Даниэль Лори

Темное искушение

Моей матери – самой сильной женщине из всех, кого я знаю

Danielle Lori

The Darkest Temptation

Печатается с разрешения литературного агентства Danielle Lori LLC

All rights reserved.

No part of this book may be reproduced or transmitted in any form without written consent of the author, except by a reviewer who may quote brief passages for review purposes only. This is a work of fiction. Names, characters, places, and incidents ore used fictitiously and are a product of the author’s imagination.

Copyright © Danielle Lori, 2019

© Болдырева Н., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Плейлист

Cry Like Me – Frances

Creep – Radiohead

Slow Dance – AJ Mitchell

Trampoline – SHAED

Liar – Camila Cabello

Cold Little Heart – Michael Kiwanuka

I See Red – Everybody Loves — an Outlaw

Señorita – Shawn Mendes — and Camila Cabello

Girl – Maren Morris

Someone You Loved – Lewis Capaldi

La Land – Bryce Vine

Dance Monkey – Tones and I

Часть I

Дьявол всегда был и остается джентльменом.

– Диана ЛаВей —

Глава первая

fernweh (сущ.) – тяга к дальним странствиям

Мила

Задыхаясь от бега, я сбросила туфли на траву и, не останавливаясь, босиком шла по нашей ухоженной лужайке, пока не выбралась на каменистую набережную и не почувствовала, как прохладные волны ласкают пальцы ног и подол вечернего платья. Я тяжело дышала, пот блестел на коже под полной луной. Легкий ветерок трепал мои длинные волосы, шелестел пальмовыми листьями и короткими кружевными рукавами платья, но этот рай стеснял меня так же сильно, как поясок «Диор» на талии.

Девятикилометровой пробежки оказалось недостаточно, чтобы избавиться от жгучего чувства, разгорающегося внутри, хотя море, как всегда, сдерживало меня. У меня чесались руки стянуть жемчуг с шеи, разорвать в клочья платье, как это сделали сестры Золушки, но это разрушило бы образ, который я поддерживала так долго, что уже не знала точно, что скрывается за ним. В итоге вместо этого я впилась ногтями с французским маникюром в ладони.

Должно быть нечто большее, чем это. Большее, чем мир за воротами Причалов. Но желание чего-то иного, нежели жизнь в роскоши, раздуло искры вины у меня внутри. Глядя на залив Бискейн, широкую, бескрайнюю тропу, ведущую к безбрежному океану, я чувствовала себя такой же полудрейфующей-полунеподвижной, как буй, что покачивался на воде. Единственная разница заключалась в том, что я плыла по течению в море ожиданий.

Я закрыла глаза и мысленно произнесла: «Je vais bien. Tu vas bien. Nous allons bien. Я в порядке. Ты в порядке. Мы в порядке».

Мне позволили побыть одной всего несколько секунд, прежде чем моей спины коснулся Иван. Он встал так, чтобы рукав его пиджака касался моей обнаженной руки.

– Ты не можешь убежать вот так, Мила. – Русский акцент и напряжение сделали его голос грубее.

Мне стало весело, когда я представила мрачного Ивана, преследующего меня по улицам Майами в деловом костюме, но веселье исчезло вместе со следующей волной, омывшей камни.

– Если будешь преследовать меня как маньяк, это кончится тем, что я в тебя влюблюсь, – сухо ответила я.

Он бросил на меня взгляд.

– Ты знаешь, что это моя работа.

Много лет назад папа привез Ивана из одной деловой поездки в Москву. Тринадцатилетняя я считала его, парня на восемь лет старше, самым красивым мальчиком, которого когда-либо видела. Я влюбилась в его акцент и плохое знание английского и унижалась, таскаясь за ним по нашему просторному дому в испанском колониальном стиле.

А теперь он преследует меня.

Одна рука в кармане брюк, другая протягивает маленькую бархатную коробочку.

– От твоего папы.

Я долго смотрела на коробку, прежде чем взять и открыть ее. Голубые серьги в форме сердца. Папа всегда говорил, что сердце у меня нараспашку. Камни были фальшивыми. Он знал, что я никогда не надену настоящие после того как увидела в подростковом возрасте фильм «Кровавый алмаз».

Это был не первый раз, когда он откупался подарками после того, как пропускал важное для меня событие. Вот только теперь я не могла больше отгонять это зарождающееся подозрение.

– Надеюсь, обошлось без растяжений, – говорю я.

Иван бросил на меня вопросительный взгляд.

– Тяжелая работа – рыться в папином ящике с подарками.

Вздохнув, он провел пальцами по светлым волосам.

– Он заботится о тебе, Мила.

– Да уж, в последнее время он демонстрирует это весьма интересным образом.

– Он очень занят, – заметил Иван. – Ты это знаешь.

Я издала неопределенный звук. Мой папа, должно быть, занят сильнее, чем президент, раз не появлялся последние три месяца. Он пропустил два последних праздника, а теперь – мое двадцатилетие.

Каждый год мы обязательно отмечали мой день рождения за одним и тем же столом в одном и том же пятизвездочном ресторане. Папа заказывал стейк. Я улыбалась Энрике, владельцу и шеф-повару, который лично принимал наши заказы с самого моего детства, и меняла папин заказ на что-нибудь более полезное для сердца. Папа должен следить за холестерином. Я бы волновалась, он бы спорил. Но все равно бы сдался.

Сегодня я два часа просидела там с Иваном и своим безупречным отражением в фарфоровой тарелке. То есть до тех пор, пока торжество по поводу чьей-то годовщины за соседним столом не распространилось на все помещение, разбив мою решимость золотым конфетти. Иван болтал с официанткой в баре, когда я сбежала из ресторана и пробежала девять километров до дома.

– Он никогда не отсутствовал так долго, Иван. – Мой голос стих прежде, чем я сказала: «Что-то не так».

Как обычно, с его губ начали слетать одни и те же общие фразы: «так сильно занят», «важная деловая встреча», «бла-бла-бла». Я игнорировала его, наблюдая за одинокой чайкой, парящей над водой. Я завидовала ее крыльям и смелости выпрыгнуть из гнезда, еще не зная, что ты можешь летать. И вот я здесь, заточенная за золотыми воротами от «Диор» со страстным желанием получить папино одобрение.

Я не осознавала, что развернулась и пошла прочь, пока Иван не схватил меня за руку.

– Ты куда?

«Домой», было готово сорваться с уст, но прозвучало нечто совершенно иное, нечто, что потрясло даже меня:

– В Москву.

Действительно ли хладнокровный и собранный Иван Волков побледнел при одном лишь упоминании, или это было плодом моего разыгравшегося воображения? Он отпустил мою руку, его спокойствие приморозило меня к мокрому камню.

– В Москву, – медленно повторил он, будто ослышался.

Я вскинула бровь.

– Столицу России? Место, где я родилась? Там, где…

– Замолчи, – сказал он по-русски. – Зачем тебе в Москву?

– Папа теперь там практически живет. Ты же знаешь, он не следит за холестерином. Что, если он болен и не хочет, чтобы я знала?

– Клянусь, он не болен.

Увидев искренность в его глазах, я поверила ему. Это знание сняло часть груза с моих плеч, но добавило новый.

– А вдруг у него какие-то проблемы? – Я встречалась с некоторыми деловыми партнерами папы, и ни один из них не выглядел приятным.

– Чем ты можешь помочь ему, оказавшись там?

– Позвоню в полицию.

Иван не выглядел убежденным. Пристально посмотрев на меня несколько секунд, он перевел взгляд на залив и вздохнул. В этом вздохе звучала напряженная нотка, словно мысль о том, что я пойду в российскую полицию, одновременно и позабавила, и встревожила его.

Его взгляд вернулся ко мне. Казалось, он не заметил прилива, который промочил его итальянские туфли.

– Ты не знаешь, как там все устроено.

Мои пальцы крепче сжали коробку. Это было правдой только потому, что мне не давали ни капли свободы, но я промолчала.

– Осторожней, Иван, а то лопнешь от всей своей уверенности во мне.

Выражение его лица скорее свидетельствовало об обратном.

– На дворе январь.

– И что?

– Когда в прошлом году мы были в Аспене, ты жаловалась на холод. На улице было минус четыре.

– В минус четыре не холодно только эскимосам, – убежденно ответила я. – Как бы там ни было, я не настолько нежная. Не критически низкие температуры я переживу. – Это был наихудший момент для того, чтобы поднялся сильный ветер и подул холодный фронт с Атлантики. Я подавила дрожь… хотя, конечно же, Иван заметил.

Он снял свой пиджак, накинул его мне на плечи и заправил за ухо прядь моих светлых волос.

– Тебе двадцать. Тебе больше не нужно, чтобы папа держал тебя за руку.

Его слова задели, но я не считала, что прошу многого. Я просто не хотела сидеть у рождественской елки с ним и нашим поваром Борей, ведь им платили за то, чтобы быть со мной. Я не хотела чувствовать себя балериной из музыкальной шкатулки на моем комоде, кружиться в изнуряющем бесконечном пируэте, лишь бы угодить тому, кто бросил меня.

Отчасти дело было даже не во всем этом.

– Как насчет твоего завтрашнего свидания?

– Я не хочу идти, – сказала я, отводя взгляд к заливу.

– Почему?

Я молчала, пытаясь придумать разумный ответ. Иван решит, что я чокнулась, если скажу ему правду.

– Картер нравится твоему папе.

– Может, тогда им стоит встречаться.

– Мила, – строго сказал он.

Годами папа намекал, что был бы счастлив, если бы Картер стал его зятем. Уверена, что это только потому, что отец Картера являлся его деловым партнером и знаменитым адвокатом. Как всегда, я уступила папиной настойчивости, и вот уже шесть месяцев тянулись наши с Картером традиционные отношения.

– Завтра он задаст тот самый вопрос, да? – бесстрастно спросила я.

Нелепый вопрос, учитывая, что мы даже не были друг другу верны. Достаточно было заглянуть в TMZ, чтобы узнать, с кем спал двадцатипятилетний плейбой Картер Кингстон. Но он пригласил меня в «Гранд», ресторан, известный предложениями руки и сердца. Скорее всего, его отец подтолкнул его к этой архаичной идее, так же как меня подталкивал мой.

Иван ничего не ответил, но его глаза сказали мне все, что я хотела знать.

Я кивнула, хотя мысль о том, чтобы сказать «да», о том, что я заставлю это слово слететь с моих губ, запирала меня в стеклянной коробке, где медленно заканчивался кислород, и я билась о стены, задыхаясь, кашляя и умоляя о воздухе.

Я подавила это чувство.

– Картер никуда не денется, когда я вернусь.

Иван молчал минуту, прежде чем выложить свой главный козырь.

– Ты знаешь, что твой папа это не одобрит.

Я прикусила губу. Раньше, когда я просила папу сопровождать его в одной из деловых поездок, он отказывался. Но даже в детстве я замечала в его глазах нечто, искру, говорившую «нет» громче, чем если бы он выкрикнул это слово. Мне никогда, никогда не разрешалось даже упоминать Россию, это было совершенно ясно.

– Я знаю, но его здесь нет, ведь так?

– Ты не поедешь.

Я вытаращилась на него.

Иван мог иногда ворчать, но никогда не указывал мне, что я могу, а чего не могу делать. Ответы всегда были: «Да, Мила», «Конечно, Мила», «Как пожелаешь, Мила». Ребячество. Это был одурманенный, опоясанный мечом Уэстли моих мечтаний [1]. То есть он никогда не говорил: «Нет, Мила». Ручаюсь, если бы я захотела ограбить банк, он без вопросов стал бы моим напарником. Естественно, потом он бы рассказал все моему папе, но все же надел бы балаклаву вместе со мной.

Подозрение, которое я подавляла с таким трудом, лопнуло, как воздушный шарик, схватив и сжав мое сердце. Что скрывает в России мой папа?

Другую семью?

Единственная мыслимая причина, по которой он мог скрывать от меня нечто таким образом, заключалась в том, что он не хотел, чтобы я присутствовала в их жизни. А следовательно, и в его – тоже.

«Je ne pleurerai pas. Tu ne pleureras pas. Nous ne pleurerons pas. Я не буду плакать. Ты не будешь плакать. Мы не будем плакать».

Спряжения подвели меня, и единственная досадная слеза скатилась по щеке. Иван приподнял мой подбородок, и мягкое прикосновение его большого пальца окутало меня теплом и удовлетворением. Что-то еще заполнило пространство между нами. Притяжение. Влечение. Электрический разряд. Иногда, когда мне особенно не хватало воздуха, искрило сильнее, чем в прочие дни.

Никто из нас никогда не поддавался этому.

Моим оправданием была гадалка, к которой я ходила, когда мне было четырнадцать. В этот весьма готичный период я спросила ее, каково мое предназначение. Она нахмурилась, сидя перед хрустальным шаром, а затем сказала, что я найду мужчину, предназначенного мне, и от него у меня перехватит дух. Это был размытый ответ, который она, вероятно, давала каждой, но я никогда о нем не забывала.

Рядом с Иваном дух у меня не перехватывало.

Как и рядом с Картером, несмотря на то что я от скуки экспериментировала с ним.

Не говоря уже о том, что он был невероятно настырным.

Мое время истекало, словно последние песчинки в песочных часах. И все же я ждала. Большего. Из-за какой-то глупой идеи, которую мадам Ричи вложила мне в голову.

Это было моим оправданием.

Теперь мне стало интересно, какое оправдание было у Ивана.

Я прижалась к большому пальцу, пробегавшему по моей щеке, и подняла на парня нежный взгляд.

– Почему ты никогда не целовал меня?

– Я не самоубийца, – невозмутимо ответил он.

Уголки моих губ приподнялись. Я никогда не слышала, чтобы мой папа повышал голос, и определенно он не повышал его на Ивана, который был ему практически как сын.

– А если серьезно?

Он мрачно взглянул на меня и опустил руку.

– Больше никаких разговоров о Москве, ладно?

Вздохнув, я кивнула.

Затем проследила, как он идет по лужайке к дому. Мерное покачивание и простор вод Атлантики вселяли тоску и чувство отстраненности от остального мира.

Телефон завибрировал в кармане платья, возникло искушение проигнорировать сигнал, но я все же потянулась за ним.

«Папа: С днем рождения, ангел. Прости, что не приехал. Дела, как обычно. Отпразднуем, когда вернусь домой».

В этот момент пришло еще одно сообщение.

«Папа: Повеселись завтра. Картер тебе подходит».

Я положила телефон обратно в карман и сменила серьги на голубые синтетические бриллианты. Представила, как они сияют, словно «Сердце океана», пока море утаскивает меня на дно, навсегда избавляя от судорожных вздохов, жемчужных ожерелий и одиночества океана.

Это убедило меня. Завтра я буду в России.

Глава вторая

resfeber (сущ.) – беспокойный стук сердца перед началом путешествия

Мила

Я утопала в куче одежды, богемной и светской.

Первую я чувствовала себя обязанной купить, но никогда не носила. Папа, казалось, безмолвно не одобрял все желтое и нонконформистское, а я всерьез относилась к символу пацифика.

Очевидно, вплоть до текущего момента, когда начала упаковывать в старую спортивную сумку чирлидера вещи цветом ярче, чем солнце.

Я еще не вырвалась на свободу из Причалов, так что оделась соответствующе: свободная блузка, узкие брюки в клетку и белые ботильоны. Поймав свое отражение в зеркале, я увидела более высокую и менее розовую версию Элли Вудс из «Блондинки в законе», смотрящую на меня.

На пути к двери я остановилась расстегнуть жемчужное ожерелье и положить его в шкатулку с драгоценностями. Завела балерину, заставив ее сделать один пируэт, а затем спустилась на цыпочках по лестнице в три часа ночи.

Проходя мимо двери в спальню Ивана, я замерла, услышав из-за нее женский стон. Иван не был Дон Жуаном, но и монахом тоже не являлся. Иногда, когда папа был в отъезде, я спускалась к завтраку, чтобы обнаружить на кухне полуобнаженную женщину. Это никогда меня особо не трогало, моя детская влюбленность давно угасла, но сейчас в груди зажегся огонек неприятия.

Он даже не целовал меня раньше «под страхом смерти», а теперь матерится по-русски с какой-то случайной девицей? Хотя было то, что раздражало меня еще сильнее. Он настолько убежден, что я смирная как овечка, что даже не удосужился усилить бдительность после нашего разговора.

Мои нервы были на пределе, когда я отключала сигнализацию, ожидая, что Боря услышит тихое «бип» и выйдет на звук. Я вздохнула с облегчением, когда никто не появился, но это был лишь первый шаг к тому, чтобы выбраться отсюда. Я тихо закрыла входную дверь и прижалась к ней спиной, уставившись на датчик движения на потолке веранды. При активации включались ослепляющие огни, похожие на сонм ангелов, и раздавался пронзительный сигнал тревоги. Курьеры из служб доставки ненавидели нас.

Задержав дыхание и прижав сумку к груди, я ступила прямо под датчик, надеясь попасть в его слепую зону. Когда двор остался темным и тихим, меня прошиб холодный пот.

Опустившись на живот, я со своей сумкой неуклюже поползла к кустам, вспоминая путь, который нашла, когда была непослушным ребенком, играющим в Джеймса Бонда. Хотя тогда датчик представлялся мне лазером, который отрежет мне руку, если я его активирую. Теперь дыру в спине прожигало папино неодобрение, что, казалось, еще хуже.

Я вылезла по ту сторону кустов, встала, отряхнула брюки и побежала вниз по извилистой улице. Я сомневалась, что мое женское очарование позволит пройти ворота нашего частного района так, чтобы Карл, неряшливый пятничный ночной охранник, не предупредил отца или Ивана, так что я свернула к заднему двору, перекинула сумку через железный забор и перелезла через него.

Вытащив из сумки телефон, я зашла в «Блаблакар». Это было самое долгое трехминутное ожидание в моей жизни. Сердце стучало не в такт в ожидании Ивана, бегущего за мной с расстегнутыми штанами, или крайне неодобрительного звонка от папы. Но не случилось ни того, ни другого. Ни до того, как меня подобрал водитель, ни после того, как он высадил меня у аэропорта.

Неопределенность скручивала мои нервы в узел, пока я наблюдала суету на земле и оживление в воздухе. Казалось, все знают, куда они направляются, их глаза горели мечтами об отпуске и свободе. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Никогда раньше мне не приходилось нести свою сумку, не говоря уже о том, чтобы путешествовать в одиночку, но решимость подтолкнула меня к кассе.

К счастью, благодаря в последнюю минуту отмененному бронированию и тому, что доверявший мне папа недавно пополнил мой банковский счет ежемесячной солидной суммой, я получила последнее оставшееся в самолете место, оказавшись зажатой между двумя мальчиками, переругивавшимися по-русски и кидавшимися друг в друга арахисом. Я понятия не имела, где их мать, но была почти уверена, что это женщина с другой стороны прохода, притворяющаяся, будто их не существует.

Ночные огни Майами исчезли из виду, оранжевое свечение растворилось в темной бурной воде. Я бездумно прокрутила пару фильмов для семейного просмотра, приняв в расчет возраст своих соседей, хотя на их экранах все взрывалось с невероятной силой.

Через двенадцать часов мы приземлились в Москве.

Выйдя из самолета на холодный трап, я вздрогнула. Вдох. Выдох. Я видела облачка пара от дыхания. Никогда в жизни мне не было так холодно. Холод захватил мои легкие, забирая тепло ледяными пальцами. Если я хотела побывать на родине, стоило просто залезть в холодильник.

Когда я остановилась накинуть пальто, кто-то врезался мне в спину. Я обернулась, готовая извиниться, но маленькая старушка с чихуахуа в сетчатой ручной сумочке опередила меня.

– Прости меня, дорогая, – сказала она по-английски с британским акцентом, – я тебя не заметила.

– Нет, это вы меня извините. Это моя вина.

Она запахнула соболью шубу и склонила голову.

– Ты выглядишь очень знакомо. Мы не встречались раньше?

– Эм, не думаю.

– Хм… Я уверена, что видела тебя раньше. – Она задумчиво коснулась золотого ожерелья. Затем ее осенила какая-то мысль. Мысль, которая заставила ее опустить руку на грудь и оглядеть меня с ног до головы, будто какую-то проститутку.

С каждой секундой это становилось все более и более странным, но прежде чем я успела что-то сказать, кто-то проехал мимо в инвалидной коляске, и крошечная собачка в сумке старушки залаяла. Пока она пыталась успокоить маленького Руперта, я еще раз неловко извинилась и быстро вышла.

На тротуаре у аэропорта развернула листок блокнота, который нашла в ящике папиного стола. Чувствуя себя Нэнси Дрю, посредством «Гугл Переводчика» выяснила, что русские каракули – это адрес дома и список счетов, которые он много лет оплачивал. Я надеялась, что это не тупик, потому что мне больше некуда было идти, а я не готова была так быстро приползти обратно к Ивану. Я протянула бумажку таксисту, не имея ни малейшего представления о том, как прочитать буквы иностранного алфавита. Таксист мрачно глянул на меня в зеркало заднего вида, удерживая зрительный контакт достаточно долго, чтобы по спине у меня пробежали мурашки.

Он провез меня мимо оживленного промышленного района в более тихий, с мощеными улочками и старыми частными домами, где припарковался у обочины перед домом цвета лайма с белыми ставнями.

– Пятьсот рублей, – сказал он по-русски.

Я заплатила ему деньгами, которые разменяла в аэропорту.

Выйдя из машины, я подхватила свою спортивную сумку и затянула потуже пояс пальто. Оно идеально подходило для прощального тура чирлидеров в Аспене в прошлом году, но недостаточно хорошо защищало мою кожу от колючего русского воздуха.

