали тогда много снимков.

За следующие 24 часа мы облетели Луну больше дюжины раз, пока каждый готовился к своей отдельной программе назавтра. В последний раз поспав перед спуском на поверхность, мы облачились в скафандры и начали выравнивать давление между Соколом, нашим лунным модулем, и Индевором – командным модулем. После этого нужного предварительного этапа мы с Джимом перешли на Сокол и привели два корабля в готовность к разделению.

– Следи за домом, Эл… Вернемся через три дня, – сказал я, когда все было готово.

Эл закрыл люк Индевора за нашими спинами, и в 100 часов и 39 минут мы нажали на тумблер, отвечающий за разделение аппаратов. Теперь мы стали сами по себе. Сокол начал отходить от Индевора. Окончательно проверив системы и уточнив траекторию, Хьюстон разрешил приступать к спуску. Мы начали готовиться к включению мощного посадочного двигателя Сокола, который направит нас к поверхности.

Следуя по заданной траектории, мы снова прошли позади Луны до того, как выйти на место посадки у Борозды Хэдли на видимой стороне, поэтому опять потеряли связь с ЦУПом. Там не могли узнать ни о каких проблемах, которые возникли у нас на этом финальном этапе перед началом снижения. И мы не хотели, чтобы о них узнали. Когда появился признак возможной аварии с системой жизнеобеспечения Сокола, то, строго следуя правилам, нам следовало бы прервать посадку.

Неисправность не настолько серьезная, чтобы поставить под удар наши жизни. Но решать мне. Командир – я. Джиму удалось все исправить еще до того, как, двигаясь по орбите, мы вновь оказались над видимой стороной Луны. Выглядело все как сбой: ошибочная индикация опасности потери давления из кабины модуля. Из-за этого спускаться и садиться пришлось бы в тугих надутых скафандрах, что можно было сделать, хотя посадка становилась непростой, а выход из модуля для работы на поверхности очень сильно затруднялся.

Но Хьюстон нас не слышал, поэтому мы с Джимом все обсудили, и я все решил. Если бы проблема осталась, нам пришлось бы «прогнуть» под себя правила, чтобы все равно пойти на посадку. Мы не для того так далеко зашли, чтобы застрять на процедуре, написанной задолго до запуска. Ко времени полета «Аполлона-15» набранный мелким шрифтом том правил распух более чем до 500 страниц, представляя собой нескончаемый список «что, если» и инструкций, как поступать. Выучить их все было невозможно, и как командиру мне приходилось либо обсуждать ситуацию с ЦУПом (что мы всегда делали), либо же, если времени и возможностей не хватало, действовать по сценарию, который командир сочтет самым правильным.

Наш энтузиазм и любопытство по поводу того, что ждало впереди, так сильно владели нами, что мы не могли позволить мелкой проблеме не дать нам добраться до цели. Вид Луны, когда мы спускались к ней, ошеломлял. Впервые увидев вблизи лунные горы, Джим решил разбавить нарастающее напряжение и волнение своим обычным суховатым юмором.

– Если бы сюда накидали немного снега, получился бы отличный горнолыжный курорт, – заявил он.

– Кажется, местами он есть, – ответил я и добавил, посмотрев на горизонт: – А небо черное, как туз пик.

– Не думаю, что тут есть какая-то атмосфера, – сказал Джим, потому что, разумеется, на Луне ее не было. – Я придумал, какую шутку буду рассказывать, – продолжил он, увлекаясь. – Астронавты вернулись с Луны и говорят: «Там отлично, но атмосфера подкачала».

– Классно, – рассмеялся я. – Только прибереги ее, чтобы сказать на поверхности.

* * *

Когда корабль снижался, проходя через распадок в лунной горной цепи, а впереди замаячила наша цель, у меня возникло ирреальное чувство, будто мы медленно парим над горами. Никакие симуляторы не могли воссоздать вид, который расстилался перед нами, когда мы проходили мимо крутых склонов величественных лунных Апеннин. Гипсовая модель лунной поверхности, которую мы использовали на тренировках, была относительно плоской и квадратной: по одной стороне около четырех с половиной метров. Гора Хэдли-Дельта слева по курсу возвышалась на 3350 метров. Мы с Джимом не ожидали, что горные пики встанут слева и справа от нас, но траектория спуска пролегала прямо над горным перевалом. Глядя на это, невольно хотелось поджать ноги, чтобы не задеть подошвами гребень хребта.

Наш спуск на поверхность сильно отличался от тех, что были в предыдущих полетах «Аполлонов». Дело было не только в том, что мы летели на более крупном и тяжелом из-за дополнительного оборудования аппарате, но и точка прилунения располагалась позади гребня Апеннин так, что нам приходилось снижаться под более крутым углом – вдвое круче, чем в предыдущих полетах. И еще вместо того чтобы при спуске ненадолго остановиться на определенной высоте или «сделать ступеньку», которую на финальном заходе на посадку выполняли другие экипажи, я стремился спускаться настолько по прямой, насколько возможно, чтобы сократить расход топлива и выиграть время на то, чтобы зависнуть и тщательнее выбрать точку касания поверхности.

Но управление лунным модулем на посадке очень напоминало бег по скользкому льду, когда приходится огибать углы, при этом трение ужасно слабое и остановиться крайне трудно. Маневрирование в космосе требовало начинать движение задолго до того, как изменить направление или скорость. Лунный модуль удерживался от падения за счет работы посадочного двигателя, который держал его в неподвижном зависании, но если немного наклонить аппарат вперед, то часть мощности двигателя начинает двигать его вперед. А поскольку вокруг нет воздуха, который мог бы за счет трения компенсировать или погасить горизонтальную составляющую скорости, то для замедления скольжения вперед требовалось наклонить лунный модуль назад, чтобы часть энергии двигателя ушла на торможение. Но если при этом мощность затрачивалась на горизонтальное торможение или ускорение, то наклон следовало компенсировать увеличением мощности, иначе корабль терял высоту. То же самое относилось к движению влево или вправо. Этот тонкий и замысловатый балет из перемещений вперед-назад и вправо-влево вместе с дросселированием двигателя не похож ни на один привычный режим полета, поэтому мы и настаивали на том, чтобы как можно больше тренироваться на «летающей кровати».

В начальной фазе спуска лунный модуль находился в наклоненном назад положении с «глядящими вверх» окнами для того, чтобы тяга посадочного двигателя гасила продольную скорость. Но когда высота упала до примерно 1800 метров, я уменьшил тангаж Сокола на 30 градусов, чтобы рассмотреть место, куда вела траектория спуска. Хотя я узнал основные черты ландшафта под нами и впереди нас, ни одна фотография, с которыми мы работали, не передавала детали так хорошо, чтобы подготовить к тому, что увидим в действительности. На самом подробном снимке, который мы видели, можно было разглядеть детали лишь не менее 18 метров.

Вытянув шею, я вперился взглядом в треугольное лобовое стекло, и увиденное меня озадачило. Хотя я видел гигантскую змеящуюся лунную Борозду Хэдли такой же, как и при имитации посадки на тренажерах, ближе находилась россыпь кратеров и деталей рельефа, которую я не помнил по снимкам. Я убедился, что если мы продолжим двигаться по той же траектории, то прилунимся с перелетом и южнее условленной точки. Джим спокойно зачитывал показания приборов, указывая текущую высоту и прогноз расположения точки посадки, а ЦУП подтвердил то, что заподозрил я.

– Сокол, говорит Хьюстон, – объявил кэпком Эд Митчелл. – Считаем, что вы находитесь южнее точки, возможно, на 900 метров.

– Окей, – отозвался я спокойно.

Но я понимал, что это могло серьезно помешать нашим планам по работе на поверхности. Мне следовало скорректировать траекторию снижения, и быстро. Осторожно прощелкав ручным контроллером вперед и направо (всего ровно 18 нажатий), чтобы изменить траекторию движения, я сумел подтолкнуть лунный модуль на верный путь. Это был довольно напряженный миг. Мы с Джимом почти ничего не говорили. Нас полностью поглотила задача. И вот, когда мы находились уже в 15 метрах от поверхности Луны, видимость пропала.

Тяга посадочного двигателя взметнула очень мелкую пыль, покрывающую лунную поверхность, и образовалась плотная туча, полностью перекрывшая видимость. Смотреть сквозь эту тучу – будто сквозь плотный туман. С этой секунды я полагался лишь на приборы. Когда трехметровые зонды-щупы, протянутые вниз от подошв опор лунного модуля, коснутся грунта, я обязан выключить двигатели, потому что иначе рискую серьезно повредить сопло главного двигателя, когда оно коснется поверхности. Если бы оболочка двигателя разорвалась из-за перекрытия среза сопла во время работы жидкостного ракетного двигателя и взрыв повредил наш аппарат, мы бы рисковали провести остаток жизни на Луне. Поэтому, когда менее чем через минуту вспыхнула синяя лампа, сигнализирующая о контакте одного из щупов с грунтом, я тут же надавил на кнопку останова двигателя.

Пыльная дымка рассеялась почти мгновенно, и наш серебристый паукообразный корабль с тяжким стуком остановился. Я точно знал, когда мы ударимся и остановимся, потому что сам управлял полетом и предвидел довольно жесткую посадку из-за дополнительных полутора тонн оборудования, которое мы везли с собой. Но Джима момент касания несколько застал врасплох.

– Контакт! Бам! – воскликнул он. И тут наступила тишина.

Точно через 104 часа, 42 минуты и 29 секунд после того, как мы покинули стартовую площадку на мысе Кеннеди в штате Флорида, наш корабль коснулся поверхности Луны.

– Окей, Хьюстон. Сокол на Равнине Хэдли, – доложил я.

Во фразу я вложил незаметное, но ценное для меня значение, своеобразно отдав честь своей альма-матер: Равниной в Вест-Пойнте называли место, где проводятся парады.

– Так точно, так точно, Сокол, – донесся радостный ответ Эда Митчелла. Мы услышали, как публика в ЦУПе взорвалась аплодисментами.

Сразу же стало понятно, что место, куда мы сели, неровное: лунный модуль наклонился назад на небольшой угол (позже выяснилось, что его задняя опора попала в мелкий кратер). Но расстраиваться было некогда. Мы, подобно сжатой пружине, находились в готовности стартовать без промедления – в течение считаных секунд. Мы учитывали, что, возможно, придется запускать взлетный двигатель и тут же подниматься, если бы поняли, что Сокол получил повреждения. В эти критично важные минуты меня, Джима и персонал ЦУПа полностью поглотила задача следить за всеми параметрами систем корабля и проверять, все ли работает как надо. Мы знали, что Эл тоже с нетерпением ждет новостей об итогах проверки. К этому времени он уже вышел из области прямой видимости и радиосвязи с нами. Впереди его ждали три дня научных экспериментов, и как раз перед нашей посадкой он выполнил довольно замысловатый переход на более высокую орбиту. Если бы нам пришлось взлетать, ему надо было бы готовиться к встрече с Соколом. Сигнал о том, что все в порядке, мы ждали из Хьюстона, и вот он прозвучал.

– Сокол, говорит Хьюстон. Оставайтесь на месте, – донеслось из Центра управления через 77 секунд после прилунения.

Чувство накатило такое, словно мы долго-долго ждали отпуска, и вот он наконец начался. Мы так много и с таким трудом готовились к этому мгновению, и теперь мы с Джимом были именно там, где давно хотели оказаться. Пришло время выглянуть наружу, и я почувствовал себя маленьким мальчиком, который просыпается рождественским утром, зная, что его ждут подарки.

* * *

Каждый экипаж лунной экспедиции до нас очень скоро после посадки выходил работать на поверхность, потому что срок их пребывания на Луне ограничивался сутками с небольшим. Наше же расписание, напротив, составили так, чтобы мы выспались перед началом странствий по лунному рельефу. Я с начала подготовки понимал важность поддержания жизненных циклов организма для того, чтобы в заветные три дня на Луне мы выложились бы по полной. Однако в крови адреналин бурлил так сильно, что немыслимо было просто закрыть шторки и лечь спать.

Хотя Дик Слейтон и другие из руководства NASA сначала не одобряли эту идею, обосновывая свою точку зрения перерасходом запасов кислорода, в конце концов они приняли план, по которому я вскоре после прилунения выполнял получасовую частичную ВКД, чтобы просто «высунуться наружу». Делал я это, взобравшись на кожух взлетного двигателя и открывая верхний люк, – и походил на подводника на рубке субмарины или танкиста, высовывающегося из танка. В мою задачу входило выглянуть наружу и как следует осмотреться. В геологических экспедициях я усвоил, как важна первичная рекогносцировка. Но такую рекогносцировку до меня еще никто не делал.

Через два часа после посадки, плавно сбросив давление в кабине модуля, я надел поверх внутреннего прозрачного шлема внешний защитный шлем-каску, или «лунное экскурсионное забрало-комплект», и взобрался на свой наблюдательный пункт в неуклюжем, но уже герметично запечатанном и наполненном кислородом скафандре. Таща кислородные шланги и связные кабели, я неторопливо поместил локти на обрез люка. Оказалось, мне совсем не сложно держаться на весу при маленькой силе тяготения, и я стал осматриваться. Вот это был вид!

Даже сквозь защитный фильтр, закрывавший стекло шлема, солнечный свет ярко отражался от кристально-отчетливых деталей пейзажа, резко контрастируя с глубокой чернотой неба над ним. Стояло раннее лунное утро, лучи Солнца падали под малым углом, и эффектный ландшафт передо мной исчерчивали протяженные тени. То, что я видел, походило на выставку причудливых снимков великого фотографа Энсела Адамса. В картине не было цвета, зато имелся резкий контраст между ярко освещенной поверхностью и черными тенями на склонах гор и в кратерах, куда не доставали солнечные лучи.

– О Боже, какой вид! – воскликнул я. – Это прекрасно.

Джим подал мне снизу указатель азимута и большую карту для ориентирования, и я стал называть один за другим точные ориентиры нашего положения и делать серию снимков в высоком разрешении, составляющих панораму нашего окружения. Еще вскоре после посадки я посоветовал Хьюстону:

– Скажите геологам в задней комнате приготовиться, потому что у нас для них кое-что замечательное.

Теперь я по-настоящему смотрел на величественный лунный ландшафт, который нам предстояло пересекать, и едва сдерживал восторг, максимально подробно описывая наблюдаемую картину. Я старался не только ради того, кто так много сделал для моей подготовки к экспедиции, профессора Ли Сильвера, но и ради других геологов в спецотделе Центра управления. Я хотел передать хоть часть красоты этого места каждому, кто слушал наши радиопередачи в тот жаркий июльский вечер у нас дома, в Хьюстоне, или же где-либо еще в мире.

– Все элементы рельефа вокруг сглаженные. Вершины гор закругленные. Нигде не видно острых, зазубренных пиков или больших скал и камней. Кажется, вся видимая поверхность гладкая, самые большие фрагменты вижу в кольцевом вале Плутона, – сказал я.

Плутоном назывался один из кратеров, который мы планировали посетить на последний, третий день пребывания здесь. Я описывал изумительный девственно-нетронутый пейзаж еще десять минут.

– Возможность проехать, по всей видимости, хорошая. Поверхность бугристая. Но, полагаю, сможем ехать на ровере по прямой… Думаю, сможем нормально здесь передвигаться, – закончил я.

– Кажется, дело выгорит, дружище, – отозвался Джо Аллен, астронавт, назначенный основным кэпкомом на наши лунные операции.

– Твои полчаса частичной ВКД подходят к концу, – предупредил Джо чуть погодя, давая мне знак, что пора спускаться обратно в модуль и закрывать люк. Я знал, что он прав. Расписание следовало соблюдать. Часы тикали.

– Тут просто столько всего, – ответил я. – Я мог бы рассказывать вам об этом часами.

Было непросто оторваться от великолепного вида, но пришла пора поесть и немного поспать. Ужин состоял из высокоэнергетической и высокоусвояемой концентрированной пищи. Насколько помню, главным блюдом служил томатный суп. В лунном модуле не имелось снабжения горячей водой, в отличие от командного, поэтому на поверхности мы питались лишь холодными закусками и напитками и скоро выяснили, что этой еды нам маловато. Из путешествий по Луне мы возвращались здорово проголодавшимися и порекомендовали брать в будущие экспедиции больше съестных припасов. Но тогда нас это еще слабо волновало. Мы уже готовились лечь спать.

Мы, раздевшись до нательного белья, стали первым лунным экипажем, снявшим скафандры на Луне. В предыдущих полетах период работы на поверхности длился слишком мало, но мы собирались остаться тут надолго и иначе просто не могли.

В первую ночь мы закрыли два треугольных окошка корабля ставнями, чтобы загородиться от яркого солнечного света, и натянули два гамака поперек стесненной кабины размером примерно с четыре телефонные будки. Когда мы пытались спать в этих гамаках на тренировке в имитаторе корабля на мысе, ночь прошла ужасно, но здесь, в условиях малого притяжения, они стали по ощущениям гораздо мягче. Под неумолчную механическую симфонию насосов и вентиляторов модуля мы заткнули уши берушами и заснули в относительном уюте и покое в первую для нас лунную ночь.

– Ну, мы тут устроились. Счастливо до утра, – передал я в Хьюстон.

– Так точно, Дэйв. Спокойной ночи, и не вывалитесь там из гамаков.

* * *

Помимо нетерпения и гордости от перспективы стать седьмым человеком, прошедшим по Луне, я почувствовал еще и огромное облегчение: наконец мы покинем тесноту космического корабля, как только, проснувшись, все приготовим перед тем, как открыть передний люк Сокола и выйти наружу. Уже пять суток подряд мы проводили как экзотические птицы в замысловатой клетке. Нам предстояло расправить крылья и взлететь. Захватывающее чувство.

Хорошо выспавшись, мы проснулись от звука вызова по радио из Хьюстона и по сигналу маленького будильника, который я взял с собой на всякий случай, чтобы исключить случайности. Внутри модуля стояла все та же кромешная темнота, но мы включили в кабине свет и выбрались из гамаков. Я подобрался к окну и поднял заслонку, чтобы впустить утреннее солнце. И – вот те на! – выглянув наружу, еще спросонья (как и все прочие люди где угодно!), я увидел сияющий лунный пейзаж. Да ведь мы же на Луне!

– Джим, – сказал я. – Подними шторки, посмотри наружу – как здорово!

Пришло время шевелиться, но сперва – одолеть длительную процедуру надевания скафандров: не только те замысловатые действия, которые мы и над нами выполняли перед стартом (только теперь уже без посторонней помощи), но и с добавлением множества дополнительных слоев защиты. Первыми шли похожие на подгузник короткие трусы с «другом водителя». Потом надевались биодатчики, но вместо кальсон и кофт мы натянули жизненно необходимый нам костюм жидкостного охлаждения, вязанный из нейлоново-спандексовой пряжи с вплетенной сетью пластиковых трубочек, по которым циркулировала постоянно охлаждаемая вода, чтобы защитить нас от источаемого Солнцем жара. Мы помогли друг другу попасть в гермокостюмы, надеть специальные лунные сапоги на силиконовой подошве и навьючить громоздкие рюкзаки – портативные системы жизнеобеспечения, в которых находились агрегаты для снабжения кислородом и очистки смеси для дыхания, для управления давлением в скафандре и для циркуляции воды в охлаждающей оболочке.

Поверх прозрачных шлемов мы надели и зафиксировали наружные пластиковые оболочки-каски, оснащенные тремя козырьками и внутренним и внешним светофильтрами, защищающими от ультрафиолетовых и инфракрасных лучей. Эти штуки слегка ограничивали боковой обзор, но без них внутренний шлем был бы абсолютно прозрачен. Поверх герметичных литых перчаток мы надели наружные термостойкие. После облачения в скафандры нам требовалось надеть рюкзаки и присоединить идущие от них кислородные, водяные шланги и электрические кабели к костюмам. Потом следовало убедиться, что все работает как надо. Надевание всего этого оборудования было самой трудоемкой частью работы на лунной поверхности: только оно отняло целых два часа.

Но даже теперь выбраться из лунного модуля было вовсе не легкой задачей. Со всем надетым на нас снаряжением мы едва могли протиснуться в передний люк, да еще единственным способом: опустившись на колени и двигаясь ползком задом наперед, пока не окажемся на «крыльце» Сокола. Занимаясь этим нелегким делом и неуклюже продвигаясь вперед с помощью Джима, я едва ли думал о том, что скажу, сделав первый шаг на лунный грунт. Но, миновав обрез люка и почти что скачками двигаясь вниз по перекладинам внешней лестницы модуля, я уже знал, что скажу.

– Сейчас, стоя посреди всех неведомых чудес Хэдли, я как будто понимаю, что в природе есть одна фундаментальная истина.

Я замолчал, пытаясь унять сердце, забившееся от осознания непомерного величия этого мига, к которому я упрямо готовился семь с половиной лет.

– Человек – это разведчик, – я снова сделал паузу. – И сейчас идет разведка в самом полном смысле этого слова.

Немного задержавшись, чтобы отдать должное происходящему, Джим начал выходить из корабля, двигаясь ногами вперед. Ему пришлось сложнее, чем мне, потому что никто его не подталкивал. Через минуты он присоединился ко мне. Мы начали распаковывать и отсоединять оборудование, укрепленное снаружи лунного модуля. Включая и самую важную его часть – хрупкий лунный ровер, сложенный наподобие замысловатого разводного моста так, что его колеса были собраны в одной точке под днищем. Если бы ровер не заработал, мы бы ограничились сулящими куда меньше приключений пешими переходами, к которым, впрочем, мы тоже готовились.

Как только мы освободили ровер, он, наш луномобиль, медленно опустился на грунт. Замечательное произведение инженерного искусства с тяговыми электромоторами, заключенными в ступицу каждого колеса. Зафиксировав штифтами места соединений, я взобрался на сиденье, чтобы опробовать машину. Почти сразу же я понял, что с передними поворотными колесами есть проблема. К счастью, это легко компенсировалось поворотом задних колес, и потом проблемный узел сам заработал нормально. Даже несмотря на это, поездка на ровере оказалась очень тряской. Погрузив в задний контейнер геологическое оборудование, нужное для вылазки первого дня, мы взобрались на сиденья – что было не так уж просто, потому что скафандры нелегко сгибались в сидячее положение, – и запустили двигатели.

Управление ровером больше походило на пилотирование самолета, пусть даже с четырьмя колесами, чем на вождение автомобиля. Вместо рулевой «баранки», которую нам было бы очень трудно хватать в скафандрах, органом управления служил джойстик, укрепленный на консоли между нашими с Джимом сиденьями. Хотя разгонялись мы максимум до 11–13 километров час, из-за уменьшенной силы тяжести и очень неровной поверхности то одно, то другое из установленных на независимой подвеске колес отрывалось от грунта, когда мы попадали на неоднородный участок. Ни в одном месте поверхность Луны не была абсолютно плоской и ровной. Она вся состояла из хаотично перемешанных бугров, усеянных разнообразнейшими большими и маленькими кратерами; в некоторых из них еще и валялись обломки.

Маневрирование вокруг крупных кратеров и продвижение по смешению округлых кочек то с мелко, то с крупно размолотым лунным грунтом требовало высокой концентрации. Ехать навстречу Солнцу было сложнее всего, потому что его сияние «затапливало» детали поверхности и препятствия. И хотя ровер мог развернуться на пятачке и располагал хорошей силой сцепления с грунтом и мощностью двигателей, его сетчатые колеса вздымали здоровенные петушиные хвосты из пыли, от которых нас спасали лишь широкие крылья. Все вместе превращало поездку во что-то среднее между скачкой на необъезженном мустанге и плаванием на маленькой лодке во время шторма.

– Вот это настоящий рок-н-ролл, а не езда. Держись, – сказал я Джиму, когда наш аппарат помчался на юго-запад к нашим первым пунктам назначения: кратеру Элбоу и северо-восточной кромки кратера Святой Георгий на нижней части склона горы Хэдли-Дельта.

Впечатляющий лунный ландшафт слегка напоминал мне укрытые толстым снегом холмы на Земле. После остановки ровера все, что мы делали, начинала снимать цветная телевизионная камера, установленная на нем спереди. Цветное телевидение оказалось с нами на Луне впервые, и трансляция с камеры шла по каналам новостей во всем мире, не говоря уже, конечно, о том, что она позволяла ученым в оперативном штабе наблюдать за нашими успехами.

Каждая из точек, где мы останавливались за три дня лунных походов, заранее выбиралась так, чтобы изучить на месте отличающиеся друг от друга аспекты сложной лунной геологии, которая сама по себе еще оставалась загадкой. Наивысшей целью для нас был шанс пролить свет на происхождение нашей ближайшей соседки по Галактике. Этот вопрос уже долго тревожил умы ученых и служил предметом ожесточенных споров. Все ждали, что, заполучив знания о зарождении Луны, мы лучше поймем истоки формирования нашей собственной планеты, Солнца и всех остальных тел Солнечной системы.

Появились и развились три противоречащие друг другу гипотезы о происхождении Луны. Так называемая «гипотеза сестры» утверждала, что Земля и Луна зародились в одно и то же время в одной и той же области газопылевого облака. Согласно «гипотезе супруги», Луна появилась где-то в другой точке Солнечной системы, а наша планета «насильно взяла ее замуж», захватив своим гравитационным полем. И, наконец, третья гипотеза рассматривала Луну как «дочь» Земли, предполагая, что она – бывшая часть нашей планеты, когда-то отколовшаяся от нее.

За следующие четыре часа, пока мы возбужденно лавировали в первый раз по впечатляющему лунному рельефу, нам удалось проехать чуть больше семи километров. Но геологией мы занимались в основном спешившись. Эффективнее всего оказалось ходить вприпрыжку, сравнив это с хождением по натянутому батуту. А вот останавливаться и трогаться с места было сложнее. Поскольку громоздкие рюкзаки заставляли нас клониться назад, то, как я обнаружил, чтобы начать двигаться вперед, лучше всего было наклониться, словно бы для шага против сильного ветра. А для остановки следовало упереться обеими пятками как можно крепче и одновременно отклониться слегка назад. Все это не так уж сложно, но требовалось время, чтобы привыкнуть. Топчась туда-сюда, мы поднимали немало пыли, которая оседала не сразу.

В некоторых местах поверхность покрывала мельчайшая, похожая на снежную пыль глубиной сантиметр-два, под которой скрывалась более жесткая корка, или реголит. Область, окружающая Хэдли, оказалась с высокой плотностью усеяна разбросанными там и тут круглыми кратерами всех размеров с низкими валами до нескольких метров в диаметре. Время от времени, примерно на одном проценте всей поверхности, мы замечали свежие кратеры от 30 сантиметров до полуметра в поперечнике, и точно так же находили их и на склонах гор.

Для землянина самой поразительной особенностью поверхности Луны оказывалась ее полная неподвижность. Без атмосферы и ветра единственным заметным изменением на лунной поверхности, не считая наших собственных движений, был постепенный сдвиг теней вбок по отношению к камням и валам кратеров по мере того, как Солнце медленно поднималось все выше в небо. Больше глаз не замечал никаких предметов: ни деревьев, ни кустов, ни рек, ни ручьев; не росла трава и цветы, не виднелись животные и птицы – ничего из тех составляющих природы, вместе с которыми развивался человек и с которыми привык жить рядом. Звуков не слышалось тоже, кроме тихого гула оборудования в наших рюкзаках. Мы не видели ни облаков, ни дымки, ни тумана; казалось, не было даже цвета. Над нами нависало угольно-черное небо, и лишь наша планета висела высоко в нем, как расписанный белым темно-синий шар на рождественской елке.

Переезд от лунного модуля к первой геологической станции занял около 25 минут. Проехав по краю извилистой Борозды Хэдли, мы прибыли к скоплению «свежих» кратеров, где сделали много снимков и приступили к сложному отбору самых характерных образцов, которые могли бы проиллюстрировать минеральное многообразие всей площади. Вскоре мы опознали базальт, брекчию и небольшие следы оливина. Снова и снова я думал: каждый камень, который мы бережно укладывали в мешки для образцов, прицепленные к рюкзакам, уже 4 500 000 лет не тронут атмосферной эрозией (ведь на Луне нет ветра или дождя, разрушающего скалы и меняющего топографию). Тем не менее Луна подвергалась собственной «стрижке»: ее поверхность формовали и меняли бушевавшие бомбардировки из метеорных тел, комет и другой небесной мелочи. И даже мы стали частью этого процесса, пнув на Луне пару камней!

Возбуждение, которое мы испытывали, находя нечто новое, оказалось столь заразительно, что от ученых из ЦУПа то и дело доносились комментарии типа «Прекрасно!», «Ай, молодцы!» или «Потрясающе!».

Готовясь отправиться обратно к лунному модулю в конце нашей первой вылазки, мы на минуту остановились отдохнуть и попить воды из трубок, прикрепленных к маленьким резервуарам в скафандрах. Фруктовые палочки, лежавшие в кармашках прямо под нашими подбородками, позволили заморить червячка. Но я бы с удовольствием съел вдвое больше. Когда Хьюстон прислал указание двигаться «к дому», я уже твердо решил добраться до одного очень интересного черного камня без следа пыли на нем, который видел недалеко от нас, что осмелился пойти на уловку. Я остановил ровер якобы для того, чтобы поправить ремень безопасности Джима, а сам наклонился и поднял камень. Этот прекрасный образец ошлакованного базальта позже прозвали «базальт ремня безопасности». После возвращения к лунному модулю нам предстояло еще два часа работы вне корабля. Перед отдыхом мы должны были установить оборудование для сложных научных экспериментов – «контейнер с экспериментальной аппаратурой „Аполлона“ для лунной поверхности». В тот день именно это оказалось самым сложным.

То, что должно было пройти сравнительно гладко и легко, на поверку стало труднейшим и изматывающим испытанием. Самым тяжелым оказалось пробурить в лунной коре аккумуляторной дрелью две трехметровые скважины, извлечь оттуда грунт и вставить пару термометров для измерения подповерхностной температуры, чтобы изучить тепловой поток во внешней части лунной литосферы. Когда я налег на перфоратор, стало похоже, будто буру что-то мешает хоть на сколько-нибудь погрузиться.

– Вот что вам скажу: подстилающая порода в Хэдли твердая. Боже, это реально крепкая скала, – едва слышно бормотал я под нос, когда закончился мягкий слой верхнего реголита и бур вонзился в более прочный материал. Углубившись на 170 сантиметров, я просто вынужден был остановиться. Вдобавок к твердости породы обнаружилась еще и серьезная проблема с самой дрелью. После консультаций с Центром управления мы решили, что я продолжу на следующий день.

Когда вечером я взобрался обратно в кабину Сокола и стащил с рук герметичные перчатки, оказалось, что я так сильно вжимал кончики пальцев внутрь перчаток, когда давил на дрель, что ладони распухли и болели, а кровеносные сосуды под несколькими ногтями полопались. Отчасти причиной этого стало то, что и Джим, и я зашнуровали внутренние рукава скафандров на такую длину, чтобы ладонь сидела в перчатке плотно, когда рука согнута. Это придавало нам больше ловкости и удобства при сборе образцов и работе с геологическими инструментами. Но это же причиняло неприятные ощущения, когда приходилось прикладывать какие-либо усилия руками, как, например, мне с дрелью. Джиму тоже было немного плохо. Оказалось, из-за проблемы с водяным поильником он все это время не пил, хотя много двигался. Он выглядел очень усталым и страдал от пульсирующей головной боли.

Но времени отвлекаться на подобные мелочи не было. До того, как получилось отдохнуть, нам пришлось с трудом выбираться из скафандров, уже основательно измазанных в тончайшей лунной пыли. Чтобы не дать темным песчинкам и пылинкам осесть по всей кабине, мы снимали скафандры, стоя в больших упаковочных мешкам, потом вышагивали оттуда и запечатывали мешок до следующего утра. Нас обоих удивил сильный запах этой тонкой сажеобразной пыли: оказалось, Луна отдает чем-то металлическим, похожим на порох, – этот дух так и не покинул кабину до окончания нашего путешествия.

Затолкав в себя холодный ужин из концентратов, мы приготовились к так необходимому нам сну. На следующий день нам предстояла поездка на восточный склон горы Хэдли-Дельта. То, что мы отыщем в одном только этом районе, обеспечит для нашей экспедиции место в исторических хрониках.

* * *

– Нас кое-что серьезно беспокоит, и, думаю, начнем именно с этого. По нашим данным, вы потеряли около 11,5 килограммов воды при вчерашней ВКД… Может, видите признаки воды где-то в кабине вокруг вас?

Этот вызов, поступивший в 138 часов и 4 минуты после старта, стал побудкой, которую мы меньше всего хотели бы услышать в наши вторые сутки на Луне. Нас разбудили раньше, чем планировалось, потому что, по всей видимости, случилась утечка воды, вероятно – из-за повреждения фильтра, пока мы спали. Легкий уклон, под которым стоял корабль, заставил воду собраться в заднем конце кабины, как я потом докладывал, «в небольшую лужицу». На самом деле это была здоровенная, огромная лужа, а над ней нависало хитросплетение электропроводки. И даже несмотря на то, что провода были влагозащищенными, у нас могла появиться серьезная проблема.

Я не на шутку разозлился, что Хьюстон не дал нам знать сразу же, как только узнал об утечке, даже если бы ему пришлось разбудить меня среди ночи. Командир всегда должен знать о состоянии своего корабля. И в предыдущее утро мы тоже раньше проснулись, когда операторы засекли небольшое падение давления кислорода. С той проблемой разобрались быстро; сейчас опять творилось нечто в том же духе. Если бы хоть в один, хоть в другой день мы отстали от графика, борясь с техникой, наша плотная программа разведки и исследований разрушилась бы. Однако Хьюстон быстро разработал план, как нам поступить с «небольшой лужицей».

– Используйте пакет для еды как черпак, если лужа достаточно глубокая, чтобы ее можно было черпать, – предложила Земля. – А потом… используйте полотенца, чтобы убрать все, что останется.

К счастью, «работа по дому» не отняла слишком много времени, и надеть скафандры для выхода во вторые полные рабочие сутки на Луне мы успели практически вовремя.

Все раздражение, охватившее меня из-за суматошного начала дня, испарилось, когда ровер понес нас вперед, к нижним отрогам величественных лунных Апеннин. Когда мы поднялись на склон подошвы горы Хэдли-Дельта, невероятная панорама, открывшаяся перед нами, потрясла меня неожиданным появлением и красотой. На уровне моря на Земле горизонт удален примерно на 19 километров от наблюдателя, но на Луне его черта пролегает лишь за два с половиной километра от вас, потому что маленький лунный шар искривлен сильнее. Но теперь, поднявшись на сотню метров, мы впервые увидели что-либо на более далеком расстоянии.

Вдали мягкими очертаниями змеилась, пересекая ландшафт, Борозда Хэдли, окруженная волнистой кратерированной равниной. Ближе и немного в стороне виднелся наш временный дом – серебристый, похожий на паучка Сокол, присевший на ножках как мелкое насекомое на обширной равнине Хэдли за несколько километров от нас. К востоку над нами нависала монументальная громада горы Хэдли-Дельта и она представляла собой нечто необычное. Лунное утро теперь разгорелось интенсивнее за счет поворота лунного шара к Солнцу, и гладкие склоны высоких гор окрасились в золотистые тона. Тут отсутствовали циклы замерзания и оттаивания воды в трещинах камня, вызывающие дробление пород, и вершины гор выглядели не такими же иззубренными, как на Земле, а, наоборот, округлыми и похожими на волны, ясно рисуясь на фоне черного купола неба.

– Боже, ну и ну! Вот это горища! Самая большая, на которую я когда-либо смотрел снизу! – произнес я не столько для Джима или ЦУПа, сколько для себя.

Как бы мне хотелось подняться в эти горы с разведкой. Хотя я никогда не занимался горным спортом и скалолазанием, мне нравилось кататься на горных лыжах, я знал тот трепет, когда поднимаешься на большую высоту и можешь охватить взглядом всю панораму. Джим, тоже увлеченный лыжник, позже сравнивал лунные Апеннины с родными горами в Сан-Вэлли, где ему нравилось проводить время с семьей. Но мы не могли просто сесть в ровер и отправиться вверх по склону. Легкость, с которой ровер взобрался на склон подошвы, была обманчива. Уклон был больше, чем казалось – около 15 градусов.

Незадолго до того, как добраться до главной цели дня, кратера Шпора, мы заметили на некотором расстоянии большой камень. Из всех, что мы видели, он был самым большим и одним из очень немногих на склоне горы. Мы, конечно же, захотели рассмотреть его поближе, и я аккуратно подвел к нему ровер, пока Джим наблюдал и комментировал то, что видел. Но чем ближе мы подъезжали, тем мягче и податливее становился грунт. Прошло совсем немного времени, и ровер начал с трудом двигаться: его колеса стали вязнуть в мягкой осыпи склона. Это уже походило на спорт! Я постарался компенсировать сползание, довернув вверх по склону, чтобы продолжать движение по абрису вокруг камня. Мы собирались выяснить как можно больше, и, когда приблизились к этой трехметровой глыбе, наше любопытство разгорелось сильнее. Мы видели, что на его стороне, обращенной к подъему, набралось много размолотого материала, и это значило, что камень лежит здесь уже очень давно. И почти наверняка много значит для геологии.

Остановив ровер прямо над глыбой, я вдруг понял, что у нас могут быть проблемы из-за покатости косогора, когда придется подниматься к машине, осмотрев место. Скафандры не позволяли сильно сгибать ноги в коленях, поэтому подниматься по склону было бы сложнее, чем спускаться. Выбора не было, мне пришлось осторожно сдавать назад по командам Джима, чтобы «припарковаться» прямо под камнем. От этого приключения у меня начался выброс адреналина в кровь. ЦУП не видел происходящее, потому что у меня не получалось правильно навести антенну, чтобы поддерживать трансляцию. Но было ясно, что «Земля» явно заволновалась.

– Джим и Дэйв, пожалуйста, действуйте крайне осторожно, – сказал Джо Аллен тоном, который в протоколе переговоров описали фразой «проявляя исключительную внимательность».

Пока я медленно вел луномобиль вниз по склону, Джим пешком подошел к камню, чтобы его осмотреть и сделать снимки, фиксирующие его расположение. И тут я услышал, как у моего напарника перехватило дыхание.

– Дейв, я вижу здесь зеленую прослойку, – проговорил он слегка недоумевающе.

Зеленую? Как такое может быть?

Сначала я ему не поверил, засомневался в его словах.

– Это большая брекчия, больше ничего особенного… Я не вижу ничего зеленого, Джим, – сказал я, взглянув на прослойку, на которую он показывал. Но понемногу я стал лучше различать цвет поверхности: она определенно была зеленой.

Нас не предупреждали ни о чем подобном и не предусмотрели инструкций, если встретимся с такой штукой. Мы знали, что должны взять образцы для анализа и сделать фотографии в крупном масштабе. Припарковав «ласточку» в пяти метрах ниже скалы, я слез с сиденья и подошел к каменному образованию. Я хотел отколоть немного того зеленого материала, но всполошился, когда увидел, что не прижатый к поверхности нашим весом ровер начал сползать вниз по склону.

– Знаешь что, Джим. Лучше нам оставить его, – непроизвольно вылетело у меня.

– Боишься… что можем потерять ровер? – отозвался Джим.

Центр управления полетами все еще ничего не видел на своих экранах, но, услышав о том, что мы можем остаться без транспорта, там, верно, разразилась настоящая паника.

– Дэйв и Джим, действуйте с учетом всех обстоятельств, – только и сказал Джо Аллен. Но за его словами последовала фраза, которая выдала, насколько же в Хьюстоне хотели заставить нас двигаться куда угодно, лишь бы подальше от этого казавшегося опасным места:

– Этот массив не так уж важен… Мы хотим, чтобы вы провели оставшееся время в кратере Шпора.

Но мы уже были так близко от камня, что не собирались просто сдаваться. И хотя работать на ползучем, осыпающемся склоне оказалось тяжело, но немедленная катастрофа нам не грозила; мы действовали чертовски слаженно. Я поставил Джима под ровером, чтобы тот не дал машине сползти, а сам подобрался к скале и наконец отщепил фрагмент породы и соскреб немного этого таинственного зеленого вещества. Убрав все в мешок для образцов, я вернулся к роверу и Джиму, чтобы ехать дальше.

Это, конечно же, были довольно напряженные минуты. Но успех стоил риска, который мы на себя взяли. Годы спустя ученые тщательно проанализировали наши образцов и заключили, что зеленый материал – это остатки доисторического океана расплавленного оливина, который был на Луне до формирования анортозитовой коры. Когда кору пробивали мощные удары небесных тел наподобие того, чей взрыв сформировал бассейн Моря Дождей, оливиновый океан вздымал громадные «фонтаны огня» из зеленого оливинового стекла. Оно перемешивалось с грунтом и формировало, падая, кольцевой вал кратера, на котором мы и стояли в начале подъема на гору Хэдли-Дельта.

В плане это место называлось «станция 6А». Не такое уж поражающее воображение имя для места, где состоялось открытие, ставшее ключевым для разгадки тайн формирования Луны. А то, что мы нашли, добравшись до кратера Шпора, бросило еще одну гирю на весы научных мнений в пользу выводов ученых об источнике и формировании естественного спутника Земли. Оба открытия засвидетельствовали: вечер, который мы провели на лунной поверхности, вошел в историю научных космических исследований как важнейшая ее глава.

Кратер Шпора оказался сокровищницей образцов невиданного лунного материала. Там было легче двигаться, чем на станции 6А, поэтому ничто не ограничивало нашу свободу наслаждаться свежим открытием. Я все еще будто чувствую вкус от него на губах. Когда мы с Джимом исследовали область поисков, меняя курс, чтобы отыскать лучшие образцы камней, то чувствовали себя почти как дети, сгорающие от удовольствия и предвкушения при виде новых игрушек. И снова мы обнаружили фрагменты зеленой породы.

– Да кто бы в это поверил! – радовался я, обращаясь к Джиму: я как раз набирал порцию такого грунта в совок, чтобы пересыпать в мешочек для образца и двинуться затем к большому камню. – Можешь представить, что эти камешки лежат здесь еще с тех пор, когда даже в море не появились живые существа на нашей маленькой Земле?

И тут Солнце сверкнуло на каких-то блестящих кристаллах.

– Боже правый! – воскликнул пораженный Джим.

– Обалдеть! – отозвался я, увидев небольшой белый камень, угнездившийся на верхушке серого выступа, похожего на шпиль. Выглядело так, словно камень кто-то поместил на пьедестал, специально, чтобы на него любовались. Я поднял его щипцами, чтобы рассмотреть получше, и снова заметил, как на его боку сверкнула полоска белых кристаллов.

– Погляди-ка на этот блеск! – возбужденно проговорил Джим, и тут у меня в мозгу полыхнуло: я понял, что передо мной.

– А-а… Догадайтесь, что мы только что нашли, – вызвал я по радио ЦУП, с трудом сдерживая ликование. В отличие от зеленых камней, я был уверен, что понимаю, что именно у нас перед глазами.

– Думаю, мы нашли то, за чем летели, – говорил я, а мое сердце учащенно билось от волнения и гордости.

– Кристаллический камень, да? – отметил Джим, и это прозвучало не как вопрос, а скорее как присвист от удивления.

– Да, сэр. В это стоит поверить, – сказал я, громко хохоча, а потом добавил для парней из геологического штаба: – Ну и ну, думаю, мы заполучили что-то очень близкое к анортозиту… Красота.

– Пакуйте его, – с энтузиазмом отозвался Джо Аллен.

Этот блестящий гранями кристаллов образец журналисты, спешно созванные после состоявшегося открытия на пресс-конференцию в Хьюстон, быстро нарекли Камнем Бытия. Позднейший анализ доказал: эта порода действительно анортозит, насчет которого многие ученые полагали, что именно он составлял большую часть древней коры Луны. Образец датировали возрастом примерно в 4 100 000 лет. Но лишь через 15 лет после того, как такие образцы с лунной поверхности были доставлены на Землю, ученые написали многочисленные труды, описывающие эту залежь горных пород, и сделали многие другие открытия в области исследований Луны; научное сообщество в конце концов пришло к согласию по поводу того, как, вероятно, сформировалась Луна.

Ученые сошлись на том, что наша Луна действительно дочь, но не одного родителя, а двоих. В самый ранний период формирования Земли из-за столкновения с ней объекта размером с Марс часть земной мантии оказалась отброшена. Этот материал перемешался с остатками столкнувшегося объекта на орбите вокруг Земли, и затем получившийся диск этой смеси сконцентрировался, образовав Луну. Эти волнующие открытия тогда для нас, разумеется, лежали еще в будущем, но даже в ту минуту я был уверен, что мы нашли то, что искали.

– Джо, этот кратер просто золотая россыпь, – отправил я радиограмму в Хьюстон.

– А в следующем, наверное, алмазы, – сострил в ответ Джо.

– Да, детка… Как же это круто!

Я пылал радостным возбуждением, пока следующие десять минут мы собирали коллекцию разнообразных минеральных образцов, бо́льшую, чем любая предыдущая лунная экспедиция.

– Джекпот, – подытожил Джо бурю энтузиазма геологов из комнаты-штаба по поводу наших находок.

К этому времени, однако, у нас стали заканчиваться запасы кислорода. Не только Хьюстон внимательно следил за временем, которое мы проводим вне лунного модуля, но и мы сами наблюдали за истощением запасов кислорода по наручным часам, прикидывая, сколько еще могли оставаться снаружи. К счастью, я взял двое наручных часов: в конце ВКД второго дня первые часы у меня на руке сломались. Их прозрачная крышка лопнула от перегрева, а часовой механизм, циферблат и стрелки забила лунная пыль. Это случилось потому, что из-за более долгого пребывания на Луне наши скафандры нагревались сильнее, чем у астронавтов до нас; Солнце в небе поднималось все выше, пока продолжал разгораться лунный день. Много «впитываемого» тепла оказалось новым испытанием для оборудования. К концу работы в третий день нам пришлось переключить охлаждение во внутренних костюмах с жидкостными трубками на повышенную мощность для лучшего охлаждения. Но все работало хорошо, если не считать этих часов.

Так или иначе пришло время возвращаться к роверу и ехать обратно к кораблю. Мы останавливались еще несколько раз по пути, чтобы подобрать особо заманчивые образцы.

И я знал, что пора возвращаться к комплексу экспериментальной аппаратуры и перфоратору с буром, который доставил мне столько проблем вчера.

Несмотря на болезненную опухлость пальцев, я вновь налег на дрель, чтобы загнать ее глубже в лунную кору. Работа была адски тяжелой, каторжной, бур постоянно застревал (анализ после полета показал, что его спроектировали с ошибкой). Но в конце концов мне удалось углубить его на три метра. Однако, когда пришло время вытаскивать его наружу, чтобы извлечь керн, он даже не шелохнулся в ответ на мои усилия. Кажется, что-то мешало буру двигаться. После долгого обсуждения Хьюстон посоветовал вновь оставить все как есть и попытаться окончательно разобраться с проблемой на следующий день. Взобравшись в Сокол в конце второго рабочего дня, я вновь с облегчением стащил перчатки и принялся массировать больные пальцы. Раздевшись до белья, мы по длинному списку проверили системы и вышли на связь с Элом, когда тот пролетал над нами по орбите; так мы делали каждый день, пока были на Луне.

Пока мы работали внизу, Эл собирал научные данные на борту Индевора. Даже один-единственный эксперимент – наблюдение эффекта от воздействия солнечных рентгеновских лучей на залежи различных минералов на лунной поверхности – позже помог геологам найти способ подробно исследовать распределение минеральных ресурсов на Земле. Элу еще пришла в голову идея сделать свою одиночную часть нашей общей экспедиции особенной: он регулярно передавал по радио на разных языках сообщение «Здравствуй, Земля. Привет с борта Индевора». Таков был его способ подчеркнуть нашу веру в то, что дело, которым мы занимаемся, служит благу всего человечества, а не одних только Соединенных Штатов Америки.

* * *

– Schönen guten Tag. Wie gehts Euch?[69] – разбудил нас Джо Аллен в 160 часов и 1 минуту полетного времени в начале наших третьих, и последних суток на поверхности Луны.

– Guten Morgen, mein Herr. Ist gut[70], – ответил я. Так мы с Джо отдали должное Вернеру фон Брауну и его хантсвилльской команде, в которую входило и много немцев. Усилиями этой команды появилась на свет гигантская ракета «Сатурн-5», доставившая нас на Луну.

Занозой, от которой нам следовало избавиться до того, как отправиться в поход третьего дня по поверхности Луны, была та самая дрель с буром. Мы с Джимом решили, что на этот раз ей нас не одолеть. Сначала мы пытались сдвинуть ее, ухватив за корпус, а когда это не принесло успеха, мы вдвоем опустились на колени так, чтобы горизонтальная рукоять встала на плечи. Мы начали с большим напряжением выпрямляться. Бур наконец-то сдвинулся с мертвой точки, и мы извлекли из лунной коры трехметровый керн с образцом. Затем нам следовало осторожно разбить на сегменты каменную колонку, в которой, как потом выяснилось, заключались 57 слоев материала и миллионы лет истории. Эти сегменты мы поместили в лунный модуль. Но снова неправильно собранный кем-то перед стартом инструмент стоил нам потраченного времени и усилий.

Время, которое мы потратили на извлечение из грунта этой уникальной научной драгоценности, оказалось потерянным для других планов на день. В сутки мы работали около 18 часов, а спали шесть часов или даже меньше. Но растянуть время, проводимое на поверхности Луны, мы не могли из-за ограничений в наличных кислороде, воде и других ресурсах. И в последний день, когда мы приблизились к точке исчерпания «расходников», все очень осторожничали, учитывая возможность возникновения проблем в оставшейся части ВКД или при подготовке модуля к взлету.

По исходному плану мы сначала должны были поехать на запад к Борозде Хэдли, а затем – к группе холмов и кратеров под названием Северный Комплекс, которые особенно разжигали мое любопытство: некоторые считали, что они могли оказаться остатками скопления древних вулканов. Но долгие мучения с буром исключили этот пункт из нашей программы. Досаду мы испытывали просто огромную. Позже я много лет гадал, на самом ли деле уникальные данные, которые ученые получили из лунного керна, стоили того, чтобы отказаться от тайн, манивших нас к Северному Комплексу.

К счастью, то удивительное, что поджидало нас в области Борозды Хэдли, более чем компенсировало тогда наше разочарование. Трасса к этой точке пролегала через неожиданно неровную, покрытую холмиками местность, которую хотелось назвать лунными песчаными дюнами – все время то вверх, то вниз. Впервые в наших походах мы потеряли лунный модуль из виду еще до того, как ушли за линию горизонта. Но, приближаясь к гигантской выемке в лунной поверхности, мы увидели заметные свидетельства вулканической активности, которыми пестрела верхняя часть дальней стенки долины. Сойдя с ровера и начав собирать образцы, мы обнаружили, что край Борозды представляет собой гораздо более пологий склон, чем мы ожидали, а грунт на нем лежит прочно и служит хорошей опорой, хотя тем, кто следил за нами из Хьюстона, так вовсе не казалось.

Наша экспедиция стала первой, в которой Центр управления мог следить почти за каждым шагом астронавтов через установленную на ровере камеру. Трансляция в предыдущих полетах ограничивалась областью рядом с лунным модулем, где, конечно же, ландшафт всегда был значительно ровнее. Поэтому Земля впервые наблюдала совершенно новые виды, а в голосе Джо Аллена явно слышалась тревога и нервозность, когда мы сошли с ровера для осмотра области и сбора образцов. По мнению Хьюстона, мы «стояли на краю пропасти». Фактически тот склон, по которому мы спускались, имел уклон в пять-десять градусов, а максимальный угол наклона стенки Борозды составлял лишь 25 градусов, что не так уж круто для похожей на каньон формации. И ходить здесь было гораздо проще, чем по склону у подножия горы Хэдли-Дельта, где мы так яро стремились заполучить образец зеленого камня. Здесь грунт под ногами лежал значительно прочнее.

Край Борозды и верхнюю часть склона покрывали слежавшийся реголит и мелкие камни, что довольно-таки отличалось от гораздо более мягкого и слабо сцепленного грунта, который мы находили около гор. Глубокая борозда, с нашей точки зрения, была вовсе не страшной. Два часа подряд мы активно работали, собирая здесь образцы. Но в Хьюстоне явно испытали облегчение, когда наше время тут подошло к концу.

– Приготовьтесь двигаться дальше, Дэйв, – раздался в наших наушниках слегка встревоженный, но уверенно звучавший голос Джо Аллена.

Как раз когда мы заканчивали работу у борозды, нам сообщили, что поход к Северному Комплексу отменен, поэтому мы нехотя двинулись обратно к лунному модулю. Отстать от расписания именно в этот день мы уже не могли себе позволить ни за что. В 13 часов и 11 минут по летнему восточному времени 2 августа 1971 года нам предстояло завершить наше пребывание на Луне и стартовать с ее поверхности, чтобы повстречаться на орбите с Индевором. Пока мы ехали к лагерю, подпрыгивая и перекатываясь на бугристом рельефе, а впереди на горизонте высились величественные горы, Джим в первый и единственный раз за все наше пребывание на Луне показал, что он глубоко верующий человек.

– Дэйв, это напоминает мое любимое место из священных текстов, один из Псалмов: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя»[71].

Я был слишком занят удержанием ровера на одной прямой, чтобы ему ответить. Но Джим тут же ответил сам:

– Конечно, и Хьюстон нам тоже здорово помогает.

Убедившись, что все оборудование безопасно размещено для взлета, я перешел к некоторым личным делам. Я решил провести простой научный эксперимент исключительно для того, чтобы развлечь на Земле всех тех, кто смотрел телепередачи, которые мы вели с лунной поверхности. Я хотел наглядно доказать физический закон, выведенный более трех веков назад итальянским астрономом и математиком Галилео Галилеем и гласящий, что все предметы в вакууме падают с одинаковой скоростью. В одну руку я взял соколиное перо, которое мы специально захватили, а в другую – мой верный алюминиевый геологический молоток. Я встал прямо перед телекамерами, поднял руки и отпустил оба предмета. Конечно же, они коснулись лунной пыли одновременно. На Луне нет атмосферы, которая могла бы помешать движению и замедлить падение пера.

– Как вам такое?! – сказал я под грохот аплодисментов, которыми взорвался зал Центра управления. Никто там, за исключением Джо Аллена, не знал, что я собираюсь проделать. Мы ненадолго перестали быть абсолютно серьезными и создали яркий образ для землян, которые смотрели на нас, особенно для детей. Но и важная научная истина в этом действии тоже проявилась.

– Это доказывает, что мистер Галилей был прав, – сказал я.

– Превосходно! – отозвался довольный Джо.

Соколиное перо, конечно, и сейчас лежит на поверхности Луны на том самом месте, где я уронил его больше трех десятилетий назад. Оно служит признаком фауны на Земле; кроме него мы оставили еще клевер-четырехлистник как образец флоры нашей планеты и копию Библии (ее мы положили на пульт управления ровера) как свидетельство одной из сторон человеческой культуры на планете Земля. Если батарею ровера зарядить, учитывая, что никакие атмосферные условия не заставляют его ржаветь или портиться, то не вижу причин, почему бы ему не поехать, как новенькому, если в будущем его найдет кто-то, кто попадет на Луну.

Следующее отклонение от формальной пошаговой инструкции не попало в телерепортаж, хотя я сделал снимки на память о нем. Проинформировав ЦУП, что собираюсь немного навести порядок в ровере, я приступил к одной особой церемонии. Это была моя грустная обязанность. Находясь на гребне волны эйфории от успехов программы «Аполлон» и переживая чувство гордости за наши личные достижения в деле, которое когда-то казалось невозможным и далеким, мы все-таки хотели остановиться на минуту и подумать о тех, кто заплатил жизнью за стремление победить в лунной гонке.

В небольшую ямку около ровера я положил маленькую скульптуру и табличку, посвященную 14 американским астронавтам и советским космонавтам, которые участвовали в лунной гонке и погибли или умерли. 14 имен, перечисленные в английском алфавитном порядке, принадлежат Чарли Бассетту, Павлу Беляеву, Роджеру Чаффи, Георгию Добровольскому, Теду Фримену, Юрию Гагарину, Эдварду Гивенсу[72], Гасу Гриссому, Владимиру Комарову, Виктору Пацаеву, Эллиоту Си, Владиславу Волкову, Эду Уайту и Клифтону Кёртису Уильямсу[73] (увы, но два имени, которым стоило бы быть на табличке, отсутствовали – Валентина Бондаренко и Григория Нелюбова; в то время из-за секретности, окружавшей советскую космонавтику, мы ничего еще не знали об их жизни и смерти).

Думая обо всех наших утратах, я понимал, какое крепкое братство связывает меня со всеми этими людьми. Некоторые из них были мне близкими друзьями, других я видел лишь на официальных снимках вкупе с лаконичным объявлением об их гибели – в советской прессе.

Поставив ровер с камерой достаточно далеко от лунного модуля, чтобы он заснял наш взлет (мы собирались передавать хронику такого события по телевидению в первый раз), я присоединился к Джиму внутри корабля. Поднимаясь по лестнице и взбираясь на «крыльцо» Сокола в последний раз, я знал, что в моей жизни больше не наступит ничего, что сравнится с этими тремя днями на Луне.

Я так устроен, что постоянно ищу новые вызовы, и знал, что продолжу действовать, как и раньше. Поэтому я был уверен, что впереди меня ждут новые возможности и горизонты. Но даже тогда я знал, что на Луну я не вернусь больше никогда. Лишь четверым астронавтам еще был уготован этот путь. Программа «Аполлон» сворачивалась. Я лишь не подозревал, что с ее концом придется навсегда распрощаться и с любыми пилотируемыми полетами к Луне, однозначно – до конца моей собственной жизни, и кто знает, как долго такая ситуация продлится? Но я чувствовал в те минуты, что по-настоящему полюбил это далекое и красивое странной красотой небесное тело, а по сути маленькую планету, которая постоянно обращается вокруг нашей собственной. На ней я нашел мирное, пусть и временное, пристанище. Но пришло время возвращаться домой, на Землю.

Как раз перед тем, как я взобрался по лестнице в лунный модуль и начался предстартовый обратный отсчет, Джо Аллен прочитал для нас строфу из стихотворения, которое популярный писатель-фантаст Роберт Хайнлайн вложил в уста персонажа в одном из своих рассказов. И эти строки помогли притупить боль, которую я чувствовал, когда космический корабль понес меня прочь от поверхности Луны.

Ибо Райслинг, слепой поэт космических дорог, писал:

Дай, судьба, мне последнюю посадку,

Там, где жизнь мои предки прошли,

Дай увидеть покров голубых облаков

И зеленые холмы Земли[74].

* * *

Взлетный двигатель Сокола включился точно по расписанию, в 171 час 37 минут полетного времени, и мы взмыли с лунной равнины, подняв впечатляющий шквал пыли и мелких обломков, – этот миг впервые был зафиксирован на телекамеру и транслировался в прямом эфире на весь мир. Оказалось, что, когда Джим и я проводили комплексные предстартовые проверки, чтобы убедиться в стабильной работе систем и в том, что возьмем правильный курс на встречу с Индевором после пуска, Эл доставал из запасника в командном модуле кассетный магнитофон (который входил в официальный комплект бортового оборудования), чтобы поставить для нас кое-какую музыку. Все приготовив, он вставил кассету, которую мы взяли в предвкушении успеха команды, целиком составленной из летчиков ВВС.

Изначально мы хотели, чтобы Эл включил запись так, чтобы ее услышали лишь в Хьюстоне, но он не понял, что мы все вместе находимся на одном и том же радиоканале. И оказалось, что на взлете нас провожал с Луны марш Военно-воздушных сил США. И пусть это стало полной неожиданностью, но как же здорово было начать путь к Земле под гремящие аккорды «Вверх мы идем, в дикое голубое пространство…». Хотя в нашем случае – в черное пространство!

Не считая музыкального аккомпанемента, старт с Луны прошел тихо и мягко (лишь сила земного притяжения возросла с одной шестой до половины) по сравнению с пуском на ракете с мыса Кеннеди. Притом, что нас окутывали полные оболочки скафандров, а головы закрывали шлемы, гасившие все звуки, после взлета я услышал нарастающее шипение, которое казалось приглушенным звуком ветра, дующего сквозь щели в окнах Сокола, хотя, конечно же, это было невозможно. На самом деле так шумел взлетный двигатель.

Быстро поднимаясь вверх, мы прошли прямо над Бороздой Хэдли и через три минуты уже достигли высоты более девяти километров. Через два часа точно выверенных маневров по сближению и встрече Индевор и Сокол вновь, как и раньше, образовали целостный космический аппарат. Перегрузив в тесноте двух кабин 77 килограммов тщательно упакованных лунных камней и других образцов в командный модуль, мы закрыли люк Сокола и приготовились его отстрелить, чтобы начать возвращение к Земле с этой точки на одном лишь Индеворе. Небольшая заминка с герметизацией скафандров задержала отстреливание на десять минут, но в 179 часов и 30 минут полетного времени Эл подтвердил отделение Индевора от Сокола.

– Приняли, так точно, – отозвался ЦУП. – Надеемся, вы проводили его ласково. Это был хороший корабль.

– О да, увы, – грустно согласился Эл.

Однако из-за небольшой задержки в расписании Центр управления передал нам сбивающие с толку некорректные данные сразу после разделения. Если бы мы начали маневр по их расчетам, то, вероятно, вошли бы в «повторный физический контакт» с лунным модулем, который виднелся в окнах прямо перед нами. ЦУП пересчитал параметры, и мы начали безопасно отдаляться от Сокола. Но из-за того, что я и Джим не спали больше 20 часов и не ели больше восьми, в Хьюстоне, видимо, решили, что все перепутали именно мы, а не они. Они даже предложили, чтобы мы приняли по таблетке секонала в предстоящую ночь, чтобы лучше выспаться. Секонал – коммерческое название секобарбитала, барбитурата с седативными свойствами, который непременно входил в медицинский набор каждого «Аполлона».

Я, удивившись такому предложению, тут же от него отказался, предположив, что его автор – один из врачей NASA, следивших за нашим состоянием в полете. По нашему, астронавтскому, мнению, они всегда проявляли излишне осторожничали. Хотя вслух я ничего и не говорил, но считал, что принимать снотворное без веской причины – нелепо, учитывая, как много требовалось от нас, случись какая-нибудь авария, ведь к ней мы всегда должны быть готовыми. И хотя мы с Джимом устали физически, но чувствовали удовольствие от того, как хорошо поработали на Луне. Мы расслабились и вполне могли заснуть без медикаментозной помощи.

Когда они вновь предложили, чтобы Джим принял снотворное хотя бы на следующую ночь, он опять отказался. Но нам не сообщали, что и у меня, и у Джима появились небольшие сбои сердечного ритма во время работы на лунной поверхности. Как выяснилось позже, сбои, которые врачи называют «преждевременное желудочковое сокращение», стали результатом дефицита калия, который возник в организме из-за жесточайшего режима предполетных тренировок. Экипажи после нас запасались напитками, обогащенными калием. Когда я узнал об этом, то возмутился, что меня не проинформировали о проблеме вовремя и я не мог это учитывать, принимая решения как командир.