Замерзшие железные ворота заскрипели, когда я толкнула их. Я прошла по потрескавшемуся тротуару, обходя заледеневшие и засыпанные снегом участки, и постучала в дверь.

Пожилая женщина с седеющими светлыми волосами, собранными в пучок, открыла мгновение спустя. Она вытирала руки о фартук, поднимая взгляд на меня, и, пока смотрела, румянец сходил с ее розовых щек. Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова прежде, чем она захлопнула дверь у меня перед носом.

Я закрыла рот и почувствовала, что она стоит по ту сторону двери, прислонив ухо к двери, в ожидании, когда я уйду.

Когда я постучала снова, раздался глухой удар, после которого она крикнула что-то по-русски, но слова прозвучали слишком приглушенно, чтобы я могла что-то разобрать. Дверь снова открылась, и на этот раз в проеме появился худощавый джентльмен в черном полупальто. Он качал головой и что-то бормотал жене, явно полагая, что она сошла с ума. Она пряталась за ним, сжимая руками фартук.

Когда он увидел меня, замер, словно увидел призрака. Я заставила себя улыбнуться, сказав по-русски:

– Здравствуйте.

Женщина убежала.

– Я дочь Алексея Михайлова… Мила, – быстро продолжила я, надеясь, что он хоть немного понимает по-английски, потому что потерпела поражение в попытке овладеть собственным наследием.

От желания учить русский я отказалась много лет назад, так как папа постоянно говорил, что это пустая трата времени, поэтому я научилась лишь тому, что слышала от Ивана и Бори. Это включало в себя самые простые фразы, названия овощей и ругательства.

Тень облегчения промелькнула на лице пожилого мужчины, а затем он издал неловкий смешок.

– Конечно, конечно. Вы нас здорово напугали. – Он отступил и жестом пригласил меня внутрь. – Входите.

Сунув замерзшие руки в карманы, я вошла в дом и повернулась осмотреть прихожую. Замерла, когда заметила, как мужчина высунул голову и посмотрел по сторонам, прежде чем закрыть дверь. Стану ли я очередной убитой иностранкой, чье тело покажут в русском выпуске новостей?

– Не к добру это, – пробормотал он, качая головой и ковыляя мимо меня. – Вера, кофе! Мы пьем растворимый, надеюсь, вы не возражаете.

– Конечно, нет.

Я ненавидела кофе, но выпила бы пять кружек, если бы получила взамен пару ответов.

– Проходи, садись, девочка.

Я поставила сумку на пол и села на выцветший диван с цветочным принтом, а мужчина сел в кресло напротив. Потрескивающее пламя в камине наполняло комнату столь нужным теплом, а все полки были завалены книгами и безделушками. Комната казалась захламленной, но уютной и обжитой.

Вера поставила две чашки кофе на деревянный столик между нами, взглянув на меня большими глазами, прежде чем исчезнуть из комнаты так быстро, будто за ней по пятам гнались адские гончие.

Я посмотрела ей вслед.

– Почему она боится меня?

Мужчина отмахнулся.

– Она суеверна.

– Не понимаю.

– Ты – копия Татьяны. Мы не знали, что у нее есть ребенок. Точнее, мы знали, но считали, что ты умерла вскоре после рождения. Проблемы с легкими, как сказал нам твой папа.

Я всегда знала, что моя мать умерла рано, но ее имя мне было известно лишь потому, что однажды, когда папа единственный раз в жизни напился, он сказал мне, что я слишком похожа на его Татьяну. Я часто задавалась вопросом, не потому ли по мере того, как я становилась старше, он проводил со мной все меньше времени.

– С легкими у меня все в порядке.

– Вижу, – сказал мужчина, хохотнув, и отпил кофе. – Что привело тебя в нашу глушь?

– У меня тут дело… в некотором роде.

Он неодобрительно хмыкнул.

– Ты такая же, как твоя мать. Разве не знаешь, что любопытство кошку сгубило? Кое-что лучше не знать.

За всю свою жизнь я не слышала столько о собственной матери, сколько услышала за последние пару минут. Наконец я получила кое-какие ответы. И, очевидно, еще больше вопросов.

– Зачем папа сказал вам, что я умерла?

Мужчина нахмурился.

– Разве это не очевидно?

Нет, это не было очевидно. Ничего в этом не было очевидным. Я открыла рот, чтобы задать новый вопрос…

– А теперь хватит об этом. Я думал, тебя послал твой отец, но теперь вижу, что это не так. – Он поставил свою чашку на стол. – Тебе пора. Это худший момент, чтобы прийти сюда одной.

Почему все считают, что мне нужна нянька?

– Со мной все будет в порядке. Я могу позаботиться о себе.

– Никто не знает, как защититься от Дьявола.

Дьявола?

– А теперь вставай. – Он поднялся, поморщившись и потерев колено. – Я слишком люблю жизнь, чтобы укрывать тебя.

– Я не могу уйти вот так, – настаивала я, вставая. – Не знаю, с чего вы взяли, будто я тут незаконно, могу вас заверить, у меня есть все документы. – Я знала, что Россия – немного средневековая страна, но, боже, неужели тут действительно казнят за укрывательство безобидной девушки?

– Тьфу. Я не о властях, девочка, а о дьяволе.

Я уставилась на него, осознав, что, возможно, разговариваю с сумасшедшим.

– Я агностик, – ответила я.

Он покачал головой и что-то неразборчиво пробормотал.

Мой взгляд наткнулся на Веру, стоявшую в дверях и смотревшую на меня так, словно я была мебелью, которая вдруг начала ходить.

Они оба были чокнутыми.

Женщина уронила фартук, который мяла в руках, и снова исчезла. Наверное, пошла искать самый острый нож для разделки мяса.

– Ваша жена так боится меня лишь потому, что я похожа на свою мать?

Мужчина посмотрел на меня так, будто это я вела себя странно.

– Ты не просто похожа на свою мать. – Подойдя к камину, он снял белую ткань, закрывавшую висевший портрет. – Девочка, ты могла бы быть ею.

Женщина на портрете застыла во времени, опершись на рояль. Ее, должно быть, написали десятилетия назад, но она могла бы быть мной сегодняшней. Длинные светлые волосы, миндалевидная форма глаз, высокая элегантная фигура и алебастровая кожа, не поддающаяся загару.

Сходство было столь поразительным, что по рукам у меня побежали мурашки. Она выглядела так же, как я, хотя я ничего не знала о ней. Я смотрела на портрет, пока не прошло жжение в сердце и глазах.

– Она была красавица, скажу я тебе. – Он потер подбородок. – Но такая красота – и благословение, и проклятие… – Его глаза встретились с моими, что-то тяжелое и покорное читалось в них. – Всегда попадает не в те руки.

Дурное предчувствие пробежало у меня по спине. Мое сверхживое воображение нарисовало сцену: кричащая и брыкающаяся я и дьявол, тянущий меня в ад.

Я сглотнула ком в горле.

Мне показалось странным, что они хранили портрет моей матери, но накрывали его, словно в фильме ужасов. Хотя, может быть, Вера просто не любила вытирать пыль.

– Когда она умерла? – спросила я.

– Вскоре после твоего рождения, насколько я помню. Она заболела и не смогла оправиться. Это был ее дом. Твой папа не мог расстаться с ним, поэтому мы с Верой заботимся о нем.

– Мой отец не жил с ней?

Мужчина сокрушенно поджал губы.

– Нет, девочка, твой папа был женат.

Вот оно. Тайная семья.

Или, возможно, это я была тайной.

Поэтому он сказал, будто я умерла. Чтобы жить спокойной жизнью и я не мешалась под ногами?

Хотя я знала, что это неправда. Папа был дома чаще, чем в отъездах… по крайней мере, если не считать последний год.

Но знать, что он скрывал от меня нечто подобное, возможно, братьев и сестер, другую семью, с которой у меня не было шанса познакомиться… В груди кольнуло так сильно, что пришлось сосредоточиться на чем-то другом, иначе я бы задохнулась. Я заставила себя вновь взглянуть на картину, отметив платье, которое могло бы быть в моде и в восемнадцатом веке.

– Почему она так одета?

Мужчина вскинул брови.

– Ты не знаешь? Твоя мать была оперной певицей. Очень… любимой некогда. Люди помнят ее, поэтому ты должна вернуться домой. – Он подхватил мою сумку и принялся подталкивать меня к двери.

– Я даже не успела выпить кофе, – запротестовала я.

– Ты не хочешь кофе, ты хочешь тайны, которые я не могу тебе раскрыть. Возвращайся домой, где бы он ни был, и не возвращайся.

– Не знаете, где я могу найти своего папу?

– Вероятно, в Сибири, – пробормотал он, открывая дверь и впуская ледяной воздух.

Сибири?

– С чего бы ему быть в…

– Я не знаю ни где он, ни какой у него номер, иначе я бы уже предупредил его о твоем появлении. – Мужчина бросил мою сумку на порог.

– Вы уверены, что я не могу остаться тут?

– Мне нравится моя голова на плечах.

Я моргнула.

– Это значит «нет»?

Мужчина вытолкнул меня на холод.

– Погодите, – выдохнула я, резко развернувшись. – Вы можете вызвать мне такси?

Он осклабился.

– С тем же успехом могу позвонить Дьяволу, чтобы подобрал тебя.

Я уставилась на него, думая, что, возможно, мне не стоит есть местную пищу, видимо, от ее употребления люди ведут себя странно.

Мужчина покачал головой.

– Ступай домой, Мила.

Дверь захлопнулась у меня перед носом.

Глава третья

schlimazel (сущ.) – человек, которому хронически не везет

Мила

Когда мужчина запер засов, я задалась вопросом, что случилось со старым добрым русским гостеприимством. Они даже не предложили мне поесть. А ведь это почти грех. Вот что было бы, вырасти я в русской семье, несмотря на всю кажущуюся религиозность.

С тяжестью тайны отца, камнем лежащей на груди, и очевидным фактом, что мне здесь не рады, часть меня хотела прислушаться к совету и вернуться домой. Но если я вернусь сейчас…

Я стану мечтать.

Задаваться вопросами.

Влачить дальнейшее существование.

А я хотела для разнообразия пожить. Всего несколько дней. Прежде чем Причалы засосут меня обратно, в свою бесстрастную дыру. До того, как выйду замуж за Картера Кингстона, рожу ему пару-тройку детей и утону в социальных сетях, пастельных кардиганах и жемчужных ожерельях.

Железные ворота качались под ледяным ветром.

Скрип.

Клац.

Скрип.

Клац.

Я перекинула спортивную сумку через плечо, сунула онемевшие руки в карманы и пошла, надеясь найти хоть какой-нибудь транспорт. Было так холодно, что я села бы в такси, даже если бы за рулем был сам Дьявол.

Смена часовых поясов и недосып отдавали болью в мышцах. В самолете я спала не больше минуты, в основном из-за двух ужасных мальчиков, маленьких версий кроликов-энерджайзеров, сидевших рядом.

Выудив из кармана мобильный, я включила его впервые с тех пор, как приземлилась в Москве, и обнаружила тринадцать пропущенных звонков и пять голосовых сообщений от Ивана.

Кое-кто излишне драматичен.

Прочла сообщения от пары друзей и несколько – от Картера, подтверждающего наше свидание в восемь, вновь подтверждающего его и, после того как я не пришла, выражающего надежду на то, что все в порядке.

Я его подставила.

Я должна была чувствовать себя виноватой, но в груди было легко. Впервые за много лет мне стало легче дышать.

Наши отношения с Картером были дружескими, может быть, если бы я приложила чуточку усилий, даже милыми. Но когда доходило до дела, в последний раз, когда его губы были на моих, я прервала поцелуй, принявшись мысленно спрягать французские глаголы, которые учила для предстоявшего экзамена.

Папа не знал, что я проходила некоторые курсы онлайн. Он разозлился на мою просьбу о поступлении в колледж, то есть – уставился на меня так, будто я попросила о поездке в Северную Корею, а потом сказал «нет». Поэтому я решила, что лучше держать свои занятия в тайне.

Первые четыре голосовых сообщения от Ивана звучали вполне в его стиле – прямолинейно, подробно информируя меня о том, что он приземлится в Москве в три часа ночи, и требуя, чтобы я оставалась в своей комнате, пока он не вернется. Однако от пятого у меня волосы на затылке встали дыбом.

Он резко выдохнул, затем выругался, а в трубке послышался глухой удар, будто он обо что-то ударился.

«Поверить не могу, что ты это сделала. Ты ведь обещала, что не полетишь в Москву».

– Ничего я тебе не обещала, – пробормотала я про себя.

На мгновение воцарилась тишина, а затем его умоляющий тон стал холодным, даже жестким.

«Хочешь правду для разнообразия? Ладно. Если хочешь играть в игры и молчать о том, где ты, Мила… Я покойник».

Голос у него был слишком серьезен, я действительно поверила ему. По крайней мере, на мгновение. Конечно же, он не считал, что мой папа его убьет. Это больше походило на отчаянную попытку не дать мне узнать тайны семьи.

«Слишком поздно», – с горечью подумала я.

Но я была слабачкой, поэтому набрала его, чтобы оставить сообщение и избавить его от страданий, но поняла, что связи нет. Я подняла телефон выше, повертела его, использовала все известные трюки. Ничего. Моя сеть должна была бы работать тут, но я не предполагала, что связь будет такой ненадежной.

Со вздохом я опустила телефон в карман пальто. Затем, подняв взгляд, остановилась. Мои ботинки захрустели по гравию, когда я медленно обернулась. Солнце заходило, большей частью скрывшись за горизонтом. Меня окружали полуразрушенный частный сектор и несколько бетонных зданий.

Я потерялась.

Борясь с дрожью, я пошла дальше. Ветер свистел.

Тени становились темнее.

И мне вдруг ужасно захотелось к Ивану.

Мурашки пробежали по затылку и скользнули вниз по позвоночнику. Вдруг показалось, что за мной наблюдают. Я крепче сжала сумку, борясь с желанием оглянуться, но подозрение переросло в беспокойство, стиснувшее легкие, и я уже не могла противостоять порыву.

Мужчина – несомненно, судя по габаритам и развязности, – следовал за мной. Он был одет в джинсы и темное пальто, а его взгляд был прикован к черным перчаткам, которые он натягивал, хотя я каким-то образом знала, что все его внимание сосредоточено на мне.

С замершим сердцем я отвернулась.

Порыв ветра взметнул мой конский хвост, и вместе с ним в голове чернотой и мурашками по коже пронеслось: «Дьявол».

Я бросила взгляд через плечо. С каждым шагом, который был гораздо больше, чем у меня, он подходил все ближе. Теперь, когда он находился уже всего лишь в нескольких метрах, я заметила шрам, пересекавший лицо от уха до подбородка. Последний луч солнца блеснул на ноже в его руках.

Вновь повернувшись лицом вперед, я смотрела, как мое дыхание вырывается облачками пара изо рта, тогда как кровь застывает в жилах. Когда в поле зрения появились припаркованные машины и свет из окон дома, я бросила сумку и побежала. На тренировках чирлидеров я была быстрее всех, но теперь звук шагов по бетону позади не отставал. Я бы не добежала до парадной двери, поэтому свернула к задней, моля о том, чтобы она не была заперта.

«Пожалуйста, будь открыта».

Я остановилась перед дверью, и в это мгновение одна из черных перчаток схватила мой конский хвост и потянула. Я закричала от боли и отлетела назад. Голова ударилась о мостовую, и перед глазами замелькал калейдоскоп огней.

Грубые руки вцепились в одежду.

– Нет, – простонала я, но сознание затягивало в липкую черную жижу, из которой я не могла выбраться. Боль и ледяной воздух окутали мое тело, выдергивая из темноты. Я с трудом открыла глаза.

Лицо со шрамом.

Темное пальто.

Обтянутые джинсой ноги, оседлавшие мои бедра.

– Нет!

Я боролась с его руками, но тело не слушалось. Голова, казалось, была расколота надвое.

Мужчина наполовину разорвал мою блузку.

– Прекрати, – всхлипнула я.

Он остановился.

Потребовалось мгновение, чтобы понять, что привлекло его внимание. Он взял ожерелье с морской звездой, лежавшее между моих грудей, и посмотрел на него ошарашенно… или испуганно. Как бы там ни было, я воспользовалась тем, что он отвлекся, чтобы ногтями пробороздить по шраму на его лице.

Мужчина отшатнулся, прикрыв рану рукой и зашипев:

– Маленькая сука.

Я выкарабкалась из-под него. Мужчина схватил меня за лодыжку, но я лягнула его другой ногой, ударив так, что он зарычал от боли.

С трудом поднявшись на ноги, я попыталась преодолеть накатившее головокружение, но не смогла удержаться. Моя потная рука нащупала дверную ручку. Дверь открылась, и я скользнула внутрь, тут же уткнувшись лицом во что-то твердое. Я врезалась в это – в него – так сильно, что от удара вылетел последний воздух из легких. Я завалилась назад, но, тихо выругавшись по-русски, мужчина обхватил меня за талию, не дав упасть.

Дверь захлопнулась со стуком, но порыв холодного ветра обозначил, что она снова открылась. Я вывернулась из рук мужчины и скользнула за него, ожидая увидеть лицо со шрамом, но это был всего лишь мальчик в белом фартуке и с ящиком спиртного.

– Потребовалось всего три минуты, как я и сказал. – Он рассмеялся. – Андрей, ты должен мне… – Он посмотрел на меня и замер, пробормотав: – Матерь божья.

Втянув в легкие воздух, я шагнула назад, чтобы оглядеться. Я потеряла пальто на улице, а блузка была разорвана настолько, что был виден белый кружевной бюстгалтер. Мои мысли тонули во всем этом настолько, что я даже не могла найти сил озаботиться тем, как выгляжу.

В комнате, освещенной одной слабой лампочкой, витал дым. Коробки заполняли полки, на полу валялись деревянные ящики, а трое мужчин сидели за складным столом, молча глядя на меня. Один жевал зубочистку, другой откинулся на спинку стула и поднес к губам сигарету. Его пиджак был небрежно распахнут, белая рубашка под ним – застегнута на все пуговицы, галстука не было.

Я закашлялась от дыма, спиралью клубившегося в воздухе.

– Потуши сигарету.

Требование прозвучало у меня из-за спины, от мужчины, в которого я врезалась: его русские слова ласкали мою спину отчего мне было одновременно жарко и холодно. Такой голос мог заставить девушку шагнуть во тьму.

Наклонившись, курильщик раздавил сигарету в пепельнице.

Все еще пытаясь отдышаться, я обернулась.

Я была ростом метр семьдесят семь, но мои глаза были на уровне верхней пуговицы черной рубашки, обтягивавшей широкие плечи и накачанные руки.

Я подняла глаза.

И как раз перед тем, как головокружение охватило меня и утянуло во тьму, я подумала, что он красив.

Красив как грубые ладони, заглушающие крик, как преклонение перед королем, но больше всего… как падший ангел.

Глава четвертая

viridity (сущ.) – наивная невинность

Мила

Голоса, говорившие по-русски: один – обеспокоенно, другой – хрипло и тихо, проникли в мое подсознание. Папа переходил на русский лишь когда приезжали русские гости, но почему они – в моей комнате?

Это было странно.

И грубо.

Я вздохнула, потянувшись, чтобы натянуть одеяло на голову и спрятаться от шума. Но моя рука скользнула по знакомому на ощупь пиджаку папы: шерсть с кашемиром. Но что-то было не так. Этот пиджак пах сосной и корицей с легкой примесью сигаретного дыма. Что-то очень не отцовское было в этом аромате, и именно это убедило меня открыть глаза.

Я застонала, когда голову пронзила резкая боль.

– Хорошо, что ты очнулась, – сказал седовласый мужчина, отодвигая кресло с высокой спинкой от большого письменного стола из красного дерева. Очки в квадратной оправе. Белая, застегнутая на все пуговицы рубашка. Черные брюки. Холодный пот прошиб меня, когда я увидела стетоскоп у него на шее.

Некоторым снятся кошмары о падении, о публичной наготе, о призраках. Мои кошмаром был нависающий надо мной врач. Они такие холодные и профессиональные, хлопают латексными перчатками, а в глазах у них – отблески крови и игл.

Боль в голове стучала в унисон с сердцем, когда я села на диване. Холодок ласкал мой голый живот, и я поняла, что пиджак отчасти прикрывал мою разорванную блузку. Я надела его и запахнула.

Смятение затуманило мои мысли, когда я окинула взглядом хорошо обставленный кабинет, явно принадлежащий мужчине. У меня перехватило дыхание, когда я встретилась взглядом с мужчиной, прислонившимся к столу. Мужчина, с которым я столкнулась. Мужчина, которого я увидела перед тем, как упасть без чувств к его ногам.

Я вспомнила все.

Человек со шрамом.

Почти произошедшее изнасилование.

Все, о чем я могла думать в тот момент, было: «Москва – отстой». Темноволосый русский выдержал мой пристальный взгляд с отстраненным интересом. Я сглотнула и отвела взгляд, когда доктор поставил стул рядом со мной и сел. Я с опаской посмотрела на портфель рядом с ним, зная, что если он вытащит иглу, я выбегу на улицу.

Взглянув пристальнее, доктор помедлил и склонил голову набок.

– Ты выглядишь знакомо. Мы раньше не встречались?

Мысли тянулись как жвачка. Он говорил слишком быстро, чтобы я могла что-либо понять.

Врач поправил очки, рассматривая меня.

– Можешь сказать свое имя, дорогая?

Мне показалось, что он произнес слово «имя». Он спросил, как меня зовут? Я не была в этом уверена и лишь моргнула в ответ.