Еще больше я разозлился, выяснив после полета, что́ врачи сообщили руководителю полета в ЦУПе: ЭКГ Джима показала бигеминию – состояние, при котором сердце пропускает удар и затем бьется вдвое чаще. С ним это случалось несколько раз при ВКД и потом сразу после того, как мы состыковались с Индевором, завершая трехсуточную автономность. Как только мы устроились в командном модуле и Джим отдохнул, его сердце вернулось в норму. Но опять же: если бы мне сообщили об этом вовремя, я облегчил бы его работу во время ВКД, чтобы снять часть нагрузки. Через несколько месяцев после нашего полета Джима сразил инфаркт. Еще один случился с ним через несколько лет. К моему прискорбию, он скончался после третьего инфаркта 9 августа 1991 года. Напрасно я несколько лет пытался добиться от NASA адекватных объяснений того, как именно проблемы с сердцем Джима в полете сказались на ухудшении его здоровья в дальнейшем.

Но в ту ночь, когда мы вновь оказались на борту Индевора, и в следующие три дня, пока длилось возвращение домой, и я, и Джим спали хорошо. По пути на Землю нас еще ожидала насыщенная программа научных экспериментов. Перво-наперво, еще до отправления с окололунной орбиты, мы отделили от корабля маленький шестиугольный спутник, первый субспутник, запущенный кем-либо в космосе. Он еще больше года двигался по орбите вокруг Луны и передавал данные о ее магнитном поле.

Затем, когда мы еще находились в 365 тысячах километров от родной планеты, Эл выполнил выход в открытый космос – первый, проведенный в глубоком космосе вдали от Земли, – чтобы извлечь кассеты с пленкой из блока научных приборов до того, как сервисный модуль вместе с этим блоком отделится от командного при приближении к Земле. Так завершался еще один увлекательный этап экспедиции «Аполлона-15»: в просторном отсеке сервисного модуля был встроен модуль научных инструментов, приборы которого проводили различные наблюдения и измерения на окололунной орбите и в перелетах к Луне и обратно к Земле. Следил за ним в основном Эл, и он выполнил целую экспериментальную программу, по большей части в те три дня, которые он провел в одиночестве на орбите вокруг Луны.

Одно очень интересное применение инструментов научного модуля на обратном пути заключалось в изучении временных характеристик пульсирующих источников рентгеновского излучения, которые позже стали называть черными дырами. В тесной координации с наземной обсерваторией в Советском Союзе, которая вела съемку той же части Галактики, что и мы, одновременно с нами, мы получили первые в истории космические фотографии объектов, в которых подозревали черные дыры; об их природе тогда мало что знали наверняка. Приятно осознавать, что мы помогли развитию этой научной программы.

Один из подобных объектов, Лебедь X-1, был открыт незадолго до нашего полета. Тогда я еще не знал, что через три десятилетия черные дыры станут предметом моего увлечения и профессионального интереса. Теперь, например, я знаю, что черная дыра так называется потому, что ничто, затянутое гравитацией в ее центр, и даже свет, не может ее покинуть. Теперь полагают, что Лебедь X-1 – это двойная система, одна звезда в которой пережила гравитационный коллапс и прожорливо вытягивает материю из соседней звезды, собирая газ во вращающийся диск, в котором нагрев от трения порождает потоки рентгеновских лучей. Сама же черная дыра в центре диска невидима.

На 12 сутки полета мы некоторое время посвятили длинной пресс-конференции из космоса, во время которой отвечали на все, что у нас спрашивали по самым разным поводам – от проблем с буром до момента, который мы хотели бы прожить еще раз. На последний вопрос я ответил однозначно. Лично мне особенно дорог стал тот миг, когда мы с Джимом стояли на склоне горы Хэдли-Дельта, поднявшись над равниной, и впервые охватили взглядом, буквально впитывая каждой клеткой своего существа, открывшуюся перед нами панораму, раскрывающую все богатство и разнообразие ландшафта той точки, где мы опустились на поверхность Луны.

Может быть, проникновеннее всего на пути к Земле прошел недолгий разговор с Ли Сильвером, который неотрывно следил за нашей экспедицией из геологического штаба в ЦУПе. Ли ненадолго пригласили в основной зал ЦУПа, чтобы дать ему возможность с нами поговорить, и это оказался единственный раз, когда геолог напрямую общался с экипажем во время полета «Аполлонов».

То, что говорил Ли, много значило для меня:

– Послушай, Дэйв, вы славно поработали. Вы не знаете, как мы здесь прыгали от радости, – сказал он, подытоживая разговор об исследованных нами станциях, бурля от энтузиазма, но добродушнейшим тоном.

– О, так получилось, потому что нам повезло учиться у замечательного преподавателя, – сказал я.

– Их было много, Дэйв, – привычно скромно отозвался Ли, а потом добавил: – Мы думаем, благодаря вам теперь ясно, в какое место благодаря его перспективности надо прилуняться.

– Я мог бы целыми неделями наблюдать за Луной, выбирая самые перспективные места… Если можно так выразиться, в голове не укладывается, сколько их, – закончил я. – Надеюсь, в один прекрасный день мы сможем и вас всех сюда привезти.

Через 12 дней после огненного прощания с мысом Кеннеди мы начали готовить космический корабль к посадке. На этот раз события разворачивались не так драматично, как у нас с Нилом на «Джемини-8», когда мы не знали, где именно окажется наша точка посадки. Индевор уверенно шел к заданному району приводнения севернее Гавайев. Я будто вновь пережил эпизод из прошлого, когда при снижении командного модуля в атмосфере купол одного из трех главных парашютов Индевора схлопнулся почти сразу после раскрытия – от такого кровь застыла в жилах. Но сопротивления двух оставшихся хватило, чтобы замедлить падение и благополучно опустить нас на воду, пусть даже несколько жестче, чем было бы с тремя штатно раскрытыми парашютами.

Седьмого августа в 16 часов и 46 минут по летнему восточному времени – через 295 часов и 12 минут после старта – мы нырнули в спокойные воды Тихого океана, ненадолго уйдя в глубину, а потом выскочили, как поплавок, на поверхность.

– Поисковая служба, говорит «Аполлон-15». Все члены экипажа чувствуют себя нормально, – доложил я через несколько минут по радио.

Очень скоро в воду спрыгнули двое ныряльщиков в гидрокостюмах, которые укрепили на Индеворе плавучие пояса и плавучий якорь, чтобы зафиксировать положение корабля. Затем сначала меня, а потом Джима и Эла подняли лебедкой в зависший над нами вертолет, который и доставил нас на находящийся неподалеку авианосец ВМФ США «Окинава». Когда оркестр грянул военно-морской марш «С поднятыми якорями», мы отсалютовали нашей поисково-спасательной команде, и я обратился с короткой речью к ним и командующему ВВС США на Тихом океане, который тоже нас встречал.

– По моему опыту, флот прекрасно справляется со спасением астронавтов. И не важно, в десяти или в десяти тысячах километрах от авианосца мы садимся, – произнес я с улыбкой, припоминая совсем иной ход событий в конце моего первого полета на «Джемини-8».

Возможно, кто-то удивился, увидев нас, стоящих на палубе «Окинавы», небритыми. Но, отправляясь в космос, я обещал сыну и дочери, что не буду бриться в космосе, как астронавты, которые летали в долгие экспедиции до нас. Дети вдохновились портретами исследователей-первопроходцев прошлого: Скотта, Амундсена, Эрнеста Шеклтона, – и хотели, чтобы я вернулся из космического путешествия таким же суровым и бородатым. Поэтому, когда мы вышли на палубу «Окинавы» из спасательного вертолета и отдали честь, я улыбнулся про себя, подумав, что детям очень понравится вид только что вернувшегося домой из опасного космического вояжа отца. Нашим семьям не пришлось долго ждать встречи с нами, как после предыдущих экспедиций, поскольку наш экипаж стал первым, который не стали закрывать на карантин после возвращения с Луны. С авиабазы ВВС Хикэм на Гавайях мы почти сразу же улетели на самолете домой в Техас. И Дугу, моему сыну, ужасно нравилось тереть мою щетинистую щеку, пока я наконец не побрился.

С моей точки зрения, не поместить нас в карантин было ошибкой. Наш двенадцатисуточный полет дался нам нелегко. И хотя мы летели на крыльях успеха и радовались возвращению домой, но устали мы очень сильно. Нам следовало бы дать время отдохнуть до того, как погружать в земные дела и обязанности. Наши иммунные системы едва работали после долгого нахождения в полностью обеззараженной среде. Из-за испытанного в экспедиции напряжения мы потеряли вес; я, например, похудел на пять с половиной килограммов. Но сразу же после нашего возвращения потянулись бесконечные доклады и разборы научных, технических и оперативных записей. Встречи эти проходили весьма интересно. Но если к астронавту, находящемуся в карантине, все приезжают ради возможности встретиться, то мы сами себя возили на автомобилях с одного совещания на другое. Нам пришлось пройти и дотошное медобследование, в том числе со снятием электрокардиограмм и мониторингом физиологических параметров при занятиях на беговой дорожке.

Состоялась и обычная большая пресс-конференция. Покончив с кажущимся бесконечным потоком вопросов от журналистов, я завершил выступление, отдав дань уважения всем астронавтам и космонавтам, погибшим или умершим во время участия в программах освоения космоса обеих стран. И потом я процитировал одну из жемчужин личной коллекции прочитанных фраз – сказанную древнегреческим историком и философом Плутархом. Я чувствовал, что его слова очень хорошо подводят черту под только что завершенной экспедицией.

– Ум, – процитировал я Плутарха, – это не сосуд, который надо заполнить, а факел, который необходимо зажечь.

Наше путешествие на Луну явно разожгло огонь неподдельного интереса к привезенным нами драгоценным геологическим находкам.

Но мы не смогли поучаствовать в обстоятельном анализе собранных нами образцов, который проводят геологи по завершении полевого выхода; мы увидели наш бесценный груз лишь мельком. Геологи устроили для нас торжественный прием с обедом, и примерно полдня мы рассматривали камни через стеклянное окно Лаборатории по приему лунных образцов, пока их не убрали в хранилище для последующего тщательного анализа. Похоже было на то, как если бы мы родили по ребенку, но нам дали лишь посмотреть на новорожденных сквозь прозрачные стекла кювезов, а затем забрали, чтобы отдать приемным родителям.

Но встреча прошла незабываемо. Нас одели в белые защитные халаты, выдали шапочки, и в таком виде мы смотрели сквозь окно лаборатории вместе с Джимом Хедом, Ли Сильвером, Гордоном Суонном, Джеком Шмиттом и другими геологами. И когда мы с Джимом разглядывали тот зеленый камень, Ли Сильвер поставил нас в несколько неловкое положение, спросив, какой процесс, как мы думаем, привел к формированию такой необычной породы. Мы понятия не имели какой. Пока мы думали, что же ответить профессору, он сам нарушил затянувшееся неловкое молчание.

– Знаете, мы смотрим на него уже три дня, – признался Ли, – и сами можем сказать лишь то, что это, вероятно, рыхлосвязанный зеленый агрегат.

Только годы спустя удалось выяснить, что зародился такой камень в океане расплавленного оливина, окружавшего когда-то Луну.

Редко когда после полета нам удавалось заняться вот так, без суеты, чем-то глубокомысленным. Чаще всего вечерами приходилось с головой погружаться в круговорот вечеринок и приемов, частных и общественных, которые устраивали в нашу честь. По старой традиции летчиков, пилота бросают в бассейн после его успешного первого одиночного вылета, и именно так при большом скоплении народа поступили с Джимом и Элом. Некоторые друзья кропотливо собирали вырезки из журналов и газет, освещавших наш полет, и с гордостью показывали нам, что у них получилось. Другие хотели автографы. Дети показывали нам нарисованные ими картинки. Соседи заглядывали в гости со свежеиспеченными пирогами и хотели посидеть и послушать рассказы о наших космических приключениях. Все были так счастливы, празднуя наш успех.

Но мы, вернувшись с Луны, хотели – не меньше, чем вновь встретиться с друзьями и соседями и разделить их энтузиазм, теплое отношение и гостеприимство, – хоть немного по-настоящему отдохнуть и побыть с семьей. Мы очень устали, но в крови у нас все еще бурлило столько адреналина, что иной раз трудно бывало уснуть. От бессонницы Эл даже начал писать стихи, и позже их опубликовали.

Что касается меня, то даже через неделю после возвращения я никак не мог заснуть до двух часов ночи. Физическое напряжение от работы с перфоратором и буром на Луне напоминало о себе постоянной тупой болью в плече. Хотя врачи NASA объявили, что я здоров, опытная медсестра отряда астронавтов Ди О’Хара проявила ко мне больше сочувствия и организовала для меня в клинике в центре Хьюстона частное лечение ультразвуковой терапией. Это помогло справиться с проблемой. Но пока меня мучила боль, долгими предрассветными часами я искал спасения от нее в одном из обычных удовольствий, которых так не хватало нам на Луне, – долго не вылезая из-под струй горячего душа.

Глава 11

Сибирский ковбой

1972–1973

Полковник Алексей Леонов

ГЕОРГИЕВСКИЙ ЗАЛ, КРЕМЛЬ. МОСКВА

В отношениях между Советским Союзом и Соединенными Штатами в 1972 году наметилось явное потепление. Наступило редкое затишье в холодной войне. И Леонид Брежнев, и американский президент Ричард Никсон культивировали улучшение отношений между двумя государствами. Новая политическая атмосфера в нашей стране получила название «разрядка напряженности».

Народ СССР одобрял такие мирные инициативы. Мы очень многое потеряли в Великой Отечественной войне. Многие устали от конфронтации и питали к ней неприязнь. Все помнили время, когда американские и советские войска встретились под Торгау на реке Эльба весной 1945 года. Многие тосковали по времени, когда две наши страны объединились против общего врага – фашистской Германии.

В мае 1972 года Ричард Никсон первым из президентов США посетил с визитом Москву. После длительных переговоров обе страны подписали первый договор о сокращении вооружений. Это удовлетворяло интересам всех сторон. Никсон очень хорошо понимал, что ни Соединенные Штаты, ни Советский Союз не могут себе позволить балансировать на пороге войны. У обеих наших стран скопилось достаточно оружия, чтобы уничтожить все человечество. Стало очевидно, что мы больше не можем продолжать накапливать вооружения с той же скоростью, что и раньше.

В том, что касалось космонавтики обеих стран, большое значение имели переговоры о будущем сотрудничестве в космосе между США и СССР, которые проводились еще со времени экспедиции «Аполлона-11» на Луну.

К весне 1972 года переговоры пришли к успеху – Никсон и председатель нашего Совета Министров Алексей Косыгин подписали официальное соглашение, в котором обе страны договаривались реализовать общий космический проект. Так начался первый значительный этап международного космического сотрудничества. В его рамках американский космический корабль «Аполлон» и советский космический корабль «Союз» должны были встретиться на околоземной орбите и состыковаться, чтобы их экипажи перешли из одного корабля в другой и «пожали руки в космосе». Этим мы стремились показать потенциал сотрудничества, который имелся у наших государств.

В самом начале визита американского президента Никсона в страну в Георгиевском зале Кремля состоялся грандиозный прием в его честь. Я тоже был там, и Брежнев отозвал меня в сторону и спросил, что я думаю о проекте «Союз – Аполлон».

– Теперь, когда мы подписали договор между двумя странами, что вы думаете, Алексей? – спросил он. – Вы верите в его пользу? Думаете, у нас получится сотрудничать?

Впервые я встретился с Брежневым в 1964 году, когда вместе с Юрием Гагариным и Павлом Беляевым проводил для делегации членов Политбюро во главе с Брежневым экскурсию по Байконуру, чтобы показать им самые последние наши достижения в развитии космической техники. Тогда я готовился к полету на «Восходе-2» и продемонстрировал руководителям некоторые маневры, которые мне предстояло выполнять в моей ВКД.

– Отлично, парни, – сказал тогда Брежнев, похлопав меня по плечу. – Продолжайте вашу замечательную работу.

С той поры он всегда называл меня по имени.

– Я не только верю в этот проект, – сказал я Брежневу, – но еще и надеюсь в нем поучаствовать. Нам просто надо сейчас сосредоточиться на взаимной координации усилий.

Ответ удовлетворил и обнадежил Брежнева, и он отправился по другим делам, а Косыгин познакомил меня с Никсоном, который скоро собирался провозгласить тост.

– Утром мы подписали договор по реализации экспериментальной программы «Союз – Аполлон». Пути назад нет, – произнес исполненный спокойствия и уверенности Никсон. – Вам известно, как это важно для обеих наших стран. На нас будет смотреть весь мир, кто-то с надеждой, кто-то со скепсисом. Но я оптимист. Уверен, что все пройдет хорошо. Наши страны сделают все для того, чтобы взаимно поддержать друг друга.

И когда после этого все подняли бокалы, в поднявшемся гомоне я обратился к Никсону и произнес собственный тост, который относился не только к успеху проекта.

– За ваше здоровье и за будущее сотрудничество между нашими странами! – сказал я. И добавил: – Не только в космосе.

Мне довелось еще раз встретиться с Никсоном, когда он во второй раз приехал в Москву в 1974 году, за год до старта совместной экспедиции «Союза» и «Аполлона». Он узнал меня, улыбнулся и спросил, как у нас дела. К тому времени я стал ключевой фигурой проекта со стороны СССР и мог уверить Никсона, что все идет по плану. Но в 1972 году я еще лишь начинал путь, и для полета еще никто не выбирал участников ни с американской, ни с советской стороны. Я все еще упорно готовился по программе орбитальных станций «Салют».

После трагедии, постигшей экипаж «Союза-11» и станцию «Салют» прошлым летом, состоялись похороны Пацаева, Добровольского и Волкова; урны с их прахом поместили в Кремлевскую стену. Одним из участников церемонии среди передававших друг другу урны стал американский астронавт Том Стаффорд, о котором я знал, что он не только выполнил два полета на «Джемини», но и командовал «Аполлоном-10». Вскоре я познакомился с Томом очень близко.

Полковник Дэвид Скотт

БЕЛЫЙ ДОМ. ВАШИНГТОН

Едва дав нам отдышаться после полета на «Аполлоне-15», NASA отправило нас по городам и странам с туром доброй воли. В Вашингтоне нас пригласили держать речь на объединенной сессии обеих палат Конгресса. После этого события Лартон, меня, Джима, Эла и членов их семей пригласили посетить Белый дом. На этот раз нас ждали вместе с детьми. И хотя космос нашим детям уже в каком-то смысле приелся, такие вояжи по завершении полета были им, безусловно, в новинку.

Пока мы, взрослые, присутствовали на торжественном обеде с президентом Никсоном, вице-президентом Спиро Агню, их женами и другими гостями, дети находились этажом выше в личных апартаментах президента в компании дочери вице-президента. После ужина Никсон собрал всех восьмерых ребят вместе и устроил им индивидуальную экскурсию по Белому дому. Президент замечательно развлек детей. Он удивил мальчиков и девочек, показав им загадочные потайные ходы, а в конце экскурсии подарил каждому ребенку небольшой подарок: ручку и значок. Это было так трогательно, особенно на контрасте с битвой взаимных обвинений и скандалов, поглотивших Никсона в позднейшие годы его президентства.

После Вашингтона мы отправились в Нью-Йорк, где произнесли речь перед Генеральной Ассамблеей ООН, а Генеральный секретарь У Тан вручил нам по Медали мира ООН. Потом последовала поездка в Солт-Лейк-Сити: там мы выступали в прекрасной мормонской церкви. В Чикаго пожарные баржи на глади Великих озер в нашу честь вздымали в воздух фонтаны расцвеченной воды. Затем мы отправились в турне по нескольким западноевропейским столицам, в том числе в Париж, Бонн, Брюссель и Лондон. Через несколько недель начался наш десятидневный тур доброй воли в Польшу и Югославию. Там в нашу честь устраивали приемы в недрах старинных замков и пили тост за тостом в ознаменование нашего успеха. Нанести такие визиты по ту сторону железного занавеса дорогого стоило.

Визит в Польшу проходил особенно интересно, потому что в Варшаве и Кракове нам с Лартон отвели первого и единственного в нашей жизни личного телохранителя, майора Санди. Это был крупный, дородный и добродушный дядька, отличавшийся не только дружелюбием, но и неусыпной заботой о нашей безопасности. Пылающая чрезмерным энтузиазмом толпа ни разу не рискнула подобраться к нам слишком близко: серьезное лицо и пронзительный взгляд майора мог удержать на почтительном расстоянии кого угодно. В последнюю ночь, которую мы провели в Варшаве, посол США организовал для нас прием в одном из немногих местных ночных клубов. К этому времени мы уже близко сдружились с майором Санди, несмотря на его молчаливость и сдержанность. И все же мы удивились, когда он вдруг пригласил Лартон на танец. По пути обратно в отель мы с женой перешептывались, обсуждая, что нам обязательно надо купить подарок для жены майора Санди до того, как покинем Польшу назавтра. Когда мы довольно трогательно прощались в день возвращения домой, майор преподнес Лартон ответный подарок от своей жены; очевидно, он слышал все, о чем мы говорили.

Такие поездки продолжались до конца года, вплоть до новогоднего праздника, когда наш экипаж выступил ведущими торжественного парада на теннисном турнире Орандж-Боул в штате Флорида. Все это время мы думали о будущем и следующих назначениях в полеты. Прошло пять месяцев со дня возвращения «Аполлона-15», и космическая программа США резко поменяла курс. «Аполлону-17», старт которого назначили на декабрь 1972 года, суждено было стать последним кораблем, полетевшим на Луну.

В рамках новой программы орбитальной космической станции «Скайлэб» планировалось лишь три экспедиции до конца 1973 года, и экипажи для полетов уже назначили. Где-то в отдаленном будущем маячил «Спейс шаттл»: гибрид самолета с космическим кораблем, который после возвращения с орбиты садился на взлетно-посадочную полосу «по-самолетному». Но до начала полетов «Шаттла» оставались еще годы, даже президент еще не утвердил программу окончательно. На горизонте виднелось удручающе мало возможностей, особенно для астронавтов с богатым опытом полетов на Луну.

И как-то в конце января Эл Шепард попросил меня зайти к нему в кабинет. Он вновь работал начальником Отдела астронавтов и теперь, ориентируясь на то, что мы фактически уже закончили с послеполетными мероприятиями, предложил мне две возможности для работы. Я мог или стать дублером Джина Сернана, командира «Аполлона-17», или перейти в руководящий состав NASA, подключившись к новому проекту «Экспериментальный полет „Союз – Аполлон“» как помощник по спецвопросам в области оперативного обеспечения при Гленне Ланни, руководителе проекта.

«Аполлон-17» был тупиком. Мне не очень хотелось возвращаться к тренировкам, имея исчезающе малые шансы на то, чтобы отправиться в полет. А Ланни мне нравился. Он управлял полетом на «Аполлоне-9» и «Аполлоне-15», и «Союз – Аполлон» обещал стать увлекательным проектом. Поэтому я, приняв второе предложение Шепарда, сменил работу после двух месяцев поддержки экспедиции на станцию «Скайлэб» как технический ассистент руководителя проекта.

Ланни уже собрал команду, и я был на нескольких встречах с представителями Советов в Хьюстоне. Мне предстояло координировать все элементы и этапы и гарантировать совместимость американского командно-сервисного модуля и советского космического корабля «Союз». Экипажи для полета еще не были назначены, поэтому я представлял сторону США в работе по определению того, как американские астронавты будут действовать вместе с коллегами из СССР.

Когда я находился в командировке в Вашингтон, округ Колумбия, Джордж Лоу, заместитель администратора NASA, попросил меня задержаться в его кабинете. Я знал Джорджа по Хьюстону, когда он работал руководителем программы космического корабля «Аполлон», и глубоко его уважал. Мы быстро обменялись любезностями, потом Джордж посмотрел мне прямо в глаза и перешел к делу.

– Что ж, Дэйв, – сказал он. – Я вынужден признать, что не очень доволен тем, как я себя проявил.

Его фраза стала кульминацией событий, которые получили известность как «инцидент с конвертами на „Аполлоне-15“». Здесь оказались замешаны так называемые «конверты первого дня» (почтовый конверт, на котором марки погашены в первый день их выпуска), находившиеся с нами на борту «Аполлона-15». Некоторые из них, к несчастью, продал немецкий торговец марками через несколько месяцев после полета. Как второму человеку в NASA, Джорджу пришлось очень попотеть, чтобы устранить последствия инцидента, и его слова доказывали, что агентство показало себя с наихудшей стороны – на тот момент.

Все подобные дела начались еще с проекта «Меркьюри», продолжись на «Джемини» и не закончились на «Аполлоне». Многие очень интересовались предметами, которые астронавты брали с собой в космос, и такие предметы набирали популярность и цену по мере развития космической программы. С начала программы «Меркьюри» каждому астронавту разрешалось взять на борт немного личных вещей в так называемых наборах персонального пользования. Перед каждым полетом список вещей готовили для Дика Слейтона, который и обязан был его утверждать.

Когда полеты усложнились и стали значительнее, выросло и количество вещей, которые брали с собой астронавты. Кроме личных принадлежностей, каждый экипаж захватывал на борт и несколько медальонов, которые потом раздавали как сувениры. Их количество росло от полета к полету, и в конце концов некоторые астронавты везли с собой несколько сотен таких презентов и их дополнительный вес вызывал осложнения. Как обычно, в дело начала вмешиваться коммерция.

Перед полетом «Аполлона-14» под командованием Эла Шепарда объявили, что экипаж захватит в полет несколько серебряных медальонов, которые компания Franklin Mint потом расплавит, перемешав с другим серебром, и отольет много памятных медальонов на продажу. Franklin Mint даже запустила рекламу перед полетом. Однако после экспедиции сделку так и не закрыли, спустив все это дело на тормозах; в прессе больше на эту тему ничего не печатали. Тем не менее некоторые конгрессмены узнали о таких планах и были недовольны.

Поскольку мы плотно тренировались перед полетом на «Аполлоне-15», то ничего не знали об этой истории. Если бы знали, тогда вели бы себя осторожнее. Известно нам стало лишь то, что Дик Слейтон вдвое сократил количество медальонов для нашего полета. Через какое-то время Дик познакомил Джима, Эла и меня со своим давним другом по мысу Кеннеди, Уолтером Айерманом. Вспоминая прошлое, теперь думаю, что это было не просто совпадение.

Однажды вечером за несколько месяцев до запуска «Аполлона-15» Дик пригласил нас на ужин в доме Айермана. Уолтер спросил нас, не хотим ли мы немного подзаработать, расписавшись на каких-то марках. «Все ваши парни так делают», – заявил он. Мы согласились. К нам еще обращались участники филателистического клуба Центра пилотируемых полетов и просили подписать много конвертов первого дня, предназначенных и для нас самих, и для членов клуба. В то время мы не могли приобрести страховку и подумали, что если подпишем пару конвертов, то их можно будет оставить и они сработают как страховое обеспечение для наших семей, если с нами что-то случится.

Потом Айерман предложил, чтобы мы взяли в полет 400 легких памятных конвертов, 100 из которых передадут потом торгующей марками фирме в Германии. Все конверты будут франкированы (то есть на них проставят почтовый штемпель) дважды – в день старта экспедиции и в день ее возвращения. Как мы поняли, немецкая фирма оставит свои конверты до окончания программы «Аполлон», чтобы потом их продать. Взамен Айерман пообещал внести по 6000 долларов в доверительный фонд на имя каждого из нас, чтобы этими средствами мы могли оплатить образование наших детей. В те предстартовые месяцы мы были по горло заняты предполетной подготовкой и особо не задумывались о сути предложения. Мы недолго думая согласились. Теперь-то ясно, что ошибкой было даже выслушивать то, что предлагал Уолтер.

Через несколько месяцев после полета мы узнали, что немецкая фирма продает конверты. Мы дали понять Айерману, что против таких продаж, прямо заявив, что нам не нужен ни доверительный фонд, ни деньги. Дела пошли не так, как нам обещали.

Когда о конвертах узнали высшие руководители NASA, они пришли в ярость. Пресса получила неполную информацию от отдела NASA по связям с общественностью, и начали появляться публикации, что якобы мы, астронавты, контрабандой протащили конверты на корабль. Но физически это было невозможно: персонал NASA собирал нас в полет со всех сторон и начинали мы сборы в день полета в чем мать родила.

Все, что попадало на борт корабля, по-особому упаковывала команда поддержки летных операций, в первую очередь затем, чтобы гарантированно ничего не загорелось. Все личные вещи перечислялись в особом перечне, который согласовывали и утверждали перед стартом. Я ни разу не слышал о правилах, разрешающих или запрещающих что-либо включать в личный набор. Список содержимого утверждал Слейтон, и я думал, что дело начальства – обеспечить, чтобы все шло как по маслу. Мне казалось, что, если список вещей утвержден, то с ними все в порядке.

Список, как правило, заверял личной подписью Дик. Но именно перед нашим полетом он не запросил у нас список вещей, как было заведено, и сам не подписывал общий список. Дик сказал, что команда поддержки экипажа уже внесла все предметы туда, как требуется. И хотя конверты приобретали мы, именно Отдел астронавтов на мысе Кеннеди готовил их к полету и франкировал в день запуска. И тем не менее каким-то образом команда поддержки упустила их, не внеся в декларацию.

Вдобавок газетчики писали, что из-за инцидента нас уволили из отряда астронавтов. И опять это была откровенная ложь. Но, увы, руководство NASA не сделало ничего, чтобы опровергнуть такие сообщения. Оно просто втянуло голову в плечи, позволив дурным слухам распространятся.

Статьи в СМИ вывели Конгресс из себя, не в последнюю очередь потому, что обо всем он узнал из газет, а не из официального доклада от NASA, которое обязано держать его в курсе всего, что делает. Видимо, нашлись отдельные конгрессмены, которые мало того, что изначально не были фанатами агентства, так еще не могли забыть предыдущий инцидент с медальонами на «Аполлоне-14».

Когда NASA начало внутреннее расследование по поводу конвертов, один из руководителей агентства сообщил нашему экипажу, что о себе нам придется позаботиться самим. Нам троим посоветовали обзавестись адвокатами. По вопросу назначили слушание в Конгрессе. Министерство юстиции США тоже начало расследование.

Все превращалось в охоту на ведьм. Как нам сообщили, NASA рассчитывало, что на слушании мы будем молчать, воспользовавшись Пятой поправкой к Конституции, чтобы не свидетельствовать против себя. Но мы не стали, а рассказали все как есть, без утайки.

В конце концов Министерство юстиции заключило, что мы нарушили административные правила, но не совершили никакого преступления. NASA конфисковало оставшиеся конверты, но действовать начало до выяснения всех обстоятельств по делу. По завершении совместного расследования NASA, Министерства юстиции и Сената США 6 декабря 1978 года был сформулирован документ «Справочное информационно-правовое заключение для министра юстиции и генерального прокурора», в котором подтверждалось, что NASA не претендует по праву собственности на оставшиеся конверты, они никогда не предназначались для продажи, экипаж «Аполлона-15» не пытался скрыть план провоза конвертов на борт и, наконец, конверты попали бы в список утвержденных для комплектации полетного инвентаря, если бы заблаговременно был сделан соответствующий запрос.

Мы получили свои выговоры и тумаки. Но все это чрезвычайно нечестно. NASA отдало нас на растерзание. Наши собственные боссы наплевательски отнеслись к своим обязанностям, и мы остались в одиночестве под дождем критики и обвинений.

Я много лет потратил на то, чтобы получить полный доступ к документам NASA и Конгресса, касающимся того дела. NASA отказалось полностью раскрыть данные. Чуть позже мы выяснили, что недовольство тем, что кто-то пытается делать деньги на космосе, уже закипало при ранних экспедициях. Я заполучил копию письма, в котором NASA признавало, что десять других астронавтов продавали подписанные марки и открытки Айерману. Но берега эта волна достигла именно на «Аполлоне-15», и именно мы приняли на себя весь удар.

Алексей Леонов

После гибели экипажа «Союза-11» проект космического корабля «Союз» сильно переделали. Кроме того, для космонавтов разработали новые скафандры. Все это заняло время. Поскольку станция «Салют-1» разрушилась, войдя в атмосферу, требовалось запустить новую. И вновь «Союзу» предстояло долететь до станции на орбите, чтобы команда космонавтов перешла на ее борт и проработала на станции «Салют» три-четыре недели. Меня опять назначили командиром экипажа, но теперь из двух человек.