Он озабоченно нахмурился.

– Ты должен был отвезти ее в больницу.

Я разобрала лишь «больницу». Как бы там ни было, до меня дошло, что говорил он это не мне, а мужчине. Сложенному, словно кирпичная стена, судя по ощущениям, которые я получила, врезавшись в него.

На первый взгляд он выглядел джентльменом, членом совета директоров, поглядывающим на мир сверху вниз сквозь панорамные окна. Хотя, если присмотреться, все в нем: то, как он прислонился к столу, скрестив руки на груди, как тени играли в его глазах, как пальцы его были испятнаны чернилами – противоречило этому. В расслабленном положении его плеч чувствовалась мощная, может быть, даже опасная сила.

Он являл собой воплощение бога войны, одетый в дорогой черный костюм без галстука и пиджака. Я знала, что последний – сейчас у меня на плечах. Как будто почувствовав, что я наблюдаю за ним, мужчина посмотрел мне в глаза. Желание отвести взгляд было столь сильным, что возник зуд под кожей. Он ждал, что я так и сделаю. Хотя нечто чуждое и проницательное заставило меня проявить упорство. Гляделки с ним казались смертельной игрой. Словно русская рулетка. Револьвер и одна пуля. Одно неверное моргание – и я буду мертва. Но это вызвало и прилив адреналина, такой же теплый – как полбутылки UV Blue и солнце Майами.

– Попробуй по-английски, – сказал он, не сводя с меня взгляда.

Врач нахмурился.

– Мой английский не так уж хорош.

Мужчина оттолкнулся от стола и подошел ближе, опустившись передо мной на корточки. Его брюки коснулись моих – в аккуратную клетку. Его черные ботинки с высокими носками контрастировали с моими белыми ботинками Rothy.

Он был хладнокровен и расчетлив, начиная от того, как двигался, и кончая тем, как смотрел на меня, хотя во взгляде его играло что-то живое. Глаза, как я теперь видела, были не черными, как мне показалось вначале, а очень, очень темно-синими. Темнее, чем камни в форме сердца в моих ушах.

Не знаю, то ли подействовало общее нервное возбуждение, то ли его близость, то ли результат удара по голове, но слова сорвались у меня с губ.

– Врезаться в вас очень неудобно. – Я сказала это настолько серьезно, как будто ему стоило подумать об этом.

– Приношу свои извинения. – В его голосе слышался русский акцент и оттенок веселья.

Я уставилась на его губы, на тонкий шрам на нижней и вслушалась в три хриплых слова, пролившихся с них, словно водка в стакан со льдом. Мне стало любопытно, как он заполучил этот шрам. Любопытно, был ли у его голоса вкус водки, обожжет ли он горло и согреет ли внутри? Я чувствовала себя… странно. Мои мысли, казалось, бесконтрольно ударялись о череп, словно шарики пинбола.

Я открыла рот, чтобы объясниться, но сказала лишь:

– Ты типичный русский.

Он провел подушечкой большого пальца по шраму на губе.

– Ты типичная американка.

Врач заерзал на стуле и заговорил, но я едва слышала его из-за оглушающего присутствия этого человека. Он был затмением, перекрывающим боль в моей голове, и, наверное, солнце. Хоть это и ошеломляло, но не было неприятно. Было тепло. Убедительно. Всеобъемлюще. Флеш-рояль в логове беззакония.

– Ты помнишь свое имя? – перевел он.

Я медленно кивнула.

– Мила… Мила Михайлова.

Доктор бросил осуждающий взгляд на мужчину, но тот то ли не заметил, то ли ему было все равно, потому что он не сводил с меня взгляда, и на лице его проявилось любопытство.

– А как зовут тебя? – спросила я, тихо вздохнув.

Он улыбнулся.

– Ронан.

Его имя тяжело висело в воздухе, пока врач не откашлялся и не сказал что-то, что я не смогла перевести.

– Какой сегодня день недели, Мила? – спросил Ронан.

– Я, э… пя…? – Я оборвала сама себя, когда он покачал головой с легким намеком на улыбку. Я попыталась снова. – Суббота?

Врач хмыкнул – очевидно, не впечатленный подсказкой. Неудивительно. У врачей нет чувства юмора.

– Сколько пальцев я показываю? – перевел Ронан.

Я уставилась на другую его руку, лежащую на колене, на татуировки между первым и вторым суставами. Одна изображала крест, другая – ворона. Третья – короля червей.

Чернила и дежавю.

Не знаю, что со мной было не так, но я не могла удержаться от того, чтобы коснуться их, провести указательным пальцем по ворону. Прошептала слова, вытесненные из глубин непреодолимой силой.

– «Тьма – и больше ничего…»

Цитата уплотнила пространство между нами, окунув во что-то густое и темное, словно деготь. Меня засосало обратно в туннель, где я читала Эдгара Алана По под письменным столом отца с грязью на лице и неровной челкой, которую обрезала сама. Папа разговаривал с мисс Мартой, моей воспитательницей, не зная, что я рядом. Он был обеспокоен моими воображаемыми друзьями и тем, что настоящих друзей у меня не было, моей замкнутостью и отсутствием интереса к школьным занятиям.

Он считал, что со мной что-то не так. Я тоже так думала.

Эти слова, произнесенные шепотом в коридоре, свернулись внутри меня, словно вонзившая клыки змея, с годами отравлявшая меня все сильнее. Яд направил меня на тропу войны за принятие.

Иногда нас нами делают мелочи.

Тяжелый сочувствующий взгляд Ронана сжал мой желудок, как щелчок спускового крючка. Я не ожидала, чтобы он понял сказанное, но он понял. Я знала, что он понял.

– Следующий вопрос, – сказал Ронан.

Врач нахмурился.

– У тебя есть семья, с которой я могу связаться?

– Сколько тебе лет, мой котенок?

По тому, как неодобрительно сверкнули глаза врача, я осознала, что он понял фразу, произнесенную на английском, и это был не тот вопрос, который он задал.

Я ответила: «Девятнадцать» – прежде, чем вспомнила, что вчера мне исполнилось двадцать. Врач напряженно выдохнул.

– Девятнадцать. Ей девятнадцать.

Ронан не отвел взгляда.

– Я слышал.

Я почти не слушала этот обмен репликами, поскольку пыталась вспомнить, что означает «мой котенок». Мой что?

– Тебя… ранили, Мила? – Я увидела, как темная синева его глаз стала черной.

На мгновение его вопрос озадачил меня. Туман заволок все произошедшее на улице, как будто это случилось не со мной, а я – просто наблюдала со стороны. Все это казалось нереальным, и когда я думала об этом, то не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения, что, вероятно, ставило меня в ту же категорию сумасшедших, что и арендаторов моего отца.

Я покачала головой.

– Хорошо.

Всего одно слово из шести букв, но оно повисло в воздухе, как самая главная вещь в комнате. Голос у Ронана был таким хриплым и тихим. Таким сдержанным и выразительным. Таким мягким, что проскальзывал под мою кожу, растапливая напряжение в теле, как масло. Бьюсь об заклад, к его словам люди прислушивались.

– У тебя что-нибудь болит, кроме головы?

Я кивнула, пристально глядя на него.

Улыбка коснулась его губ.

– Где?

– В боку.

Ронан поднялся во весь рост. Пока он разговаривал с врачом, мальчик, которого я видела с ящиком спиртного, вошел в комнату с моей спортивной сумкой в руках. Он бросил ее рядом с диваном и глянул на меня с отвращением.

Ронан посмотрел на него с молчаливым предупреждением. Мальчик сглотнул и развернулся, чтобы выйти из комнаты.

– Кирилл хотел бы осмотреть тебя, если позволишь.

Я кивнула.

Когда Ронан направился к двери, я встала на ноги, почувствовав прилив головокружения от резкого движения.

– Погоди, – пробормотала я. – Куда ты?

Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

– Оставлю вас наедине, котенок.

Я пожевала губу, не зная, что заставляет меня просить об этом. Я была растеряна. И я очень не любила врачей.

– Прошу, останься.

Кирилл вздохнул и потер переносицу.

После минуты задумчивого молчания Ронан склонил голову и вернулся к своему столу. Меня странно успокоило то, что он остался.

Кирилл встал, достал из кармана рубашки фонарик и проверил мои зрачки. Прослушал сердце, легкие и осмотрел затылок. Я не сводила взгляда с Ронана, прислонившегося к столу и наблюдавшего за осмотром.

Когда Кирилл заговорил, я перевела взгляд на него. Он, должно быть, заметил, куда было направлено мое внимание во время осмотра, потому что лицо его выражало неодобрение.

– Он просит тебя снять пиджак.

Я ослабила хватку на лацканах и сбросила пиджак с плеч на пол. Красный синяк в форме ладони на талии объяснял, почему болят ребра. Но я уставилась на засохшую кровь на животе. Теперь я заметила, что и под ногтями у меня была кровь.

И тепло внутри меня заледенело, вызвав покалывание в затылке.

Никогда раньше я никому не причиняла вреда.

У меня вырвался судорожный вздох. Внутри все перевернулось. Комната начала расплываться, я покачнулась, чернота окутала подсознание и затянула на дно.

Когда я очнулась, во рту было сухо, Кирилл хмурился, а Ронан сидел на корточках рядом со мной, лежащей на диване.

Осознав, что потеряла сознание, я снова закрыла глаза.

В детстве у меня были панические атаки перед тем, как мне делали укол или брали кровь на анализ. Во время прививок папа обычно держал меня на руках, пока я не теряла сознание окончательно. Даже сейчас я бы предпочла заклеить собственную сломанную руку скотчем, но только не идти к врачу.

Ронан протянул зеленую банку содовой, которую ему передал Кирилл.

– Ты ведь не потеряешь сознание еще раз, а?

Я медленно села, запахнула одной рукой блузку, а другой взяла банку. Мало кто знал о моей фобии. Чтобы справиться с ней, я заставляла себя смотреть кровавые ужастики, но это ослабило лишь мою чувствительность к фильмам, а не к реальной жизни.

– Не люблю кровь, – призналась я.

Ронан с любопытством посмотрел на меня, будто я сказала что-то забавное.

– Интересно.

– Прошу прощения, похоже, ты занятой человек, а я испортила тебе весь вечер.

– Пей газировку, котенок.

Я так и сделала. Холодная шипучка приятно обжигала горло. Я облизнула пересохшие губы и оглядела комнату, начиная с хмурого взгляда Кирилла и заканчивая трещинами в оштукатуренных стенах и потертым ковром. Это был не самый модный кабинет директора.

– Я все возмещу, – сказала я. – Врача и… – Я опустила взгляд на банку в руке, что развеселило Ронана.

– Я добавлю содовую в счет, – сказал он.

В этот момент я поняла, что упустила из виду его дорогой костюм, уверившись, что ему не по карману визит частного врача. Осознав вдруг, что он играет со мной, я посмотрела ему в глаза.

«Щелк».

Это не был спусковой крючок. Это он щелкнул ручкой в руке.

– У нее сотрясение мозга, и ее нужно осмотреть в больнице, – сказал Кирилл.

– Он убежден, что у тебя легкое сотрясение, – перевел Ронан. – Симптомы могут сохраняться несколько дней.

Полагаю, это объясняло мои странные мысли и поведение. Как бы там ни было, мне уже стало немного лучше, а в организм поступило немного сахара. Недостаток еды и сна, вероятно, усугубил ситуацию.

Догадка растревожила мысли. Кирилл, вроде, снова сказал «больница»? Должно быть, мне показалось, поскольку Ронан ничего не сказал о больнице. Все равно я туда не поеду.

– Ты не передашь ему мою благодарность? – спросила я. – Не стоило приезжать из-за меня.

Ронан на мгновение задумчиво склонил голову – щелк – затем сказал врачу:

– Она не хочет в больницу.

Это было самое странное русское «Спасибо», какое я когда-либо слышала. Должно быть, «больница» значило что-то другое.

Прежде чем ответить, Кирилл поджал губы.

– Он сказал, что кто-то должен разбудить тебя сегодня вечером. Протокол при травмах головы.

– О.

– Ты здесь одна?

Я кивнула.

– Можешь остаться здесь на ночь. Я пошлю кого-нибудь, чтобы будил тебя.

– Нет, не нужно, – сказала я. – Ты и так уже столько для меня сделал.

Во взгляде Ронана промелькнуло недовольство. Тихая напряженность могла бы убить, если бы я не привыкла к подобному во взгляде своего отца.

– На тебя напали на моей улице. Я отвечаю за то, чтобы с тобой все было в порядке.

Неудивительно, что он стоял так близко к задней двери. Слышал ли он мои крики?

Мои мысли и дыхание перехватило, когда он ручкой поднял кулон, висевший у меня на груди.

– Интересное украшение.

Он и тот, кто напал на меня, были единственными, кто заметил его.

Я никогда не видела папу в чем-то более открытом, чем майка и свободные черные штаны, но даже в тот единственный раз, в свои восемь лет, я мельком заметила татуировки в виде морских звезд на его плечах и, конечно же, захотела себе такие же, и он подарил мне эту подвеску.

– Это семейная реликвия, – выдохнула я.

В ответ прозвучало лишь задумчивое «Хм».

Он опустил кулон обратно на мою кожу, и легчайшее скольжение руки меж моих грудей заставило пульс сбиться. Банка с содовой выскользнула у меня из пальцев. Он поймал ее левой рукой, не отрывая от меня взгляда.

Через мгновение сильного напряжения Кирилл встал и вложил мне в руку бутылочку с таблетками. У них тут что, нет рецептов?

– Болеутоляющие.

Я выдавила улыбку.

– Спасибо.

Кирилл бросил на меня умоляющий взгляд, подхватил свой портфель и вышел из комнаты. Я не знала, что русские – такие зловещие.

Ронан встал и поставил банку содовой на край стола.

– Велю, чтобы тебе принесли еды, – сказал он мне, направляясь к двери. Перед ней он остановился и повернулся ко мне. Он был черен с головы до ног. Рубашка. Тату. Волосы. Даже синева глаз утопала в тени, если не приглядываться. С тем же успехом мы могли бы принадлежать двум разным мирам… мирам, разделенным одинокими волнами Атлантики.

Он был проблеском адреналина, шероховатостью рельсов под босыми ногами и сигналом идущего навстречу товарняка.

И я была очарована.

Взгляд его был непроницаем.

– Здесь ты будешь в безопасности.

Я поверила ему.

Но прежде чем его темный силуэт исчез из виду, я вспомнила, что значит «мой котенок».

Глава пятая

wallflower (сущ.) – робкий, неуклюжий или замкнутый человек

Мила

Я зажала в зубах одну из таблеток, надеясь на облегчение, а затем принялась рыться в сумке в поисках телефона. Рылась до тех пор, пока не вспомнила, что он был в кармане моего пальто, которое теперь лежало на промерзшей русской улице. Удивительно, что они не нашли его, учитывая то, что сумку я бросила в паре кварталов отсюда, а пальто должно было лежать прямо под дверью.

Раздался стук, и в комнату вошла рыжеволосая девушка не старше семнадцати лет в простом белом платье. Опустив взгляд, она поставила на столик рядом с диваном тарелку с супом и ломтик хлеба. Я поблагодарила ее и спросила, знает ли девушка, который сейчас час, но по тому, что она не ответила, развернулась и вышла из комнаты, догадалась, что она не говорит по-английски. Или вообще не говорит.

Суп пах так вкусно, что у меня потекли слюнки, но выглядел он как солянка, а это значило, что в нем есть мясо. Я была веганкой с тех пор, как в средней школе посмотрела фильм о производстве мяса. Боре это не нравилось, но он всегда готовил для меня что-нибудь особенное. Как бы там ни было, я не могла много есть, когда была в стрессе. И теперь, оставшись наедине со своими мыслями, задавалась вопросом, было ли нападение случайным, или как-то связано с тем, что Иван боялся отпускать меня сюда.

Неужели у папы действительно неприятности? Он мог спать с чужими женами или иметь дела с сомнительными личностями, но не играл в азартные игры и не напивался. Черт возьми, он даже дорогу переходил в положенных местах. Даже если бы попытался, он не мог бы быть более законопослушным. Я отмела эту мысль. Одинокая девушка, идущая по окраинам Москвы. Чего я ожидала, торжественного эскорта в Ritz?

Отмахнувшись от этой мысли, я поняла, что мне очень нужно в туалет.

Стараясь не смотреть на засохшую на коже кровь, я сменила разорванную блузку на желтую футболку Beach Boys. В дальнем конце тускло освещенного коридора из светлой комнаты справа доносились звон посуды и время от времени ругательства на русском. Это была ресторанная кухня, и я невольно задалась вопросом, как долго была без сознания, потому что она явно уже заканчивала работу.

Отыскав ванную и сделав свои дела, я направилась к раковине, где оттерла руки и живот куском мыла, чувствуя тошноту при виде того, как красная вода стекает в канализацию. Содрогнулась при мысли о том, что нападавший мог быть переносчиком какой-нибудь болезни. Ну, если не считать психопатии.

Пристально уставилась через зеркало в свои льдисто-голубые глаза. Всегда считала, что им не хватает искры и блеска, хотя модельный агент, однажды подошедший ко мне на улице и сунувший свою визитку, сказал, что они потрясающие. Я была заинтригована. Модели много путешествуют и видят мир за пределами телевизора, но папа очень быстро пресек эту идею.

Я пошла было обратно, в мою временную комнату на ночь, но голос, его голос, заставил меня остановиться. Мне не следовало совать нос в чужие дела, как говорила мисс Марта, когда я прерывала наши уроки, высовываясь из окна, чтобы увидеть, кто приехал. Но искушение уже овладело мной, потащив в противоположную сторону.

По мере того как тени в коридоре становились темней, на ум приходила одна фраза: «Любопытство кошку сгубило».

Я подавила дрожь.

Бармен стоял за старой деревянной стойкой, протирая бокалы. Белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, подтяжки, татуировки в виде черепа и скрещенных костей на предплечье. Он бросил взгляд в мою сторону и заставил меня прекратить пялиться, принявшись вытирать руки полотенцем.

Я сглотнула и отвела взгляд, посмотрев на столы и диванчики в потрепанном временем и преимущественно пустом ресторане. Легко нашла Ронана, поскольку напротив него сидели трое мужчин, разразившихся смехом в ответ на что-то им сказанное. Одну руку Ронан лениво закинул на спинку дивана, держа сигарету во рту. Русская цыганская музыка тихо играла в тускло освещенной комнате, пока я наблюдала, как он выдохнул облако дыма, и улыбка коснулась его губ.

Он оглянулся, взгляд темных глаз встретился с моим.

Голос мадам Ричи вернул меня в чересчур теплый трейлер, припаркованный на карнавале, стайка девочек-подростков из группы поддержки хмуро разглядывала декор позади меня. Закрыв глаза, она положила руки на фиолетовый хрустальный шар, сигарета опасно свисала с ее губ. Она приоткрыла один глаз, чтобы взглянуть на меня, затем снова закрыла, сосредоточившись. Пока ее хрустальный шар наполнялся дымом и бог весть чем еще, брови ее нахмурились. Я ахнула, когда она схватила меня за руку, протащив через половину стола, чтобы взглянуть на ладонь. А затем она увидела нечто, что заставило ее рассмеяться. Рассмеяться.

Она откинулась на спинку стула, оперлась локтем на стол и сделала глубокую затяжку.

– Так што ты хошь знать?

Тот факт, что я придала какое-то значение сказанному ей, должен был настораживать, но я так и не смогла заставить себя забыть ее слова. Я хотела большего, чем прохладная ласка и спряжения французских глаголов. Я хотела большего, чем туфли Sperry и мягкие руки. Чего я хотела, так это кого-то вроде этого мужчины, русскоговорящего, с татуировками на пальцах.

Он прикусил сигарету зубами и подмигнул мне.

Это подмигивание породило тугой комок тепла у меня внутри, когда я вернулась обратно в его кабинет и переоделась в шорты. Тарелка с супом стояла нетронутой на столике, а я свернулась на диване и натянула на себя новое пестрое одеяло. Не так я думала провести свою первую ночь в Москве и содрогнулась при мысли о том, как плохо все могло закончиться…

Если бы не подвеска с морской звездой. Ресторан.

И мужчина в черном с тайной во взгляде.

* * *

Меня разбудил запах сигаретного дыма. Он вторгся в сознание, смешавшись с глубоким мужским ароматом, навсегда въевшимся в стены.

Я села на диван, увидела Ронана, глядящего из-за письменного стола, и застенчиво провела пальцами по своим длинным волосам. Я тщательно выпрямляла их, но всякий раз после сна непослушные кудри вились с новой силой. Они были слишком длинными и своевольными, чтобы соответствовать тому приличному образу, в который я себя загоняла.

Моя кожа наэлектризовалась от осознания того, насколько коротки мои шорты с завышенной талией. Собирая вчера сумку, я не думала, что буду спать в мужском кабинете.

Он откинулся на спинку кожаного кресла, разминая в руках мячик для снятия стресса.

Подбросить. Сжать.

Легкая улыбка.

– Ты крепко спишь.

Ему не нужно было говорить о том, как неприлично наблюдать за кем-то спящим. Он это знал. Это было очевидно по озорным искоркам в его глазах.

Может, в душе он не такой уж и джентльмен?

Глубокий сон, в который я провалилась после того, как ворчливый рыжий разбудил меня где-то после четырех утра, притупил короткое воспоминание о Ронане. Его присутствие было больше, чем жизнь. Тень там, где не должно быть тени. Он все еще был черен с головы до пят, без галстука, но сегодня его волосы были в легком беспорядке, как будто он проводил по ним татуированными пальцами, и судя по спиралям дыма, поднимающимся из пепельницы на его столе, он курил то, что должно было быть утренней сигаретой.

У меня никогда не было проблем с разговорами, но когда этот человек полностью сосредотачивал на мне внимание, я понимала, что все слова застревают у меня в горле. Так что, покраснев от возмущения, я отвернулась, ничего не сказав.

Он тихо усмехнулся, потянулся к проводному телефону на столе и набрал номер.

Я мысленно застонала. И это он считал меня смешной. Между тем даже его взгляд согревал меня, словно жар солнца. И его голос, с легким акцентом и намеком на опытность… Я могла слушать его весь день, не уставая.

Я встала и аккуратно сложила помятый пиджак и одеяло, что заставило его слегка улыбнуться в середине фразы на русском, которую он говорил тому, кто находился на другом конце провода. Его взгляд скользнул по моей обнаженной коже, когда я прошлась по комнате, чтобы рассмотреть развешанные по стенам фото. На одном были запечатлены несколько ухмыляющихся и курящих мужчин, но в центре группы был подросток Ронан с винтовкой в руке и мертвым оленем у ног.

Я никогда не видела оружия. И не хотела видеть.

На другом черно-белом фото были изображены двое детей, двенадцати или тринадцати лет, стоящие на улице. Пятно грязи пачкало щеку Ронана, он обнимал за шею второго ребенка, чье неулыбчивое лицо было отвернуто от камеры. Но это не скрывало его взгляда, достаточно острого, чтобы пронзать насквозь.

Они казались бедными. Может быть, даже бездомными.

Мой взгляд скользнул к Ронану, от его костюма к черным часам на запястье. Я всегда покупала вещи папе, поскольку его не заботила собственная внешность и у него не было жены… или так я считала. Он стал бы носить только лучшее из лучшего, так что я стала поклонницей дорогой мужской одежды, и этот мужчина носил Dormeuil Vanquish.

Из грязи в князи…

Мне стало любопытно, чем он занимается. Он, очевидно, был кем-то большим, чем просто владельцем этого ресторана, который представлял собой скорее дыру, чем пятизвездочное заведение. Мне показалось удивительным, хотя и милым, то, что он выставлял свое прошлое на всеобщее обозрение.

– Сядь поешь, котенок.

Мне стало теплей от этого прозвища, пусть даже я знала, что, вероятно, получила его потому, что напоминала ему о чем-то милом, что можно потрепать по голове. Я села на диван и принялась за миску каши и свежие фрукты.

Ронан все еще говорил по телефону, обмотав шнур вокруг одной руки и держа мячик в другой, но жар его любопытного взгляда согревал каждый сантиметр моего тела. Я отставила тарелку с недоеденной едой и получила неодобрительный взгляд. Если бы мой папа посмотрел на меня так, я бы проглотила все до последней крошки, но ему было далеко до моего папы. И я просто не хотела доедать.

Он повесил трубку, окутав комнату густой тишиной. Я потерла ладони о голые бедра и поискала слова, которые, казалось, терялись в его присутствии.

– Так и не нашли мое пальто, да?

Минуту он молчал, раскачиваясь в кресле, словно редактор газеты, оглядывающий свои владения.

– Тебе повезло, что мы нашли сумку прежде, чем ее украли.

Это значило «нет».

Я пожевала губу.

– В кармане был телефон.

– Да? – И это все, что он сказал, не предложив воспользоваться своим телефоном.

Мне не хотелось стать еще большей обузой, и я была не в восторге от мысли поделиться с Иваном тем, что случилось прошлой ночью, потому отодвинула эту потребность в сторону. Я куплю одноразовый телефон и сообщу ему, что все в порядке.

Ронан пристально смотрел на меня.

Подбросить. Сжать.

Этот человек постоянно делал что-то руками, и это отвлекало. Я сглотнула, когда комнату снова заполнила тишина. Казалось, ему вполне хватает того, что он сидит там, но его взгляд проникал мне под кожу, вызывая зуд.

Я откашлялась.

– Это… милое место. Очень теплое и… гостеприимное.

Оно было далеко не гостеприимно к девушкам вроде меня, и мы оба знали это.

Его медленная улыбка могла бы разорять города.

– Что здесь кажется тебе комфортным? Нужно будет исправить это как можно скорее. – С каким-то мрачным интересом он наблюдал, как я вновь глупо покраснела. Если бы бог существовал, он бы сжалился надо мной и прожег пол у меня под ногами, чтобы я могла провалиться сквозь него. Я чувствовала себя Даки из «Девушки в розовом», и все мы знаем, чем это кончилось.

– Музыка. Папа слушает ту же музыку.

– Какое совпадение, – протянул Ронан. Его голос был безразличен, но в то же время пронизан чем-то, что вызывало покалывание под кожей.

– Может, ты слышал о нем? – Это был рискованный шаг, но ничего другого не оставалось. С тем же успехом я могла бы попробовать отыскать иголку в стоге сена. – Алексей Михайлов?

Сжать.

– Не могу сказать, что слышал.

Я ощутила разочарование.

– Чем занимается твой папа?

– Он инвестор.

Это было все, что я знала. Папа никогда не говорил о работе, когда я была рядом.

– Хах. – Изучив меня с минуту, Ронан спросил: – И что привело американскую чирлидершу в Москву?

Я бросила взгляд на сумку с надписью «ЧИР» через всю переднюю ее часть.

– Я была чирлидером в старших классах, больше этим не занимаюсь.

– Значит, год как не занимаешься?

– Нет, – сказала я так, будто он сглупил. – Полтора года.

Он улыбнулся.

– Ах, я ошибся.

После мгновения тишины я ответила.

– Московские тайны. – Тихие слова наполнили комнату. – Я прилетела за тайнами.

Он долго смотрел на меня – так долго, что мое сердце замедлилось под тяжестью его взгляда, – а затем встал и обошел стол.

– Тебе есть где остановиться?

Я покачала головой.

– Я скажу Альберту, чтобы нашел тебе комнату. – С этими словами он направился к двери.

Мои манеры протестовали против его щедрости, но по большей части я была благодарна. Голова все еще болела, и я не хотела бесцельно блуждать по Москве в поисках такси и места для ночлега. Хотя нечто внутри меня, нечто любопытствующее и затаившее дыхание, не желало выпустить Ронана из комнаты.

Я встала на ноги и выпалила:

– Тебе нравится опера?

Он остановился и медленно повернулся ко мне.

– Откуда ты знаешь?

Понадобилось мгновение, чтобы сообразить, что он меня дразнит. Я открыла рот, но прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать смех. Его взгляд метнулся к моим губам, всего на секунду, и мой пульс рухнул в чан с огнем и бензином.

Я сглотнула.

– Ты случайно не знаешь оперные театры поблизости?

Я не собиралась возвращаться домой, не узнав побольше о матери и ее семье. Может быть, что-то найдется там, где она работала раньше.

– Есть несколько, но Московский ближе всех.

– Московский, – повторила я, чтобы запомнить.

– Он не в лучшей части города.

Его ресторан тоже располагался не в лучшей части города, и при виде решительности у меня на лице что-то неясное затуманило его взгляд.

– Я отвезу тебя. Сегодня в восемь.

Затем он оставил меня, не сказав больше ни слова, а я не могла удержаться от мысли… Может быть, Москва не так уж плоха.

Глава шестая

dépaysement (сущ.) – быть вырванным из привычного мира в новый

Мила

– Нет, правда, я могу заплатить за комнату.

У Альберта, очевидно, были проблемы со слухом, потому его стоическое выражение лица не дрогнуло, пока он шел по коридору отеля с моей сумкой. Я плелась в двух шагах позади гиганта, изо всех сил стараясь не отставать. Я знала, что он понимает английский. По дороге сюда я прикоснулась к окну, разглядывая улицы, и он так посмотрел на меня в зеркало заднего вида, словно я только что дала пощечину его любимой бабушке, и проворчал, чтобы я не пачкала стекло. Он был бы красив, если бы не брил голову и не смотрел так хмуро, будто его только что выпустили из тюрьмы. Хотя с таким-то отношением можно было предположить, что так оно и было.

Привезя меня в шикарный отель, он вручил невозмутимому консьержу пачку наличных. Пожилой мужчина без вопросов вложил в руку Альберта блестящий ключ от номера. Это было похоже на покупку наркотиков. Или взятку. Я не могла позволить себе влипать в незаконную деятельность Альберта, независимо от того, как тут делались дела.

– Слушайте, я просто хочу заплатить за свою комнату, – сказала я, слегка задыхаясь, когда наконец нагнала его. – Уверена, вам есть на что еще потратить деньги. Гигантские трусы наверняка стоят недешево.

Казалось, его это почти позабавило. А может, у него случился запор? Я не могла сказать наверняка.

– Босс платит, – проворчал он.

«Босс» звучало немного официально и странно. Хотя опять же, откуда мне знать, как называть его работодателя. Единственная работа, которая у меня когда-либо была, – работа волонтером.

– Знаете, вы не похожи на Альберта, – сказала я.

Он даже не моргнул.

– Я лишь хочу сказать, что когда кто-то произносит «Альберт», есть уже сложившееся ожидание. Старый мужчина широкой души, если быть точным. Вы вдребезги разносите эти ожидания, Альберт.

Он остановился перед комнатой номер двести три.

– Я бы назвала вас скорее… Игорем.

Он слегка поджал губы, вставив ключ в замок и толкнув дверь. Естественно, я последовала за ним внутрь.

– Это нормально – показывать свои чувства, Игорь. Они есть у всех. – Он уронил мою сумку у постели кинг-сайз. – Не говоря уже о том, что плачущий мужчина это… сексуально.

Выражение отвращения на его лице выглядело комично, и я закусила губу, чтобы подавить улыбку, пока он шел мимо меня к двери.

– Еще увидимся?

Он проворчал что-то и захлопнул за собой дверь.

Я со вздохом обернулась и оглядела комнату. Будильник у кровати показывал, что сейчас всего девять утра. Внезапно смена часовых поясов и все остальное обрушились на меня. Мне нужно было сообщить Ивану, что со мной все в порядке, и я вроде как соскучилась по его голосу, но слишком устала, чтобы разбираться, как звонить по гостиничному телефону, так что отложила это на потом.

Приняла душ, натерев кожу до блеска. Закутавшись в полотенце, вернулась в свою комнату и порылась в сумке в поисках одежды. Приглушенный шум на улице привлек мое внимание к окну. Велосипедист спорил с недовольным водителем такси, вскинувшим руки, когда курьер-подросток швырнул газету в его машину. Я начала отворачиваться, когда кое-что привлекло мое внимание.

На обочине была припаркована черная машина. Татуированные пальцы высунулись из окна, стряхивая пепел с сигареты, прежде чем незнакомый мужчина снова поднес ее ко рту. До прибытия сюда я никогда не встречала людей с татуировками на пальцах.

Должно быть, это часть русской культуры.

Летаргия сковала мои конечности, так что я рухнула в постель, не сняв одежду, и оставалась мертвой для всего мира целых три часа. Проснулась со стоном и клоком все еще влажных волос во рту.

Сняв бирки с новых расклешенных джинсов и винтажной футболки, я улыбнулась, надевая их. Они хорошо сели, лаская тело хлопком и свободным кроем. Затем я высушила и выпрямила волосы, нанесла немного клубничного блеска для губ и надела плотный кардиган, который служил мне пальто по дороге сюда.

Холод высосал воздух из моих легких, когда я направилась через дорогу в ближайший круглосуточный магазин, чтобы купить одноразовый телефон. Может быть, из-за отсутствия зимней одежды я выделялась из толпы. Люди следили за моими передвижениями, и дважды мне свистели вслед. Обычная вещь для того, кто вырос в Майами, но мне показалось, что кто-то даже сфотографировал меня.

Это внимание заставило меня задуматься о своей матери – действительно ли она была так знаменита тут и почему мой папа скрывал это от меня. Он не любил говорить о ней. Я предполагала, что его это слишком ранило, так что мне никогда не хватало духу настаивать на разговоре. Но, если подумать, он мог бы и поделиться чем-то со мной. Может быть, тем фактом, что она была известной певицей…

Я набрала номер Ивана на новом телефоне.

Он ответил немедленно, тон у него был настороженный.

– Алло?

– Привет, Иван. Это я.

– Мила, – выдохнул он. – Где ты, черт возьми?

У меня на языке вертелись извинения, но тот факт, что облегчение в его голосе было настолько ощутимым, как будто он вообще не верил в меня – даже несмотря на то, что в этом он был раздражающе точен, – остановили их.

– Расслабься. – Я вздрогнула и плотнее запахнула кардиган. – Я в порядке.

– Я с ума сходил от беспокойства, – отрезал он.

– Не знаю, с чего бы. Очевидно, я вполне справляюсь. – Врушка, врушка, завирушка.

– Где ты остановилась?

Меня привлекла витрина магазина одежды. Колокольчик звякнул, когда я вошла внутрь, и я вздохнула с облегчением, почувствовав тепло.

– Честно говоря, я не вполне уверена.

– Что, черт возьми, это значит?

– Это значит, что я не умею читать по-русски, Иван. – Я направилась к вешалке с одеждой, чтобы посмотреть платья. Я не знала, будет ли сегодня опера в театре, но решила, что должна одеться подобающе. По моему компетентному мнению, разумнее быть одетой получше, чем быть одетой неподобающе. – К тому же прошлой ночью я переночевала в ресторане. Не запомнила название.

Он медленно спросил:

– Почему ты ночевала в ресторане, Мила?

Черт, дерьмо.

– Я не собиралась рассказывать тебе, – сказала я прежде, чем успела себя остановить, а потом проворчала, – должно быть, сотрясение мозга.

– Что?

Я закапывала себя в могилу.

Пришлось закусить губу.

– Должна признать, вчерашний инцидент был неприятен, но он не имеет ничего общего с моей способностью позаботиться о себе.

– О чем ты говоришь?

Я вздохнула, понимая, что мне придется сказать ему правду, потому что я не умела врать, а Иван ни за что не купился бы на историю, которую сейчас рождал мой мозг. В ней принимали участие автобус, котенок и мой героизм.

– Я расскажу тебе, но ты должен обещать, что не скажешь папе. Не хочу его беспокоить.

– Обещаю, – прорычал он.

– Ну, если хочешь правды… на меня в некотором смысле напали и, возможно, чуть не убили.

Молчание.

– Но не волнуйся. Очевидно, у того человека фобия подвесок в форме морской звезды, так что я сбежала. – Я отодвинула в сторону платье на вешалке.

Колоритное русское ругательство.

– Где ты?

– В магазине.

Я не собиралась рассказывать ему о своих планах на сегодняшний вечер. Я знала, как это будет воспринято, по крайней мере моим папой, когда Иван донесет ему на меня. Ивану никогда не было дела до того, с кем я встречалась. Его безразличие растоптало мою первую влюбленность и фантазии… созданные грязными книжками мисс Марты, которые я таскала у нее тайком. О рыцаре на белом коне, обезглавливающем других мужчин за один лишь взгляд на меня. Хотя в том сказочном мире кровь не била фонтаном, там ее просто не существовало.

Ожидания у меня были нереалистичными, немного ужасными и весьма незаконными.

Но девочки имеют право мечтать.

– В магазине? – Голос его прозвучал растерянно.

– Да.

– На тебя напали, ты встала и пошла в магазин.

– А чего ты хотел от меня? Чтобы я обрыдалась в подушку?

Может быть, я должна была чувствовать травму, но почему-то чувствовала лишь раздражение от всего этого. Я надеялась, что у лица со шрамом был дерьмовый день.

– Мила… Я хочу, чтобы ты оглянулась. – В его голосе послышались нотки дурного предчувствия. – Кто-нибудь наблюдает за тобой?

Я застыла, волосы на затылке встали дыбом.

– Что? С чего бы кому-то следить за мной?

– Просто сделай это. И сделай не очевидно.

Холодок пробежал у меня по спине, я осторожно оглядела магазин, начиная с пары женщин, разговаривающих у прилавка, до других, примеряющих аксессуары и просматривающих вешалки с одеждой. Они поглядывали на меня время от времени, но так, как поглядывали бы на не вписывающуюся в окружение туристку. Я выглянула в витрину, но не заметила ничего необычного.

– Ты знал, что моя мать была здесь знаменитостью? – спросила я. Может быть, у нее поклонники, как у Чарльза Мэнсона.

Он вздохнул.

– Знал, да? – сказала я обвиняюще. – Почему ты мне этого не сообщил?

– Потому что ты начала бы рыться в том, что тебя не касается.

– Не касается? Она была моей мамой!

– Почему бы тебе не сказать это чуть погромче, чтобы услышал весь город? – упрекнул он.

– Да кому какое дело?

– Я хочу, чтобы ты оставалась где-нибудь в общественном месте до тех пор, пока я не приеду тебя забрать.

От тона его голоса у меня перехватило дыхание.

– Иван, ты меня пугаешь.

– Хорошо. А теперь передай телефон одной из продавщиц, чтобы я мог выяснить, где ты.

Я сделала шаг к прилавку, но что-то остановило меня.

– Я еще не готова возвращаться домой.

– Дело не в том, чего ты хоче…

– Чего я хочу, никогда никого не волнует, не так ли? – Я повысила голос. – Я знаю о другой семье моего папы. Тебе больше не нужно пугать меня, лишь бы я вернулась домой и не узнала никаких тайн. Хоть раз я хочу решить за себя.

Молчание.

– Мила…

– Прощай, Иван.

– Мила…

Я повесила трубку.

В раздражении отодвинула в сторону очередную вешалку. Получив еще один звонок, я выключила телефон и убрала его в карман, но зловещие слова Ивана все еще крутились в глубине подсознания.

Глава седьмая

la vie en rose (сущ.) – жизнь в розовых очках

Мила

Платье было желтым и струящимся, с вязанным крючком лифом цвета умбры. Оно было скромным, если не считать сантиметра обнаженного живота и разреза на бедре. Туфли на каблуках были прозрачными и блестящими, со шнуровкой до середины икр, чтобы продемонстрировать мои главные достоинства. Я была королевой по собиранию волос в хвост, но решила оставить локоны распущенными, и, как обычно, нанесла легкий макияж.

Я собралась на час раньше и оставшееся время провела, кусая покрытую блеском губу и расхаживая по комнате. Живот крутило на нервной почве, вызывая головокружение.

Мне следовало бы съесть что-нибудь заранее, но я имела нездоровую привычку забывать о еде, пока ее не поставят передо мной.

Я не думала, что Ронан сочтет это свиданием, но не могла не слушать шепот предвкушения, сдавливавший легкие. Очень глупая романтичная часть меня сверкала сердечками в глазах, игнорируя тот факт, что вскоре мне придется принять архаичное предложение от человека, который, вероятно, прямо сейчас соблазнял какую-нибудь техасскую наследницу нефтяной империи.

Ронан постучал ровно в восемь.

Он занял весь дверной проем. Темные глаза, широкие плечи, ровные черные линии. Он смотрелся в костюме лучше, чем любой мужчина из всех, кого я когда-либо видела, хотя костюм был ему мал.

Мы смотрели друг на друга всего на секунду дольше, чем было положено, и когда мое дыхание начало замедляться под его пронизывающим молчанием, я выдавила из себя слово.

– Привет.

Он вскинул бровь.

– Так ты все-таки немного говоришь по-русски?

Румянец пополз вверх по моей шее.

– Немного.

Я вышла, закрыв за собой дверь. Он не отступил, как я ожидала, и между нами осталась всего пара сантиметров. Мы были так близко, что я не могла вздохнуть. Так близко, что желтое и черное едва не соприкасались. Так близко, что я могла бы поцеловать его, слегка приподнявшись на цыпочках. На десятисантиметровых каблуках мои глаза находились на уровне его губ, а это значило, что в нем почти два метра роста.

– Ты довольно высокая для девушки, – задумчиво произнес он, глядя на меня сверху вниз.

Я судорожно вздохнула.

– Спасибо.

Когда он тихо рассмеялся, я мысленно выдохнула. Моя влюбленность не могла быть очевиднее, даже если бы я размахивала плакатом «ЛЮБЛЮ ТЕБЯ» словно фанатка на концерте бойз-бэнда.

Пока мы шли по коридору, я сказала ему:

– Не стоило платить за мою комнату.

– Мне так захотелось, – сказал он так, будто, когда хотел что-то сделать, он это делал, и мне не следовало даже спрашивать об этом. Это было немного пугающе, и я не стала настаивать.

– Что ж, спасибо… за все.

Он повернулся ко мне, взгляд его был задумчивым, но в то же время настолько глубоким, что мое сердцебиение остановилось само по себе. Он молчал, пока мы не вышли на улицу, и я вздрогнула, когда сквозь мой тонкий кардиган проник холод.

– Где твое пальто?

Мне следовало купить новое сегодня, но телефонный звонок Ивану и предстоящее вероятное свидание отодвинули эту необходимость на задний план.

– Я потеряла его… прошлой ночью.

Его глаза сверкнули воспоминанием, а затем потемнели. Он снял шерстяной пиджак и накинул мне на плечи. Пиджак был тяжелым и пах так приятно, что моя кровь вскипела и устремилась к точке меж моих ног. На нем были рубашка и жилет, но с каждым вдохом холод обжигал мои легкие.

– А как же ты? – спросила я.

В его голосе послышалась нотка веселья.

– Как ты и сказала, котенок, я – типичный русский.

Как глупо с моей стороны было думать, что этот человек может замерзнуть. Он являл собой темную силу природы, подогреваемую тестостероном и мускулами. Наверное, ему все время было жарко.