Когда мы готовились ко второму полету по программе «Салют», Брежнев еще раз посетил Звездный Городок. На этот раз с ним приехал Фидель Кастро. Два высокопоставленных гостя должны были провести с нами только два часа, но их визит растянулся на четыре.

Тогда Брежнев еще был полон сил и энергии. Когда мы гуляли по Звездному Городку, он снял пиджак, расстегнул воротничок, закатал рукава и не уставал давать советы, что нам следует поменять здесь или вон там. Уезжая, он оставил в книге почетных гостей необычную и трогательную запись: «Часы, которые я провел здесь с Фиделем и вами, дорогие друзья, были самыми счастливыми». Этой осенью у него случился первый из многих постигших его впоследствии инсультов, и его здоровье пошатнулось. Черты лица Брежнева «поплыли», речь стала невнятной, и руководить страной начало его окружение. Но я помню, что в тот день он еще производил впечатление мужчины, полного здоровья и сил.

К июлю 1972 года мы были готовы запустить вторую экспедицию на «Салют». Вновь мои вещи погрузили на борт космической станции. Вновь, как и в прошлый раз, мы отправились на Байконур. И вновь это закончилось ничем.

На этот раз экспедиция потерпела крах на первых же минутах, когда произошла катастрофа с ракетой «Протон», стартовавшей, чтобы вывести «Салют-2» на орбиту. Все системы первой ступени носителя сработали замечательно. Но потом отказала система управления второй ступенью. Менее чем через три минуты после пуска ракета и «Салют» рухнули на землю[75].

Один из участников поисковой группы, отправленной на место крушения, потом привез мои пижамные шорты с вышитыми на них инициалами, которые он нашел прямо в иссохшей степи.

– Может, ты и не полетел в экспедицию, но твои трусы немножко слетали, – пошутил он.

Но меня это не утешило. После такого провала я был не на шутку зол и подавлен. Я начал терять веру в то, что из нашей программы что-то получится.

После этого в январе 1973 года американцы объявили состав своего экипажа для проекта «Союз – Аполлон». Через несколько месяцев меня вдруг попросили командовать кораблем «Союз» в совместном полете. Поначалу такая перспектива меня ошеломила. Ведь я не говорил по-английски. По условиям проекта, оба экипажа должны были уметь общаться на языке противоположной стороны. Мне сказали, что я смогу пройти ускоренный курс обучения языку. Но на самом деле тревожил меня вовсе не языковой барьер.

Несмотря на все разочарования и неудачи, которые нас постигли, я все еще очень хотел продолжить работать по проекту станции «Салют».

В конце концов я сказал, что согласен возглавить экипаж «Союза» для совместного полета, но при одном условии: Валерий Кубасов, который должен был полететь со мной на «Союзе-11», займет место бортинженера. Я не знал, но ему, оказывается, тоже предложили поучаствовать в полете, и он тоже согласился при одном условии – что командиром стану я.

Когда я узнал, что командовать американским экипажем будет Том Стаффорд, Дик Слейтон станет пилотом стыковочного модуля, а Вэнс Бранд – третьим членом экипажа, я очень обрадовался. Я уже встречался с Диком Слейтоном в Афинах, а Тома Стаффорда глубоко уважал после его участия в похоронах экипажа «Союза-11».

Мы со Стаффордом, после того как были назначены оба экипажа, впервые встретились не в США и не в СССР, а на нейтральной территории во время Парижского авиашоу в мае 1973 года. По случаю будущего полета там построили специальный павильон. Фотографии американских участников экспедиции уже висели внутри, но наших фото вначале не было.

– Как вы собираетесь работать с этими русскими, если они не могут даже вовремя предоставить свои фотографии? – спросил один журналист на объединенной пресс-конференции.

Всегда находились те, кто старался вылить ушат грязи на наш проект. Некоторые считали, что Америка не должна сотрудничать с Советским Союзом, потому что мы хотим только одного: похитить американские секреты. Но, как оказалось, американцам было чему поучиться у нас не меньше, чем нам у них.

– Я полностью верю нашим советским коллегам, – ответил Том. – Зачем нам фотографии, если космонавты присутствуют здесь лично?

Пока он говорил, мои с Кубасовым фото внесли в зал и укрепили позади подиума.

Дэвид Скотт

Несмотря на непростое для меня время после «инцидента с конвертами», я по-прежнему оставался полон оптимизма и надежды на лучшее будущее космонавтики. Особый энтузиазм я питал по поводу экспериментального полета «Союз – Аполлон», работу над которым начинал. Перспективы для сотрудничества в космосе начали появляться еще летом 1969 года, вскоре после первой лунной экспедиции, выполненной на «Аполлоне-11».

Обращаясь к представителям ООН, президент Никсон говорил о важности сотрудничества двух стран друг с другом в космической сфере. Гонка к Луне закончилась, и США готовились, как сказал Никсон, «придать величайшему приключению человека в космосе международное качество – приключению, которое предстоит не одной нации, а всему человечеству». Это откровенное заявление впоследствии развилось и стало основой проекта «Союз – Аполлон». Но в те первые годы еще не было никаких гарантий, что совместный полет состоится.

Помимо дипломатических преград, стоявших на пути всего замысла, NASA грозило значительное сокращение бюджета. В марте 1970 года Никсон сделал заявление, что космонавтика США больше не может рассчитывать те ресурсы, которые выделялись ей на пике гонки.

– Мы должны понимать, что многие критически важные проблемы здесь, на нашей планете, требуют нашего внимания и ресурсов для их решения, – подчеркнул президент.

На вершине списка приоритетов находился вывод американских войск из Вьетнама. Но одновременно с этим публичным стремлением Никсон приказал бомбить базы коммунистов в Камбодже. Конфликт перешел на новый виток эскалации. Антивоенные демонстрации в самой Америке тоже усилились, их результатом стала гибель четверых студентов, когда в мае 1970 года Национальная гвардия открыла огонь по протестующим в Кентском университете в штате Огайо.

Однако, невзирая на ослабление политической поддержки, NASA продолжало искать новые горизонты и перспективы по следам программы «Аполлон». Среди его целей был запуск орбитальной космической станции «Скайлэб» и старт совместного проекта с Советским Союзом: именно этому проекту было суждено реализоваться как ЭПАС – экспериментальный полет «Аполлон – Союз».

С моей точки зрения, проект был полон прекрасных возможностей. Во-первых, пилотам всегда интересно полетать на чужой технике, чтобы понять, как она работает. Во-вторых, проект предоставлял собой редкий шанс для двух участников прискорбной и опасной холодной войны показать, что они могут действовать вместе, если хозяева обеих держав им это позволят. Кроме того, так мы могли узнать хоть что-то о том, как принято работать в Советском Союзе, – выяснить, как там тренируют космонавтов, как строят космические корабли и на что они похожи. Это не значило, что мы намеревались исподтишка шпионить за русскими, чтобы обогнать их в космосе, ведь мы уже победили в гонке и лидировали. Или так нам тогда казалось.

Тем не менее Советский Союз все еще оставался совершенно иной стороной, чуждой сверхдержавой. Чем больше мы могли узнать о нем, тем лучше. И у нас, и у них по-прежнему имелись бесчисленные межконтинентальные баллистические ракеты, нацеленные на противника. Боевые части и подразделения обеих сторон были готовы по команде схлестнуться в войне друг против друга. Может, и наступила разрядка в холодной войне, но кто мог сказать, как долго она продлится? Как потом выяснилось, совсем недолго.

Я понял, что работа над проектом «Союз – Аполлон» позволит мне посетить Советский Союз. Это была интереснейшая перспектива. СССР так долго находился в изоляции, что мы крайне мало знали и о стране, и о ее гражданах. Мы видели лишь официальные снимки и кинокадры с помпезных парадов военной техники, которые это закрытое изнутри и помешанное на секретности общество разрешало увидеть.

Мной двигало любопытство. До сих пор я общался с русскими космонавтами лишь дважды – в Париже в 1967 и 1969 годах. После этих встреч мне лишь захотелось узнать больше.

В месяцы после моего назначения участником проекта ЭПАС стороны провели несколько поездок-обменов с участием нашего служебного персонала и членов советской команды. Поездки в основном посвящались достижению компромиссов в построении правил, планировании экспедиции и проектировании стыковочной системы, которая позволила бы соединить два космических корабля с помощью единообразного, или андрогинного, стыковочного агрегата-кольца, чтобы американский и советский экипажи перемещались между кораблями.

Менее чем через год, в середине июня 1972 года, мне представилась возможность посетить Москву. Я должен был возглавить команду 35 участников переговоров, которым предстояло определить конфигурацию и план операций в экспедиции «Союз – Аполлон». Моим основным контактом в Советском Союзе стал профессор Константин Бушуев, руководитель проекта с советской стороны.

Хотя нам тогда не вполне четко объяснили, кто он такой, многие годы спустя мне удалось выяснить, что Бушуев был одним из ключевых технических руководителей в Опытно-конструкторском бюро Сергея Королёва, очень уважаемым инженером и конструктором, тесно связанным с советской пилотируемой космонавтикой еще с начала 1960-х годов. Константин Давыдович Бушуев работал одним из основных заместителей Королёва в первые годы работы ОКБ-1 в Подлипках.

Алексей Леонов

Программа первого визита американской делегации в Советский Союз после отбора всех участников ЭПАС разрабатывалась очень тщательно. Группе более чем из двух десятков инженеров и ученых NASA предстояло провести множество встреч с нашими конструкторами и специалистами, чтобы прийти к важным предварительным соглашениям перед подготовкой к полету, которому предстояло состояться в июле 1975 года.

Мы с Кубасовым уже упорно учили английский язык. Думаю, психологически решение, чтобы члены экипажей освоили чужой язык, стало очень важным, потому что мы должны были понять, как мыслят наши партнеры по полету. Кубасову и мне этим летом предстояло отправиться в Космический центр имени Джонсона в Хьюстоне и в Калифорнию, чтобы увидеть завод, на котором строили корабли «Аполлон».

Я очень ждал поездки. Хотя я часто бывал за границей Советского Союза, мне еще ни разу не доводилось бывать в Соединенных Штатах. Все, что знал об этой стране, я почерпнул из школьных учебников и голливудских фильмов, а еще я кое-что узнавал из западных СМИ, когда изучал новости о космической программе Америки. За прошедшие годы я несколько раз встречался с астронавтами США, и мне они нравились, хотя наши встречи всегда оставалось нелегким делом.

Возглавлял американскую делегацию в Москву американский астронавт, которого я раньше не встречал, Дэвид Скотт. Поскольку среди прибывших американцев он оказался единственным астронавтом, я ему уделял особое внимание. Я мало что знал о нем, не считая того, что читал в журнале Life, когда о нем писали перед его двумя полетами по проекту «Аполлон». Я видел фотографию его жены и знал, что у Дэвида двое детей.

Как командир советского экипажа в проекте «Союз – Аполлон», я активно участвовал в подготовке визита каждой американской делегации в Советский Союз перед нашим полетом. Чтобы отметить первый приезд наших партнеров, мы решили свозить их в ближайшие свободные выходные в Калугу, город, где родился Константин Циолковский, отец-основатель русской и советской космонавтики.

Тем утром я сидел в автобусе рядом с Дэвидом Скоттом. По первому впечатлению он не был таким общительным, как астронавты, с которыми я уже встречался. Позже мы познакомились ближе, но в то утро я чувствовал себя с ним неуютно.

Когда мы выехали на запад из Москвы, я показал место, где в Великую Отечественную войну немецкие войска приблизились на расстояние прямой видимости прежде, чем их погнали назад. Я рассказывал, что нацисты планировали уничтожить наш величественный город, затопив его, и построить в центре цитадель с огромной статуей Адольфа Гитлера.

Вскоре после поездки в Калугу мы пригласили Дэвида Скотта и других членов делегации в Звездный Городок, посмотреть на тренировочные центры и дома, где живут космонавты. Мы надеялись, что это поможет гостям расслабиться и наладить более тесные рабочие отношения.

Как всегда, наши жены затеяли невероятные хлопоты, чтобы как следует накормить гостей. Мы ходили из квартиры в квартиру, знакомя Дэвида и его компаньона со всеми участниками отряда космонавтов, и провозгласили много тостов за успех проекта «Союз – Аполлон» и за будущие успехи советско-американского сотрудничества.

Очевидно, Дэвид думал, что невежливо не принимать всех жестов нашего гостеприимства, но, когда число выпитых стопок водки и виски стало значительным, его явно повело. Жена одного из космонавтов его подбодрила, сказав, что каждому иногда бывает нехорошо. Но стало понятно, что пора провожать гостей обратно в их гостиницу.

Перед тем, как делегация покинула Советский Союз, я решил пригласить Дэвида в гости, в более личную обстановку – в мою художественную студию на улице Рылеева в центре Москвы. В 1965 году я стал членом Союза художников, и каждому такому художнику предоставлялась студия. Многие москвичи по выходным направлялись из города на дачу, а я, когда у меня была такая возможность, стремился в город, чтобы заняться живописью.

Третья встреча с Дэвидом, как я надеялся, дала бы нам возможность пообщаться поближе. Как обычно, я приготовил для гостя бутылку самой лучшей водки. И, как обычно, мы начали с тостов за хорошие отношения между нашими странами и за успех программы. А затем мы несколько часов разговаривали более серьезно.

Разговор для меня поначалу шел не очень приятно. Мы много говорили о различиях между жизнью в Соединенных Штатах и в Советском Союзе. Дэвид считал, что американская система лучше, я же, конечно, что наша. Мы перешли на повышенный тон, когда речь зашла о международной политике, особенно об американском вмешательстве в дела Вьетнама. Я не мог понять, зачем Штатам встревать в конфликт так далеко от собственной территории. Дэвид ответил, что Советы тоже посылают туда войска, но я напомнил ему, что мы начали делать это только после вторжения американских войск.

Когда мы начали обсуждать космонавтику, по речам Дэвида я заключил, что для него корабль «Аполлон» гораздо лучше «Союза». Я же указал на некоторые особенности «Аполлона», которые считал не очень удачными.

Вечер приближался к ночи, и мы начали понимать: между нами больше общего, чем различного. Мы оба действовали как профессионалы, старающиеся решить проблемы, которые многие даже не понимают. В первую, самую главную очередь мы были пилотами. Тренировались мы почти одинаково и даже летали на похожих самолетах. Но, хотя я пробыл в рядах космонавтов дольше, Дэвид уже добился той цели, к которой я так долго стремился: он совершил посадку на Луну.

Мы не торопясь начали обсуждать взаимные достоинства «Союза» и «Аполлона». Главные их бортовые системы имели довольно-таки много общего. Мы согласились, что если бы объединить самые лучшие качества обоих типов космических кораблей, то получившийся аппарат стал бы выдающимся (в конце концов, много лет спустя, именно этого наши страны достигли при строительстве Международной космической станции).

В конце вечера мы уже порядком расслабились. Несмотря на все суровые слова, которыми мы обменялись, в ту ночь мы впервые почувствовали ростки будущего братства, которому предстояло цвести. Перед расставанием я подарил Дэвиду изумрудно-зеленую керамическую пивную кружку, написав на ее дне свое имя.

– Мы выпьем из этой кружки, – сказал я, – когда совместный полет будет позади.

– Знаешь, я просто хочу, чтобы он прошел так хорошо, как только возможно, – сказал Дэвид на пороге. – Я не хотел задеть или обидеть тебя.

– Знаю, – ответил я. – Мы разные, и системы у нас тоже очень разные.

– Спасибо за понимание, – сказал Дэвид.

Мы расстались очень тепло, обнявшись и похлопав друг друга по спине.

Дэвид Скотт

Первое мое впечатление от Москвы: какой же город чистый! Очень тихий и унылый, но чистый. В аэропорту нас встретили на старом автобусе, усеянном заклепками. Пока мы ехали к центру города, я поражался, как же мало народу на улицах; машин я тоже особо не наблюдал. Автобус въехал на Красную площадь, и я окинул взглядом очертания кремлевской стены с похожими на ласточкины хвосты зубцами, с золотыми куполами и многочисленными башнями. Над одной из башен на самой верхушке флагштока развевался советский флаг.

Наш отель находился прямо напротив Кремля. Он представлял собой поистине громадное монолитное сооружение, назывался «Россия» и стал для нас домом на три недели нашего пребывания в Стране Советов. Было сложно не нервничать при виде сгорбленных бабушек-вахтерш, восседавших в центре коридора на каждом этаже. Они занимались тем, что регистрировали нас, когда мы уходили утром и когда возвращались вечером.

Говорили, что в соседних с нашими комнатах были посты прослушки. Мы предполагали, что где-то у нас непременно установлены «жучки». Повсюду стояла атмосфера секретности, подглядывания и подслушивания. Я старался не заострять на этом внимание. Мы были на дипломатическом задании. Но острое ощущение того, что мы попали в потаенный и живущий скрытой жизнью мир, нас не покидало.

Каждое утро в будни за нами заезжал все тот же автобус с заклепками и увозил в холодное и стерильное деловое здание на окраине Москвы. Там проводилась целая серия встреч, посвященных синхронизации наших космических систем в рамках проекта. Все следовало обговорить и найти точку согласия во всем – от системы навигации, которую будем использовать, до электрических систем. Особо обсуждали новый стыковочный механизм, который создавался специально для предстоящего полета.

В мои обязанности входила координация совещаний. В конце каждого дня я обсуждал с профессором Бушуевым, к чему мы пришли и что решили, и отсылал доклад о работе Гленну Ланни в Хьюстон. Иногда разговоры принимали тяжелый оборот. Наши системы очень отличались. Бушуев был человеком хорошим, но в то же время непростым.

Все наши дискуссии помогали вести переводчики. При мне работал Алекс Татищев, чудесный пожилой белоэмигрант, который стал для меня хорошим другом и «советником по русской культуре». Я очень привязался к нему и прислушивался ко всем его советам.

Несмотря на некоторую оттепель в отношениях между странами, тогда еще сохранялась заметная напряженность. Мы честно и полностью делились подробностями устройства своих систем, и, полагаю, наши советские визави делали то же самое. Но все равно обе стороны все еще находились в плену глубоко укоренившейся подозрительности.

Однако по выходным нам удавалось немного расслабиться. Нас вывозили из Москвы на экскурсии. Первая наша поездка состоялась в Калугу, город к юго-западу от столицы, где когда-то жил Константин Циолковский, отец русского ракетостроения. Это была чудесная загородная прогулка, хотя началась она с неожиданных затруднений.

В то раннее утро нас забрали из отеля и сказали, что позавтракаем мы по дороге. Не знаю, что я себе представлял, возможно, остановку в каком-нибудь ресторанчике. Но примерно через час пути автобус вдруг съехал на обочину. Нас вывели наружу и провели на небольшую полянку в лесу.

– Вот здесь мы будем завтракать! – радостно объявил один из русских. Сказав это, он принялся расстилать на земле газету, на которой разложил сырую осетрину, а рядом поставил бутылку водки и бумажные стаканчики. Это угощение очень отличалось от привычного нам омлета с беконом, и желудок принимал его с трудом. Накануне мы довольно поздно легли спать, но пришлось взять себя в руки и пить водку из протекающих стаканчиков. Потом нас пригласили сыграть в футбол – русская команда против американской.

После импровизированного матча нас загнали обратно в автобус, и мы поехали дальше. Вокруг расстилались прекрасные пейзажи. Мы неслись мимо березовых перелесков и полей, в которых сельскохозяйственные работники вручную забрасывали сено на телеги.

В тот день я сидел в автобусе рядом с Алексеем Леоновым. Думаю, поскольку в делегации лишь мы двое были космическими путешественниками, нас тянуло друг к другу. Разумеется, я знал, кто он такой. Я уже встречался с бывшим командиром Леонова, Павлом Беляевым, на Парижском авиашоу в 1967 году и знал, что именно Леонов стал первым человеком, вышедшим в открытый космос. Но кроме этого я мало что знал. Русские не публиковали подробных биографий космонавтов для мировой прессы. Мне очень понравилось остроумие и веселье Алексея. Я решил, что он отличный парень, очень дружелюбный и приятный.

Он неплохо говорил по-английски и начал рассказывать мне о тех местах, по которым мы ехали. Чуть погодя он вдруг спросил меня, не против ли я политического анекдота.

– Нет, – ответил я, слегка удивившись. – С удовольствием послушаю.

– Смотрите, сейчас мы не так далеко от Бородина, где Россия положила конец наступлению Наполеона в середине зимы 1812 года, – начал он. – И точно так же примерно в этих краях русские отбросили Гитлера, и тоже зимой, но в 1942 году, – продолжил Леонов. – А вы знаете, что зимы в Москве бывают очень суровыми.

– Да, – сказал я. – Могу себе представить.

– И вам известно, что на Ближнем Востоке мы консультируем по военным вопросам египтян, – добавил Алексей.

– Я в курсе, – согласился я. После Шестидневной войны 1967 года между Израилем и Египтом часто случались вооруженные столкновения. Соединенные Штаты поддерживали первую сторону, а СССР – вторую.

– Знаете, что мы посоветовали египтянам на случай, если Израиль снова нападет? – спросил Алексей, широко улыбаясь и едва сдерживая ухмылку.

Я ждал.

– Отступить к Каиру и дождаться зимы!

Это было действительно смешно. Мы оба расхохотались.

В следующий раз я встретился с Алексеем после того, как получил довольно загадочное приглашение посетить Звездный Городок. Неожиданное и впечатляющее предложение! Все, что знал о Звездном Городке, я прочитал в статье журнала Time, которая лишь упоминала о существовании этого таинственного военного поселения для космонавтов. Кто мог знать, где оно находится? Все окутывал густой туман тайны.

Мне сообщили, что наш визит запланирован на вторую половину следующего дня и я могу взять с собой еще двоих. Я предложил присоединиться ко мне ведущему инженеру NASA и главному инженеру из компании Rockwell – основного подрядчика в работам над кораблем «Аполлон». Назавтра нас забрали из «России» и увезли недалеко от Москвы по загородной дороге.

Примерно через час пути наш автомобиль резко свернул с главной трассы и поехал по узкой дорожке куда-то в лес. Нам встретился пост военизированной охраны, где офицер за барьером дал нам сигнал проезжать, и машина побежала по улицам просторного комплекса, состоявшего из невысоких зданий и обширных зеленых полян. Стояло лето, но уже темнело.

Дневной свет угасал, и я не мог как следует все рассмотреть. Возможно, русские и не хотели, чтобы я увидел что-то лишнее. Сначала нас отвели в музей, где провели экскурсию с гидом, показали реликвии – вещи Юрия Гагарина и экспонаты, относящиеся к состоявшимся полетам. Потом Владимир Шаталов и Георгий Береговой четыре часа показывали нам тренировочное оборудование. Нам продемонстрировали циклопическую центрифугу, тренажеры-симуляторы кораблей «Союз» и симулятор стыковки, на котором я недолго потренировался вместе с Леоновым. Затем Алексей показал мне детальный макет орбитальной космической станции «Салют».

Это была одна из самых лучших экскурсий в моей жизни, хотя я и не увидел ничего такого уж неожиданного. Потом настал час коктейльной вечеринки.

Мы вернулись в музей, где на столах уже стояла водка и закуска. Присутствовали восемь прославленных космонавтов. Меня впечатлил такой прием. Мне подарили прекрасное ружье-дробовик с моим именем, выгравированным по-русски; это был очень щедрый и трогательный жест. Мы выпили несколько тостов за успех общей космической программы. Я подумал, что на этом все, пора возвращаться в отель. Но тут нас вдруг позвали в жилой комплекс для космонавтов и их семей.

В одной из квартир нас ждало еще больше водки и закуски. Сами квартиры оказались неплохо оснащены техникой, обставлены мебелью и довольно просторны. Меня познакомили с женами некоторых космонавтов – очень любезными дамами. В одном из коридоров мы встретили Валентину Терешкову. Весь вечер продолжались тосты и выпивка. Мне уже становилось непросто ходить по прямой. Потом пришло время ужина, и нас отвели в другую квартиру. Вечер просто переполняло русское гостеприимство. Когда он в уже неведомый нам час закончился, нас, сонных и уставших, отвезли обратно в отель.

Ближе к концу командировки я встретился с Алексеем в третий раз. Он пригласил меня посетить еще одну принадлежавшую ему квартиру, в центре Москвы. Я увидел уютное жилище в старом доме. Оно было довольно небольшим, и одну его половину занимала художественная студия. Но основную жилую территорию украшали изысканный паркет и стенные панели из старого дерева.

В тот вечер были лишь я, Алексей и его переводчик. Я чувствовал, что мы узнали друг друга уже получше. Сначала он показал мне некоторые свои картины. Я ничего не знал о такой стороне его жизни, а он явно гордился своим творчеством. Потом мы начали обсуждать наши программы освоения космоса. Тогда-то Алексей и признался, что его назначали командиром первой экспедиции по облету Луны и именно он мог стать первым русским, высадившимся на Луне.

Удивительно оказалось узнать, что Советы так далеко прошли в подготовке к высадке на Луне и что именно Алексей служил их ключевой фигурой. Он рассказал и о том, что их с Кубасовым в последний момент заменили на других космонавтов перед полетом на станцию «Салют-1». Меня захватил рассказ Леонова. Мы так мало знали о том, чем занимались русские.

Наступала ночь, и Алексей немного рассказал о том, как крепко они дружили с Юрием Гагариным. Говорил он и о Сергее Королёве. Подлинную историю этого необычайного человека и его вклада в советскую космонавтику я узнал тоже от Алексея, но впоследствии – за одним нашим совместным обедом через много лет. Но даже услышать его имя, как по мне, значило многое. До той минуты я вообще не знал о существовании легендарного Главного Конструктора.

Тогда мы считали, что русские никогда никому ничего не рассказывают, и меня потрясло, насколько открытым и откровенным оказался Алексей, беседовавший со мной весь вечер.

Когда пришло время покидать Советский Союз, некоторые ребята из нашей делегации по-настоящему боялись, что их не выпустят из страны. Я о таком не думал, но они действительно опасались, что у нас в последний момент заберут паспорта, и смогли расслабиться лишь на борту самолета, взявшего курс к дому. СССР оставался все еще довольно зловещим местом.

Итоги трехнедельной командировки не могли не радовать. Во многих сложных вопросах было очень непросто прийти к согласию. Над нами не стоял ни судья, ни рефери; все, что мы могли делать, это искать компромиссы и уступки. Но нам удалось выстроить крепкий фундамент и даже подружиться с людьми на той стороне. Вскоре после нашего визита мы ждали прибытия ответной советской делегации в Соединенные Штаты. Должны были приехать и несколько космонавтов, в том числе и Алексей Леонов.

Алексей Леонов

Вскоре после визита Дэвида Скотта в Москву я в июле 1973 года впервые поехал в США. Так начался первый визит советской делегации в штаб-квартиру NASA в Хьюстоне после назначения экипажа по проекту «Союз – Аполлон». Когда наш самолет приземлился в Америке, меня тут же поразили царящие там шум и суета. Постоянный вой сирен экстренных служб, гудки машин и плотный поток движения оказались для меня неожиданностью.

По дороге из Москвы в Хьюстон мы ненадолго задержались в Нью-Йорке. Помню, как стоял у подножия Эмпайр-стейт-билдинг и думал о том, как можно было построить такое высокое здание. Хотя я видел небоскребы в фильмах, в действительности они оказались просто огромны. Все вокруг потрясало.

По дорогам ездило невероятно много роскошных машин. У меня была «Волга», но она не шла ни в какое сравнение с большими и разнообразными американскими автомобилями, которые мчали туда-сюда по улицам. Повсюду мы видели шумные потоки, огромные рекламные плакаты, многолюдные магазины и небоскребы.

В Советском Союзе было не так просто достать еду, не говоря уж о красивой рубашке, но в Америке можно было купить что угодно и в любое время. И еще меня поразило, насколько все вокруг чистое и аккуратное. Повсюду встречались прекрасные и хитроумно устроенные музеи и художественные галереи. Казалось, что цивилизация здесь развивалась куда дольше, чем последние три с половиной века.

Когда мы прилетели в Хьюстон, нам устроили экскурсию по различным объектам NASA. Хозяева показали тренажеры-симуляторы «Аполлонов» и даже пригласили испытать несколько тренажеров, которые применяют американские астронавты. Меня поразило, как мало инструкторы по тренировке вмешиваются в саму тренировку астронавтов. В Советском Союзе к нам относились как к привилегированной группе особо подготовленных пилотов. Мы подчинялись плотному графику тренировок. За нашей диетой тщательно следили.

Но астронавты в США, кажется, могли делать вообще все, что захотят. Никто не следил за тем, что они едят или в какой физической форме находятся. Я не мог понять, как в такой богатой стране физическому состоянию самой отборной элиты уделяется так мало внимания. По всей видимости, некоторые астронавты упражнялись регулярно, и среди них – Дэвид Скотт. Он находился в прекрасной форме, и это выяснилось, когда мы совершили совместный заплыв в плавательном бассейне NASA.

Во время этого путешествия я впервые побывал у Дэвида в гостях. Его дом оказался изящным и со вкусом обставленным. Тогда мне и пришло в голову, что мы, должно быть, дали маху, решив жить в Звездном Городке в многоквартирных домах. Но мы были гражданами государства с особой системой.

Бродя по дому Дэвида и рассматривая книжные полки, я испытал настоящее потрясение, обнаружив среди них «Майн кампф»[76] Гитлера. В Советском Союзе эта книга была строго-настрого запрещена. Я чувствовал себя чудовищно неуютно, взяв ее с полки и пролистав. Моя Родина настолько пострадала от демонического гитлеровского режима, что за одно лишь чтение подобной книги был риск угодить в тюрьму как пособник фашистов. Позже я осознал, что образованный и умный человек должен иметь возможность прочитать любую книгу, но тогда мне это было еще невдомек.

Первая поездка в США стала настоящим полевым испытанием для моего владения английским. У меня не все получалось как надо. Наши хозяева терпеливо сносили первые промахи в попытках общения, точно так же, как и мы во время их поездки в Советский Союз. Но часто наши ошибки вызывали всеобщее веселье, и это помогало растапливать разделявшие нас барьеры.

Как-то раз в Хьюстоне я встал, чтобы произнести тост за будущее сотрудничество. Я собирался сказать английское слово «саксесфул», что значит «успешный», но у меня получилось кое-что другое.

Я поднял бокал, откашлялся и провозгласил тост за «сексфул» (полные секса!) перспективы. Все расхохотались и радостно выпили именно за это.

После Хьюстона нас отвезли на самолете в город Дауни в штате Калифорния, чтобы посетить завод фирмы Rockwell, где производились космические корабли «Аполлон». После официальной части путешествия нас порадовали поездкой в Диснейленд. Место выглядело настоящей фантастикой! Я вел себя как ребенок, стараясь все увидеть и потрогать. Куда бы мы ни пошли, кажется, все везде уже знали, что мы советские космонавты. Нас то и дело приветствовали внезапными аплодисментами, а многие подходили, чтобы взять автографы.

Меня удивило, насколько же рядовые американцы скорее готовы к сближению и дружбе, чем их такие осторожные политики. Я понял это еще в начале нашего путешествия, когда нас привезли из хьюстонского аэропорта в отель и случилось нечто забавное. Опускался поздний вечер, стояла жаркая и влажная погода. Некоторые из встречавших нас американских астронавтов захотели выпить и собирались купить для нас всех пива. Они остановили машину у небольшого придорожного ресторанчика, где продавалось пиво в бутылках. Парню-продавцу они не сказали, кто они такие.

Продавец извинился, мол, время торговли спиртным уже закончилось, поэтому он не может продать нам пива. Наши коллеги-американцы сразу же приняли его отказ: правила есть правила. Но лично я считал, что нет других правил, кроме правил гостеприимства.