Альберт стоял у обочины, опершись на машину и куря сигарету. Ронан открыл заднюю дверцу и протянул мне руку, сказав что-то по-русски, обернувшись к Альберту. Я стояла, уставившись на протянутую им руку, он перевел взгляд на меня, и я вложила свою ладонь в его. Кожа цвета слоновой кости коснулась загара. Пальцы с французским маникюром и пальцы с татуировками. Мягкие и жесткие. Разница вспыхнула как в замедленной съемке. Темные глаза, слегка прищуренные, опустились на наши руки прежде, чем он помог мне сойти с тротуара и сесть в машину.

Заднее сиденье заполнили молчание и его присутствие. Рука Ронана коснулась моей, и это прикосновение я почувствовала всем телом. Электричество между нами зашипело, словно та зеленая банка с газировкой.

Он все смотрел в окно, а я не могла перестать упиваться им. Тем, как рубашка и жилет облегают его тело, словно вторая кожа. То, как черная ткань обтягивает его мощные руки и грудь. Каждый миллиметр его тела казался твердым и внушительным. Странный жар внутри меня подталкивал провести рукой по его прессу и выяснить, такой ли он тугой, как кажется. Я никогда не испытывала подобного влечения, и моя неопытность грозила выплеснуться наружу, словно кастрюля с кипящей водой.

За все время поездки он ни разу не посмотрел в мою сторону. Мне было интересно, чувствовал ли он то же, что и я, или видел во мне лишь девятнадцатилетнюю обузу. Мы подъехали к пустому тротуару у здания с золотыми дверями и приглушенным освещением. Это мало походило на пункт нашего назначения, но я придерживала вопросы, пока Ронан открывал мне дверь. Это был магазин с мраморными полами и сверкающей люстрой, и он был пуст, если не считать продавщицы с широко распахнутыми глазами, стоявшей за стеклянным прилавком.

– Кажется, они закрыты, – тихо сказала я.

Уголки его губ приподнялись.

– Выбирай шубу, котенок.

Я вытаращилась на него на мгновение, мое дыхание перехватило от удивления. Я вновь почувствовала себя фанаткой, размахивающей плакатом с признаниями в любви. «Дайте этой фанатке еще маркеров».

Цокая каблуками по мрамору, я подошла к вешалке с одеждой и пробежала пальцами по норковой шубе, такой мягкой, что она бросила вызов моим принципам. Все, что здесь было, обошлось бы в целое состояние. Я бы не удивилась, обнаружив шесть нулей на ценнике.

Стоя спиной к нему, я сказала:

– Надеюсь, у твоих дверей нечасто оказываются туристки, на которых напали, поскольку это, похоже, очень дорогостоящее предприятие.

Его единственным ответом стала улыбка, которую я почувствовала мурашками, пробежавшими по спине.

Я обернулась, чтобы сказать, что не могу принять это, но когда встретилась с ним взглядом, дыхание у меня перехватило, а сердце, напряженное, как раскаленный провод, пропустило удар. Руки Ронана лежали в карманах, его часы поблескивали в тусклом свете. Глаза горели глубоко, темные, пугающие, но я знала, что вблизи они – завораживающе синие. Я сглотнула.

– Я не могу позволить тебе купить мне шубу. Это слишком.

Его взгляд сверкнул неудовольствием.

– Никто не говорит мне, что я могу или не могу делать.

Я поверила ему каждой клеточкой своего существа. Что же такое он делал?

Я прикусила губу, признаваясь:

– Я не ношу меха.

Он вскинул бровь и протянул:

– Только не говори, что ты еще и вегетарианка.

– Ах… – Я виновато ему улыбнулась. – Веган.

Он окинул меня мрачным взглядом, как будто я была странной женщиной. От его взгляда я совсем разнервничалась, так что решила отвлечься разглядыванием одежды на вешалках. К моему испугу – или облегчению — нигде не было ценников.

Я провела рукой по белой шубе из искусственного меха, которая, должно быть, была самой дешевой, и сказала:

– Эта.

Он прищурился – очевидно, меня раскусил, – но не озвучил своего неодобрения.

На пути обратно к машине на мои ресницы упала снежинка. Я остановилась на тротуаре и подняла глаза к небу, чтобы впервые увидеть снегопад. Это было похоже на то, что кто-то там, наверху, разорвал в клочки подвенечное платье и ронял на тротуар кусочки тюля. Я поймала снежинку в ладонь, наблюдая, как она растаяла за считаные секунды.

Подняв взгляд, я заметила, что Ронан наблюдает за мной, и от его пристального внимания жар прилил к моим щекам. Подавив неподобающий леди порыв поймать снежинку на язык, я продолжила идти к машине.

В Московский мы прибыли десять минут спустя. Элегантно одетые пары рука об руку входили в распахнутые парадные двери. Когда люди замедлили шаг, чтобы взглянуть на нас, от их взглядов ладони и шея зачесались, и я вспомнила, о чем предупреждал Иван. Под пушистой шубой по коже побежали мурашки. Ронан даже не надел обратно свой пиджак.

Русская кровь, полагаю, не давала ему замерзнуть.

Мы вошли, и я окинула взглядом высокий расписной потолок и золотую лепнину в виде короны. Мне вдруг стало любопытно, не стояла ли моя мать на этом самом месте.

– Ты никогда раньше не была в опере? – спросил Ронан.

Я покачала головой.

– Никогда.

Не сводя глаз со сверкающей люстры, я последовала за ним вверх по мраморным ступеням и коридору, где одетый в красное служитель молча открыл дверь в отдельную ложу, откуда открывался прекрасный вид на сцену. Перед Ронаном распахивались двери, тогда как другие гости должны были использовать собственные плебейские руки, чтобы войти внутрь.

– Ты политик? – Я не смогла сдержать любопытства, когда вошла в теплую ложу, хотя, если подумать, понятия не имела, что за политик будет ошиваться в грязном ресторане в неблагополучной части города и носить при этом Audemars Piguet на запястье.

Он улыбнулся.

– Нет.

Это было все, что я получила в ответ, прежде чем мы заняли места и принялись наблюдать, как люди, тянущиеся цепочкой, рассаживаются внизу. В уютной, но наэлектризованной тишине мое внимание привлекли его пальцы, постукивающие по подлокотнику, черный ворон так близко от моей безупречно белой руки. У меня было ощущение, что он понял, что именно я сказала ему прошлой ночью, но подтвердилось это только сейчас, когда он ответил единственным словом.

– Nevermore.

Ронан посмотрел на меня и подмигнул.

У него были татуированные пальцы, и он только что процитировал знаменитого поэта. Это бросило меня в совершенно нелепый жар. Такой, что я поправила волосы, но жар лишь разгорелся сильней, когда его взгляд прочертил огненную линию вниз по обнаженной коже, скользнув над ключицей и остановившись на подвеске в форме звезды между моих грудей.

В ложу вошел служащий театра, развеяв, как дым, густое напряжение. Он попросил нас заказать напитки, что, по-видимому, было услугой, доступной лишь нам.

– «Корс». Охлажденную, – ответил Ронан за нас обоих.

– Мне просто воды, пожалуйста, – возразила я.

Служащий немедля бросился выполнять приказ Ронана.

Когда мы вновь остались наедине, Ронан бросил на меня строгий взгляд.

– Ты в России, котенок.

Я взяла стакан с прозрачной жидкостью, зная, что это не вода. Дома я лишь изредка выпивала бокал шампанского, если не считать единственного раза, когда напилась бутылкой UV Blue и 7UP.

Потребовались одна ночь на яхте, которая покачивалась на волнах, и самодовольная дерзость, чтобы понять, что алкоголь и Мила Михайлова не сочетаются. Я стянула с себя скромный купальник, который папа одобрил перед вечеринкой, а затем нырнула с носа яхты в открытую воду. Волны Атлантики поглотили одобрительные крики мужчин. Кончилось тем, что Иван нес меня домой, всю дорогу ворча, какая я тяжелая, а едва я оказалась дома, строгий папин выговор сразу же меня отрезвил.

Нахмурившись, я взболтала жидкость, в ушах все звучали упреки отца, хотя в его глазах сесть на самолет в Москву было гораздо худшим поступком, чем купание голышом.

– Ты первая женщина на моей памяти, которая хмурится на стопку водки за десять тысяч долларов.

Мои губы приоткрылись от шока, и я взглянула на Ронана, чтобы увидеть ленивый отблеск в его глазах. Он, очевидно, понял, что я пришла в ужас, узнав – еще даже не выпив – что он купил мне нечто столь дорогое. Это была его расплата за выбранную мной дешевую шубу.

Осознав все это, я уставилась на него. Он пристально смотрел в ответ.

– Ты всегда получаешь то, что хочешь? – дерзко спросила я.

Он ответил, чокнувшись со мной своей стопкой.

– На здоровье.

Мне столько было не осилить, но я не хотела мучить себя, потягивая стопку чистой водки. Я опрокинула ее одним глотком.

Не сводя взгляда со сцены, Ронан тихо рассмеялся, когда я закашлялась и задохнулась от жжения в горле.

Когда алкоголь огнем разлился у меня в желудке, что-то волшебное наэлектризовало воздух и пронеслось над притихшей толпой, открылся занавес, и представление началось.

Опера называлась «Пиковая дама». Поскольку исполняли ее по-русски, а мой фильтр «мозг-язык» был подкошен стопкой крепкого алкоголя, я задавала Ронану массу вопросов, но он, кажется, не возражал, часто переводя происходящее после очередного глотка водки, которую перекатывал на языке, смакуя так, будто это была просто вода.

– Я буду разочарована, если они не умрут, – заявила я в ответ на то, что творилось на сцене.

Уголок его губ дернулся.

– Я думал, ты – милая девушка, любящая «а потом все жили долго и счастливо».

Мое «долго и счастливо» сорвалось с уст сумасшедшей гадалки и, к сожалению, я давно уже не верила ни в сказки, ни в приметы. Остановив взгляд на сцене, я принялась теребить свой кулон, горячее затишье, воцарившееся в животе после обжигающей водки, смягчило мои слова.

– Я верю в «счастливы здесь и сейчас». В… настоящее. Уникальное. – Отпустив подвеску, я взглянула на него, каждую мою клеточку пронизывали тепло и легкость. – Мне нравится уникальность.

Я сидела в красном бархатном кресле в центре Москвы, удерживая взгляд этого мужчины в вибрациях оперного сопрано, опьяненная водкой и очарованием, и это было лучшее «счастлива здесь и сейчас», какое я когда-либо испытывала.

Чем дольше мы смотрели друг на друга, тем быстрее распространялось по моим венам опьянение. Глядя на него полуприкрытыми глазами, я откинула голову на спинку кресла.

– Пить хочется.

– Ты пьяна. – Это было практически обвинение.

Тихо рассмеявшись, я ответила:

– Ты заставил меня выпить.

– Я не знал, что ты выпьешь залпом, словно студентка на посвящении.

Я улыбнулась сравнению.

– Не все же должно быть так, как тебе хочется.

Взгляд, который он бросил на меня, говорил, что все, и сухая властная искра окончательно иссушила мой рот.

– Так пить хочется, – повторила я, слегка, томно склонив голову набок.

Мгновение он смотрел на меня задумчиво, с выражением более мрачным, чем облачная ночь, затем протянул мне свой стакан, который уже снова был полон. Я подумала, что он может щелкнуть пальцами и на подносе появится Perrier, но я была бы не прочь поделиться с ним. Я сделала глоток водки, которая обжигала меньше, чем его взгляд. Вернув ее, я снова обратила внимание на сцену, чтобы молча смотреть и слушать гипнотический голос Лизы.

Я была либо более пьяна, чем думала, либо Лиза в паузах меж своими партиями поглядывала на меня. Она была великолепна, с длинными черными волосами и экзотической внешностью. Понадобилось какое-то время, чтобы понять: она смотрела не на меня, а на Ронана.

Глава восьмая

basorexia (сущ.) – непреодолимое желание поцеловать

Мила

Во время антракта один из служителей театра сунул Ронану листок бумаги. Он прочел записку, а затем спрятал ее в карман. Назовите это интуицией, но я знала, что записку написала Лиза.

Когда занавес опустился и снова зажегся свет, мы направились по коридору к выходу, но что-то заставило меня остановиться. Портрет на стене в яркой золотой раме. Волосы моей матери были собраны в элегантную высокую прическу, а глаза сияли живым светом. Ронан ждал позади меня, и если заметил странное сходство, то ничего не сказал.

Я сглотнула и последовала за ним из театра.

Моя мама выступала тут. Теперь я знала наверняка. Может быть, завтра я могла бы вернуться и расспросить кого-нибудь из сотрудников. Кто-то должен был знать, была ли у нее семья и где я могу ее найти.

Обойдя большую часть толпы снаружи, мы прошли мимо старомодной билетной кассы, где мое внимание привлекла сидящая на земле, завернутая в тонкое изодранное одеяло пожилая женщина. Ее глаза были полны мольбы, и, когда ее взгляд встретился с моим, моих ушей достиг испуганный шепот:

– Дьявол.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, дыхание превратилось в рваные облачка пара. Я остановилась и оглянулась через плечо, как будто позади меня мог стоять краснорогий Дьявол, но Ронан подхватил меня под руку.

– Ты стоишь на дороге, котенок.

– Прошу прощения, – пробормотала я.

Она же не могла сказать это, да? От сотрясений бывают галлюцинации?

Мы дошли до машины, но я замешкалась.

– Прошу прощения, – сказала я. – Сейчас вернусь.

Развернувшись, я принялась проталкиваться сквозь толпу обратно к кассе. Когда старуха увидела, что я приближаюсь, ее глаза распахнулись от страха. Она начала вставать, но я попыталась успокоить ее.

– Нет… друзья.

Я считала, что сказала «друзья», но она смотрела на меня так, будто я сказала «дядья», что было раздражающе вероятно. На своих каблуках и в шубе я присела перед ней на корточки, достала из клатча пару купюр и протянула ей. Хотела бы я отдать ей все свои деньги, но я знала, что если сниму наличные в банкомате, Иван найдет меня и заставит вернуться домой. Я еще не готова была возвращаться. Женщина с опаской посмотрела на рубли, но потом, как будто решив, что они могут исчезнуть, выхватила их у меня из рук. Ее руки были красными и грубыми, и от порыва ветра ее сотрясла дрожь. Я задумчиво прикусила губу.

Ох, да пошло оно все.

Я сняла шубу и накинула ее ей на плечи. Она поглотила маленькую фигурку. Я не знала, как отнесется Ронан к тому, что я отдала роскошную шубу, которую он мне только что подарил, безумной бездомной, но совесть не позволила бы мне спать сегодня в теплой постели, пока она здесь мерзла. С благоговением она провела грязными пальцами по белому меху.

– Ты ангел, – выдохнула она.

Ее вера в то, что я – ангел, загладила впечатление, оставленное ее словами о Дьяволе. Может быть, ее разум застрял в эпизоде «Сверхъестественного».

На пути обратно к машине я избегала взгляда Ронана, нервничая из-за его возможной реакции и жалея о том, что уже протрезвела. Альберт стоял, прислонившись к дверце пассажирского сиденья, настороженно наблюдая за мной и куря очередную сигарету.

– Знаешь, это тебя убьет.

Он поднес сигарету к губам и глубоко затянулся.

Я с вызовом вскинула бровь.

– Продолжай курить, и твоя смерть разобьет множество девичьих сердец.

Он фыркнул.

Наконец я перевела взгляд на Ронана, стоявшего с непроницаемым выражением лица. Служащий, который подавал нам напитки, подбежал и что-то тихо сказал Ронану, опустившему взгляд. Я заметила в них тень раздражения.

– Сейчас вернусь, котенок. – Его темный взгляд скользнул по моему телу, лаская и воспламеняя каждый изгиб, заключенный в тонкую желтую ткань. – Подожди в машине. На улице холодно.

Он направился к дверям театра, служитель в красном последовал за ним, словно комнатная собачка. Ронан выделялся в толпе не только потому, что народ расступался, словно Красное море, чтобы пропустить его, но и из-за плавной властной походки. Он шел так, будто тротуар под его ногами принадлежал ему. Его темный силуэт посреди метели оказывал мощное и расслабляющее воздействие на каждый мой нерв – словно ровное «бип» сердечного монитора.

Чувствуя себя неуверенно, я повернулась к Альберту, который буквально закатил глаза, глядя на меня. Очевидно, я не слишком скрывала заинтересованность его боссом. Мои щеки раскраснелись от холода, но кровь горела, поэтому я прислонилась к машине рядом с ним. Моя рука коснулась его, и он посмотрел на меня так, будто я вызвала его на соревнование по плевкам. Я вскинула бровь.

– Если продолжишь так на меня смотреть, решу, что ты в меня влюблен.

– Он велел тебе сесть в машину.

– Ужасно властный, да?

Он не стал ни отрицать, ни соглашаться, просто смотрел и выдыхал облака дыма.

– Серьезный вопрос, – дерзко сказала я, – и отвечай обдуманно, поскольку это решающий фактор в том, сможем ли мы подружиться. – Выдержав паузу, достаточную, чтобы убедиться, что он осознает серьезность вопроса, я спросила: – Даки или Блейн?

Его прищуренные глаза остановились на мне.

– Это язык, которого я не понимаю.

Я улыбнулась.

– Поп-культура? Возвращение кино восьмидесятых и все такое.

Он смотрел так, будто мучился головной болью, и я не смогла сдержать смешка.

Через минуту я спросила:

– У тебя есть подружка?

– Нет.

– Учитывая твое выдающееся красноречие, не представляю, как так получилось.

Он не ответил, не снизойдя с высоты своего невероятного роста. В нем точно было два метра. Всю свою жизнь я ощущала себя неприлично высокой, и для разнообразия было приятно почувствовать себя самой маленькой в компании.

– У меня есть подруга Эмма. Она любит ворчливых гигантов, – сказала я ему. – Говорит, они мягкие и нежные внутри, а ей просто хочется вскарабкаться на них, словно на дерево.

Он даже глазом не моргнул.

Я вздохнула.

– Ты меня вообще нормально слышишь с высоты своего роста?

Что-то похожее на веселье промелькнуло в его взгляде, и меня наполнило ощущение успеха, поэтому я продолжила.

– Каждый вечер вторника мы работаем волонтерами в приюте для бездомных. – Я потерла руки, почувствовав, как меня пробирает холод, и отметила, что безумная женщина исчезла в ночи, словно призрак. – Эмма любит вязать, скрапбукинг и кошек. – Я рассмеялась, увидев, как неприязненно изогнулись его губы. – Только представь, она могла бы связать тебе огромный рождественский свитер с маленькими колокольчиками.

Его холодный взгляд устремился в мою сторону, как будто это предложение соблазнило его.

– Только дай знать, и я сведу вас, ребята, – сказала я. – Отношения на расстоянии всегда закладывают лучшую основу любви.

Он смотрел так, будто всерьез обдумывал это, но потом спросил:

– Ей нравится, когда ей затыкают рот и шлепают? – Он пытался шокировать меня, и это сработало. Я не смогла не покраснеть, что, наконец, вызвало у него легкую улыбку. Очевидно, лишь унижение могло вызвать какую-то реакцию у этого гигантского ублюдка.

– Эм, не уверена, но могу спросить.

– Спроси. – Он бросил окурок на тротуар.

– Эй, – возмутилась я. – У нас всего одна планета, Альберт.

Он уставился на меня как на чокнутую, когда я затоптала окурок, прежде чем поднять. А потом – как на чокнутую со справкой, когда я сунула окурок в карман его пальто.

– Хочешь жить на Марсе? – спросила я. – Я не хочу.

– А где уверенность, что ты не с Марса?

– Ха-ха. В сборнике шуток, который наш повар Боря держит в туалете, я читала шутки и получше.

Это вызвало у него настоящий смех, который прервался так же быстро, как и начался. Потому что позади меня стоял Ронан, наблюдая за нами, словно оба мы были марсианами и не нравились ему.

Он открыл дверцу машины, и я скользнула на заднее сиденье. Когда он сел рядом, тишина сдавила грудь. Ронан даже не смотрел на меня, лишь выглядывал в окно, хотя от его присутствия зудела кожа. Ему не нужно было даже озвучивать то, что он недоволен тем, что я отдала шубу. У меня было чувство, что это не имело никакого отношения к цене.

– Прошу прощения. – Я сглотнула. – За шубу.

Он пристально посмотрел на меня, испытующе и вдумчиво, тяжесть этого взгляда оглушила мое тело парализующей энергией.

– Тебе так нравится извиняться.

Я открыла рот, чтобы ответить, но, поглощенная молчаливым неодобрением Ронана, которое могло бы поспорить с неодобрением моего отца, сказала лишь:

– Извини.

– Не стоит, – ответил он. – Тебя не должно волновать, что думают другие. Поверь, им на тебя плевать.

По какой-то причине эти слова прозвучали предостережением.

Он был загадкой, одетой в Valentino и с нецензурной лексикой, готовой сорваться с его губ… Не знаю, почему я находила этот контраст привлекательным. Может быть, в силу его новизны и откровенности.

– Это очень пессимистический взгляд.

Он подавил улыбку, будто я сказала что-то милое.

– Это взгляд реалиста.

Я чувствовала себя так, будто обязана была доказать ему, что он не прав, убедить, что не все на свете против него. Я могла не верить в волшебные счастливые финалы, но видела добро в его чистейшем проявлении. Видела людей, отдававших последнюю рубашку тем, кто нуждался в ней больше. Видела матерей, готовых проходить километры, лишь бы их дети были накормлены. В этом мире существовало добро, и это была позиция, за которую я готова была умереть.

– Мальчик на том фото в твоем кабинете, держу пари, ему не плевать на тебя.

Было между ними – двумя грязными, бездомными уличными мальчишками – что-то, что кричало о преданности.

– А кому не плевать на тебя?

Я не колебалась.

– Папе.

Я знала, что это правда. Независимо от того, какие тайны он скрывал от меня, и тревоги из-за того, что оставил меня, я знала, что он меня любит.

Для Ронана в моем ответе было что-то неприятное.

– У тебя доброе сердце.

Я ничего не ответила, ведь как бы меня это ни раздражало порой, это была правда.

– Не стоит быть такой, – сказал он, как будто изменить это так просто. – Добрые сердца легче разбить.

Мне стало любопытно, кто привил этому человеку такой критический взгляд на жизнь, кто выбросил его на холодную улицу. Что бы ни случилось с ним, он все еще оставался добрым и щедрым, и я не могла не считать это невероятно привлекательным.

– Добрые сердца самые верные, – возразила я.

– И наивные.

– Если ты хочешь сказать «доверчивые», то да.

– Наивные, – пригвоздил он.

– Искать лучшее в людях не возбраняется.

Альберт с водительского сиденья фыркнул, очевидно, подслушивая.

Я вскинула бровь.

– Если мир так плох, то почему ты помог мне, незнакомке?

Мои слова повисли в воздухе, пока мы пристально смотрели друг на друга. Я должна была отвести взгляд, должна была поддаться желанию отвернуться прежде, чем голова лопнет, – но я не стала этого делать. Каким-то образом это превратилось в вызов. Ронану это не понравилось.

Или, может быть, он просто не привык к подобному.

Он прищурился.

– Не играй в игры, в которых не можешь выиграть.

– Я не расстраиваюсь, проигрывая, – ответила я, не желая сдаваться.

– Ты – воплощение альтруизма, не так ли?

– Конечно, нет. – Многое говорило об обратном, но вырвавшийся ответ звучал неубедительно даже для моих собственных ушей. – Иногда не остается иного выбора.

Он тихо рассмеялся, будто не мог удержаться.

– Это тревожный знак, котенок. Кажется, я уже не смогу смотреть на тебя так, как раньше.

Из всего этого я поняла лишь то, что он, возможно, захочет увидеть меня снова.

Я проигнорировала раздражающий румянец, но Ронан, должно быть, заметил, потому что лицо его стало мрачным.

– Ты слишком мила себе на беду.

– Можешь взять немного себе. У меня этого в избытке. – Это предложение сорвалось само, без единой мысли о том, как оно может быть воспринято.

Вся игривость, витавшая в воздухе, утонула под его пристальным взглядом. Он обжег меня горячим язычком пламени. Мое сердце сжалось от напряжения, решимость поколебалась. Но потом он провел большим пальцем по шраму на нижней губе и отвел взгляд в сторону.

Я испустила сдерживаемый вздох, и на моих губах появилась улыбка.

Он даже не взглянул в мою сторону, но, должно быть, почувствовал мой триумф, потому что сказал:

– Хотя не такой уж и благородный победитель.

Меня вновь наполнило веселье, но внезапно вместе с движением машины на меня накатил приступ головокружения. Ронан, конечно, заметил.

– Когда ты в последний раз ела?

Я прикусила губу.

– Сегодня утром.

В его глазах вспыхнуло неодобрение, вероятно, потому что в его кабинете я съела лишь половину тарелки.

– И часто ты моришь себя голодом?

Я нахмурилась.

– Нет. Просто иногда забываю поесть.

– Чего тебе хочется?

На самом деле мне было все равно. Но на ум пришло кое-что.

– Картофель фри.

Он улыбнулся.

– Такая американка.

Через пять минут я держала в руках горячую коробку, полную картошки фри. Я с удовольствием поглощала божественно вкусные соленые кусочки. Он смотрел, как я ем, уделяя мне больше внимания, чем опере, которую мы только что смотрели, и это заставляло мое сердце гореть огнем в груди.

Я предложила ему картошку, что его разозлило.

– Перестань раздавать вещи, которые я тебе покупаю.

Чтобы скрыть легкую улыбку, я разломила картошку пополам. Его взгляд опустился на мои губы, и тепло разлилось по телу, когда я слизнула с них соль. Радужки Ронана, когда он отвел взгляд, были черными.

Остаток короткой поездки мы провели в молчании. Его рука лежала на бедре, и никогда в жизни я не ощущала так остро мужские руки. Держу пари, они бы касались женщины твердо, уверенно… может быть, даже немного грубо. При этой мысли мое бедро сквозь разрез платья завибрировало, словно наэлектризованное. Мурашки побежали по телу там, где моя нога касалась его, и прищурившийся Ронан заметил это прикосновение, принявшись татуированным пальцем постукивать по ноге.

Будто банка газировки лопнула и зашипела в машине.

Мне стало жарко, когда я представила, как он скользит по моей обнаженной коже и проникает под платье. Одна лишь мысль об этом подействовала на меня как наркотик, разлившись по крови горячей беспокойной энергией.

Хотя я знала, что он не прикоснется ко мне. Не к наивной и невинной мне. Я знала, что, если хочу, чтобы он взглянул на меня иначе, придется взять дело в свои руки. Мне пришлось бы действовать прямолинейно, как Лизе.

Зная, что в его кармане лежит записка от нее, предлагающая, скорее всего, что-то сексуальное, и тот факт, что он, вероятно, оставил меня у машины, чтобы встретиться с ней, я почувствовала странную… ревность. Неприятный узел скрутился внутри меня, и этот намек на зеленый свет придал мне храбрости.

Ну, небольшой прилив храбрости.

Когда он провел меня до номера, я занервничала. Руки стали липкими, и я вытерла их о платье.

– Ты так и не сказал, чем занимаешься, – рассеянно сказала я, чтобы отвлечься, потому что храбрость исчезала с каждым шагом к двери. Он что-то ответил, стоя на шаг позади, но я не могла расслышать ни слова. Мое сердце колотилось в горле, кровь прилила к коже, и я сделала это.

Я повернулась и прервала его поцелуем.

Поцелуй вышел немного мимо. Неумело. Мы столкнулись зубами.

Я отстранилась, чтобы увидеть, как его взгляд сверкнул весельем, пока он вытирал подушечкой большого пальца уголок рта. Но я была слишком разгорячена и на взводе после короткого соприкосновения наших губ, чтобы смущаться того, как все неловко получилось.

– Котенок, – он протянул слово с тихим предостережением, – ты понимаешь, что делаешь?

Неа.

Я покачала головой.

Он пристально смотрел на меня.

– Ты обычно так целуешься на свиданиях?

Значит, это все же было свидание?

Я снова покачала головой и ответила, задыхаясь.

– Тебя первого.

Веселье в его взгляде сменилось удовольствием. Жаром. Чем-то пропитанным желанием и удовлетворением. Он шагнул вперед, заставив меня вжаться спиной в дверь, и опустил руки на притолоку над моей головой. Мой пульс отдавался в ушах далеким свистом, подавленный дрожью, разливавшейся по коже от близости его тела. Мне не хватало воздуха, чтобы дышать.

В его голосе звучала теплота, задумчивый рокот так близко к моим губам, что я могла почувствовать его вкус.

– Мне всегда нравилось быть первым.

Затем его губы мягко коснулись моих. Как будто я была слишком юна и невинна, чтобы выдержать нечто иное.

Волна ярости пронзила меня до глубины души от легчайшего прикосновения его губ к моим. Мне нужно было больше.

Гораздо больше.

Я коснулась его лица, провела рукой по щеке к волосам и крепче прижалась к его губам. Ему это не понравилось, и он дал это понять, прикусив мою нижнюю губу. Прикосновение его зубов вызвало у меня отчаянный стон. Я подумала, что он отстранится, но он нежно прикоснулся к моим губам, сначала к верхней, затем к нижней.

Каждый сантиметр моего тела дрожал и воспламенялся всякий раз, как мое тело касалось его. Я двинула бедрами и выгнулась ближе к нему, чувствуя невероятный жар под его дорогим черным костюмом, а затем лизнула его рот. Как будто рефлекторно, он засосал мой язык. Жар, крошечное жаркое покалывание пожирало меня изнутри.

Он отстранился, чтобы хрипло сказать:

– Ты даже на вкус сладкая.

Я понятия не имела, что это значит, но мне было не настолько любопытно, чтобы спрашивать. Я лишь хотела, чтобы его губы снова прижались к моим. Я поддалась порыву провести языком по шраму на его нижней губе.

Мое движение пропитало воздух, словно грязный, плотский грех. С мрачным взглядом он сократил и так небольшое расстояние между нами, и я потерялась. Его сдержанность таяла с каждым прикосновением наших губ. Каждый поцелуй был жестче и влажнее предыдущего. Пламя пронзило меня, когда я провела ногтями по его спине. Он низко зарычал, и медленное скольжение его губ стало грубее.

Ронан придвинулся ближе, прижимаясь эрекцией к нижней части моего живота. Когда его губы опустились на мое горло, я со стоном откинула голову на дверь. Его руки по-прежнему лежали на притолоке надо мной. Горячий и влажный, он проложил поцелуями дорожку вниз по моей шее, отчего внутри меня разгорелись искры. Взгляд затуманился, между ног тяжело пульсировало. Я была горючим огненным шаром, с каждой секундой разгорающимся все жарче.

Он провел губами по моей ключице и прикусил мягкую плоть над корсажем. Мои соски напряглись от близости и тепла его губ. Я сходила с ума в этом коридоре и вдруг оказалась готова на все, лишь бы он стянул с меня платье, обнажил мою грудь и прижался к ней ртом.

Мои руки были повсюду: на его лице, волосах, теперь – скользнули под жилет, чтобы ощупать его пресс, который оказался таким же упругим, как выглядел.

– Прикоснись ко мне, – молила я.

Руки Ронана не сдвинусь с притолоки, но он словно знал, что мне нужно. Просунул свое бедро меж моих бедер. Прямо к клитору. Я начала задыхаться, волна наслаждения скользнула вниз по позвоночнику, когда я потерлась о его бедро, чувствуя зарождающееся напряжение разрядки.

Я была желанием, вспыхнувшим, влажным и жаждущим.

Он отстранился, прищурившись, но взгляд его был полон жара, пока он наблюдал, как я трусь о него. Наблюдал за обнаженным бедром, проглядывавшим сквозь разрез платья. Напряжение очертило линию его плеч, напрягло мышцы на его руках, и мысль о том, что он, возможно, пытается сдержаться, лишь усилило мое отчаянное желание, чтобы это продолжилось.

Я схватила его за волосы, чтобы снова притянуть его губы к моим. Он не поддался. Я потянула сильнее. Он захрипел в мою грудь, затем поднял светящийся вызовом взгляд на меня. Коснулся моих губ, но, когда я придвинулась, чтобы углубить поцелуй, отстранился за пределы досягаемости. Чтобы подразнить меня или убедиться, что я знаю, в чьих руках власть. Пока я нетерпеливо ждала, он дал мне то, что я хотела, сильно прикусив мою нижнюю губу, а затем лизнув ее.

Я застонала ему в губы и снова потерлась о него, желая новых прикосновений. Ощущение пустоты меж моих бедер лишь нарастало и нарастало, и я поцеловала его без изящества, с отчаянным стоном в губы.

– Твою мать, – прохрипел он мне в губы. – Ты что, кончишь на меня, котенок? – Его голос с акцентом царапал слух, словно песок.

Я не смогла бы ничего сказать, даже если бы захотела. Он плотнее прижал ко мне ногу.

Я уткнулась лицом ему в шею, прикусив губу, когда меня пронзил оргазм – душный ад, выбивший дыхание из легких. После я задрожала, прижавшись к нему.

Наконец он прикоснулся ко мне, сжимая мои волосы и откидывая мою голову назад, чтобы посмотреть на меня.

Я прислонила голову к двери, полуприкрыв глаза. Возможно, мне должно быть стыдно за то, как легко и до смешного быстро он заставил меня кончить. Но я не чувствовала ничего, кроме того, как невероятно сильно он прижимался ко мне, кроме тепла его тела и ошеломляющего покалывания в венах.

Он смотрел на меня, как мне показалось, очень долго. А потом я увидела, как что-то жесткое сменило желание в его взгляде. Отступив, он напряг плечи, оставив меня замерзать, пока я пыталась отдышаться.

– Иди внутрь и запри дверь, Мила. – Сказано это было вовсе не мягко, и это не являлось предложением.

Мгновение я пристально смотрела на него, а затем молча повиновалась.

Как только дверь за мной закрылась, я соскользнула по ней, дрожа, в то время как горячий ожог его губ все еще тлел на моей коже.

Глава девятая

moonstruck (прил.) – мечтательно романтичный, зачарованный

Мила

Меня разбудил стук. Я застонала и накрыла лицо подушкой, когда увидела, что на часах всего семь. Я долго, до раннего утра не ложилась, смотря русские ситкомы. Кожа все еще горела после поцелуев Ронана. После них невозможно было уснуть.

Я все еще не могла поверить, что от его поцелуев кончила в коридоре. Мне хотелось бы думать, что это был циклон подростковых гормонов и подавляемого желания, но я знала, что это химия между нами. Та, что обжигала, словно солнце на раскаленном асфальте, просто от того, что мы находились в одном помещении. И теперь я знала, что он тоже чувствовал это. Я могла лишь предположить, что его тревога после того, как все закончилось, была вызвана тем, что он вспомнил: мне всего девятнадцать.

Как будто это могло помочь, я планировала сказать ему, что на самом деле мне двадцать. Когда стук продолжился, я вздохнула, откинула одеяло и прошла через комнату, чтобы открыть дверь, отчасти ожидая увидеть за ней Ивана. Но это был всего лишь подросток с большой белой коробкой и бумажным пакетом на ней.

– Мила Михайлова?

– Э, да?

Он сунул посылку мне в руки и ушел.

Я проследила, как он уходит, захлопнула дверь ногой и поставила коробку на кровать. Заглянув сначала в пакет, я улыбнулась. Завтрак. Открыв коробку, я нашла открытку.

«Не отдавай ее никому.

Ронан».

Я достала длинную шубу. Она была мягче и роскошнее предыдущей. И, вероятно, была возмутительно дорогой, но мое легкомысленное сердце все равно застучало быстрее от этого поступка. Я запустила руки в карманы шубы и упала обратно на постель, где съела восхитительную веганскую выпечку, проводя пальцами по белому меху.

Мне нравился Ронан.

Очень нравился.

Одна мысль о нем заставляла мое сердце биться в волнующем ритме. Я прилетела в Москву в поисках ответов, но теперь мне больше хотелось узнать, куда может завести это чувство.

Тесто скисло в животе при мысли о том, что ждет меня дома: ужасающая лекция, Картер и обыденность. Хотела бы я избежать этого, но чувство вины душило из-за того, что я оставила Ивана в неведении. Я знала, что не продержусь дольше недели, прежде чем скажу ему, где нахожусь, и попрощаюсь с первым вкусом свободы, поэтому планировала максимально использовать свои семь дней в Москве.

Вытащив себя из постели, я приняла душ и надела кокетливое лимонное платье и ботфорты, которые едва поместились в моей сумке, но были нужны для поднятия морального духа.

Проходя через вестибюль, я с улыбкой поприветствовала девушку за стойкой, сказав: «Здравствуй».

Она распахнула глаза, затем опустила взгляд на монитор перед собой. Моя улыбка погасла. Казалось, все здесь невзлюбили меня с первого взгляда. Может быть, они видели, что я – американка. Неужели отношения моей страны с Россией настолько плохи?

Консьерж рядом с ней оглядел меня с невозмутимым лицом. Он выглядел так же дружелюбно, как мисс Транчбул в «Матильде», но, по крайней мере, не игнорировал меня.

Я направилась к парадным дверям, под холодное и пасмурное небо.

Моя прогулка была долгой, и кожа между платьем и ботфортами онемела за три квартала, но я должна была экономно расходовать свои наличные и не хотела тратить их на транспорт. Учитывая то, как странно вел себя Иван, я не знала, на что он пойдет, чтобы заставить меня вернуться в Майами до того, как закончится моя неделя свободы.

Москва была прекрасным городом, полным богатой архитектуры и истории. Я осматривала все широко раскрытыми любопытными глазами. Я родилась здесь и, гуляя по улицам, чувствовала себя ближе к своим корням. Даже дышалось здесь легче. Я ощущала вкус свободы.

Мне пришлось дважды останавливаться и спрашивать дорогу, но в конце концов я оказалась у оперного театра. Ветер трепал мой конский хвост, и я дрожала под шубой. Место выглядело заброшенным, но я все равно попробовала открыть входную дверь.

Она была заперта.

Я подергала, но она не сдвинулась с места. Сложив руки у глаз, я всмотрелась сквозь стекло. В фойе было пусто, не было видно даже уборщицы. Может быть, мне повезет позже.

Разочарованная тем, что ничего не добилась, я пошла назад.

Через несколько кварталов знакомое ощущение коснулось затылка. Неприятный холодок пробежал по коже, я остановилась и оглянулась. Пешеходы расступались, чтобы обойти меня. Казалось, никто не обращал на меня никакого внимания, поэтому я попыталась забыть о дискомфорте.

Я не успела далеко уйти, прежде чем снова почувствовала это. Бросила еще один взгляд назад, и сквозь толпу увидела татуированную руку, подносящую сигарету к губам. Этот образ напомнил мне о мужчине, сидевшем вчера в машине напротив моего отеля.

Все внутри меня похолодело. Мог ли кто-то на самом деле следить за мной, как сказал Иван?

Зачем?

Мои мысли поглотили ужасные вещи, вроде секс-рабства, я сунула руки в карманы и ускорила шаг. Я снова оглянулась и увидела, что мужчина в черном пальто курит и следует за мной на удобном расстоянии. Моя грудь сжималась с каждым быстрым неглубоким вздохом. Добравшись до дверей отеля, я оглянулась, чтобы увидеть, что человек исчез.

И тут я врезалась во что-то твердое и вскрикнула.

– Воу.

Я знала этот голос. Прижала руку к сердцу, когда Ронан поддержал меня.

– Ты в порядке?

– Я подумала, я… – Я задыхалась.

Может быть, этот человек работал неподалеку, и это было просто совпадение. Если бы он хотел причинить мне зло, он бы сделал это, когда я вглядывалась в пустое здание на безлюдной улице – легкая добыча. Ведь так?

Я превращалась в параноика. И в этом винила Ивана.

– Прошу прощения, – сказала я и шагнула назад, мое беспокойство таяло в тепле его присутствия.

– Что я говорил тебе насчет извинений?

Я нахмурилась.

– Я столкнулась с тобой. Это не те манеры, которым меня учили.

– Дважды, – задумчиво произнес он.

– Что?

– Ты дважды сталкивалась со мной.

Как я могла забыть? У меня перехватило дыхание. Непривычное осознание вспыхнуло внутри. В голове пронесся смех мадам Ричи, и дрожь пробежала по коже. Сбитая с толку и слегка встревоженная, я открыла рот, чтобы извиниться еще раз, но закрыла его, когда он прищурился.

– Этот город съест тебя живьем.

Я восприняла это буквально, и воображение нарисовало ужасную сцену, в которой зомби разрывали мою плоть.

– Ты ведь не суеверен, да? – вдруг спросила я.

На его губах появилась полуулыбка.

– Конечно же, я суеверен. Я русский.

Я игриво закатила глаза.

– Отлично. Не говори мне, что тоже веришь в эту чепуху с Дьяволом. Я отказываюсь верить в красную кожу и раздвоенные хвосты.

Он серьезно посмотрел на меня, проведя пальцем по нижней губе.

– О, он реален, котенок.

Я вскинула бровь.

– Сеет хаос и похищает девственниц по ночам.

Он сказал это так искренне, что у меня вырвался тихий смешок. Что-то тяжелое и теплое оседало между нами с каждым вздохом.

Его взгляд был настороженным, пока он рассматривал меня.

– Вижу, ты приняла шубу.

– Да. Спасибо. Я определенно не заслуживаю ее после того, как отдала предыдущую, но все равно ценю подарок.

– Без шубы ты тут заледенеешь в пять минут. – Его теплый взгляд остановился на моих бедрах, и следующие слова прозвучали с упреком. – И тебе, вероятно, стоит подумать о том, чтобы носить брюки.

Я опустила взгляд и заметила, что моя шуба полностью закрывала платье, и казалось, будто под ней ничего не надето. Мой гардероб мог быть непрактичным, но он был моим.

– Может, я и выросла в Майами, но родилась в Москве, – сказала ему я. – Во мне тоже есть русская кровь.

Как только слова сорвались с моих губ, тепло между нами растворилось, словно облако дыма, сменившись чем-то более ледяным, чем холод. Мои легкие сжимались с каждой секундой молчания, пока я не махнула на двери отеля.

– Не хочешь… подняться?

– Нет.

Ладно. Будем разговаривать о том, как влетать в людей.

– Значит, ты просто околачивался возле моего отеля? Ждал, пока на тебя налетит ничего не подозревающая женщина?

Позади фыркнули, и я обернулась, чтобы увидеть Альберта, стоящего на обочине с очередной сигаретой.

Ронан направился к машине.

– Идем. Пора обедать.

Он не спрашивал, но мое влюбленное сердце потянуло меня следом без возражений.

Он обернулся взглянуть на меня.

– Но картошки фри не жди.

– В таком случае… – Я остановилась, сунув руки в карманы шубы, как будто передумав.

В ответ на это я услышала тихий смех, согревший меня изнутри, словно глоток горячего шоколада, и одарила Альберта обаятельной улыбкой.

– Доброе утро, Игорь.