– Дайте я попробую, – сказал я, беря бутылку водки «Столичная», которую мы привезли с собой из дома. Я зашел внутрь и объяснил молодому человеку, что мы с друзьями очень хотим выпить и действительно желали бы купить пива. Когда он спросил меня, кто я такой, я объявил на чистом английском:

– Я сибирский ковбой.

– Правда? – удивился продавец. – А чем докажешь?

Я повыше поднял бутылку «Столичной» и сказал, что, если он продаст нам пива, я подарю ему эту водку. Это водка очень высокого качества, которую трудно было достать за пределами Советского Союза.

– Знаете, когда ваши астронавты приезжают к нам в Россию, мы очень хорошо их принимаем. В наших магазинах двери для них всегда открыты, – заявил я продавцу. – Так почему же у вас не так? В этой стране не заботятся о своих героях?

Когда продавец понял, кто мы такие, он выставил два ящика пива на прилавок, и я расплатился.

А потом он достал третий ящик и сказал:

– Окей, ковбой. Это мой подарок. – И добавил: – Удачи вам!

Дэвид Скотт

Однажды вечером во время визита русской делегации в Хьюстон я пригласил ее участников на барбекю к себе домой. Космонавты пришли с замечательными подарками для моей жены и детей. Они особенно мило общались с малышней и развлекали их русскими народными песнями. Один из космонавтов привез с собой традиционный русский музыкальный инструмент в подарок и играл на нем для нас. В тот вечер мы все по-настоящему купались в тепле и дружелюбии, хотя я был по горло занят во дворе, готовя для всех на барбекю говяжий бок, поэтому почти не находил времени, чтобы поговорить с гостями.

Мы с Лартон хотели, чтобы они чувствовали себя свободно, и разрешили гостям гулять по всему дому и двору. Помнится, они очень увлеклись змеей, домашним питомцем моего сына Дуга.

Когда космонавты уехали, к нам стали забегать соседи, чтобы узнать, как все прошло. Было довольно необычно принимать у себя толпу гостей из Советского Союза. После всей борьбы и противоречий холодной войны взять и вот так запросто пригласить людей «с той стороны» к себе на ужин… Но в тот вечер встреча действительно прошла приятно. Мы все чувствовали себя хорошо в компании друг друга. Один из космонавтов, Владимир Шаталов, приехал с дочерью того же возраста, что и Трейси, и наши девочки после этой встречи еще некоторое время переписывались.

Через несколько дней я вместе с этой делегацией поехал в Лос-Анджелес, на завод фирмы Rockwell. После деловых встреч мы побывали и в Диснейленде. Кажется, советским представителям там по-настоящему понравилось: думаю, их впечатлили не только развлечения, но и сложность этого объекта как инженерного сооружения.

Но вскоре после их визита я уже начал мысленно переключаться на дела, не связанные с проектом «Союз – Аполлон». Летом 1973 года мне предложили должность замдиректора Летно-исследовательского центра NASA, вновь на авиабазе ВВС Эдвардс. Эта была работа мечты, потому что я мог контролировать экспериментальные летные испытания на самых передовых новых самолетах, например SR-71 («Блэкбёрд», или «Черный дрозд»).

В те годы Летно-исследовательский центр тестировал и самолеты с ракетным двигателем, в том числе X-24, предшественника «Спейс Шаттла», который уже тогда создавался. Такое предложение было для меня лакомым кусочком. Приняв его, я отправлялся обратно в Высокую пустыню – в угодья Чака Йегера.

Авиабаза Эдвардс всегда оставалась местом, которое я по-настоящему любил. Я мог продолжать и полеты: вначале на знакомом мне T-38, а затем и на F-104 «Старфайтер». Кроме того, новое назначение сулило мне и дальнейший карьерный рост в NASA. Когда в декабре 1972 года «Аполлон-17» устремился в небо с мыса Кеннеди, для нашей космической программы наступила эпоха «начала конца». Проект «Аполлон» закончился, и NASA концентрировалось на новых программах, которые поначалу обладали малым потенциалом в области пилотируемых космических полетов.

Космическая станция «Скайлэб» уже была на орбите, и за 1973 год ее должны были посетить с длительными экспедициями три отдельных экипажа. Но, кроме них и полета по программе «Союз – Аполлон», запланированного на 1975 год, не ожидалось больше вообще никаких полетов человека в космос вплоть до той минуты, когда «Спейс Шаттл» отправится на орбиту в начале 1980-х годов. Поэтому в декабре 1973 года мы переехали в Калифорнию.

На этот раз мы поселились в небольшом поселке под названием Ланкастер примерно в 65 километрах от Летно-исследовательского центра. Через два года меня назначили его директором. Позже его переименовали в Летно-исследовательский центр имени Драйдена в честь Хью Драйдена, одного из отцов-основателей NASA.

За время моей работы в Центре имени Драйдена, пожалуй, замечательнее всего стало то, что я получил уникальную возможность вновь бывать рядом с Чаком Йегером. Он всегда относился к авиабазе Эдвардс, где впервые в мире преодолел звуковой барьер на ракетоплане Bell X-1, как к своему дому, даже после того, как его официальная воинская служба здесь закончилась. Когда Чак появлялся у нас, он иногда задерживался, чтобы поговорить со мной и семерыми превосходными летчиками-испытателями экспериментальных программ, которые работали на курируемых мной проектах. Нам выделили три дополнительных F-104, когда-то служивших в ВВС Германии, на которых мы летали «на преследование» двух наших «Блэкбёрдов», чтобы наблюдать, как новые разведчики преодолевают отметки скорости в два и три маха.

Однажды утром мы с Чаком сидели за чашкой кофе, и он начал рассуждать о том, как бы ему ухитриться получить разрешение на полет на F-104.

– Знаете, Чак, – сказал я, откидываясь в кресле, – со всеми этими новыми программами, нам, разумеется, не помешали бы советы эксперта о том, как лучше всего обезопасить себя в полетах, исследуя границы возможного.

Я сделал небольшую паузу, затем нагнулся вперед, изучая выражение постаревшего, обветренного лица этого человека, которого безмерно уважал, и продолжил:

– Думаю, не предложить ли вам рассмотреть возможность официально нас консультировать, в том числе и летая «на преследование» на «сто четвертых»?

Мы оба заулыбались.

– Поскольку наш бюджет ограничен, я вынужден объяснить, – добавил я, пытаясь говорить в скорбно-деловом тоне (неудачно), – что мы сможем позволить себе платить вам лишь доллар в год, зато вы могли бы приезжать и летать, когда заблагорассудится.

Чак согласился.

После этого каждые два месяца он приезжал, чтобы полетать на F-104, но, увы, мне так и не довелось полетать с ним снова. Дело в том, что на должности директора Центра имени Драйдена у меня почти не оставалось времени на полеты. И, хотя моя летная подготовка не пострадала, я просто не успевал следить за требованиями всех новейших правил и распоряжений, пересмотренных аварийных процедур, и проходить постоянные проверки, чтобы подтвердить свой летный статус. Я это осознал в одно солнечное воскресенье, когда посадил самолет на полосу после полета во Фресно, чтобы поучаствовать в игре в гольф с различными знаменитостями.

– Боже, как же хорошо летать. Но я не летал до этого дня уже три недели, – сказал я сам себе. А если подумать, то и до этих трех недель был трехнедельный перерыв… Приземлился я в тот день отлично, прямо на точку, но уже знал, что пришла пора бросать это дело. Я выбрался из кабины, побрел прочь от взлетно-посадочной полосы, а потом повесил на вешалку свое летное снаряжение: комбинезон, шлем, перчатки и парашют. Все было кончено.

Мне было грустно. Но все рано или поздно должны заканчивать. Я принял очень личное решение – на основе субъективной оценки. Каждый пилот воспринимает это по-своему. Некоторых, конечно, заставляет уйти плохое здоровье; бывает, что пилот перестает справляться со стандартами летной подготовки, заваливает обязательные письменные экзамены и тесты. Но я для себя решил, что должен выкладываться в полете на 100 процентов, посвящать любимому делу все свое время и все усилия, – так я чувствовал; 99 процентов меня не устраивали. Я и так достиг очень многого. За 23 года я налетал 5600 часов на летательных аппаратах 25 типов – начиная от вертолетов и заканчивая космическими ракетными кораблями, от «Сейбров» и «Старфайтеров» до лунного посадочного модуля. Не думаю, что я многое упустил. Мне очень повезло, что у меня были все эти возможности, и рваться было больше особо не к чему – разве что, может быть, к возможности полета на истребителе Spad времен Первой мировой войны. Мне исполнилось 44. Пришло время двигаться вперед, к новым достижениям.

Из Военно-воздушных сил я ушел как раз перед тем, как занять пост директора Центра имени Драйдена. Летно-исследовательский центр был гражданским учреждением, и его не мог возглавлять военный, поэтому мне пришлось положить заявление на стол. Я думал, что, возможно, еще вернусь в вооруженные силы, но особо в это не верил. Хотя во время моей работы астронавтом я получал зарплату как служащий ВВС, я уже очень давно не служил по-настоящему.

Когда я подал документы на отставку, меня спросили, не хочу ли, чтобы в честь окончания моей воинской службы провели бы парад.

– Спасибо, нет, – ответил я. – Мне не нужен парад.

Пришло время перемен, время двигаться дальше.

Глава 12

Гладко, как облупленное яйцо

1973–1975

Полковник Алексей Леонов

ЗВЕЗДНЫЙ ГОРОДОК, МОСКВА

Возле домов, в которых мы раньше жили в Звездном Городке, есть березовая аллея. Каждая береза в ней отмечает полет советского космонавта на орбиту. Традиция сажать дерево на память появилась еще на самой заре космонавтики. Чуть дальше, у берега одного из прудов Звездного Городка, стоят три дерева в память о работе американских астронавтов над нашим совместным полетом «Союз – Аполлон».

Эти деревья выстроились вдоль специальной гостиницы в Звездном Городке. Я помогал ее проектировать, чтобы американскому экипажу и его команде поддержки, которым предстояло останавливаться здесь, жилось как можно уютнее во время их приездов в Москву на общие тренировки. Трехэтажная гостиница «Космонавт» еще не совсем была готова, когда американцы приехали к нам осенью 1973 года. Поэтому в тот раз они остановились в огромном отеле «Интурист» в центре Москвы.

Поначалу отношения между нашими командами держались натянутыми. Я потом узнал, что американцы часто жаловались, что за ними в Советском Союзе будто бы постоянно следили. Думаю, что во многом их паранойю раздували их же спецслужбы. Недоверие было взаимным. Впервые приехав в Соединенные Штаты, я каждый раз, заходя вечером в свой гостиничный номер, громко хлопал в ладоши.

– Внимание, внимание! – восклицал я, заботясь о тех, кто, как я считал, меня подслушивал. – Поехали!

Кажется, сначала американцы не поняли, как много усилий мы приложили, чтобы им во всем было удобно. Мы старались учесть каждую деталь, но было трудно. Иногда, например, они не приходили на завтрак или ужин, а блюда сервировались строго по их количеству; несъеденную еду приходилось выбрасывать. И, как ответственный за все стороны подготовки космонавтов в Звездном Городке, я должен был лично возместить столовой все расходы. Очевидно, что между советскими и американскими понятиями о гостеприимстве имелась значительная разница.

Все то время, пока мы готовились вместе к полету, я не уставал удивляться тому, что американцы понятия не имеют, когда, где и что ели их астронавты. И, по всей видимости, они не следили и за соблюдением ими программы тренировок. Мы же выдерживали строгий физический режим, даже и не думая жаловаться: все делалось для того, чтобы мы максимально приблизились к идеалу.

Но понемногу обе стороны научились понимать друг друга, доверять друг другу. Вечеринки, которые мы устраивали для астронавтов у себя дома, и гостеприимство, которое проявили их семьи, когда мы приезжали к ним в Штаты, очень помогли развитию более близких отношений.

С самого зарождения идеи ЭПАС стороны решили, что ради взаимного уважения и понимания мы будем в полете разговаривать по-английски, а американские астронавты, в свою очередь, по-русски – символический, но психологически важный жест. Нам требовалось понять, как мыслят наши партнеры по космосу.

Экипажи проводили долгие часы, изучая не только чужой язык, но и работу системы космического корабля партнера. За следующие два года мы побывали в США еще четыре или пять раз, и американцы тоже неоднократно ездили в Москву. Каждый из нас около месяца тренировался вместе с коллегами.

Командиром команды «Аполлона» назначили Тома Стаффорда; с ним мы сработались и крепко сдружились. В отряде астронавтов Тома часто называли Дедом. Так получилось не из-за его возраста (Том был не так уж стар) или внуков (их у него тогда еще не было). Такое почетное прозвище ему дали за его опыт в полетах. До нашего полета «Союз – Аполлон» он уже участвовал в трех экспедициях: «Джемини-6», «Джемини-9» и «Аполлон-10». Его можно было считать настоящим гением. Том отличался хладнокровным и строгим характером, а еще отменным чувством юмора.

Я сдружился и с Диком Слейтоном, которого встречал в Афинах. Я знал, что ему пришлось нелегко, пока он работал начальником отряда астронавтов. После того как врачи отстранили его от полетов из-за его проблем с сердцем, он годами яростно тренировался, чтобы доказать, что они не правы. Когда его спрашивали, как он победил болезнь, он неизменно отвечал:

– Я никогда и не болел. Мне просто понадобилось десять лет, чтобы доказать докторам, что я в порядке.

Что касается Вэнса Бранда, которого мы прозвали Ваней, он очаровал нас тем, как сильно старался освоить русский язык. Как и для Дика, «Союз – Аполлон» должен был стать первым полетом для Вани, хотя он уже числился в дублирующем экипаже «Аполлона» несколько полетов назад.

Для всех нас ожидание совместного полета надолго затянулось. По программе наш «Союз» должен был стартовать с Байконура за семь часов до запуска «Аполлона» с мыса Кеннеди в штате Флорида. Когда оба корабля окажутся на орбите, их следующий шаг – сблизиться и состыковаться, чтобы члены экипажей могли переходить с борта на борт. Следующий этап – отстыковка, серия маневров поблизости друг от друга и вновь стыковка. Уже после этого – возвращение экипажей на Землю в отдельных спускаемых аппаратах.

Дату нашего запуска назначили за целых два с половиной года – на 15 июля 1975-го.

Однако в разгаре обширной подготовки в руководящих кругах советской космонавтики кое-что переменилось. Василия Мишина 15 мая 1974 года отстранили от должности в ОКБ-1. Здоровье давно его подводило, к тому же он нажил врагов в высших сферах политики постоянными «космическими» задержками и провалами.

На место Мишина пришел Валентин Глушко. Еще решили объединить ОКБ-1 с конструкторским бюро Глушко, которое отвечало за разработку ракетных двигателей. Объединенное гигантское предприятие позже стало известным как Научно-производственное объединение «Энергия».

Несмотря на заморозку советской пилотируемой лунной программы после полета «Аполлона-8» вокруг Луны в 1968 году, Мишин продолжал работать над беспилотной исследовательской программой и добился успешной посадки второго лунохода на поверхность Луны в январе 1973 года. Он пытался исправить неполадки и в аварийной ракете Н-1, и первый запуск перепроектированной ракеты уже планировался на август 1974 года. Но, как только Глушко занял его пост, он отменил все планы.

Мнения в отряде космонавтов по поводу таких изменений разделились. Гражданские космонавты, которых набрали в основном из конструкторского бюро Мишина, совсем не обрадовались. Но те из нас, кто пришел из армии, никогда особо не сходились с Мишиным во взглядах, так что мы считали перемены полезными. Мы уже давно расстались с надеждой, что советские космонавты окажутся на Луне. Наши цели изменились, мы сосредоточились на другом.

В то время я был полностью сосредоточен на том, чего мы надеялись достичь с американцами в июле следующего года. После всех невзгод и разочарований предыдущих лет я почему-то вообще не волновался по мере приближения этой даты. На совместном полете было завязано очень многое. Я гордился тем, что меня выбрали командиром. Но я чувствовал, что готов к полету. Я уже очень давно был готов к нему.

* * *

Космодром Байконур сильно изменился за десять лет. К 1975 году в городе построили новую гостиницу с бассейном и теннисными кортами, появились театр, много новых магазинов и флотилия оснащенных кондиционерами автобусов, на которых ездили космонавты во время подготовки к полету. В конце апреля этого года, менее чем за три месяца до старта совместного полета, мы пригласили астронавтов из США посетить Байконур.

Прежде чем показать американцам пусковые сооружения, мы свозили их на экскурсии в города советского Узбекистана – Ташкент, Бухару и Самарканд. Когда мы приехали на Байконур, приветствовать американцев собралось много народу. Некоторые местные жители из этого удаленного района Казахстана приехали на верблюдах, груженых местными деликатесами. Сидя, скрестив ноги, в казахской юрте, мы пили, провозглашая тост за тостом за успех нашего полета.

Там оба экипажа последний раз увиделись перед экспедицией. Нам предстояло снова пожать руки и выпить за здоровье друг друга уже на околоземной орбите, двигаясь со скоростью 30 000 километров в час.

В следующие два месяца я иногда звонил Тому Стаффорду. В вечер перед стартом мы снова связались, чтобы спросить, как идут дела.

– Все идет гладко, как облупленное яйцо, – сказал ему я. – А у вас как?

– Гладко, как три облупленных яйца, – ответил Том гортанным оклахомским говором. – До встречи в космосе.

Несколько специалистов из СССР уже приехали в Центр пилотируемых полетов в Хьюстоне, где им предстояло провести все время экспедиции, а члены американской команды появились в Центре управления, который мы к тому времени уже построили в Калининграде, северном пригороде столицы. Все, кто поехал в командировки, обучились иностранному языку, как и мы. Все было готово.

Вечером накануне запуска «Союза» с Байконура к обычным предстартовым традициям, которые немного изменились за эти годы, прибавилась еще одна, посовременнее. Мы все собрались, чтобы посмотреть «Белое солнце пустыни», советский фильм о гражданской войне. Он помог поднять настроение, придал нам сил патриотичным духом и приятно развеселил мягким юмором. После фильма мы открыли бутылку шампанского, немного выпили и оставили ее на месте, чтобы допить, когда вернемся.

Утром, покидая гостиницу, мы расписались на дверях наших комнат, поставив дату. По пути на пусковой комплекс мы остановились и, собравшись полукругом, помочились на колесо автобуса.

Наш корабль должен был стартовать во второй половине дня 15 июля. «Аполлон» тоже запускали во второй половине дня, но по времени Хьюстона. По законам небесной механики и благодаря вращению Земли оба корабля после этого попадали на параллельные траектории.

Это был вторник. Стояла жара, дул легкий ветер, и наша ракета устремилась в ясное небо Байконура. Запуск космической экспедиции впервые показывали по советскому телевидению в прямом эфире. К счастью, все прошло благополучно, без единого сбоя. Подпортила обстановку в первые часы лишь проблема с камерами на борту «Союза»: телевизионную картинку из нашего спускаемого модуля на Земле принять не могли.

Поскольку перед экспедицией ставилась цель показать всему миру, что в космосе возможно сотрудничество между государствами, эту неисправность следовало устранить как можно быстрее.

Нам ничего не оставалось, кроме как демонтировать оборудование бытового отсека, чтобы оголить проводку, ведущую к пяти телекамерам от щитка управления, и исправить сбой, отключив щиток от сети. На эту трудоемкую операцию ушло много часов, в которые нам по плану следовало спать.

На тренировках с американским экипажем мой напарник Валерий Кубасов заслужил репутацию мастера на все руки. Американцы шутили: «Если что-то сломается, Кубасов это починит сварочным аппаратом». И это была правда. В полете «Союза-6» вместе с Георгием Шониным в 1969 году Валерий, который летел на этом корабле как бортинженер, выполнил первую в мире сварку в космосе.

Хронику нашей работы по исправлению проводки советское радио передавало в прямом эфире. Вернувшись на Землю, мы получили от вал писем от советских граждан, которые просили нас с Кубасовым приехать и починить у них телевизоры. Это нас очень повеселило.

Заканчивая непростой ремонт, мы получили первую радиограмму с борта стартовавшего «Аполлона». Том говорил по-русски:

– Все нормально.

Потом мы услышали голос Вэнса Бранда:

– Мы на орбите.

Астронавты были уже в пути. Все шло по плану. Я был рад и воодушевлен.

Корабли должны были встретиться лишь на вторые сутки. В ту минуту, когда мы услышали «Аполлон», оба корабля еще находились на противоположных сторонах Земли. В это время у американцев случился их собственный сбой. Слушая их переговоры с Хьюстоном, мы поняли, что в конце первого дня на орбите астронавты обнаружили: люк между командным и стыковочным модулем у них открывается с трудом.

Отдохнув несколько часов, мы вновь стали внимательно слушать передачи с борта «Аполлона» и узнали, что они, как и мы, со всем справились. Вэнс «Ваня» Бранд сумел демонтировать стыковочный агрегат, и у Дика получилось войти в переходный модуль, чтобы убедиться, что все в нем работает как надо.

Утром 17 июля пришло время сближаться. До этого «Аполлон» обращался вокруг Земли по более высокой орбите, чем мы. Мы слышали голоса его экипажа в наушниках, но не видели сам корабль. Понизив апогей и таким образом увеличив скорость, «Аполлон» пошел на сближение с нами.

Когда, двигаясь по орбите, оба корабля находились над Европой, я сумел разглядеть в иллюминаторе со своей стороны вспышку опознавательного маячка на американском корабле. Там он и оказался, прямо перед нами. Сначала, с расстояния около 25 километров, он смотрелся как яркая звезда. Потом он подошел ближе, и я отчетливо разглядел его серебристые очертания.

– Аполлон, это Союз. Как слышите меня? – радировал я, услышав, как Дик Слейтон по-русски желает нам доброго утра.

– Алексей, – сказал Дик. – Слышу тебя отлично. Слышите нас?

– Слышу тебя хорошо и четко, – ответил я.

Последовала серия маневров, корабли стали сходиться все ближе и ближе, и, хотя все происходило на скорости свыше 30 000 километров в час, выглядел наш совместный полет как грациозный танец небесного балета. Когда расстояние между кораблями сократилось до считаных метров, в одном из окошек «Аполлона» я разглядел лицо. Оттуда нам улыбался Том.

Через 52 часа после запуска с комплекса на Байконуре Хьюстон и Москва разрешили нам сойтись до контакта. Новый андрогинный стыковочный механизм, специально спроектированный, чтобы позволить «Союзу» и «Аполлону» состыковаться, мягко сработал, соединяя корабли.

– Есть захват, – доложил Том.

– Союз и Аполлон пожали руки! – ответил я.

До возможности открыть люки переходного модуля и увидеть друг друга лицом к лицу оставалось еще несколько часов. Сначала надо было уравнять разницу в атмосферном давлении между двумя кораблями, чтобы подготовить их к переходу членов экипажа. Мы уже какое-то время плавно понижали давление воздуха на борту «Союза». Теперь американскому экипажу требовалось увеличить давление внутри их переходного модуля, добавляя азот к чисто кислородной атмосфере.

В это время мы получили поздравление от Политбюро ЦК КПСС. Это уже второй раз, когда Леонид Брежнев обращался ко мне, когда я находился на околоземной орбите. В этот раз я лучше подготовился к разговору из космоса с Генеральным секретарем партии. Теперь я не выходил в открытый космос, а относительно комфортно расположился внутри космического корабля.

– Весь мир с пристальным вниманием и восхищением следит за вашей совместной работой, – сказал Брежнев. – Разрядка напряженности, позитивные сдвиги в советско-американских отношениях создали условия для проведения первого международного космического полета.

После этого он выразил надежду, что сотрудничество двух стран продолжится и после нашего возвращения на Землю. Именно в это я сам искренне верил и на это надеялся.

Когда давление в обоих кораблях уравнялось, мы смогли открыть люки, разделявшие внутренние пространства «Союза» и «Аполлона». Сначала я открыл люк со стороны «Союза» и протиснулся сквозь путаницу шлангов и кабелей систем жизнеобеспечения в стыковочный модуль. Затем, на глазах миллионов телезрителей по всему миру, открылся люк «Аполлона», и впервые советский космонавт и американский астронавт повстречались в космосе лицом к лицу. Том широко мне улыбнулся.

– Очень, очень счастлив видеть тебя, – сказал я ему, протянув руку. Ухватив Тома, я потянул его через линию, разделявшую два наших корабля, чтобы как следует обнять, по-настоящему, крепко!

– Товарищ! – сказал по-русски Том, ухватив меня за руки.

В эту секунду я почувствовал: все, через что я прошел за время службы космонавтом, – все разочарования и трудные годы – стоили того, чтобы прийти к этому. Наступила самая главная минута нашей экспедиции. Мало что в моей жизни до и после могло сравниться с душевным ликованием того мига.

Том проплыл в «Союз», за ним Дик Слейтон и ненадолго – Вэнс Бранд. Каждое перемещение и обмен предметами мы расписывали и тренировали заранее. Если не считать нескольких сюрпризов, которые запланировал я.

Том и Дик парили рядом с металлическим столом в нашей кабине и внимательно слушали в наушниках поздравление от президента США Джеральда Форда. Оно не должно было продлиться долго, но обернулось чередой вопросов, которые американский президент задал нам всем по очереди.

– Вкусная ли еда в космосе? – спрашивал он Кубасова.

Мой напарник ответил, что на борту нет пива и морепродуктов, поэтому питаться лучше на Земле.

– Можете ли вы, как старейший космический новобранец, что-либо посоветовать молодым, которые надеются в будущем полететь в космос? – спросил Форд у Дика.

– Решить, что вы хотите делать, – ответил Дик, – а затем не сдаваться, пока этого не добьетесь.

Пока американский экипаж разговаривал со своим президентом, я достал свой первый сюрприз и с интересом наблюдал за реакцией гостей.

Перед тем, как мы улететь с Байконура, я снял этикетки с нескольких туб с борщом и смородиновым соком и заменил их на этикетки от знаменитых марок русской водки.

– Перед едой давайте выпьем за нашу экспедицию, – объявил я Тому и Дику, вручая им по тубе.

– Многие наблюдают за тем, что мы делаем, – забеспокоился Том, имея в виду прицелы телекамер, которые так долго налаживали.

– Да ты не переживай, Том, – сказал я. – Сейчас покажу, как это делается.

Я взял одну из туб, быстро выдавил содержимое себе в рот и проглотил. Том улыбнулся и, подмигнув мне, последовал моему примеру. И выпучил глаза.

– Да это же борщ! – воскликнул он слегка разочарованно.

Пришло время и для второго сюрприза. На наших общих тренировках я делал наброски портретов Тома, Дика и Вани, чтобы подарить их, когда мы окажемся в космосе. «О дивный новый мир, в котором есть такие люди», – написал я на каждом портрете, приписав: «Добро пожаловать на „Союз“ – прилетайте еще».

Наших друзей по-настоящему тронул мой жест. Том вручил нам пакетик еловых семян как подарок от американского народа, чтобы мы по нашей традиции высадили деревья в честь этого полета. Мы же подарили американцам отборные семена сосны, пихты и лиственницы – эти деревья они потом высадили недалеко от Центра пилотируемых полетов в Хьюстоне.

Потом мы, как условились, подписали несколько сертификатов и грамот, обменялись флагами и соединили обе части специальной памятной медали. Затем принялись за ужин, обсуждая оставшийся этап нашей объединенной двухдневной программы.

На следующий день американский экипаж пригласил нас на обед уже на борт «Аполлона», потом обе команды, занявшись совместными научными экспериментами (в одном из них применялась сварка), показывали на камеры интерьеры обоих кораблей, чтобы миллионы телезрителей в Советском Союзе, Соединенных Штатах и в прочих странах мира увидели обстановку, в которой мы летели.

После того как два корабля провели 44 часа в связке, пришло время расстыковаться и, вторично выполнив маневры по сближению, состыковаться вновь. На этот раз пилотировал «Аполлон» Дик Слейтон.

Вторая стыковка прошла не так гладко.

После захвата и до стягивания Дик нечаянно включил двигатель для поворота «Аполлона» по крену, отчего оба корабля начали уходить от центральной оси, как бы складываясь друг к другу. Появилась серьезная опасность повредить стыковочный механизм и вызвать взрывную разгерметизацию бытового отсека нашего «Союза». К счастью, пилот быстро выправил ошибку, и нам удалось избежать серьезной аварии. Московский ЦУП, проведя серию проверок, заверил, что серьезных повреждений нет.

Мы никогда потом не говорили о случившемся. Вышло бы не очень дипломатично, если бы мы стали рассказывать, как «Аполлон» чуть было не искалечил «Союз». Мы сочли все нашим внутренним делом. Но Центр пилотируемых полетов в Хьюстоне прислал нам извинения за случившееся.

Дальнейшие три часа мы провели за сложным пилотированием кораблей в связке и раздельно. Затем, после пяти суток в космосе, из которых два дня советский и американский корабли были состыкованными, пришла пора им обоим разойтись разными дорогами. После расставания мы с Кубасовым еще сутки провели в полете, прежде чем вернуться домой. «Аполлон» же оставался на орбите на трое суток дольше. Для Америки этот полет стал последним пилотируемым на следующие шесть лет.

Советская космонавтика в последовавшие годы неуклонно развивалась, и я играл в этом немаловажную роль. Но в программе США наступал долгий перерыв в пилотируемых полетах, закончившийся в 1981 году первым стартом космического челнока «Спейс шаттл».

Мы уже с начала 1970-х знали, что американцы разрабатывают многоразовый орбитальный космический корабль, которым и стал «Шаттл». За несколько лет до того мы с другими студентами академии имени Жуковского проектировали собственный многоразовый корабль.

При попечительстве профессора Сергея Белоцерковского за несколько месяцев до выпуска из академии в 1968 году нам дали задание разработать проект «крылатого космического корабля типа „шаттл“». По этому проекту мы написали двенадцатитомную диссертацию и послали ее, сопроводив письмом, в ЦК партии, предлагая, чтобы дали указание немедленно начать разработку такого аппарата.

ЦК перенаправил наше предложение в Министерство обороны, но оно отклонило проект, вернув нам диссертацию с перечеркнутой обложкой и написанными на ней словами «Фантазия!» и «Занимайтесь своим делом!». Наши планы засунули в пыльный шкаф и забыли о них. Больше десяти лет спустя, когда американцы уже готовились запустить свой первый шаттл «Колумбия», нас позвали в Центральный комитет и спросили, почему в нашей космонавтике подобного проекта никогда не было.

– В 1968 году мы выдвигали на рассмотрение предложение разработать аппарат такого типа, – проинформировали мы комитет. – Нас тогда не восприняли всерьез. Сейчас видим последствия.

Только тогда и решили начать работу над нашим собственным космическим челноком, который впоследствии получил название «Буран». Однако американский «Шаттл» и наш «Буран» очень различались. Если американцы сажали свой космический самолет на Землю под управлением пилота, то для «Бурана» разрабатывалась система полностью автоматической посадки, которая была намного дороже и требовала много времени.

Глушко настаивал на системе автоматической посадки, утверждая, что она посадит аппарат в любых условиях. Мы пытались возражать, говоря, что автоматику следует применять только в авариях, а не всегда, – по сути, продолжился старый спор между космонавтами и инженерами о том, что космонавтам стоило бы больше доверять управление кораблем. Я всегда считал, что ручная система управления должна быть основной, а не запасной. После отказа автоматической системы наведения на «Восходе-2» важность ручного управления стала очевидной. Но победили инженеры. «Буран» строили с автоматической системой посадки. Мы потеряли из-за этого много времени, и в итоге программу прекратили в связи с отсутствием средств.

Но во времена полета «Союз – Аполлон» эти печали еще только предстояли.

Последний день на орбите мы провели, выполняя серию опытов и готовясь вернуться в земную атмосферу. Мне удалось даже немного порисовать, сделав это частью научного эксперимента. Вновь я взял в полет мелки и бумагу. А еще прихватил специальное устройство, чтобы точно измерять и записывать цвет фона в разных частях поверхности Земли.

Я хотел все измерить, чтобы помочь картографам в будущем точнее раскрашивать географические карты. Начал я с записи показаний прибора при измерении очень разнообразных цветов в океанах и более мелких морях планеты. Например, Черное море – действительно самое темное на Земле, и у меня получилось зарегистрировать его истинный цвет. Я хотел так же оценить главные горные цепи нашей планеты, но, к сожалению, не успел.

После шести суток в космосе вечером 21 июля пришла пора возвращаться на Землю. Как и запуск, посадку космического корабля впервые показывали в прямом эфире по телевидению на весь Советский Союз. Миллионы наших соотечественников собрались у телевизоров, чтобы увидеть, как мы садимся и нас спасают.

В 13:09 по московскому времени двигатели «Союза» включились по плану посадки. Через девять минут, когда спускаемый аппарат отделился от приборно-агрегатного отсека, вертолеты и спасатели выдвинулись в район ожидаемого приземления. В 13:40 телекамеры на борту спасательных вертолетов показывали, как наш спускаемый аппарат плавно снижался под колышущимся куполом парашюта.

Когда до земли оставалось несколько метров, сработали двигатели мягкой посадки, чтобы ослабить удар при касании с ровным пшеничным полем в Казахстане. Всего через три минуты Кубасов уже открыл люк и стал выбираться на твердую почву. Я вышел за ним, улыбаясь и махая рукой. Нас забрал вертолет, чтобы увезти на Байконур.

С борта еще летящего «Аполлона» Том Стаффорд и его команда прислали нам поздравление с успешным приземлением. Они сели не так хорошо. Мы лишь потом узнали все подробности случившегося. Тогда нам сообщили только, что «Аполлон» приводнился к северо-западу от Гавайских островов 24 июля и во время спуска на борту произошла какая-то серьезная авария.

Оказалось, что командный модуль заполнил ядовитый газ, тетраоксид диазота: некоторые двигатели ориентации модуля не отключились на правильной высоте и в результате, когда сработала парашютная система, токсичные газы просочились через вентиляционные клапаны в кабину. Экипаж чуть не задохнулся насмерть.

Позже нам объяснили, что тогда случилось. Но мы не стали ничего разглашать.

* * *

После недолгих медпроверок на Байконуре нас отправили самолетом в Москву, где мне предстояло отчитаться о полете «Союз – Аполлон» Центральному комитету КПСС. И тут случилось нечто вовсе из ряда вон выходящее.

Когда самолет приземлился в Москве, пилот получил указание остановиться в конце взлетно-посадочной полосы и ждать какую-то посылку. Выглянув в иллюминаторы, мы увидели, что вдоль полосы несется военный «газик». Машина остановилась, из нее кто-то выскочил и помчался к трапу самолета. Я слышал, как он радостно закричал в открытую дверь:

– Передайте это генералу Леонову! – Он протянул большой сверток.

– У нас на борту нет никакого генерала Леонова, – ответил член экипажа самолета.

Мое воинское звание было полковник. Хотя я фактически уже какое-то время делал генеральскую работу, в нашей стране развелось столько генералов, что офицеру званием пониже, по сути, приходилось ждать, когда кто-нибудь из генералов умрет, чтобы дождаться повышения.

– Я сказал, отдайте это генералу Леонову! – отрезал офицер. – Это приказ.

Когда сверток передали мне, я сорвал с него бумагу. Это был генеральский мундир. Мне трудно выразить словами, какой прилив гордости я испытал. Определенно, кто-то все хорошо подстроил. И меня очень растрогал неформальный способ, который выбрало начальство, чтобы произвести меня в новое звание. В тот же день меня наградили второй звездой Героя Советского Союза и орденом Ленина – высшими наградами нашей страны.

Пока самолет ехал по рулежным дорожкам, я быстро переодевался в новую форму. Самолет остановился. Я вышел и увидел, как поражены те, кто собрался для встречи, глядя на меня, идущего по бетонке аэродрома. Среди встречавших находился председатель госкомиссии, которому я обязан был здесь же доложить о завершении полета. Все ждали, что я, обращаясь к нему, собьюсь, выговаривая свое воинское звание, но я доложил четко.

– Командир экипажа генерал Леонов! Разрешите обратиться с докладом, товарищ председатель государственной комиссии! – произнес я, отдавая честь. – Задание партии и правительства выполнено!

Раздались бурные аплодисменты. Это был очень волнующий миг. Там же находилась Светлана вместе с нашими дочками, которые кинулись ко мне, когда я закончил официальный доклад, и висели на мне, не отрываясь, когда началось празднование.

С аэродрома нас повезли в Звездный Городок. Вдоль дороги выстроились восторженная публика, кидавшая цветы навстречу машине. После покушения на Брежнева, когда меня чуть не убили, такие автомобильные процессии для космонавтов отменили, опасаясь, что теракт может повториться. Но этот невероятный народный прием случился сам собой.

В часы и дни после полета «Союз – Аполлон» я все спрашивал себя: да что я вообще такое сделал, что приковал к себе всеобщее внимание?

В детстве я написал в дневнике: «Моя судьба – это я». Все несчастья и испытания, через которые я прошел, выковали во мне стержень неуклонного стремления к цели. Это качество всегда оставалось моей сильнейшей стороной. Я добивался того, чего хотел.

Слава ко мне пришла еще в молодости. После полета на «Восходе-2» меня восторженно принимали во всем мире, когда я ездил в турне. Но тогда я был юн, а все кажется хорошим и светлым, если смотреть сквозь призму юности: яблоки вкуснее, ночи короче, солнце больше. Я тогда не ждал такой волны внимания к себе, а когда она накатила, то походила на какой-то сон.

Но ко времени полета «Союз – Аполлон» я уже стал старше. Думаю, я стал больше ценить то, чего добился. Оглядываясь назад, понимаю: этот полет – одно из главных событий моей жизни.

* * *

В следующие несколько месяцев американскому экипажу следовало по протоколу совершить большой тур по Советскому Союзу, а нам – ответный визит в Соединенные Штаты. Вместе с американскими астронавтами и их семьями мы из Москвы направились в Ленинград, Киев, Новосибирск и другие города. Из морозной Сибири мы улетели в Крым, а оттуда – в Сочи, где четыре дня отдыхали на берегах Черного моря.

Везде, куда бы мы ни шли, нас сопровождали команды телевизионщиков из США и СССР. Несмотря на всю добрую волю, порожденную нашим проектом, в турне случился досадный инцидент, который показал, что доверия между нашими странами еще очень мало. Американские же СМИ раздули его, сделав из мухи слона.

Когда мы шли к ожидавшему нас самолету по территории Киевского аэропорта, наперерез вдруг выехало несколько милицейских машин с громко воющими сиренами, и нам пришлось остановиться. Навстречу вышел молодой милиционер-украинец, встал по стойке «смирно» перед американцами и начал зачитывать им текст из какого-то документа.

Американские телезрители увидели, что их астронавтов останавливает полиция, и тут же подумали, что их сейчас арестуют.

А вот что на самом деле зачитывал милиционер для астронавтов: «Во время вашего трехдневного пребывания в Киеве вы вели себя как хорошие граждане Украинской ССР. Поэтому было решено выдать каждому из вас водительские удостоверения местного образца и присвоить право носить милицейский шлем и свистеть в милицейский свисток».

Истерический тон, в котором американские репортеры принялись все освещать, стал лишь одним примером, как можно извратить любое доброе намерение.

Лично я не чувствовал никакого напряжения и недоверия со стороны американцев, когда мы приехали в США после турне команды «Аполлона» по Советскому Союзу. В каждом городе, где мы были, нам присваивали звание его почетных жителей.

В Вашингтоне нас вместе с семьями пригласили в Овальный кабинет Белого дома, чтобы встретиться с госсекретарем Генри Киссинджером и президентом Джеральдом Фордом. Это было не просто протокольное мероприятие. Руководители страны приняли нас очень приветливо. Почти весь вечер мы провели с ними. Нам оказали большой почет.

После этого нас радушно принимали в Нью-Йорке, Хьюстоне, Чикаго, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, на озере Тахо, в Нэшвилле, Хантсвилле, Солт-Лейк-Сити, Майами, Лас-Вегасе и Бирмингеме в штате Алабама.

В Хьюстоне нас познакомили с Фрэнком Синатрой, который спел для нас и произнес прочувствованную речь. Он определенно увлекался космонавтикой. В Чикаго нам устроили поистине фантастический прием. Десятки оркестров маршировали впереди нашей процессии по улицам города, а над головой кружили вертолеты, с которых на ликующую толпу дождем сыпались фотографии советского и американского экипажей. Когда процессия, похожая на извивающуюся змею, двигалась по берегу одного из Великих озер, пришвартованные у набережной буксиры отправляли в небо фонтаны цветной воды из водяных пушек.

Я был тронут тем, что во время нашего пребывания в Лос-Анджелесе Дэвид Скотт не поленился приехать туда, чтобы поздравить нас с успешным завершением полета. Я не видел его со времени нашей первой поездки в США в начале подготовки к проекту ЭПАС. Он совершенно точно немало проехал этим жарким днем, чтобы найти нас в отеле на большой вечеринке.

Когда мне сказали, что Дэвид в холле, я тут же покинул зал, где шел праздник, и попытался уговорить его присоединиться к нам. Он сказал, что должен возвращаться на авиабазу. Но приехал он не только поздравить космонавтов, но и поблагодарить нас за то, что мы ничего не разболтали о проблемах, которые преследовали американцев в полете.

– Оба экипажа отлично поработали, – сказал он. – Выяснилось, что вы еще и отличные друзья. Не знаю, что бы случилось, если бы в полете у советского корабля возникли такие же проблемы. Возможно, мы бы о них не молчали. Так что спасибо вам за вашу снисходительность и деликатность.

Я знал, что Дэвид очень амбициозен и уверен в себе, и понимал, как нелегко ему такое говорить. Я не забыл его откровенности.

Вернувшись в Москву, я продолжил работу замдиректора Центра подготовки космонавтов и командира их отряда. Я работал и над программой «Салют». Вдобавок меня назначили директором программы «Интеркосмос», для которой, чтобы подготовить к полету, отбирали космонавтов из блока социалистических стран: Чехословакии, Венгрии, Польши, Румынии, – и из более далеких государств, тесные сотрудничавших с Советским Союзом: Вьетнама и Сирии.

Как оказалось, хрупкая оттепель в отношениях между Советским Союзом и Соединенными Штатами продлилась недолго. Наш полет проложил первую тропинку для будущего сотрудничества в космосе, но в следующий раз обе страны занялись общей космической деятельностью очень нескоро.

Зимой 1975 года холодная война пошла на очередной виток усиления. Переговоры об ограничении стратегических вооружений превратились в топтание на месте, а в конце следующего года Джеральд Форд проиграл выборы Джимми Картеру. Картер же во время своей избирательной кампании жестко критиковал политику администрации Форда, направленную на разрядку напряженности, и, придя к власти, отказался от всех инициатив по будущему сотрудничеству с Советами в космосе. Это стало огромным разочарованием. Весь наш труд, вложенный в разработку общих технических систем, пропал впустую. Все разговоры о разрядке исчезли из политического лексикона обеих стран.

Эпилог

1975–2003

Генерал-майор Алексей Леонов

ЗВЕЗДНЫЙ ГОРОДОК. МОСКВА, 2003 г.

Своими колдовскими чарами Луна приковывала внимание каждой цивилизации с самого зарождения человечества. В каждой культуре есть мифы о нашей ближайшей соседке по космосу. Древние греки верили, что Луна – это место упокоения душ, которым назначен путь в рай среди звезд. Северные охотники видели в ней девушку, которая попала в неволю, неосторожно отправившись за водой. Островитяне Тихого океана, глядя по ночам в небо, представляли себе божественную женщину, которая ткет белый парус, чтобы путешествовать по небу.

Маленьким мальчиком я тоже смотрел на Луну, и мне казалось, что я вижу всадника, скачущего по ее серебряному полю. Годы спустя, начав изучать Луну по-настоящему, я научится отличать многочисленные кратеры на ней от так называемых лунных морей. Я узнал много прекрасных и таинственно звучащих названий: Озеро Сновидений, Болото Гниения, Залив Радуги.

Все те годы, что готовился к лунным экспедициям, я сосредоточенно думал о Луне и о том звездном пути, которым приду туда. Но впервые полетев в космос, я испытал радость и благоговейный трепет, когда увидел нашу собственную планету. Взгляд на ее голубой шар с такого большого расстояния глубоко переменил мое ви́дение времени и пространства.

Многие из нас привычно принимают на веру, что Земля круглая. Но я увидел это собственными глазами. Я увидел, как тонка та оболочка атмосферы, которая окружает нашу родную планету. Из космоса она похожа на невесомую, окутывающую Землю пелену. И только она защищает нас от ультрафиолетовых лучей и ударов прилетающих из космоса метеоритов. Увидев это, я стал по-другому понимать жизнь.

Хотя в космос я вознесся на волне конфликта двух сверхдержав, двух различных идеологий, но когда я взглянул на нашу планету, меня потрясло, что она – дом лишь для одного-единственного человеческого вида.

После нашего полета «Союз – Аполлон» в середине 1970-х глобальные группировки вновь начали проваливаться в прискорбный антагонизм, делясь по линии «Восток – Запад». Когда в 1980 году к власти в США пришел Рональд Рейган и заговорил о Советском Союзе как об «империи зла», чувство товарищества между нашими двумя странами, порожденное совместным проектом, кажется, исчезло.

Преемник Брежнева Юрий Андропов хорошо понимал, что мир меняется и наша страна тоже должна меняться. Он призывал заморозить ядерные арсеналы и начать создавать частные предприятия в Советском Союзе. Если бы его избрали на пост раньше, то государство уже двигалось бы в этом направлении. Но Андропов был стар, он скончался в 1984 году, проведя у власти меньше двух лет.

Лишь в годы правления Михаила Горбачёва, который был избран Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза в марте 1985 года, наметилось улучшение отношений между Советским Союзом и всем остальным миром. Если Горбачёва и стоит вспоминать добрым словом, то именно за это. Однако, руководя ликвидацией коммунистического режима, он уничтожил и экономику нашей страны, что привело в конце концов к распаду самого Советского Союза. Те элементы прежней системы, которые приносили пользу обществу, например, качественное бесплатное высшее образование и медицина, а еще дешевые коммунальные услуги, тоже оказались разрушены.

Горбачёв не жаловал советскую космонавтику. При его руководстве отношение государства к программе освоения космоса ухудшилось. Особенно это проявлялось в сравнении с отношением к космосу его предшественника Андропова; я не беру в расчет Константина Черненко, который за короткий срок пребывания в должности лидера государства (1984–1985 годы) не успел сделать для страны вообще ничего. Но Андропов с энтузиазмом поддерживал космонавтику. Он всегда одобрительно относился к деятельности основанной мной Ассоциации участников космических полетов, считая правильным налаживание тесных контактов с теми, кто имел отношение к космонавтике других стран.

– Пусть правительства поспевают за вами потом, – говаривал он.

Но при Горбачёве все, что касалось космоса, вошло в глубокое пике.

Так было, думаю, не потому, что лично ему космонавтика была неинтересна или вызывала неприязнь. Когда Горбачёв встречался с участниками отряда космонавтов, он всегда держался вежливо и учтиво. Но, без сомнения, его обескураживало все то, что требовалось сделать в нашей стране. Думаю, жена Горбачёва Раиса отчасти виновата в том, как поменялось его поведение. Она сильно на него влияла. Хотя она была очень популярна за границей, на родине многие ее не любили в основном потому, что она бестактно пыталась встрять в каждый государственный вопрос.

Раиса Горбачёва крайне холодно относилась к отряду космонавтов. Кажется, она ревновала к тому интересу, который мы вызывали. Она хотела сама быть в центре внимания. Например, она ни разу не пыталась познакомиться с Валентиной Терешковой, хотя жены Хрущёва и Брежнева относились к ней как к дочери.

При Горбачёве нам приходилось постоянно отстаивать важность того, что делается по программе исследования космоса, на которую выделяли все меньше денег. Но наши усилия были почти бесплодны. В начале 1980-х началась работа над проектом отечественного многоразового космического корабля «Буран», в разработке которого я тоже участвовал. Но состоялся лишь один полет «Бурана» в беспилотном режиме, в 1988 году. После этого Горбачёв отменил всю программу.

Все, что оставалось от отечественной пилотируемой космонавтики к моменту, когда Бориса Ельцина избрали президентом Российской Федерации в мае 1990 года, это орбитальная станция «Мир», начавшая работу в космосе в 1986 году, а еще сильно урезанные программы космических аппаратов серий «Салют» и «Союз» и документы о намерении начать строительство международной космической станции.

После полета «Союз – Аполлон» я продолжал занимать должность замдиректора Центра подготовки космонавтов имени Юрия Гагарина и директора программы «Интеркосмос». Отвечая за подготовку космонавтов на базе ЦПК, я постепенно отменял самые жесткие физические испытания, которым нас подвергали на заре космонавтики и которые я считал уже ненужными. Например, я больше не требовал, чтобы космонавтов-новичков так долго испытывали в сурдокамере при сильной жаре. И я не хотел, чтобы они подвергались жесточайшим перегрузкам в центрифуге, из-за которых в прежние годы некоторые новички теряли сознание.

С годами критерии отбора кандидатов в космонавты смягчались. Но и после этого они оставались жесткими, и отыскать подходящего под все требования человека было нелегко. Никто из тех, кого мы принимали в космонавты, не проходил через годы мучений и лишений, выпавшие нам в Великую Отечественную войну. Приходили кандидаты совсем другого калибра, чем наше поколение первых космонавтов, которых я называю «детьми войны».

В 1991 году мы вместе с министром обороны Дмитрием Язовым и заместителем председателя Совета обороны СССР Олегом Баклановым обсуждали мое возможное назначение на должность директора Центра подготовки космонавтов имени Гагарина. Но они решили участвовать в попытке переворота, направленного на свержение Горбачёва, который к тому времени стал первым президентом СССР. Когда переворот закончился неудачей, и Язов, и Бакланов оказались в тюрьме. Вскоре меня уведомили, что я уволен из рядов армии и отстранен от всех обязанностей, связанных с подготовкой космонавтов.

Это случилось безо всякого предупреждения. То, как это сделали, противоречило всем канонам и традициям воинской службы. Когда я потребовал объяснений у нового главкома ВВС, мне просто сказали, что наступили новые времена и требуются новые люди. Я напомнил ему об официальном письме, которое он мне прислал по случаю дня рождения не так давно и в котором лично поздравлял меня и хвалил мою работу как основателя советской школы подготовки космонавтов. Я поблагодарил его за признание ценности моей деятельности и подчеркнул, что это – дело моей жизни еще со дня гибели Юрия Гагарина.

– Если бы вы считали, что мне не хватает компетентности, чтобы работать по-прежнему, я бы понял и признал ваше решение, – сказал я. – Но ведь вы не можете так сказать, верно?

Я знал, что вопрос был чисто политический и дальше обсуждать уже нечего.

– Прощайте, – сказал я. – Я ухожу.

Меня словно ударили ножом в спину. Я чувствовал, что меня предали. Казалось, все, чему я посвятил жизнь, теперь ничего не стоило. Отряд космонавтов подписал коллективную петицию с требованием отменить такое решение, но это ни к чему не привело. В последующие месяцы Горбачёв сложил с себя полномочия советского президента, а советские республики объявили о своей независимости. Президент Ельцин был по горло занят происходящим в стране, и у него явно не нашлось времени на то, чтобы рассматривать вопрос о моей должности.

При существовавшей в Советском Союзе системе власть была настолько сконцентрирована, что не позволяла народу жить хорошо. Государственный аппарат обладал структурой, которая сама по себе ограничивала возможности в жизни простых людей. Всю историю Советского Союза мои сограждане жертвовали собой на благо государства. Но оно в ответ мало что делало. Не может страна быть богатой, если ее жители бедны.

Я много раз путешествовал в другие коммунистические страны и уже давно убедился, что такие ограничения свойственны любой стране с однопартийной властью. Но все же именно у нас любили все доводить до крайностей. Поэтому, когда возникли новые структуры власти, то вместо двух-трех партий, которые могли бы соперничать со старой компартией, возникли десятки. Их стало так много, что это создавало большую путаницу и не приносило никакой пользы.

Наш переход к демократии оказался просто слишком быстрым. Многие оказались к нему не готовы. Переход этот был и остается по сей день болезненным. Мы не могли за один день построить то, на что у демократических стран ушли столетия.

Почти сразу же, однако, возникло много финансовых и экономических организаций, и скоро мне предложили занять хорошую должность в некоторых из них. Вначале меня пригласили директором по космическим программам в частную технологическую компанию. Потом, в 1992 году, мне предложили пост президента инвестиционного фонда «Альфа-Капитал», созданного крупным частным банком «Альфа-Банк», в котором я занял пост вице-президента. В обеих организациях работала молодежь, не связанная с прежним режимом. Работать в них было увлекательно и интересно.

Мой переход в частный сектор оказался нелегкой задачей. Всю жизнь я сам решал проблемы, проявлял, когда требовалось, инициативу, делал то, что было нужно сделать. Эти же навыки я использовал и в частном предпринимательстве.

Например, инвестиционный фонд завладел примерно двумя сотнями крупных предприятий, в том числе важными производителями стекольной, цементной и пищевой продукции. Директора этих компаний, мои ровесники, с недоверием отнеслись бы к кому-то помоложе, кто мог помочь им провести реструктуризацию, чтобы перейти в частный сектор. Но я всю свою «космическую» жизнь провел встречаясь с главами различных предприятий.

Увы, мне пришлось уволить таких директоров. Это одни из самых неприятных эпизодов в моей жизни, но я рад был помочь проводить в компаниях такие изменения, особенно в тех, которые до нашего вмешательства стояли на пороге банкротства, и директора которых делили награбленное. Многие занялись частным бизнесом исключительно для личной выгоды. Коррупция расцвела пышным цветом. Многие погибли в разборках с мафией. Если мы обнаруживали, что бизнес, в который инвестировали, отягощен преступными связями, то немедленно уходили прочь.

Хотя я больше не касался официальной космонавтики, с начала 1990-х я продолжал работать с Ассоциацией участников космических полетов и следил за деятельностью нашей страны в космосе (уже не такой интенсивной, как раньше). Сокращение программы началось еще при Горбачёве, а крах коммунизма означал, что централизованное финансирование стало еще мизернее. Особенно пагубно это сказалось на программе работы орбитальной станции «Мир».

Планировалось, что «Мир» проведет на орбите всего пять лет. На деле срок растянулся до 15 лет, сделав «Мир» самой долгоработающей пилотируемой орбитальной станцией. За время эксплуатации более 100 космонавтов и астронавтов из 15 с лишним стран провели на ней свыше 20 000 научных экспериментов. Уникальность проекта неоспорима. Он стал источником бесценных знаний о долговременных полетах после того, как Сергей Авдеев побил все рекорды, прожив и проработав на станции в общей сложности 748 суток. Работа станции заложила основу для будущего международного сотрудничества и долговременных экспедиций на Международную космическую станцию, которую строили на орбите.

Но последние годы «Мира» омрачили аварии: столкновения, пожары, утечки токсичных веществ и отказы систем. По мере того как росли интерес и интенсивность работ по Международной станции, на «Мир» выделяли все меньше ресурсов. И все-таки казалось, что сохранить увечную орбитальную станцию еще можно. Как основатель и сопредседатель Международной ассоциации космонавтов и астронавтов, я в конце 1990-х вместе с некоторыми своими товарищами написал письмо президенту Ельцину с различными предложениями о том, что, по нашему мнению, можно было сделать для дальнейшего существования «Мира». Наша позиция все еще была весома, но сумма, чтобы поддерживать и активно эксплуатировать станцию, стала неподъемной. Объект решили вывести из эксплуатации. Самым важным было безопасно вернуть «Мир» на Землю, чтобы исключить риск чьей-либо гибели из-за его падения.

Когда в марте 2001 года я наблюдал за тем, как остатки станции прорезают вечернее небо яркими дугами и рушатся в Тихий океан, мне казалось, что в волнах тонет прекрасный корабль. Это был устрашающий и грустный спектакль.

Катастрофа американского шаттла «Челленджер», случившаяся раньше, оставляла похожие, но более тяжелые чувства, потому что тогда трагедия не пощадила человеческие жизни. Как и многие, я с ужасом смотрел по телевизору, как шаттл разваливается на части и падает с огромной высоты на землю. Зрелище кричащих от ужаса членов семей астронавтов, понявших вдруг, что происходит, разбило мое сердце.

С того времени часто спорили о том, куда в какую сторону двигаться освоению космоса. После того как калифорнийский миллионер Деннис Тито заплатил 20 000 000 долларов, чтобы полететь в космос на борту одного из наших космических кораблей «Союз» летом 2001 года и провести на борту МКС шесть суток, на космических туристов обрушилось немало критики. Но, насколько понимаю, то, что сделал Тито, произвело положительный эффект.

Тито тяжело работал, чтобы заработать деньги. Почему бы ему было не потратить их так, как ему хотелось? Он хорошо подготовился и физически, и психологически. Хотя программа его деятельности в космосе была ограниченной, она никак не мешала основным целям и задачам экспедиции, с которой он прибыл на борт станции. Если бы станцию «Мир» ежегодно посещали три таких туриста, как Деннис Тито, их денег хватило бы, чтобы обеспечить ее будущее.

Путешествие в космос астронавта-любителя, считаю, сослужило хорошую службу – вновь разожгло романтику космических полетов в умах обычных людей. Увы, но те увлеченность и волнение, которые сопутствовали космонавтике на ее заре, истончились, почти испарились. Может быть, когда в будущем начнут претворяться в жизнь планы полета на Марс, снова вспыхнет огонь энтузиазма в отношении самой выдающейся сферы человеческого стремления к приключениям.

Рано или поздно, думаю, человечество начнет всерьез рассматривать другие планеты как альтернативные места для жизни. К этому может подтолкнуть необходимость и желание исследовать новое. Первый вариант менее вероятен, поскольку на нашей планете все еще хватает ресурсов, чтобы поддерживать жизнь многих поколений.

Сейчас известно, что Венера чрезвычайно негостеприимна для всех видов земной жизни, включая человека. Холодная поверхность Марса, с учетом открытия на этой планете воды, что указывает на наличие связанного кислорода, может в будущем стать местом обитания людей. Но Луна по-прежнему среди всех прочих планетарных тел нашей Галактики кажется самым подходящим местом для того, чтобы мы на ней могли выжить и жить.

Слабая по сравнению с земной лунная сила притяжения предъявляет куда меньшие требования к внутренним органам тела, например к сердцу. Возможно, это сделает ее привлекательным местом жительства для некоторых людей по их медпоказаниям. Уже в 1967 году меня привлекали к разработке жилого лунного блока, который нужно закапывать в лунный грунт, чтобы предохранить от ударов метеоритов.

Однако ракет, достаточно мощных, чтобы доставить блоки такой станции на Луну, больше нет. Гигантские ракеты американцев «Сатурн-5» уже давно в музеях, а наша собственная сверхтяжелая «Энергия», которую в последний раз использовали для единственного в истории запуска в космос многоразового корабля «Буран», тоже оказалась законсервирована.

Для того чтобы теперь реализовать лунные проекты, требуются такие затраты, которые ни одна страна не готова нести. Многие считают, что кто-то, возможно, вложится в будущем, если над Землей нависнет угроза всему человечеству, например будет замечен гигантский метеорит, летящий по траектории, которая неизбежно приведет его к столкновению с Землей. По таким сценариям уже годами снимают в Голливуде фильмы. Я же предпочитаю думать о ближайшем будущем. Здесь, считаю, есть поводы для оптимизма. То сотрудничество, которое мы проявляем в проекте МКС, например, – это очень хороший знак.

Я давно мечтал о том, что когда-нибудь построят орбитальную космическую станцию со сложным центральным модулем, вокруг которого ожерельем расположатся другие модули, присоединяемые стыковкой, а между ними космонавты или астронавты смогут перемещаться на хитроумных космических мотоциклах. Писатель Артур Кларк в прославленных фантастических романах очень давно предвидел появление такой станции.

Творчество Кларка всегда очень любили в Советском Союзе, и мы с ним подружились, когда он приезжал в Москву в 1978 году и я показывал ему Звездный Городок. Через несколько лет он опубликовал продолжение романа «2001: Космическая Одиссея» под названием «2010: Одиссея Два». В этой книге Кларк описал полет космического корабля, названного в мою честь. Вдобавок он посвятил книгу мне и физику-диссиденту Андрею Сахарову.

Вскоре после публикации в США роман начали частями публиковать в переводе в советском журнале для молодежи. Но посередине книги публикации прекратились, а меня вдруг притащили на заседание Центрального комитета партии.

– Как вы могли допустить, чтобы подобное произошло?! – потребовали у меня ответа.

Я вообще не понимал, о чем речь.

– В книге Кларка экипаж космического корабля «Алексей Леонов» состоит из советских диссидентов, – проинформировали меня.

– Да вы ногтя на мизинце Артура Кларка не стоите, – вспылил я и ушел, пылая от отвращения.

Меня всегда поражала узость мышления таких людей. Мелочность некоторых членов партии и их неспособность уважительно отнестись к настоящему таланту и были одним из факторов, подкосивших нашу систему.

Оглядываясь на свою жизнь, я думаю, что мне почти не о чем жалеть. Мне жаль лишь, что становлюсь стариком. И, конечно, жаль, что у меня так и не получилось слетать на Луну. Когда я ночами гляжу на небо в телескоп, именно ее серебристый диск надолго приковывает мое внимание. Всю жизнь я находил особое удовольствие в изобразительном искусстве. Иногда я писал красками сцены, которые наблюдал во время космических полетов. Гораздо чаще из-под моей кисти выходили пейзажи земли и моря. Выставки моих картин проходят во многих странах.

Конечно, я многого достиг в жизни, но часто размышляю, есть ли что-то такое, чего я мог бы достигнуть и не достиг. Но в такие минуты вспоминаю слова, которые написал Юрий Гагарин после того, как стал первым, кто взглянул на Землю из космоса: «Облетев Землю в корабле-спутнике, я увидел, как прекрасна наша планета. Люди, будем хранить и приумножать эту красоту, а не разрушать ее!»

Юрий облетел Землю один-единственный раз, и ему хватило, чтобы понять, что значит быть Человеком. Каждый пилотируемый полет в космос после него, считаю, укреплял чувство единства всего человечества.

Мне же уникальное испытание космосом помогло по-иному взглянуть на само время. Многие века человек определял время тем, какое расстояние можно преодолеть за день: сперва пешком, потом на лошади, затем на поезде или самолете. Но то, что я облетел Землю всего за полтора часа, дало мне совсем иное представление о том, как быстро проходит время.

Я до сих пор с нежностью вспоминаю, как отец небрежно повторял выражение, которое он услышал от пилота, когда много лет назад косил траву на военном аэродроме под Калининградом:

– Не жди конца взлетно-посадочной полосы, чтобы начать тормозить, и не откладывай любовь на потом.

По-нашему это будет: «Лови момент!» И, считаю, именно так и надо прожить жизнь.

Полковник Дэвид Скотт

ЛОНДОН, 2003 г.

Когда мы следим за Луной в ночном небе – не важно, где именно мы находимся на Земле, убывает ночное светило или прибывает, – нам всегда видны одни и те же черты ее ближайшего к нам полушария. Луна поворачивается полностью вокруг своей оси ровно за то же время, за которое она завершает полный оборот по орбите вокруг Земли (это явление называется синхронным вращением), поэтому одни и те же темные пятна-«моря», например, Море Спокойствия, Море Ясности или Море Кризисов, постоянно обращены к нашей планете, контрастируя с более светлыми горными районами, и складываются в знакомую нам с детства фигуру Человека на Луне.