Он закатил глаза, собираясь бросить сигарету на тротуар, но замер, когда я многозначительно произнесла:

– Марс.

Бросив демонстративный взгляд вниз, он неохотно прошел полметра до пластикового мусорного контейнера отеля и бросил окурок туда. Ронан вопросительно приподнял бровь, наблюдая за этой странной перебранкой.

– Это локальная шутка, – пояснила я ему, как будто мы с Альбертом знали нечто особенное.

Кажется, Альберт был не согласен. Я слышала, как он фыркнул, обходя машину.

– Мы говорили об этом, – сказала я с беспокойством. – Ты нам небезразличен. Не стоит смущаться.

Огромный мужчина потер лицо, чтобы скрыть малейшие признаки сардонического веселья, прежде чем скользнуть на сиденье водителя. Ронан наблюдал за нашей перебранкой с невеселым видом. Очевидно, ему было не смешно.

Он молча открыл для меня заднюю дверь, и я сглотнула, когда он сел рядом со мной. Он пах так хорошо, что оглушал чувства, воскрешая воспоминания о прошлой ночи. Липкими руками я провела по своим голым онемевшим бедрам.

– Кстати, мне двадцать, а не девятнадцать.

Его, похоже, позабавило это признание, как будто я была ребенком, гордо демонстрирующим руку с тремя растопыренными пальцами и объявляющим, что ему уже восемь.

– Да?

Я сглотнула.

– Мой день рождения был несколько дней назад.

– Мне тридцать два, котенок.

О.

Я считала, что ему еще нет тридцати, и поняла, что, вероятно, ничуть не успокоила его совесть. Как бы там ни было, что такое двенадцать лет? Очевидно, много, принимая во внимание мою неопытность и его грязный язык, спросивший, не собираюсь ли я кончить на него.

Хотя мое поведение прошлой ночью определенно не было невинным.

Воцарилось молчание. В этом густом напряжении мое сердце не могло найти свой ритм, так что я отвлеклась на достопримечательности. Облака разошлись, и солнечный луч упал на мое лицо, пока я рассеянно теребила подвеску-звезду на цепочке. Я взглянула на Ронана и обнаружила, что он наблюдает за мной. Задумчиво. Странно. Как будто я была сосулькой, свисающей с крыши над его головой, но блеск отвлек его.

Мне стало интересно, что он сделает, прикоснись я к нему прямо сейчас. Если я проведу рукой по его бедру и выше. Коснется ли он, наконец, меня? Тепло прилило к коже, дыхание замедлилось. Должно быть, он заметил мягкий жар в моих глазах, потому что его взгляд потемнел. От желания или гнева, я не была уверена.

– Вас в Майами, должно быть, не учат правилам безопасности.

Я оцепенела.

– Намекаешь на то, что мне стоит держаться от тебя подальше?

Он сверкнул зубами, затем отвел взгляд и снял ворсинку с брюк.

– Да, на твоем месте я бы уже выскочил и убежал.

Я уставилась на него.

Он снова посмотрел на меня, улыбнувшись. Он шутил. Но что-то в его взгляде так и не смягчилось.

Я сглотнула и снова посмотрела в окно.

Ресторан, в котором я ночевала пару дней назад и куда входила теперь через парадные двери, выглядел совсем иначе. Возможно, он был потрепан временем, но от ударивших в нос восхитительных запахов потекли слюнки. В отличие от первого раза, теперь тут было полно народу.

Я встретилась взглядом с мужчиной, которого уже видела в ту ночь. Курильщик. Он прислонился к барной стойке, нянча стакан с прозрачной жидкостью. Его взгляд блеснул чем-то столь резким, что я застыла. Следовало при первом же случае уточнить, что там с русско-американскими отношениями.

Ронан помог мне снять шубу, и от того, как его пальцы скользнули по ткани платья, между ног у меня запульсировало.

– Желтое, – задумчиво произнес он, не сводя глаз с платья, как будто задавался вопросом, что у меня под шубой.

Мое дыхание замедлилось.

– Тебе… нравится желтое?

Его пристальный взгляд поднялся, удерживая, давя, обжигая, крадя воздух из моих легких. Он так и не ответил, но что-то подсказало, что желтый ему нравился, так же как и мой неловкий русский.

Мы сели за столик в тускло освещенном углу, и разговор потек легко и непринужденно, чего не должно было быть с незнакомцем. Ронан спросил, училась ли я в колледже. В попытке не демонстрировать ему, насколько тривиальной была моя жизнь, я сменила тему и начала расспрашивать о нем. Я узнала, что фамилия у него – Марков, что у него есть брат, который живет в Нью-Йорке с беременной женой и маленькой дочерью. Ронан казался сентиментальным, когда говорил о них, и я еще больше отдалась в его руки. Скоро он сможет лепить меня, словно глину.

Он был обходителен и слегка неотесан, вытаскивая кубик льда из стакана водки за десять тысяч долларов и разгрызая его. Это только напомнило мне, как ощущались его губы на моих, как он грязно целовался и как не хотел трогать меня руками.

Сотовый в кармане моего платья непрерывно звонил. Когда я увидела на экране номер папы, телефон выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на стол, что, казалось, привлекло внимание всего зала.

Я наблюдала, как телефон жужжит и жужжит, сотрясая столовые приборы рядом, равно как и сердце у меня в груди. Я знала, что если отвечу на звонок, папа уговорит меня сесть на самолет домой. Я делала все, лишь бы он был счастлив, и зашла в этом так далеко, что готова была принять предложение руки и сердца от мужчины, которого даже не хотела, считая, что слова, сказанные шепотом в коридоре, померкнут, папа будет гордиться мной, и все будет хорошо.

Ронан приподнял бровь.

– Проблемы?

Я покачала головой, не желая делиться тем, что прячусь от отца и нанятой им няньки. У него уже были сомнения по поводу моего возраста. Дрожащей рукой я выключила телефон и положила обратно в карман. Мне всего-то нужна была неделя. Одна неделя никого не убьет.

Когда мы заканчивали обед, к столу подошел курильщик, питающий явное отвращение к американцам. Он не смотрел в мою сторону, но я кожей чувствовала его возбуждение. Грязные светлые волосы и расстегнутый пиджак, словно он только что трахался. Он был хорош собой в классическом смысле, хотя, вероятно, мог бы поработать над своей ксенофобией.

Он сказал Ронану несколько слов по-русски, слишком тихо, чтобы я могла расслышать. Ронан встал.

– Дай мне минутку, котенок.

Я кивнула и проследила, как он отошел в дальний конец зала. Этот человек был популярен.

Грязный блондин остался возле стола, засунув руки в карманы, и смотрел на меня так, словно я была букашкой, которую он хотел раздавить. «Убей их добротой» – таков был мой девиз. Ну… не всегда, но это был принцип, над которым я работала.

– Здравствуй, – с улыбкой сказала я. – Я Мила.

Мурашки побежали по коже, когда его взгляд прошелся по моему телу, а потом он с насмешливой улыбкой ответил:

– Костя. – Он пристально прищурился. – Может, он и покупает тебе модные штучки, но ты для него всего лишь еще одна шлюха.

Моя улыбка исчезла.

Никогда в жизни со мной так не разговаривали. Дома меня оскорбляли тонкими колкостями за спиной, а не грубостями в лицо. Этот человек даже не знал меня или того факта, что я все еще была девственницей, но слово «шлюха» ударило меня прямо в грудь.

И снова мне напомнили, что мне здесь не рады. Это заставило меня почувствовать себя изгоем, чем-то нелепым и неуместным. Неуместным как в Причалах, так и тут. Неприятие словно тиски сжало горло, пока на глазах не выступили слезы унижения. Костя выглядел мрачно довольным, когда одна слеза скатилась по моей щеке.

– Прошу прощения, – сказала я, схватив шубу со спинки дивана и надевая ее по пути к парадному входу. Когда я распахнула двери, кожу обласкал ледяной ветер. Альберт привычно стоял, прислонившись к машине у обочины, и курил сигарету. Он нахмурился, когда я подошла к нему. Я прислонилась к машине рядом с ним и вдохнула холодный промышленный запах города.

– У тебя все лицо в пятнах, – равнодушно сказал он, выпуская дым.

– Альберт, – вздохнула я, – иногда девушка не хочет знать правду. Точно так же, как, когда она спрашивает тебя, толстая ли у нее задница в этом платье, она не хочет услышать «да».

Он нахмурился.

– Кто-то сказал, что у тебя толстая задница?

Нет, меня всего лишь назвали «шлюхой».

– Что-то вроде.

– Это неправда.

Я весело выдохнула.

– Не пялься на мою задницу.

– Я мужчина. Все мужчины пялятся.

Как по сигналу мимо прошла беременная, и взгляд Альберта тут же опустился на ее задницу.

Я хлопнула его по животу.

– Она беременная, изврат.

– Это всего лишь значит, что она давалка.

Мужской разум – загадка.

– Что означает «изврат»? – спросил он, провожая взглядом женщину.

Я тихо рассмеялась.

– Ну, знаешь, «извращенец». – Он все еще выглядел озадаченно, так что я продолжила. – Это слово означает того, кто постоянно думает о сексе.

– Любого мужчину.

– Возможно, но не каждый хочет затыкать женщине рот и шлепать ее, Игорь.

Он выпустил облако дыма и многозначительно посмотрел мне в глаза, от чего по коже у меня побежали мурашки.

– Ты больше не в Майами, блондиночка.

После минуты неловкого молчания я протянула руку за его сигаретой. Альберт посмотрел меня с подозрением, прежде чем вложить ее между моих пальцев. Чувствуя прилив храбрости, я глубоко затянулась и закашлялась так сильно, что едва не выплюнула легкие.

– О боже, это ужасно!

Он забрал сигарету обратно.

– А ты чего ожидала?

– Ожидала, что буду выглядеть очень круто, – пожаловалась я в промежутках между кашлем. – Как Холли Голайтли в «Завтраке у Тиффани».

– Не понимаю, о чем ты.

Это выглядело таким фарсом, что я не могла даже говорить об этом.

Я положила ладонь на грудь.

– Боже, я уже чувствую рак в легких.

Он рассмеялся.

Головокружение ударило так быстро, что я покачнулась. Альберт поддержал меня, опустив огромную лапищу мне на руку.

– Воу, – сказала я, рассмеявшись. – Кажется, меня вставило.

– Твою мать. – Он хохотнул. – Ты легонькая.

А потом он отпустил меня, веселье в воздухе погасло от чего-то напряженного и горючего. Чего-то, что могло сдетонировать, словно бомба. Моя улыбка дрогнула, и я повернулась, чтобы увидеть стоящего позади Ронана.

– Нет, – это было все, что он сказал Альберту. Очень твердое и сдержанное «нет». Я сглотнула, чувствуя, что сделала что-то не так.

Ронан открыл заднюю дверь, его пронизывающий взгляд не отрывался с водителя, пока я забиралась на заднее сиденье. Как только он сел рядом со мной и дверь закрылась, я, понятия не имея, за что извиняюсь, не смогла удержаться от того, чтобы не сказать:

– Прошу про…

Он схватил меня за затылок, притянув мои губы к своим. Я ахнула, жар, словно огонь, вспыхнул меж моих ног и лизнул каждую клеточку тела. Я растаяла в его грубых объятиях, потерявшись в горячих скольжениях его языка по моему. Мои соски напряглись, коснувшись его груди, послали искры ниже, и я замурлыкала ему в губы. Он низко застонал, втягивая мою нижнюю губу между зубами.

Когда его рука скользнула вверх по моему обнаженному бедру, я застонала от ощущения татуированных пальцев на моей коже. Его прикосновение заставило мои нервы искриться задыхающимся, неподдельным желанием. Он был так хорош на вкус, словно прямая инъекция водки в кровь. С каждым сантиметром его ладонь продвигалась все выше по моей ноге, все глубже проникая в мое сердце, оставляя жажду заполненности.

Меня трясло от желания, жгло с каждым прикосновением его губ. У меня не было даже сил думать о том, что в машине вместе с нами находится Альберт. Но прежде чем рука Ронана дотянулась туда, где я ее жаждала – где она нужна была мне, – он замер, остановив поцелуй.

– Нет, – грубо сказал он мне в губы, его пальцы сжались на моем затылке.

Мы выдохнули друг другу в рот, тихие вдохи и русское «нет», витающее в воздухе. Его рука скользнула вниз по моей ноге, натягивая платье на приличную длину, а затем он отпустил меня. Напряжение свело его плечи, когда он вытер рукой губы и посмотрел в окно.

Замешательство вплелось в горячий зуд под кожей. Я понятия не имела, что только что произошло, и напряжение стиснуло мои легкие, пока я пыталась отдышаться.

Взгляд Альберта встретился с моим в зеркале заднего вида, в его холодных глазах мелькнула искра беспокойства.

Я вздохнула и посмотрела в окно.

Если бы то, что сказал Костя, было правдой, мгновение назад Ронан мог бы поступить со мной как со «шлюхой». Я не знала, хватило ли бы у меня силы остановить его, пусть даже в присутствии Альберта. Но он не стал этого делать. Он остановился и одернул на мне платье до того, как все зашло слишком далеко.

После молчаливой напряженной поездки на машине Ронан проводил меня до моей комнаты. Когда мы дошли до моей двери, я повернулась к нему, затаив дыхание в ожидании. Его взгляд тяжелым грузом опустился на мою кожу, согревая меня. Прозрачность заполнила пространство меж белым мехом шубы и его отглаженным черным костюмом от Armani. Тоска, тихие вздохи и мультяшные сердечки.

– Спасибо… за обед.

Его взгляд опустился на мои губы, и я выдохнула, когда подушечка его большого пальца прошлась по моей нижней губе.

– Клубника.

Клубника?

Мой блеск для губ. Клубничный на вкус.

Его большой палец слегка оттянул мою нижнюю губу, прежде чем оставить меня, грубое скольжение породило жар, вспыхнувший внутри. Мой нежный взгляд встретился с его взглядом, и я с чувством убежденности поняла, что позволю ему сделать все, что угодно, если только он войдет в мою комнату.

С тем же успехом я могла бы сказать это вслух, чувство взрывной волной прокатилось по коридору.

Что-то ленивое и сексуальное сверкнуло в его глазах, а затем он взял ключ из моей руки и отпер дверь.

– До свидания, котенок.

Он опустил ключ в карман моей шубы, и я проследила, как удаляется его темный силуэт.

Глава десятая

nazlanmak (глаг.) – говорить «нет», имея в виду «да»

Мила

Я не видела Ронана два дня. Проводила время, думая о нем, играя в худшего частного детектива и стирая голосовые сообщения папы и Ивана.

Еда – предусмотрительно веганская – доставлялась как по часам все тем же подростком с дурными манерами. Это было облегчением, поскольку, во‑первых, решало проблему моих ограниченных средств, а во‑вторых, давало понять, что Ронан не забыл обо мне после того очень жаркого и сбивающего с толку поцелуя.

Я дважды ходила в оперу в более оживленные часы, но всякий раз, когда спрашивала кого-нибудь о своей матери, на меня безмолвно смотрели, крестились или просто отворачивались и уходили прочь. Это было по меньшей мере неприятно, но кроме того… Дезориентировало.

Единственной радостью было то, что я больше не видела человека с татуировками на руках и на улице проявляла больше бдительности.

Вернувшись с осмотра достопримечательностей, я закрыла за собой дверь. Со стороны можно было бы сказать, что желание найти информацию о матери было смято красотой города и мыслями о великодушном мужчине. Или, может, я просто тянула время из-за неприятного ощущения в животе: казалось, я открою ящик Пандоры, который уже не смогу закрыть.

Едва я сняла ботинки и повесила шубу, как раздался стук в дверь. Я знала, что это всего лишь ужин, но была ошеломлена, когда обнаружила, что Ронан принес его сам. Тепло и предвкушение устремились к низу живота, борясь с неуверенностью, вызванной тем, как мы расстались два дня назад.

– Привет, – сказала я на неглубоком выдохе.

Он улыбнулся.

– Котенок.

Когда я распахнула ему дверь, он вошел, его большое тело и само присутствие вытеснили воздух из комнаты. Он вошел в мой номер так, как будто владел им… может быть, так оно и было. Может быть, он был успешным владельцем отелей. Любопытство расцвело, но я сдерживала его. Я уже спрашивала, кто он, но отказывалась признать, что так нервничала из-за поцелуя, что не услышала ответ.

Он опустил сумку на стол у окна, и я сказала ему:

– Никогда меня не кормили так хорошо, как в последние несколько дней.

– Неудивительно, мисс Картошка Фри.

Он взглянул на мое лицо, затем опустил взгляд на пестрое платье цвета подсолнуха. Тонкая полоска кожи показалась между подолом и чулками до середины бедра, и один его взгляд туда заставил мое сердце сбиться с ритма.

Я прислонилась к комоду, пока он ходил по комнате, трогая мои вещи. «Ярмарка тщеславия» – на тумбочке, тюбик клубничного блеска. Кончиком пальца он приподнял головную повязку. Очевидно, я была интересным созданием.

– Так вот где спит мой котенок, – сказал он, стоя у ног моей аккуратно застеленной постели.

– Тут не так удобно, как на диване в твоем кабинете.

Он бросил на меня ленивый взгляд.

– Звучит так, будто ты скучаешь по нему.

– Скучаю.

Разговор был практически безобидным, но недосказанность сжала мое горло.

Он сел на диван и пригвоздил меня тяжелым взглядом. Последние лучи солнца падали из окна на его фигуру в черном костюме, заставляя серьгу в форме голубого сердечка сиять в его пальцах.

Я потянулась к уху, чтобы понять, что там пусто. Он улыбнулся.

Я не знала, как давно потеряла сережку или как она попала к нему, но он ничего не сказал, просто крутил ее между большим и указательным пальцами. Его присутствие ошеломляло меня, с каждым вдохом мне становилось все труднее дышать.

– Тебе здесь нравится?

Я сглотнула.

– Очень.

– Что тебе нравится в Москве? Определенно не картошка фри. – Он развлекался.

Я задумчиво прикусила губу и потеребила свою подвеску.

– Архитектура. Яркие цвета и богатая история. Мне нравится, что каждый день я слышу колокола часовни, и то, что могу прожить тут хоть пятьсот лет, и все равно не увидеть всего. – На мгновение мои слова повисли в молчании, хотя, кажется, мы оба знали, что я еще не закончила.

Может быть, он жестко меня оборвет, но я должна была знать, что это было. Мне нужно было избавиться от извращенного, всепоглощающего чувства, которое я испытывала к нему. Мне нужно было больше до того, как это будет вынуждено прекратиться. Или, может быть, больше всего прочего от этого человека, который казался таким уважаемым, таким властным и живым, – это чувство принятия. Принятия каждого желтого мятежного сантиметра меня с сердечком на рукаве.

– И ты, – тихо добавила я. – Мне нравишься ты.

Он смотрел на меня напряженную минуту, затем его глаза потемнели.

– Тебя заводит ставить себя в неловкое положение?

Румянец пополз вверх по моей шее, и горячее чувство уязвимости сорвало с губ следующие слова.

– Ты знаешь, что меня заводит.

Воспоминание о том, как я терлась о его ногу, вспыхнуло и зашипело электрическим разрядом между нами, сжигая, как топливо, кислород в комнате. Взгляд, мерцающий между жаром и чем-то совершенно невеселым. Он опустил мою серьгу в карман пиджака и уперся локтями в колени.

– Бедра первых встречных, очевидно. Все американки так неразборчивы?

С тем же успехом он мог назвать меня давалкой. Внутри шевельнулось негодование, но я подавила его. По какой-то причине он пытался разозлить меня. Я знала, что он тоже чувствует нашу связь, и не хотела играть в игры – не с ним, не сейчас, особенно не после того, как меня отвергла половина города. Наэлектризованный воздух гудел, и я отпустила подвеску, чтобы опереться о край комода.

– Ты можешь отрицать сколько угодно, но мы оба знаем, между нами что-то есть.

Он прищурился.

– Ничего между нами нет. Поверь мне, Мила, если и есть «счастливые здесь и сейчас», я не тот случай.

Он произнес мое имя так, будто я молода, глупа и слишком незрела, чтобы распознать нечто настолько простое, как влечение. Если он хотел уязвить, у него получилось. Горечь опалила мои легкие, пока не вырвалась наружу резким обвинением.

– Может быть, я наивна, но могу распознать лжеца, когда вижу его.

Пауза стала единственным признаком его удивления, сменившегося ленивой улыбкой.

– Значит, в тебе все же есть огонь.

Он и понятия не имел, сколько во мне огня. Многие годы он прятался под спудом, словно вулкан, грохоча и давя на швы тесной одежды и ожиданий. Он был так близок к извержению, что меня прошиб холодный пот.

– Осторожнее.

Его предупреждение стало последней каплей. Он хотел увидеть огонь? Да будет так.

– Если ты пришел сюда лишь для того, чтобы предостеречь меня от себя, то убирайся. – Мои слова хлестнули воздух в комнате, разрядка вибрировала под кожей холодным адреналином.

Его взгляд стал жестче, тени в его глазах поднялись на поверхность.

– Никто не разговаривает со мной так.

Он сорвал пробку с бутылки, бродившей годами. Ответную реакцию уже нельзя было остановить. Даже внушительным и угрожающим присутствием на моем диване.

– Возможно, это твоя самая большая проблема.

– Котенок, – поддразнил он, мрачно усмехнувшись, – ты так озабочена моими проблемами, но понятия не имеешь, в какое дерьмо вляпалась.

Я не знала, о чем он, но точно знала: мне не нравится, как он оборачивает это против меня. В этой комнате лжецом был он. И мои следующие слова стали битвой воли, призванной заставить его признать правду.