Но если мы посмотрим в обратную сторону, с Луны на Землю, то, наоборот, увидим, как постоянно меняется наша собственная планета. Хотя ее положение в темном, усыпанном звездами небе – если глядеть с поверхности Луны – остается неизменным, лик вращающегося земного шара меняется с каждым часом. Земля поворачивается вокруг своей оси, и можно наблюдать, как тесно связаны физические и климатические особенности поверхности нашего наполненного светом голубого шарика, красоту которого двухмерные фотографии никогда не передадут.

Как провозгласил бывший редактор литературного журнала Saturday Review Норман Каузинз на слушаниях Конгресса США по вопросам будущего космических исследований, «в путешествиях на Луну важнее всего оказалось не то, что люди ступили на ее поверхность, а то, что оттуда они смогли взглянуть на Землю». И действительно, глядя с Луны, отчетливо понимаешь, как динамична наша родная планета, какая она живая и изменчивая. Но еще становится тревожно от осознания, каким же ограниченным в пространстве и хрупким выглядит наш единственный дом в контексте Вселенной.

Вспоминаю миг, когда в моем трехсуточном пребывании на Луне летом 1971 года я стоял рядом с нашим лунным модулем «Сокол» лицом в ту сторону, где в темноте над нами светилась Земля. Я поднял руку, и поднятый вверх большой палец в жесткой скафандровой перчатке полностью закрыл от моего взора планету в небе. Один маленький жест – и Земли нет.

Много что вертится в голове, когда думаю об этом: как много всего случилось до того, как мы добрались до Луны! что это означает? что скрывает будущее? Самое главное – признаться себе: если мы, люди, не защитим нашу планету и не позаботимся о ней, то все важное и значимое – наука, история, музыка, поэзия, искусство и литература – исчезнет очень быстро, так же как земной шар исчез из виду от легкого движения моего пальца. Все мы – те, кто ходил по Луне или исследовал ее с орбиты, – считаем так же независимо от того, какой жизненный путь выбрали, вернувшись с Луны.

Каждый раз, когда поднимаюсь на трибуну, чтобы рассказать о тех годах, когда работал астронавтом, меня неизменно спрашивают, как меня «трансформировали» дни, которые я провел на Луне. Что я чувствовал при этом? И почему некоторые астронавты обращаются к вере, вернувшись на Землю? Как один из 12, кто прошел по Луне, понимаю, почему мне задают такие вопросы. И мои ответы зависят от того, кто спрашивает.

Если меня просит рассказать, каково это – ходить по Луне, маленький мальчик, могу сказать что-то вроде «это фантастически» или «это просто здорово» – и он уйдет с загоревшимися глазами, и, может быть, ему приснится этой же ночью, что он тоже делает шаг на нашу небесную соседку. Тем же, кто ждет развернутого ответа, я описываю красоту лунных гор, слои вулканической лавы на склонах Борозды Хэдли или прекрасные сверкающие кристаллы в изломах лунных скал. Иногда такие люди остаются недовольны, что я говорю о подобных красотах чересчур немногословно. Но во мне по-прежнему живо то ощущение, которое я впервые испытал, вырвавшись из пут земного тяготения на «Джемини-8»: лишь художнику или поэту дано передать истинную красоту космоса. И написанные Алексеем картины, полагаю, помогают ухватить тот трепет и восторг, который испытываешь от космического полета в реальности.

Что же касается трансформации, то, возможно, я и изменился, но этого не заметил. Иногда поражаюсь разнице в судьбах после «Аполлонов» между шестерыми командирами полетов с высадкой на Луну и шестерыми пилотами лунных модулей. Если угодно, назовите это моей гипотезой левого и правого сиденья[77]: командир во время спуска и посадки на Луну, как и при взлете с поверхности, занимает место в левой половине кабины модуля, а пилот – в правой. Командир управляет полетом, пилот лишь следит за приборами.

После «Аполлона» жизнь шестерых «из правого сиденья» в целом сложилась необычнее и иной раз тяжелее, чем у других пилотов и инженеров. Хорошо известны и задокументированы личные проблемы, с которыми боролся Базз Олдрин после «Аполлона-11». Слетав в экспедицию на «Аполлоне-12» и затем на «Скайлэб», Эл Бин реализовал мечту, став профессиональным художником. Пилот лунного модуля «Аполлона-14» Эд Митчелл основал Институт ноэтических наук, исследующий человеческий разум и природу сознания. Джим Ирвин после «Аполлона-15» стал проповедником, основав евангелическую миссию «Высокий полет», а Чарли Дьюк с «Аполлона-16» оказался в рядах Возрожденных во Христе и занялся деятельностью мотивационного оратора. Лишь Джек Шмитт с «правого сиденья» лунного модуля «Аполлона-17» остался в профессиональном поле и продолжил изучать геологию, хотя и отслужил шестилетний срок в качестве сенатора в Конгрессе США.

Может быть, это чистое совпадение, а может, их судьбы сложились именно так из-за разочарования, что не они командовали лунными экспедициями. Но не исключено, что подобное стало возможным по другой причине: пилоты лунных модулей не отягощались такой же нагрузкой и ответственностью, что их командиры, поэтому могли больше размышлять, по-иному воспринимая все необычайные события и приключения, через которые мы вместе прошли. Может быть, они проживали свой собственный «полет».

Какова бы ни была причина, факт в том, что те из нас, кто сидел слева, пошли, вернувшись с Луны, по более прямому карьерному пути. Нил Армстронг ушел в бизнес и высокую науку после «Аполлона-11». Пит Конрад благодаря опыту командования «Аполлоном-12» выполнил полет на «Скайлэб» в составе первой экспедиции, а затем стал одним из высших руководителей корпорации McDonnell Douglas. Эл Шепард после «Аполлона-14» вернулся к деятельности банкира. Джон Янг продолжил работать в NASA, завершив экспедицию «Аполлон-16», а Джин Сернан после «Аполлона-17» ушел в бизнес.

Никогда 12 человек, побывавших на Луне, не собирались вместе. Нам не выпало шанса посидеть, поговорить и обсудить, почему же все, что мы испытали там, на Луне, так по-разному на нас повлияло. Некоторым странно, что дюжина «лунопроходцев» – это не единая команда, которая собирается вместе; трое из участников этой группы уже умерли. Хотя личные дружеские связи крепки, как и прежде, как общая группа мы всегда представляли собой нечто вроде сообщества лидеров и отличников, а не боевое братство, спаянное радостями и бедами. Когда закрылось окошко в киоске под названием «Аполлон» и на витрины американской лунной программы опустились шторы, каждый из нас пошел своей дорогой.

К слову, мы больше и не живем рядом друг с другом. Мы рассеялись по различным штатам – от Калифорнии до Огайо и Флориды; кое-кто даже уехал жить в Европу. Поразительно, насколько это отличается от жизни русских космонавтов в отставке. Некоторые из них по-прежнему живут неподалеку друг от друга: я видел, как Валентина Терешкова играла с внуком в саду своего домика по соседству с прекрасным новым домом Алексея на окраине Звездного Городка.

Что касается меня, то, проведя шесть лет на руководящих постах в NASA (два последних – в должности директора Летно-исследовательского центра имени Драйдена на базе Эдвардс), к концу 1977 года я начал понимать, что мое будущее связано не с аэрокосмическим агентством. К тому времени я уже завершил курирование более десятка увлекательных авиационно-исследовательских проектов в Центре Драйдена, одно из самых интересных занятий в работе на NASA. Среди этих проектов попадались и посадочные испытания системы «Спейс шаттл», во время которых космический самолет отпускали в полет со «спины» фюзеляжа специально перестроенного «Боинга-747», и он заходил на приземление вдоль длиннейшей полосы на поверхности высохшего соляного озера, превращенного в аэродром. Так демонстрировалось, что шаттл действительно может сесть на землю, как самолет. Окончание этих испытаний планировалось на ноябрь того года. Поиски денег на исследования в области аэронавтики шли непросто, а частые командировки в штаб-квартиру NASA в Вашингтоне наскучили мне и начали утомлять. До этого я находил удовольствие в работе менеджера, мне было здорово и интересно. Но пришло время что-то менять.

Однако те навыки, которые я выработал за время работы астронавтом, отвечали лишь тем задачам, которые ставили передо мной тогда. Я не мог, как профессиональный спортсмен, завершивший карьеру, пойти в «тренеры» для астронавтов или занять должность советника по программе исследования и освоения Луны. Оценивая перспективы, я некоторое время общался с коллегой по MIT Элом Прейссом, который руководил сопоставимым по масштабности Летно-исследовательским центром на авиабазе ВВС Райт-Паттерсон. Мы с Элом решили, что пришло для нас время оставить службу на правительство и начать собственный консультативный бизнес в частном секторе.

Мы разработали несколько интересных проектов, в том числе одну из одноблочных звукозаписывающих систем раннего поколения для группы из четверых партнеров из голливудской компании Cherokee Studios, причем одним из них был сам Ринго Старр[78]. Потом мы спроектировали и попытались создать систему для хранения данных на оптических носителях при помощи голографии и начали консультации в области технических систем и управления для нескольких английских компаний.

Но самой значительной оказалась наша разработка и связанные с ней исследования уникального оптико-электронного датчика, известного как детектор структурной информации, который способен воспринимать и измерять незначительные и быстропротекающие вибрации. В итоге меня попросили продолжить над ним работу и рассмотреть возможность его применения для отслеживания структурной целостности летательных аппаратов и предсказания вероятности скорого разрушения конструкции. Аналогично прибор мог бы применяться для контроля состояния мостов, зданий и океанских свайных платформ. К этому времени, однако, я стал единственным руководителем проекта детектора структурной информации и пользовался помощью некоторых бывших коллег и технических экспертов. Эл решил, что он желает работать консультантом постоянно. Так что мы решили кинуть монетку, чтобы игрой в орлянку решить, кому же из нас достанется объединенная компания.

Одновременно с этим ко мне обратился заместитель секретаря Военно-воздушных сил США, чтобы я помог реализовать совершенно секретную программу подготовки офицеров ВВС в качестве астронавтов, которые станут пилотировать так называемые «Синие шаттлы» – орбитальные космические корабли многоразовой системы «Спейс шаттл», перестроенные военными под их нужды. Посодействовав в найме шести бывших инженеров из NASA в проект «Инженер-астронавт», я помог отобрать и натренировать первые две группы. Их подготовка проходила в Лос-Анджелесе, и несколько из них впоследствии участвовали в обычных, не «синих» полетах шаттлов. Но опять ВВС пошли на попятную, и программа «Инженеров-астронавтов» оказалась закрыта, как и программа «Синие шаттлы», что живо напомнило историю проектов «Дайна-Сор», «X-15» и «Пилотируемая орбитальная лаборатория» (MOL).

Но когда для меня закрылось одно окно возможностей, открылось другое. В начале 1984 года NASA объявило о своем желании передать частным подрядчикам разработку верхней ступени, или разгонного блока, для «Шаттла». Такое изделие NASA собиралось приобретать у производителя на коммерческой основе, чтобы переводить спутники с низкой околоземной орбиты, достижимой для «Шаттла», на более высокие орбиты, которые требовались для работы некоторых спутников. Нам представлялась идеальная деловая возможность, позволявшая объединить наше знание конструкции «Шаттла» с опытом мобилизации капитала для исследований и разработки на частном рынке. Через два года в рамках контракта с NASA при нашем финансировании компания British Aerospace закончила полномасштабный прототип для наземных испытаний нашего разгонного блока Satellite Transfer Vehiche, или STV.

Однако, когда шаттл «Челленджер» потерпел катастрофу в 1986 году, вышел президентский указ, запрещавший запускать при помощи этой многоразовой системы коммерческие полезные нагрузки, и для STV потребовался другой космический носитель. Все коммерческие спутники теперь следовало запускать на традиционных «одноразовых ракетах», поэтому в следующем году я дважды съездил в Китай, проводя переговоры о заключении договора, по которому мы приобретали у китайской стороны шесть ракет-носителей «Великий путь», чтобы запустить в космос STV с коммерческой нагрузкой. Но инвесторы не заинтересовались возможностью использования китайских изделий, поэтому наш проект STV прекратился.

Примерно тогда же у основного банка и главного кредитора нашей компании на протяжении восьми предыдущих лет начались проблемы. Почти сразу же он потребовал досрочной выплаты всех выданных кредитов, и мы оказались в глубокой финансовой яме не по своей вине: наш главный проект потерпел крах, а наш главный источник денег пропал. В результате компанию пришлось реорганизовать в консультативную фирму, занимающуюся аэрокосмическими проектами. Что касается проектов, мы работали с несколькими организациями в Англии, выйти на которые нам помог мой добрый друг Питер Блумфилд (я до сих пор с ним работаю над новыми сложными и многообещающими темами). Тогда ко мне вновь обратились ВВС.

На этот раз они хотели, чтобы я помог спроектировать систему, призванную продемонстрировать научное, то есть мирное, использование так называемых кинетических боеголовок, разработанных как часть программы «Звездные войны». Маленький, оснащенный собственным двигателем космический аппарат предназначался для уничтожения в космосе объектов с возможным ядерным зарядом на борту с помощью кинетической энергии собственного движения. Доказать, что такое средство можно использовать в научных целях, было важно, чтобы улучшить репутацию всей этой крайне противоречивой программы.

Наша задача заключалась в том, чтобы приспособить стандартную кинетическую боеголовку (самостоятельный спутник около 120 сантиметров длиной и 60 сантиметров в диаметре, оснащенный миниатюрными ракетными двигателями, похожими на те, что использовались на «Аполлонах» и «Джемини») для посадки на поверхность планет и доставки одного-двух исследовательских микророверов. Призвав на помощь ведущего специалиста в области искусственного интеллекта профессора Родни Брукса из MIT, мы сконструировали двадцатисантиметровый шестиногий микроровер, который весил 2 килограмма 720 граммов. Этот аппарат мог нести множество миниатюрных датчиков и действовать во многом наподобие муравья под управлением «поведенческой» программы. Маленький ровер помещался в небольшой кокон, который заменял собой комплект датчиков наведения на цель на передней панели стандартной кинетической боеголовки.

Через год мы успешно продемонстрировали получившийся у нас прототип на Расширенных концептуально-архитектурных испытаниях, проводившихся в большом ангаре на базе Эдвардс. К восхищению всех собравшихся, наш маленький посадочный аппарат с четырьмя опорами и ровером в оболочке-коконе начал полет внутри ангара и совершил посадочный маневр, приземлившись на имитацию лунной поверхности. После этого отстрелился кокон. Микроровер автоматически расставил ножки, вышел из оболочки и несколько минут исследовал местность. Так мы доказали, что подобные микророверы можно отправлять на Луну, Марс или другие планеты с помощью доработанных кинетических боеголовок и использовать для научных исследований почти так же эффективно, как живых астронавтов, – за минусом, конечно же, приключений для людей – участников экспедиции.

Пока я работал над проектом, я регулярно ездил по два часа от нашего дома (мы тогда жили на Манхэттен-Бич в Лос-Анджелесе) до базы Эдвардс, и у меня появлялось время для раздумий. И как-то, возвращаясь вечером, я задумался о ценном спутнике связи, который Военно-морской флот утратил в начале марта 1993 года после того, как ракета послала его на неправильную орбиту. Спутник остался неповрежденным, но использовать его стало невозможно; за него уже выплатили 180 000 000 долларов страховки. Я вдруг понял, что к спутнику мог бы пристыковаться «орбитальный буксир», который, используя свои двигатели, передвинул бы спутник на правильную орбиту. И мало того: если бы аппарат-«спасатель» нес еще и дополнительный запас топлива, то период использования основного спутника можно увеличить, тем самым нарастив его коммерческий потенциал.

В те годы, когда я работал в Центре имени Драйдена, мы разрабатывали концепцию удаленного пилотирования экспериментальных летательных аппаратов, летать человеку на которых слишком опасно. Это означало, что летчик-испытатель мог сидеть в подвале административного здания в точной копии кабины экспериментального самолета с полным набором приборов и дисплеев и управлять полетом без риска, выводя аппарат на «запредельные» режимы. Если по тому же принципу выстроить управление небольшого космического «буксира», о котором я размышлял, то не нужно будет добавлять к нему все системы для пилотируемого полета и подгонять его под требования к обитаемым космическим кораблям, что избавит от лишнего риска и лишней стоимости. Со знаниями, которые я получил, исследуя аппараты на дистанционном управлении в Центре Драйдена, и с многолетним опытом сближения и стыковок в космосе я приступил к долгой проработке этой концепции и связанным с ней исследованиям.

Коммерческий потенциал такого «буксира-спасателя» с дистанционной кабиной просто огромен: на его создание нужно меньше времени и денег, чем на строительство и запуск нового спутника на замену. Этот вариант обещал стать беспроигрышным, ведь владелец спутника получал действующий аппарат в планируемый рыночный срок окупаемости, а страховые компании наполовину сокращали свои издержки, меньше платя новой компании под названием Vanguard, которая и займется «спасением» пострадавших спутников. Я немедленно подал заявки, чтобы запатентовать несколько форм изобретения, и в последующие годы с помощью бывших коллег по NASA и друзей из сферы страхования переработал концепцию и искал финансирование под разработку и оперативное применение. В конце концов мои патенты приобрела немецкая компания, которая продолжает создавать такую систему.

Как-то раз, когда я начинал работать над схемой спасения спутников, мне позвонил Джим Ловелл, мой добрый друг и командир корабля «Аполлон-13», чтобы узнать, не хочу ли я помочь в съемках фильма по его книге о тех ужасных испытаниях, которые выпали на долю экипажа злосчастного «Аполлона-13». Астронавты едва избежали катастрофы, когда по пути к Луне в 1970 году на борту корабля взорвался кислородный бак. Грандиозные усилия, которые Центр управления полетами приложил тогда к спасению экипажа, транслировались в прямом эфире, и весь мир, затаив дыхание, следил за судьбой экспедиции.

Джим жил в Техасе и занимался продвижением своей книги; я же обитал в получасе езды от кинокомпании Universal Studios в Голливуде. Всего через пару минут после того, как я сказал Джиму, что заинтересован предложением, снова раздался звонок телефона. Звонил Рон Ховард, режиссер. Он поинтересовался, не хочу ли я стать его техническим ассистентом и поработать с ним и актерами, которые исполнят главные роли: Томом Хэнксом, Кевином Бэйконом, Биллом Пэкстоном и Гэри Синизом.

Так начался один из приятнейших, увлекательнейших и плодотворнейших периодов в моей карьере после NASA. Я впервые столкнулся с киноиндустрией, и мне пришлось привыкать к ее правилам. Например, в первый день съемок я, объявившись в элегантном костюме, обнаружил, что на съемочной площадке никто так не одевается, кроме «пиджаков», как прозвали представителей бухгалтерии. Пока шли съемки, я не только окунулся в сам процесс, но и познакомился и даже неплохо пообщался с некоторыми виднейшими деятелями Голливуда.

Вскоре после завершения съемок Том Хэнкс пригласил меня на ленч. Он хотел снять десятисерийный сериал «С Земли на Луну», посвященный истории космических полетов – от самых ранних дней до последней экспедиции «Аполлона». Том предлагал мне выступить снова техническим консультантом. Но широта тематики сериала вскоре потребовала от меня участвовать на всех этапах его производства – от вычитки сценариев до тренировок актеров, чтобы те вели себя и разговаривали, как настоящие астронавты, от консультирования режиссеров до финального монтажа. Целый эпизод посвящался полету «Аполлона-15», и мне пришлось «натаскивать» актера Бретта Каллена играть меня, что оказалось довольно любопытно. Сериал ждал успех. Он максимально точно описывал взлеты и падения американской программы космических исследований, и ему присудили телевизионную премию «Эмми» как лучшему мини-сериалу года. Участие в производстве кино стало для меня увлекательным опытом, отчаянно далеким от моего «стандартного» и «государственного» культурного фона, и позволило найти много новых друзей в киноиндустрии.

В последние годы я переключился на защиту окружающей среды и вместе с моим другом Артуром Миллером, профессором физики, придумал концепцию «захоронения» в космосе особо опасных радиоактивных загрязнений. Ядерная энергия считается одной из наилучших альтернатив, позволяющих справиться с проблемой глобального потепления, которая коренится в непрекращающемся сжигании ископаемых вариантов топлива, но лишь в том случае, если будет найден другой способ избавляться от отработанного ядерного топлива, чем захоронение под землей. Значительное расширение индустрии коммерческих ракет-носителей и пусковых услуг дает возможности отправлять ядерные отходы в космос и направлять их по нужным траекториям за пределы нашей Солнечной системы, например, в черные дыры.

Помимо всего этого, я интересовался и тем, как же дела у наших бывших соперников по лунной гонке. Когда миропорядок, давший толчок той самой гонке, начал с разрушением коммунизма изменяться, я все чаще думал о человеке, так понравившемся мне в мой первый визит в Москву летом 1973 года – об Алексее Леонове. Когда рассыпалось старое соперничество и мы освободились от власти внутренних запретов по поводу того, что можно, а что нельзя говорить, которые довлели над нами в тот вечер в отделанной деревянными панелями студии Алексея так много лет назад, возникла новая идея: что если собрать, записать и сравнить наши личные воспоминания о тех необычайных временах? Так появились на свет эти полные смысловых переплетений мемуары.

Мой опыт и опыт Алексея очень различаются, и в этом проявляются политические мотивы, которые обусловливали гонку к Луне. Она стала результатом досадного столкновения двух сверхдержав. Каждая стремилась показать миру, что именно ее техника и политическая идеология на первом месте, и обе державы не пожалели огромных ресурсов и усилий лучших своих умов для победы. Как говорил президент Джон Ф. Кеннеди, шла битва между «свободой и тиранией», и свобода победила. Первые шаги Нила Армстронга по Луне стали очевидной демонстрацией технологической мощи, мудрости ученых, миролюбивых намерений и открытости свободного общества.

Не все согласны, что стоило идти на подобные траты или что достигнутые результаты оказались полезны. Многие считают, что те же деньги стоило бы потратить на программы социальной поддержки, а другие – что разработка космической техники приведет к развязыванию войны в космосе. Но, независимо от результатов, никто не сомневается, что лунная гонка действительно сформировала тот мир, в котором мы живем.

Я твердо убежден: независимо от политических причин и последствий, героическое соревнование высветило два новых важных рубежа в сознании человечества. Оно ознаменовало первые шаги человеческого вида в исследовании иных миров за пределами нашего и заставило нас серьезно задуматься, как же лучше всего защитить нашу собственную планету, чтобы донести ее до будущих поколений в неизменном виде.

Размышляя о будущем освоении космоса, я, однако, полагаю, что следующие важные шаги в развитии космонавтики будут связаны с военным делом; наука же продолжит исследовать далекие планеты с помощью роботов. В недалеком будущем – думаю, лет через десять – Вооруженные силы США или, вероятно, ВВС учредят некий «космический патруль», чтобы отслеживать действия спутников других стран. Маленькие аппараты-«инспекторы» вряд ли будут с живым экипажем на борту. Их будут дистанционно «пилотировать» опытные космические пилоты, сидя в подземных кабинах управления командных центров. По сути, это будут беспилотные истребители, похожие на современные беспилотные летательные аппараты и способные атаковать враждебные или несущие угрозу спутники или другие космические объекты. Сейчас все больше факторов складывается в пользу того, что Соединенные Штаты создадут некий защитный купол в духе «Звездных войн», чтобы противостоять атакам с помощью межконтинентальных баллистических ракет.

Наконец, будут разработаны и станут применяться новые типы двигателей для межпланетных перелетов. Но в обозримом будущем химические ракеты останутся основным типом носителей для запуска в космос с поверхности Земли. Один из пионеров немецкого ракетостроения Вальтер Дорнбергер писал: «Три по-настоящему великих изобретения влияли или еще повлияют на историю человека… колесо, при помощи которого человек покорил Землю, винты и пропеллеры, покорившие водный и воздушные океаны, и… ракетный двигатель, который поможет человеку покорить космос и прорваться к звездам».

Будущее пилотируемых полетов в космос менее определенно. Трудно сказать, когда же именно люди вновь пройдут по поверхности другой планеты. После трагической гибели многонациональных экипажей астронавтов в катастрофах шаттлов «Челленджер» и «Колумбия» риск, связанный с любыми космическими полетами, стал очевидным, хотя в случае «Шаттлов» полеты совершались лишь на низкую околоземную орбиту. После этих катастроф NASA все еще переоценивает свои ценности, и сильно мнение, что даже на современном уровне развития робототехники больше не нужно рисковать человеческой жизнью, чтобы исследовать небесные тела на месте.

Выдающиеся достижения в компьютерных науках и робототехнике, включая программы, благодаря которым роботы действуют не хуже человека, сигнализируют, что оснащенные искусственным интеллектом роботы вскоре заменят «оснащенных людьми роботов» (астронавтов в скафандрах) в научных космических исследованиях. Достаточно вспомнить тех условно разумных существ, которые в середине XX века выходили из «Аполлонов» на Луну и ползали по ней в жестких и громоздких гермокостюмах, и все станет очевидным! Но кто знает, смогут ли роботы передать нам азарт и дух приключений, которые сопровождают открытие новых рубежей?

Некоторые считают, что первые межпланетные полеты человечества начались именно потому, что развитие техники позволило раздвинуть горизонты вплоть до посадок на Луну. Но по мнению других причиной послужило уникальное стечение обстоятельств в уникальное время; для успеха потребовалось, чтобы нашлись незаурядные личности со стальной волей, были приняты нужные решения, собраны достаточные ресурсы, – и за счет этого события сдвинулись с мертвой точки и устремилось вперед, хотя нужной техники еще не существовало. Считаю, что наш опыт доказывает правоту именно второй точки зрения.

По нынешним меркам технологии, доступные нам тогда, когда мы лишь начинали программу «Аполлон» почти 40 лет назад, были примитивны (например, общий объем памяти всех компьютеров на борту нашего космического корабля «Аполлон» составлял всего 36 килобайт). Но ее смогли оптимально использовать свыше 400 000 одаренных людей, вдохновленных предвидением, интеллектом и руководством двух уникальных личностей – президента Джона Ф. Кеннеди и Вернера фон Брауна, которые шли вперед, невзирая на серьезные трудности, провалы и потери. И как подтверждает и волнующе описывает в этой книге Алексей и подтверждают другие участники отряда космонавтов, именно гениальность и стремление вперед советского Главного Конструктора Сергея Королёва, его решимость побеждать и преодолевать все обстоятельства заставляли их всех прыгать выше головы.

Есть ли такие видные личности сейчас? На этот вопрос еще нет ответа. И неизвестно, обладает ли сейчас какая-нибудь нация или группа наций достаточной решимостью, ресурсами или желанием вновь начать исследования Луны, Марса или других планет, отправляя туда людей. Однако мы, люди, размышляя о прошлом и прогнозируя будущее, склонны переоценивать ближайшую перспективу и недооценивать долгосрочную. Наша система «Земля – Луна» существует вот уже 4 500 000 лет. Если такую эпоху сжать до 45 минут, и каждая минута при этом будет отрезком в 100 000 лет, то все существование человечества на Земле пронесется лишь за мгновение ока.

Размышляя о будущем освоении человеком планет и лун Солнечной системы, стоит упомянуть одно особое качество проекта «Аполлон». В зарождении пилотируемой космонавтики важную роль сыграла научная фантастика. Но из всех писателей-фантастов, которые писали о будущих полетах на Луну, насколько знаю, никто не предсказал, что весь мир увидит первые шаги человека на Луне по телевидению! Образ этот оказался столь удивителен, что оставил незабываемые впечатления у всех, кто следил тогда за происходящим, а многие из них были еще детьми. Почти все, кого я встречал и чей возраст малыша уже позволял хотя бы усадить их перед телевизором, говорили мне, что помнят первый шаг Нила Армстронга на поверхность Луны. И для тех 400 000, кто работал в программе «Аполлон», тот миг стал важной вехой в карьере, независимо от степени их участия в проекте и производстве. Поэтому лунные экспедиции по программе «Аполлон» поистине стали «опытом единения» для всех, живших тогда на Земле. Это была, можно сказать, некая «виртуальная реальность», поскольку все присутствовали рядом с Армстронгом лишь виртуально, и реальностью их переживание стало лишь в их мыслях и эмоциях, но именно так все стало настоящим приключением. С развитием техники такой «опыт единения» станет более выраженным, и, быть может, это приведет к тому, что люди вновь займутся исследованиями иных планет. Отрадно думать о таком.

Когда я находился на Луне, я провел небольшой, но много значащий эксперимент – одновременно отпустил соколиное перо и геологический молоток, чтобы доказать классический закон Галилея, описывающий падение предметов в поле тяготения. Сомневаюсь, что Галилео Галилей, даже при всем его великолепном предвидении будущего, предполагал, что его гипотезу в конце концов докажет человек на Луне.

Рассматривая долгую историю человечества и проводя параллели с эпохой великих географических открытий, полагаю, что межпланетные экспедиции с точки зрения исторической перспективы по отношению к нашим космическим полетам находятся примерно в той же точке, что и Христофор Колумб, вернувшийся в Испанию после открытия Нового Света. Там, где еще ожесточенно спорят, плоская Земля или нет; флоту Фернана Магеллана еще лишь предстоит покинуть Севилью, поднять паруса и впервые обогнуть весь мир, а капитан корабля «Индевор» Джеймс Кук пока даже не родился.

Перед тем как отправиться к иным планетам, космические исследователи будущего и все те, кого очаровывают чудеса миров за пределами нашего, могут почерпнуть здесь историю, которая полна великих душевных порывов и приключений. Ее прожили те, кто рвался к самым первым горизонтам космоса. И амбициозные мечты о странствиях человека в космических глубинах тогда возродятся. Но, имея в своем багаже опыт прошлого, мы не должны жить прошлым, а мечтая о будущем – пребывать в сонных грезах.

Иногда, гуляя в одиночестве по морскому пляжу или речному берегу в ночной темноте, через 30 лет после самых запоминающихся дней в моей жизни, я смотрю на небо и вижу Луну, плывущую ярким светильником в аспидно-черном небе, и взгляд мой притягивает самая большая темная округлая деталь на ее лике – Море Дождей. И, глядя на его восточную кромку, где когда-то я посадил космический корабль, часто ощущаю укол ностальгии. Ибо, смотря на Луну, наблюдаю не враждебный и пустой мир, а часть самой Земли, сияющий остров, на котором человек оставил первый след своего бесконечного пути.

Благодарности

Дэвид Скотт

Одним московским летним вечером в 1973 году во время краткой оттепели холодной войны я сидел в хорошо меблированной квартире-студии Алексея Леонова, обсуждая с ним исследования Луны. После Кубинского ракетного кризиса миновало 12 лет, а до распада Советского Союза оставалось еще почти 20. Нас свел ЭПАС, в рамках которого я возглавлял американскую делегацию в Москву, прибывшую, чтобы детально обсудить все технические тонкости будущей совместной экспедиции. В квартире мы были одни, не считая переводчика Алексея, и я впервые услышал невероятную историю о том, как Советский Союз рвался первым высадить своего человека на Луне прежде, чем это сделают Соединенные Штаты. Алексей и должен был стать тем самым человеком. Из-за разделявшего нас железного занавеса я не мог узнать даже самые главные политические и технические особенности советской космической программы.

Алексей рассказывал свою историю, и мы сравнивали советский подход с моим недавним полетом на «Аполлоне-15» в район Апеннин и Борозды Хэдли на Луне. Сходства мы нашли много, но много и различий, и нам обоим пришло в голову, что когда-нибудь всю нашу историю непременно надо рассказать. Но мой визит тогда продлился недолго, и жизнь каждого из нас пошла своим путем. Алексей принял командование очень успешным полетом по программе ЭПАС в 1975 году, а я стал руководителем в NASA и занял пост директора Летно-исследовательского центра имени Драйдена на авиабазе ВВС Эдвардс в Калифорнии.

Через 20 лет мы встретились за обедом в Нью-Йорке. Истории Алексея стали еще увлекательнее. Теперь уже казалось уместным и правильным мысленно вернуться назад и вспомнить удивительную космическую гонку двух мировых сверхдержав. Вот так эта книга и увенчала собой 10 лет (но с большими перерывами!) моих с Алексеем споров и разговоров. Но наши истории в ней начинаются с более ранних времен, с наших личных истоков и детства. Ради результата – этой книги – трудилось очень много людей. Чтобы упомянуть и поблагодарить их всех, потребовалось бы напечатать еще одну книгу. Надеюсь, нас простят те, кого мы забудем перечислить: вы все неизменно в наших мыслях и сердцах, и мы глубоко благодарны вам за дружбу, советы и тот вклад, который вы внесли в нашу жизнь и рассказанные здесь истории.

Вначале хочу выразить глубокую признательность Алексею за то, что он стал моим партнером в этом приключении, – мы стали настоящими братьями в пространстве и во времени. Мне грустно, что ему так и не представилась возможность самому пройти по Луне. Он справился бы с такой задачей блестяще. Но он стал первым, кто вышел в открытый космос, с чем он как раз справился великолепно и за что его будут помнить всегда. Наша с Алексеем дружба длится много лет, и все мы признательны ему за ценнейшие рассказы о его необычайной жизни и об истории советской космонавтики. Благодарю его за потраченные долгие часы, терпение и настойчивость в том, чтобы воссоздать интересные и увлекательные события, творившиеся в головокружительные дни лунной гонки. Мне жаль, что в книгу не получилось включить все, о чем он рассказывал. Но спасибо тебе, Алексей. Твой вклад в освоение космического пространства и в создание этой книги исключительно важный и непреходящий.

Я бесконечно благодарен Нилу Армстронгу не только за то, что он написал мудрое и содержательное предисловие к книге, но и за то, что он был мне настоящим командиром – знающим, умелым, стремительно среагировавшим на опасность, которая грозила нам в полете «Джемини-8». Ваши достижения на ниве космической программы невероятны и признаются всеми. Особо благодарю Тома Хэнкса, оживившего это произведение легкой для восприятия и захватывающей вводной главой. Я в долгу перед Томом и за сердечную дружбу, и за уважение, с которым он пригласил меня в своем время поучаствовать в его проекте в увлекательном мире кино.

Наш соавтор Кристина Туми, блестяще применяя журналистский и писательский дар, смогла свести воедино все части этого труда. Беря у нас бесчисленные интервью, – а ведь это было непросто, потому что Алексей говорит по-русски, а я по-английски, – она сумела сплести две наши жизни в различных цивилизациях в уникальный рассказ, подчеркивающий серьезные контрасты и связи между тем, что пережил Алексей, и тем, что пережил я. Спасибо и дочери Кристины Инес за терпение, проявленное, когда мать надолго пропадала, выслушивая наши воспоминания.

Мы глубоко признательны нашему издательскому представителю Эду Виктору, чьими усилиями это издание увидело свет. Он с энтузиазмом воспринял нашу идею об объединении двух автобиографий, предложил поработать с профессиональным писателем и нашел для нас Кристину Туми. Затем он выбрал для нас издателей, сумел выстроить крайне нужные и эффективные отношения с редакторами. Он окрылял и вдохновлял нас на пути создания книги. Спасибо за все, что вы сделали, Эд.

Мы отдельно благодарим тех, кто вычитал рукопись книги и помог нам ценными и полезными комментариями. Моя дочь Трейси и ее муж Тим не уставали выдавать комментарии, идеи и предложения, следили за работой над книгой неделю за неделей; спасибо вам, Трейси и Тим. Моя бывшая жена Лартон заполнила много пробелов в повествовании и освежила мою память по поводу многих событий и происшествий. Мы весьма благодарны знаменитому историку космонавтики Дэвиду Харланду, который проверил описания событий, техники, исторических фактов и даты с «техническо-фактической» точки зрения. Его коллега Дэвид Вудс, редактор интернет-ресурса Apollo Flight Journal, тоже снабжал нас ценными комментариями. И, конечно, отдельное спасибо Эрику Джонсу, редактору Apollo Lunar Surface Journal, чья работа гарантировала правдивость и детальность описания наших исследовательских походов в области Борозды Хэдли. Содержание, удобство восприятия и композиционное построение книги – заслуга моих добрых друзей Питера Блумфилда, профессора Артура Миллера и доктора Иэна Перри, которые все живут в Лондоне. И я вовеки благодарен Аннабель Бразертон за ее детальный анализ книги, комментарии, ценные указания, как лучше строить повествование и заголовки глав, и за ценную помощь в создании обложки. Бобби Фергюсон из штаб-квартиры NASA с энтузиазмом помогал нам, практически утопив в фотографиях из архива агентства. Большое спасибо всем; глубоко ценю вашу интеллектуальную и эмоциональную поддержку – вы помогали нам быть сосредоточенными, последовательными и всесторонними.

Среди других лиц, которые заслужили нашу глубокую благодарность, хочу упомянуть переводчицу письменного текста Марианну Тайманову и ее мужа Павла, а еще нескольких работавших с нами устных переводчиков: Анатолия Форестенко, Владимира Данилина, Николая Дупленского, Александра Степаненко и Анну Чистову. На всех интервью переводчики передавали на русском языке заданные по-английски вопросы Кристины в адрес Алексея и переводили то, что он отвечал по-русски, на английский язык для Кристины – так создавалась англоязычная рукопись этого труда. Затем Марианна переводила то, что получилось, на русский, чтобы Алексей прочитал и прокомментировал текст, и его комментарии Марианна же переводила на английский для Кристины, чтобы та включила их в окончательный вариант рукописи. И эта сложная схема сработала! И спасибо личной помощнице Алексея Наташе Филимоновой, без которой бы все эти связи не сформировались. А без Алекса Робсона мы с Алексеем, возможно, так и не сумели бы по-настоящему начать обсуждение проекта книги. Алекс (или, как его называет Алексей, Саша) поехал со мной летом 2001 года в Москву, чтобы встретиться с Алексеем Леоновым и обсудить книгу. Его отличные знания русской культуры и практическое владение русским языком позволили нам вести вполне осмысленные дискуссии в тот чудесный вечер, когда Алексей и его замечательная жена Светлана принимали нас у себя дома.

И Алексей, и я желали бы искренне поблагодарить всех членов наших семей, которые поддерживали и воодушевляли нас в напряженные и сложные дни, когда мы готовились к полетам и улетали прочь от Земли. Лартон, Трейси и Дуг прошли со мной каждую пядь пути; особенно ценно было то, как им удавалось создавать уютную и душевную семейную обстановку в те нечастые выходные, когда мне удавалось добраться домой. А в надежных и полных любви стенах родного дома точно так же Алексея ждали жена Светлана и дочери Вика и Оксана.

И как же сильно хочется поблагодарить наших родителей, сестер и братьев, благодаря которым и в компании которых мы выросли и начали свою жизнь к великим целям. Отец указал мне путь в летную школу и постоянно поддерживал меня, когда у меня возникали трудности. Мать всегда готова была быть рядом и дарила мне любовь и тепло так, как могут только матери. А брат Том оставался главной моей опорой. Большое спасибо нашим неповторимым родным.

Я еще намерен поблагодарить моих наставников и вдохновителей. Без них я бы так и не собрался никогда на Луну. Три тренера по плаванию научили меня соревноваться и правилам честной игры, стимулировали меня: Чарльз Халлек в старшей школе, Мэтт Манн в Университете Мичигана и Гордон П. Чалмерс (известный как Поджарый[79]) в Вест-Пойнте. Интересно то, что тренер Чалмерс когда-то учился у моего отца в летной школе. Чтобы сесть на Луну, надо уметь летать, уметь делать это очень хорошо и очень точно. Первым, у кого я научился летать, стал Чонси П. Логан, истинный предвоенный «авиационный бродяга» и настоящий «пилот руля и ручки», научивший меня чувствовать самолет. Блесс по прозвищу Бутс сделал из меня летчика-истребителя в те славные дни, когда я служил в 32-й истребительной эскадрилье в Голландии. Он написал книгу о тактике воздушного боя «Нет славы без отваги» и блистательно умел передавать свои знания другим. И, наконец, войдя в мир летчиков-испытателей, я сделал шагнул выше, и мне посчастливилось набраться опыта у Верховного Мастера этого дела, Чака Йегера, летать вместе с ним и впитывать с огромным уважением его стиль обращения с машиной.

В MIT я научился учиться, в особенности космической навигации и управления аппаратом. Я работал с преподавателями, которым должен выразить особую благодарность: профессором Ричардом Х. Бэттином, Уолтером Ригли и Холтом Эшли. Когда мне потребовалось пополнить багаж научных знаний, особенно в геологии, моим учителем стал, вероятно, самый лучший преподаватель на планете, профессор Леон Т. Сильвер. Я навек в долгу перед ним за энтузиазм и вдохновение, которые он умел вселять в нас, не говоря уже о его таланте учителя. От него и его коллег, особенно Гордона Суонна, Джима Хеда, Билла Мюльбергера, Фарука Эль-База, Хэла Масурски и многих других, я полюбил геологические исследования на Земле и на Луне и по-настоящему ими наслаждаться. Экспедиция «Аполлона-15» прошла бы скучно и безыскусно, если бы не влияние и терпение всех наших лидеров и учителей.

Мне посчастливилось слетать в три самые захватывающие космические экспедиции за всю историю, по крайней мере я так считаю. Каждая из них была по-своему трудна и по-своему вознаграждала тех, кто в ней участвовал. И в каждом полете со мной делили кабину напарники по экипажу, которые помогли довести дело до триумфа. Моим командиром в полете «Джемини-8» был Нил Армстронг, и его качества начальника и астронавта оказались неоценимо важны для нашего полета и в целом для программ «Джемини» и «Аполлон». На «Аполлоне-9» Джим Макдивитт и Расти Швейкарт не только летели со мной как напарники, но и стали моими близкими друзьями за два года, когда мы готовились выполнить и выполняли этот сложнейший и замысловатый «испытательный полет для знатоков». Эл Уорден и Джим Ирвин составили мне компанию на «Аполлоне-15», о котором в NASA говорили как о «самой сложной и тщательно спланированной экспедиции в мировой истории исследований и открытий». Невозможно по-другому оценить, кроме как на отлично, выносливость и умение моих напарников. Смерть Джима в 1994 году стала горем для нас, ведь он всегда работал на пределе возможностей, за что бы ни брался, и работал на благо всех. Спасибо вам, мои друзья по экипажам, – без вас мне не о чем было бы рассказывать. И хотя редко видимся в последнее время, мы все равно друзья по гроб жизни и храним память о самых замечательных днях в истории исследований космического пространства.

Я благодарен и астронавтам-дублерам не только за их поддержку и энтузиазм, но и за их роль сдержек и противовесов в нашем стремлении достигнуть поставленные цели: Пита Конрада и Дика Гордона на «Джемини-8», Пита, Дика и Эла Бина на «Аполлоне-9» и Дика, Вэнса Бранда и Джека Шмитта на «Аполлоне-15». Отдельно следует упомянуть специалистов Центра пилотируемых полетов и всех его подразделений поддержки и планирования. В особенности мы благодарны руководителям полетов, которые направляли нас и делали все возможное, чтобы любым способом помочь нам с Земли. Это Джон Ходж и Джин Кранц в полете «Джемини-8»; Джин Кранц, Джерри Гриффин и Пит Франк во время «Аполлона-9»; и в особенности Джерри Гриффин, Милт Уиндлер, Гленн Ланни и Джин Кранц в экспедиции «Аполлона-15». Мы ежеминутно и полностью полагались на вас, и вы всегда были на месте – большое вам за это спасибо. В полетах очень важны кэпкомы, и мы признательны им за постоянную бдительность и спокойствие в переговорах, особенно Джиму Ловеллу, Джиму Фуччи и Киту Канделу на «Джемини-8», команде для полета «Аполлона-9» и сильному коллективу, который поддерживал полет «Аполлона-15»: Джо Аллену, Эду Митчеллу, Карлу Хенайзу, Бобу Паркеру и Гордону Фуллертону. Спасибо и Джиму Ловеллу за то, что он взял под свое крыло «научный штаб» в экспедиции «Аполлона-15». Джим, ты блестяще координировал ученых и оперативные службы. А моего дорогого друга Чарли Бассетта, погибшего незадолго до того, как ему отправиться в полет на «Джемини-9», мы все должны помнить как человека незаурядного ума, который много сделал для успеха программы и многих вдохновил на свершения.

Много других работников NASA и фирм-подрядчиков заслуживают, чтобы их особо отметить и поблагодарить. Успех программы «Аполлон» стал возможен лишь благодаря упорному и целеустремленному труду более чем четырехсот тысяч человек. В советской лунной программе участвовало столько же. Мы хотели бы сказать им спасибо каждому в отдельности и всем вместе. Алексей и я просто венчали собой эти неимоверные человеческие пирамиды и держали флаги, олицетворявшие собой всех остальных.

Многие в NASA внесли ценнейший вклад в успех моих космических полетов, и я с благодарностью вспоминаю их самих и их важные решения, особенно великолепной плеяды руководителей NASA, с кем часто лично встречался. Это Джордж Лоу, Рокко Петроне, Боб Гилрут, Крис Крафт, Сиг Сьоберг, Джим Макдивитт, Джо Ши, Дик Слейтон, Билл Тиндолл, Клифф Дункан, Пол Доннелли, Джим Харрингтон, Чет Ли, Ли Шерер, Билл Берген, Дейл Майерс, Джо Каззополли, Джо Гейвин, Том Келли, Дейви Хоуг, Джим Невинс и начальник команды поддержки нашей экспедиции «Аполлон-15» Джим Смотерман. Вы взяли на себя бремя руководства и принятия верных решений. Пожалуйста, примите мою благодарность, огромное уважение и почтение. Были и другие, чья помощь в те годы стала неоценимой поддержкой, в том числе Ди О’Хара, медсестра летных экипажей при NASA, Фил Смит из Фонда национальной науки, наш бессменный гид в памятном десятидневном визите в Антарктиду – спасибо вам. Ценю личный вклад каждого и коллективный вклад всех вас в наши многочисленные общие успехи.

Среди «соперников» по лунной гонке особо хочу поблагодарить Павла Беляева (командира Алексея в полете на «Восходе-2») и Валерия Кубасова (бортинженера экипажа в полете ЭПАС). Кроме них я встречал и других космонавтов – наши встречи разожгли во мне любопытство и интерес к советской космонавтике. Особенно запомнились мне Павел Беляев и Константин Феоктистов, а еще Владимир Шаталов и Алексей Елисеев, приезжавшие на Парижские авиашоу соответственно в 1967 и 1969 годах. Глубоко уважаю и профессора Константина Бушуева, который стал моим визави по проекту ЭПАС во время моего визита в Москву в 1973 году, – мне искренне понравились проявленные им настойчивость и терпение.

По завершении программы «Аполлон» для меня наступило непростое время, но многие помогли мне с карьерой и поиском работы, указывая верные пути. Говоря о них, хочу поблагодарить Гленна Ланни, включившего меня в руководящий состав проекта «Союз – Аполлон», Ли Шерера за предоставление мне высшего поста в Летно-исследовательском центре имени Драйдена и Эла Прейсса, моего первого бизнес-партнера, который помог мне начать дело с нуля.

Я познакомился с совершенно новым для меня миром производства кино, и признателен тем, кто позволил мне получить такой невероятный опыт: Тому Хэнксу, Рону Ховарду, Брайану Грейзеру, Тони Тоу, Грэму Йосте, Дэвиду Карсону, Бретту Каллену, Терри Одеме и особенно Эми Маккензи, на которой все и держалось. И еще раз спасибо Джиму Ловеллу за то, что познакомил меня с Роном Ховардом для участия в создании фильма об «Аполлоне-13». Спасибо вам всем, что наполнили мою жизнь после возвращения с Луны смыслом.

Эта книга окончательно оформилась благодаря непрестанным усилиям наших редакторов: Аманды Харрис, Кассандры Кемпбелл, Эдвины Барстоу и Хелен Симпсон; без них мы бы все еще копались в черновиках и набросках – спасибо вам.

И в конце я говорю спасибо Джону Фитцджеральду Кеннеди, Вернеру фон Брауну и Сергею Павловичу Королёву. Президент Кеннеди взял от имени Соединенных Штатов обязательство «высадить человека на Луну и благополучно возвратить его на Землю» и таким образом создал сцену, на которой развернулось наше захватывающее приключение. Вернер фон Браун и его команда спроектировали и создали самые могучие ракеты-носители в истории, и это невероятный подвиг, в особенности с учетом того, что все их расчеты оправдались и полетам неизменно сопутствовал успех. А Сергей Королёв, Главный Конструктор, стал идейным вдохновителем и организатором советской программы освоения космоса. Он истинный гений, всегда шедший на шаг впереди нас в гонке к Луне.

Многие другие внесли вклад в успех дела, и именно вы, джентльмены, стали движущей силой и потрясателями основ, за что мы, участники тех событий, невыразимо, бесконечно вам благодарны. Пусть история всегда помнит о вас и окружает ореолом почета и славы.

Дэвид Скотт

Лондон,

февраль 2004 года

* * *

Примечания

1

National Aeronautics and Space Administration, далее в тексте – NASA.

2

Flight Director Attitude Indicator (FDAI) – прибор в американских пилотируемых кораблях, своеобразный аналог авиагоризонта, демонстрирующий положение корабля и угловую скорость его вращения относительно инерциальной системы отсчета, привязанной к траектории движения аппарата (не зависящий от наличия поверхности Земли или другого планетарного тела вблизи). Неофициальное название «восьмерка» дали прибору астронавты за его внешнюю схожесть с восьмым шаром в американском бильярде и за важную, центральную «игровую роль» прибора в ручном пилотировании, тоже имеющую аналогию с бильярдом. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

3

В описанный период город Луганск относился к Екатеринославской губернии Российской империи.

4

Рабоче-крестьянская Красная армия.

5

Художественный фильм 1939 года режиссера Михаила Калатозова по мотивам рассказов Георгия Кубанского.

6

Художественный фильм 1939 года режиссера Эдуарда Пенцлина с Марком Бернесом в главной роли.

7

Художественный фильм 1930 года режиссера Говарда Хьюза.

8

Художественный фильм 1938 года режиссера Эдмунда Гулдинга, ремейк более раннего фильма 1930 года режиссера Говарда Хоукса «Утренний патруль». В фильме участвовали звезды экрана того времени Эррол Флинн и Бэзил Рэтбоун.

9

Президент США Франклин Рузвельт с 1933 по 1944 год неоднократно обращался к нации по радио, высказывая свое мнение по вопросам экономики, политики, хода военных действий. Такие обращения снискали большую популярность и получили название «беседы у камина».

10

Выдержки из текста радиообращения В. М. Молотова к советскому народу 22 июня 1941 года: «Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более 200 человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории. […] Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наши доблестные армия и флот и смелые соколы Советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар агрессору» (Известия. 1941. № 147 (7523). 24 июня).

11

Генерал-майор Джон М. Скофилд, (1831–1906), участник Гражданской войны в США, позже Главнокомандующий Армией США. Знаменит высказыванием, сводящимся к тому, что в армии «свободной страны» офицеры должны устанавливать дисциплину, уважительно относясь к младшим по званию.

12

Государственная награда США, вручаемая, как правило, каждому военнослужащему, раненому или убитому (посмертно) в результате действий противника.

13

В оригинале – Chick.

14

© Перевод. Точка Лагранжа, 2014

15

Кожаные гетры для защиты ног при езде на лошади.

16

«Звезды и полосы», ежедневная газета Министерства обороны США, издается с 1861 года.

17

Vanguard, трехступенчатая ракета-носитель с максимальной полезной нагрузкой при выводе на низкую околоземную орбиту 23 кг, разработанная в 1956 году фирмой Glenn L. Martin Company по заказу ВМФ США. Совершила до 1959 года восемь неудачных запусков и три успешных. С ее помощью на орбиту 17 марта 1958 года в итоге отправился искусственный спутник Земли «Авангард-1» (также в оригинале именующийся Vanguard).

18

В Научно-исследовательском авиационном госпитале (НИАГ).

19

В оригинале – Slick Chicks.

20

Air Defense Identification Zone, ADIZ.

21

Обычным асом в большинстве ВВС мира считается летчик, сбивший пять самолетов противника.

22

Frederick C. Blesse. No Guts, No Glory.

23

На высоте около 1 500 м в условиях так называемой стандартной атмосферы.

24

В составе Малькольма Карпентера, Лероя Гордона Купера, Джона Гленна, Вирджила Гриссома, Уолтера Ширры, Алана Шепарда и Дональда Слейтона.

25

Radio-Keith-Orpheum Pictures, американская кинокомпания, фактически существовавшая с 1928 по 1957 год.

26

Американская национальная выставка «Промышленная продукция США» в парке «Сокольники».

27

Thomas Wolfe. The Right Stuff.

28

Название пустыни на западе США.

29

Massachusetts Institute of Technology, MIT.

30

Около 161 км. Есть различные подходы к определению условной границы космического пространства. Например, по версии Международной авиационной федерации, эта высота равна 100 км (линия Кармана), по версии NASA – 122 км. ВВС США считают астронавтами летчиков, пересекших 50-мильную (80 км) отметку высоты на любых летательных аппаратах.

31

Соответственно, Регор (Regor) – Гамма Парусов, традиционное название Сухаил аль Мулиф; Нави (Navi) – Гамма Кассиопеи; Днокес (Dnoces) – Йота Большой Медведицы (традиционное название – Талита Северная).

32

Речь, по всей видимости, о занятиях С. П. Королёва спортивным планеризмом в 1924–1931 годах, когда он строил и испытывал в полете различные планеры.

33

Согласно документам Госкомиссии по расследованию катастрофы, погибло при взрыве и умерло от ран в общей сложности 78 человек. В книге «Ракеты и люди» Б. Е. Чертока (Т. 2: Фили – Подлипки – Тюратам. М.: Машиностроение, 1999. С. 405–406) приводится иное количество погибших: 84 военнослужащих и 42 гражданских специалиста, всего 126 человек.

34

Происшествие с Бондаренко произошло на территории НИИ-7 ВВС (Института авиационной и космической медицины) в Москве.

35

После имеющейся здесь в виду катастрофы с пожаром «Аполлона-1» были приняты меры по поддержанию пониженного общего давления атмосферы в обитаемом объеме кораблей и ограничению парциального давления кислорода до безопасного уровня. При старте корабля на ракете-носителе кабина первоначально заполнялась воздухом при нормальном давлении, в полете же атмосфера заменялась на кислородную низкого давления.

36

За исключением «Спутника-2» (стартовал 3 ноября 1957 года), перечисленные аппараты были прототипами пилотируемого корабля, ставшего известным как «Восток». Они носили серийные индексы 1К и 3К и именовались в сообщениях ТАСС соответственно «Спутник-5» – Второй космический корабль-спутник (1К № 2; полет с 19 по 20 августа 1960 года), «Спутник-9» – Четвертый космический корабль-спутник (3КА № 1; полет 9 марта 1961 года), «Спутник-10» – Пятый космический корабль-спутник (3КА № 2; полет 25 марта 1961 года).

37

По воспоминаниям В. И. Яздовского и А. Д. Серяпина, похожий на описанный здесь случай был вовсе не в 1958 году при запуске «Спутника-9», а гораздо раньше, 3 сентября 1951 года, при эксперименте с запуском собак на высотной ракете Р-1В. В полет должны были отправиться собаки Непутевый и Рожок, но Рожок сбежал перед пуском, и тогда его заменили случайно найденным щенком, которому в рапорте об эксперименте присвоили кличку ЗИБ, что расшифровывалось как «Запасной исчезнувшего бобика», или, в варианте Королёва для доклада комиссии, «Запасной исследователь без подготовки».

38

Скорее всего, исходная точка этой истории лежит в неудачном запуске к Венере 4 февраля 1961 года автоматической межпланетной станции «1ВА № 1», которая из-за аварии разгонной ступени осталась на околоземной орбите и вела оттуда радиопередачи (в сообщении ТАСС объявлялось о запуске «Тяжелого спутника № 1»). Эти сигналы поймали итальянские радиолюбители, которые раздули псевдосенсацию о якобы погибшем на орбите советском космонавте.

39

Суборбитальным, как правило, называется полет за пределы земной атмосферы с возвращением объекта на Землю без совершения витка по замкнутой орбите вокруг Земли. Алан (Эл) Шепард совершил первый американский космический полет 5 мая 1961 года на космическом корабле «Меркьюри-Редстоун-3», поднявшись на высоту 186,5 км и приводнившись через 15 минут 28 секунд после старта.

40

См.: Железняков А. Секреты американской космонавтики. М.: Эксмо, 2012.

41

Провальная операция ЦРУ в апреле 1961 года – попытка высадки боевиков на побережье Кубы, чтобы свергнуть правительство Фиделя Кастро.

42

На самом деле упомянутое испытание состоялось на ядерном полигоне на архипелаге Новая Земля, относящемся к европейской части СССР.

43

Исторически инициатором данного кризиса выступили США, в 1961 году разместив на территории Турции несколько десятков баллистических ракет средней дальности PGM-19 с ядерными зарядами, способных внезапно атаковать много важнейших целей на территории СССР, включая Москву. Советское руководство пошло на ответный шаг, чтобы достигнуть стратегического паритета.

44

Константин Петрович Феоктистов не состоял в первом отряде космонавтов. Совершил полет в 1964 году на первом многоместном космическом корабле «Восход» в качестве гражданского специалиста-инженера. Формально зачислен в отряд космонавтов в 1968 году.

45

См. сноску № 30 о различных вариантах условной границы космоса; 50 миль равны 80 км.

46

National Advisory Committee for Aeronautics, NACA.

47

По материалу веб-сайта http://www.mrwhole.narod.ru/President_Kennedy_Speech.html, перевод Виктора Славутинского.

48

Проектировавшаяся под эгидой ВВС США и предназначенная для стратегической и оперативной разведки пилотируемая орбитальная станция Manned Orbital Laboratory, MOL.

49

Первые буквы каждого слова соответствуют первым буквам названия созвездий: Овен, Телец, Близнецы, Рак, Лев, Дева, Весы, Скорпион, Стрелец, Козерог, Водолей, Рыбы. Фраза в оригинале: All Tall Girls Can Lead Virtuous Lives, Short Sisters Casually Accept Propositions (соответственно, латинские названия созвездий, принятые в английском языке, по порядку: Aries, Taurus, Gemini, Cancer, Leo, Virgo, Libra, Scorpio, Sagittarius, Capricorn, Aquarius, Pisces).

50

См. примечание № 33 о Неделинской катастрофе.

51

Изначально дублирующий экипаж «Восхода-2» сформировали в составе командира Виктора Горбатко и пилота Евгения Хрунова. Перед вращением на центрифуге 22 декабря 1964 года при регистрации фоновых электрофизических показателей у Горбатко выявились изменения в электрокардиограмме сердца, свидетельствующие о некотором снижении функциональной деятельности сердца. В связи с этим 5 января 1965 года Виктора Васильевича временно отстранили от подготовки к полету (и вывели из экипажа) и направили для обследования в Центральный военный научно-исследовательский авиационный госпиталь. После удаления гланд претензии медиков к нему были сняты, и он вновь получил допуск к спецтренировкам. Тем временем его должность в дублирующем экипаже занял Дмитрий Заикин, оставшийся командиром дублеров на время полета. Хрунов при этом готовился дублировать и командира, и пилота.

52

Официально обозначенный как «Космос-57». Стартовал 22 февраля 1965 года.

53

ВКД – внекорабельная деятельность. Так в практике космической отрасли принято называть выходы космонавтов в герметичных скафандрах в открытый космос за пределы космического корабля. Термин относится и к историческим эпизодам работы астронавтов США на поверхности Луны.

54

Астронавт или другой специалист, который поддерживает голосовую связь с летным экипажем.

55

В оригинале – a bogey.

56

Англ. Gemini, что совпадает с названием проекта «Джемини».

57

Flight – обращение к руководителю полета.

58

См. комментарий в прологе.

59

Английское имя Джейкоб восходит к библейскому Иакову, и здесь каламбур заключается в намеке на ветхозаветную Лестницу Иакова, которая соединяет землю с небесами и привиделась древнему пророку в ниспосланном Господом сне.

60

Как рассказывала сама Джанет Армстронг в интервью Дж. Хансену для биографии Нила Армстронга «Первый человек» (М.: Бомбора, 2019), фотокорреспондент просто подловил ее, когда она пыталась, зажмурившись, прислушаться к искаженной помехами радиопередаче из лежавшего на телевизоре специального транслятора, который предоставило агентство, чтобы передавать информацию по своему каналу.

61

В американской культуре выражение «купить лимон» означает приобрести негодную вещь, испытать разочарование.

62

В оригинале – Saturn-IB.

63

Имена соответственно собаки и мальчика из популярного комикса Peanuts («Мелочь пузатая»), который выходил в американских журналах с 1950 года, а в 1965 году экранизирован как мультсериал.

64

По суммарной максимальной тяге двигателей первой ступени у Земли – 4 500 т в базовом варианте.

65

Lunar Landing Training Vehicle, LLTV.

66

Endeavour (англ.) – устремление.

67

Extravehicular Mobility Unit, EMU.

68

Такую траекторию, завершающую полет ракетной ступени столкновением с Луной, ЦУП сформировал намеренно: сейсмическое эхо удара от столкновения регистрировалось установленными предыдущими экспедициями на поверхности Луны сейсмографами. Этот эксперимент позволял изучить внутреннее строение лунного шара.

69

– Добрый день. Как у вас дела? (Нем.)

70

– Доброе утро, сэр. Все хорошо. (Нем.)

71

Псалтирь, Псалом 120.

72

В 1966 году зачислен в отряд астронавтов NASA после пятого набора кандидатов. Погиб в 1967 году в результате автокатастрофы недалеко от Хьюстона.

73

До начала карьеры астронавта служил летчиком Корпуса Морской пехоты США. В 1963 году зачислен в отряд астронавтов NASA в третьем наборе. Погиб во время тренировочного полета на самолете T-38 в 1967 году.

74

Перевод Василия Бетаки.

75

Точнее, на 182-й секунде полета произошло аварийное отключение двигателя второй ступени и разрушение ракеты.

76

Дэвид Скотт утверждает, что никогда не являлся владельцем книги «Майн кампф». Возможно, Алексей вспоминает, что видел у него в гостях книгу «Восхождение и падение Третьего рейха» автора Уильяма Ширера. На суперобложке и корешке этой книги нарисована свастика, и, видимо, именно ее заметил тогда Алексей. Изображение свастики в те годы заставляло советского человека вздрагивать, а книгу Ширера не разрешалось ввозить в СССР или публиковать там. – Прим. авт.

77

Хотя именно сидячих мест в лунных модулях космических кораблей «Аполлон» не было: астронавты работали стоя, зафиксированные на месте ремнями. Поэтому именно здесь «сиденье» – понятие условное, скорее, традиционное для авиации.

78

Наиболее известный как ударник рок-группы The Beatles.

79

В оригинале – Slim.

Content

Алексей Архипович Леонов, Дэвид Скотт
Две стороны Луны
Космическая гонка времен холодной войны

Предисловие

Введение

Пролог

Глава 1 Заболевшие небом 1932–1956

Глава 2 Солдаты холодной войны 1956–1961

Глава 3 Красная звезда, белая звезда 1961–1965

Глава 4 Попутный солнечный ветер 1965

Глава 5 Смерть гения 1965–1966

Глава 6 Бешеный волчок 1966

Глава 7 Темная сторона Луны 1966–1967

Глава 8 А вы видели Бога? 1968–1969

Глава 9 Орел и медведь 1969–1971

Глава 10 По стопам капитана Кука 1971

Глава 11 Сибирский ковбой 1972–1973

Глава 12 Гладко, как облупленное яйцо 1973–1975

Эпилог 1975–2003

Благодарности

Примечания