– Ты тоже это чувствуешь, – настаивала я.

– Нет.

Будь это правдой, он не беспокоился бы о том, что я замерзну в этом холодном городе, не так ли? Мое расстроенное сердце послало мне волну энергии. Я подошла к окну и распахнула его. Затем прошла мимо него с шубой, которую он мне купил, полная решимости выбросить ее из окна. Но я не успела. Он вскочил на ноги, вырвал ее у меня из рук и бросил на постель.

– Хочешь поиграть? – Он почти рычал. – Хорошо, поиграем.

Может быть, он был прав. Может быть, в Майами меня не научили самосохранению.

Он схватил меня сзади за шею, развернул к себе и прижался своими губами к моим. Гнев все еще переполнял меня, и я толкнулась в его твердую грудь, но с тем же успехом могла пытаться сдвинуть стену.

– Не сопротивляйся, – грубо сказал он мне в губы. – У тебя не получится.

Я открыла рот, собираясь возразить, но он воспользовался этим, чтобы скользнуть языком внутрь. А потом я растворилась во влаге и жаре, всепоглощающая лихорадка извивалась и пульсировала в моих венах. Я приподнялась на цыпочки, чтобы дать ему полную свободу, чтобы прижаться своим телом к его. Я задыхалась, сжимая в кулаках его пиджак и притягивая ближе.

Он застонал и скользнул руками по тыльной стороне моих бедер. Я протестующе пискнула ему в губы, когда поняла, чего он хочет. Я была гибкой, но высокой – я не была легкой – и то, как легко он меня поднял, было невероятно сексуально.

Обвив его длинными ногами, я наслаждалась тем, как гармонируют наши тела. Он собственнически сжал обнаженную плоть моих бедер, издав сердитый звук, как будто много о них он думал и был зол на меня за это. Его ладонь скользнула под платье, схватив меня за задницу, когда он поднес меня к дивану и сел.

Я оседлала его бедра, прервав поцелуй, чтобы он смог стянуть платье через голову. Мягкий звук ткани, упавшей на пол, замедлил спешку наших движений.

Я покрылась гусиной кожей, когда он взглянул на меня. Кружевной край моих чулок, тонкие полоски белых стрингов, неглубокая впадинка пупка и мои груди, с каждым вздохом прижимающиеся к краям точно подобранного бюстгальтера.

– Идеальная, – резко сказал он.

Он подхватил меня за бедра, скользнув ладонями вверх. Тихий вздох сорвался с моих губ, когда тяжесть его прикосновений отозвалась истомой между ног. Он провел большим пальцем по желтеющему синяку на моей талии, в его глазах вспыхнула ярость. Вся борьба во мне умерла, словно ветер, отчаявшийся погасить пламя, оставив за собой нечто тяжелое и мягкое.

Его нежная ласка обвилась вокруг сердца и притянула к нему.

– Ты тоже это чувствуешь, – выдохнула я ему в губы.

Он прикусил мою нижнюю губу и ответил:

– Заткнись, – но без прежнего огонька.

Он ласкал обнаженные изгибы моей задницы, ощущение его ладоней на моей коже плавило нервы. Его губы спустились по моей шее к верхней части груди, и он прикусил кожу, прежде чем скользнуть грубой рукой под чашку бюстгальтера, чтобы сжать плоть.

Удовольствие пронзило меня насквозь, и я замурлыкала ему в шею.

– Помни, – его губы прижались к моему уху, – ты это просила.

У меня не было времени раздумывать над русскими словами, потому что он расстегнул мой бюстгальтер и снял его. Мои груди налились тяжестью, когда их коснулся прохладный воздух, и секундная застенчивость подняла свою уродливую голову. Я не знала, что творила с этим мужчиной: выберусь ли я отсюда целой и невредимой и хочу ли вообще выбраться. Мысль о том, что, возможно, я зашла слишком далеко, вызывала нервный трепет, но затуманенный, почти благоговейный взгляд его глаз, когда он провел большим пальцем по моему соску, зарядил меня новообретенной уверенностью.

Он склонился и втянул сосок в рот. Я застонала, уронив голову назад, и пробежала рукой по его волосам, сжимая их с каждым посасыванием. Влажный жар его рта отозвался жаром между ног, когда он перешел на другую грудь.

Мои груди легко умещались в его ладонь, но, кажется, он не возражал, учитывая то внимание, которое уделял им. Он сжал мои груди вместе, чтобы покусывать, лизать и посасывать обе поочередно. Меня окатила волна, такая горячая и неустойчивая, что я не знала, то ли оттолкнуть его, то ли умолять не останавливаться.

Горящий фитиль протянулся от тепла его рта к пылающей точке меж моих ног, которая с каждой секундой становилась все более влажной и чувствительной.

– Больше, – умоляла я.

Он выпустил сосок, слегка царапнув его зубами, и провел губами по моей шее.

– Чего ты хочешь?

Чего угодно.

Всего.

Я потерлась о его эрекцию с отчаянным стоном.

А потом его рука оказалась там, где нужна была мне, поглаживая мою киску через ткань и проводя большим пальцем по клитору.

– Этого?

Моя кожа вспыхнула вся, от ушей до кончиков пальцев.

Его большой палец скользнул под резинку моих стрингов, слегка потянув их вниз.

– Сними их для меня.

Я не знала, что он сказал, не знала даже, хотел ли он сказать это по-русски, когда прижался губами к моему уху и перевел приказ.

Дрожь пробежала по моим рукам, когда я спустила стринги вниз по бедрам, ерзая на его коленях, чтобы снять их полностью. Он выдохнул, его взгляд потемнел, когда устремился на самую сокровенную часть моего тела. Желание подступило к горлу, когда он провел руками вниз по моим бедрам, увлекая за собой и мои чулки.

– При виде твоих ног тем утром в моем кабинете у меня встал.

Боже, это было сексуально. Я понятия не имела, что он сидел за своим столом и у него был стояк. Он с самого начала находил меня привлекательной, и я наслаждалась этим фактом.

Я прижалась губами к его губам, хотя он подчинился лишь на мгновение, вновь отстранившись, чтобы оглядеть мое тело. Я была совершенно голой, а он даже не снял пиджак. В гостиничном номере, среди бела дня, это казалось чем-то грязным.

– Ты кончаешь со всеми первыми встречными? – спросил он, глядя с прищуром, полным жара, на мое тело.

До сих пор я была честна с ним и с таким же успехом могла продолжать и дальше.

– Никто другой не заставлял меня кончить.

Минутная пауза была единственным предупреждением, прежде чем он схватил меня за волосы, и вдох вырвался у меня, когда он оттянул мою голову назад за конский хвост. Я тяжело дышала, не сопротивляясь безжалостной хватке, державшей мою шею под углом к потолку.

– Не лги мне.

Я противопоставила агрессии слова.

– Ты здесь лжец, не я.

Через секунду он ослабил хватку на моих волосах, но когда его губы прошлись по моей шее, я поняла, что он мне не поверил. Его ладонь прижалась к моему клитору, слегка поглаживая его. Рука у него была грубой, и мне было достаточно этого. Я закусила губу, чтобы сдержать стон.

Может, Картер смог бы заставить меня кончить, не будь его руки мягче моих, но, если подумать, наверное, нет. Я не испытывала ни малейшей страсти к Картеру, если сравнивать с тем, что испытывала сейчас.

Ронан посмотрел на свою руку меж моих ног и хрипло сказал:

– Могу поставить таймер и заставить тебя кончить меньше, чем за тридцать секунд.

– Хочешь кубок чемпиона?

Он схватил меня за подбородок и заставил смотреть ему в глаза.

– Хочу, чтобы ты сказала мне правду.

Судя по голосу и по тому, как сжал свои пальцы на моих щеках, он ожидал, что я успокою его измученную душу в ближайшие две секунды. Он скрывал правду, но требовал ее от меня. Как иронично. И раздражающе. Его ладонь двигалась извилистой дорожкой к моему клитору, и разочарование клокотало внутри. Он играл со мной, и я потеряла терпение.

– Хорошо. Хочешь правду? – огрызнулась я. – Если не заставишь меня кончить в ближайшие тридцать секунд, я найду кого-нибудь другого, кто сделает это.

Его рука замерла, и через секунду, растянувшуюся, словно ириска, он тихо хохотнул. Капля тьмы, отравлявшая любое его веселье, заставила волосы у меня на руках встать дыбом.

– Так сладко, а потом – всепоглощающий огонь… – У меня перехватило дыхание, когда он прикусил мой подбородок, и когда его взгляд поднялся ко мне, он был так настойчив, что я похолодела. Я вздрогнула, когда он провел большим пальцем по моим губам.

– Считай, – приказал он.

– Что? – выдохнула я.

– Начинай. Обратный. Отсчет.

Он провел двумя пальцами по моей влаге и толкнул их внутрь меня. Я выгнула спину, впилась ногтями в его плечи и застонала от удовольствия и небольшой боли. Это было грубее, чем все, к чему я привыкла, но, казалось, это лишь сильнее разжигало меня.

– Твою мать, – пробормотал он. – Считай.

– Тридцать… – выдохнула я. – Двадцать девять…

Экстаз разлился по моим венам, словно наркотик, – ошеломляющий, захватывающий дух наркотик, – когда он скользил своими толстыми пальцами внутрь и наружу. Он потер точку глубоко внутри меня, горячее давление усилилось, мои глаза закатились.

Ронан шлепнул меня по заднице, напоминая о необходимости считать. Неожиданный шлепок обжег мою плоть, но также послал вибрацию к моему клитору, которая лишила меня способности делать что-либо еще, кроме как стонать ему в шею. Судя по гулу, вибрировавшему в его груди, ему понравилась моя реакция, хотя гул закончился циничным замечанием:

– Вслух.

В тот момент я забыла все слова, так что просто покачала головой.

Следующий шлепок был не таким приятным. Он был подобен ожогу, который вызвал у меня крик, а в его глазах появился холодный блеск. Я подумала, что он хотел улыбнуться, но этого не сделал. Лишь продолжал медленно трахать меня пальцами, пока раздражение в моем взгляде не сменилось полуприкрытым желанием. Когда мне удалось сказать: «Двадцать пять» – он успокоил ожог на моей заднице ладонью, растопив каждый мускул в моем теле, а затем проглотил вздох, сорвавшийся с моих губ. Поцелую не хватало изящества, пока я терлась о его руку, тяжело дыша и выдыхая цифры ему в губы. От надвигающейся разрядки у меня по спине побежали мурашки, а мы не дошли еще и до двадцати. Он никогда бы мне не поверил, если бы довел меня до оргазма меньше чем за десять секунд.

Холодный пот выступил у меня на коже, мои ногти впились в его бицепсы, пока я пыталась сдерживаться так долго, как только могла. Он укусил меня за шею.

– Маленькая лгунишка.

– Двадцать…

Я задрожала, огонь под кожей грозил вырваться наружу. Ронан даже не прилагал особых усилий, как будто знал, что для победы ему это не нужно. Я сама скакала на его пальцах. Это противоречило моей конечной цели, но я уже не могла думать об этом. Я стала такой мокрой, что не чувствовала никакого сопротивления. Влага стекала по его руке и моей ноге.

– Ты устраиваешь беспорядок, котенок. – Слова он выдавил сквозь стиснутые зубы.

– Прошу про… – Вздох прервал мои извинения, когда его пальцы сильно толкнулись, сжавшись в месте, которое заставило меня увидеть звезды.

– Пятнадцать, – грубо напомнил он мне.

Я покачала головой, не в силах ничего произнести.

Его большой палец надавил на мой клитор, а другой – скользнул внутрь. Дополнительное давление сбросило меня с обрыва. Вспыхнул жар, мое зрение затуманилось, сердце заколотилось, чтобы не отставать от обжигающей крови, пульсирующей во мне.

Его пальцы медленно двигались, входя и выходя из меня, пока я переводила дыхание, а звон в ушах утихал. Он не убирал руку, пока не выжал из меня последний импульс. Томное тепло разлилось по моему телу, насыщая меня так, как никогда раньше.

Пятнадцать затаивших дыхание секунд.

Он выиграл, а мне было все равно.

Я поцеловала его в шею, издав тихий звук признательности. Этот человек так хорошо пах, так по-мужски и непохоже на дорогие одеколоны Картера. Пьянящий аромат подействовал на меня словно укол дофамина.

– А теперь она мила. – Голос у него был мягким, но сдержанным. Он отвернулся от меня, будто хотел, чтобы я прекратила целовать его. Я слишком наслаждалась его жаром и блаженством, разлившимся по телу после оргазма, чтобы прекратить.

Провела пальцами по его эрекции, наслаждаясь ощущением плотности и твердости. Моя рука двигалась сама по себе, чтобы почувствовать каждый сантиметр, тогда как губы и зубы проводили дразнящую дорожку вниз по его шее. Вскоре он с шипением выдохнул и схватил меня за запястье, останавливая.

– Я не могу продолжать, если только мы не собираемся трахаться.

О.

Нерешительность ожила.

Была ли я готова к этому? Это не потребует особых усилий. Я могла бы расстегнуть молнию на его штанах, и он бы оказался внутри меня через секунду… это было бы так просто. Но что-то сдерживало меня. Тот факт, что он не хотел признаваться, что тоже чувствует нашу связь. Моя гордость не позволила бы ему получить от меня все, не получив взамен частичку его.

Мой взгляд встретился с его, и я знала, что он увидел в нем сопротивление. Издав вздох веселья и разочарования, он поцеловал меня в губы, а затем отодвинулся и встал. Голая и холодная, со все еще горящей ягодицей, я смотрела, как он идет к двери.

– Ешь, – потребовал он, а затем ушел, даже не взглянув на меня.

Глава одиннадцатая

zemblanity (сущ.) – неизбежное открытие того, что предпочел бы не знать

Мила

Я шла по проходу, набирая полные руки закусок: попкорн, чипсы, что-нибудь сладкое и соленое. Очевидно, я питалась своими чувствами, а женщина за прилавком осуждающе смотрела на меня.

Я проигнорировала ее, схватив бутылку газировки со вкусом огурца, чтобы запить все это. После прошлой ночи неминуемая гибель – вернуться домой и надеть бриллиантовое кольцо от Картера – терзала каждую клеточку моего тела, но я не могла просто бросить свою жизнь навсегда. Не ради города, который был мне не рад. Даже не ради мужчины, который впервые в моей жизни заставил меня чувствовать.

Я не была настолько наивна, чтобы полагать, будто смогу удерживать внимание Ронана больше недели. Мысль о том, что я его больше не увижу, жгла грудь, как раскаленный уголь. Насколько было бы плохо, отдай я ему свою девственность?

Я должна была вернуться домой.

Это была единственная нерушимая вещь в моей жизни.

Я бросила свою ношу на прилавок. Кассирша выглядела совершенно невпечатленной моими покупками, но не сказала ни слова, когда пробила их.

Я расплатилась одной из последних оставшихся рублевых купюр, планируя наведаться к банкомату. Я больше не могла полагаться на щедрость Ронана. Это больше не казалось правильным.

Выходя, я с кем-то столкнулась.

– Извините, пожалуйста, – сказала я, наклонившись, чтобы поднять выпавший из сумки шоколадный батончик… но застыла, когда татуированные пальцы подняли его первыми.

Я была прекрасно знакома с руками Ронана, и это были не его пальцы.

Ледяной выдох вырвался у меня, когда я подняла взгляд на лицо мужчины. Это был тот человек, которого я дважды видела ранее. Его холодный взгляд коснулся моей кожи, распространяя мороз под одеждой.

– Стоит быть осторожней, – сказал он с сильным русским акцентом.

Я сглотнула.

– Конечно. Прошу прощения.

Он посмотрел на собственнически сжатую в его руке шоколадку.

Сердцебиение застряло у меня в горле, ноги примерзли к тротуару.

– Поздновато выходить на улицу такой юной девушке, – протянул он и, окинув меня взглядом, добавил: – Такой красивой.

Была всего половина десятого, но солнце село несколько часов назад. Наружные огни круглосуточного магазина сияли так ярко, что почти ослепляли, но страх окутал меня как тень.

– Видишь ли, в это время по улице бродят плохие люди. – Его внимание было приковано к шоколадному батончику, который он не спеша открывал. Он откусил кусочек, и его взгляд встретился с моим. – Мы бы не хотели, чтобы с тобой случилось что-то плохое, не так ли?

Я покачала головой.

– Тогда иди. – Он махнул мне шоколадкой, но я уже шла прочь, чувствуя спиной его взгляд. – Наслаждайся своими покупками… Мила.

Навязчивый звук моего имени на его губах сжал мои легкие. Я бесцельно брела по улице, не в силах избавиться от дурного предчувствия, коснувшегося моей кожи. Был вечер пятницы, на улице было много людей, но толпа мало помогала подавить мое беспокойство.

После остановки у уличного банкомата мне повезло увидеть такси, высаживавшее кого-то перед кинотеатром, и я скользнула на заднее сиденье до того, как кто-нибудь заметил, что машина свободна.

Водитель изрыгнул поток жалоб на русском: что-то о том, что он откатал ночь, и о своей матери, – но когда я протянула ему пачку наличных, закрыл рот. Он раздраженно смотрел на меня в зеркало заднего вида, пока я давала ему туманные указания, как добраться до ресторана Ронана. Я упомянула полное имя Ронана, как будто это могло помочь и, к моему удивлению, это помогло.

Раздражение исчезло, водитель посмотрел на меня так, будто у меня вдруг выросли рога.

– Вы уверены?

– Да?

Он пробормотал по-русски что-то похожее на «ненавижу эту работу», прежде чем завел машину.

Трясущимися руками я набрала номер Ивана. От нетерпения кожа покрывалась мурашками, пока шли гудки, а потом, в конце концов, звонок переключился на голосовую почту.

– Иван… – начала я, горло мое сжималось. – Я не понимаю, что происходит, но, думаю, ты прав. Мне кажется, кто-то, вероятно, следит за мной. Прости, что не поверила тебе… – Я сглотнула. – Я… Я познакомилась с человеком. Его зовут Ронан, он владелец ресторана. Я еду туда сейчас. Я пришлю тебе адрес, когда доеду. – Голос у меня дрогнул. – Я боюсь, Иван.

Я не знала, что еще сказать, так что повесила трубку.

Водитель умчался, как только я вышла и закрыла дверь, вероятно, спешил домой к своей матери. Тьма окутывала ресторан. Он выглядел закрытым, но дверь была не заперта, поэтому я толкнула ее и вошла внутрь.

Бармен с полотенцем через плечо настороженно наблюдал за мной, протирая бокалы. Костя сидел на табурете рядом с фойе, держа в руке телефон. Увидев меня, уставился тяжелым взглядом.

– Ронан тут? – спросила я.

Он задумчиво смотрел на меня долгую неуютную минуту, молчание покалывало под кожей, а потом махнул рукой в сторону коридора, так и не сказав ни слова. Бармен коротко и резко выругался. Мужчины обменялись парой слов, но я не задержалась, чтобы послушать.

Я прошла мимо кухни, пустой и темной. Остановившись перед кабинетом Ронана, я увидела, что он пуст, хотя дальше по коридору слышались мужские голоса. Холодок беспокойства вернулся, скручиваясь внутри, когда я заставила себя идти на звук. Дверь в служебное помещение была приоткрыта, и я осторожно открыла ее еще на пару сантиметров.

Мое сердце остановилось.

На металлическом складном стуле сидел мужчина со связанными руками. Его лицо было черно-синим, белая футболка залита кровью. Мой желудок скрутило, но смятение и ужас пересилили головокружение, пытавшееся лишить меня сознания.

Альберт стоял, прислонившись к задней двери, покуривая сигарету и наблюдая за всем со скучающим выражением лица. В комнате были и другие мужчины, но я видела только Ронана.

Он сидел, упершись локтями в колени, пробегая пальцами по острому краю ножа. Он говорил что-то, произнося слова тихо и по-английски. Его голос звучал иначе, чем тогда, когда он говорил со мной. Он был пропитан тьмой и трепетом. Такой голос наслаждался похотью, болью и контролем. Сквозь стук крови в ушах я различала его слова, складывая их вместе, словно пазл.

Это был кошмар, ставший реальностью.

Ронан спросил, нужен ли мужчине мизинец. Это прозвучало как риторический вопрос, но несколько человек подхватили шутку.

– Он может забыть размер своего члена, если не с чем будет сравнивать.

– Его жена будет скучать по этому великану, – сказал один из них, вызвав искренний смех в комнате.

Ронан улыбнулся.

– Полагаю, ей придется искать замену.

Мой взгляд затуманился, ужас комом встал в горле, когда Ронан встал и заставил мужчину положить на стол раскрытые ладони.

– Последние слова человека с десятью пальцами?

Мужчина стиснул зубы.

Ронан хохотнул.

– Да будет так.

Блеснув в свете, мизинец мужчины скатился со стола и с тошнотворным звуком упал на пол. Мучительный стон не заглушил моего вздоха ужаса.

Темный взгляд Ронана устремился ко мне.

Я не могла дышать, парализованная бессердечным, жестоким блеском его глаз, когда он вытирал нож о штанину. Меня накрыл горячий прилив адреналина.

Я побежала.

Зная, что в конце коридора сидит человек, я резко свернула направо, в темную кухню, заползла за стойку из нержавеющей стали и прижалась к ней спиной. В коридоре послышались тихие шаги, становившиеся все ближе. Слезы потекли по моим щекам, я закрыла рот ладонями, чтобы сдержать всхлип.

Страх сжал мои легкие, не давая вздохнуть.

– Котенок, – поддразнил он, тихое ласковое обращение прозвучало из темноты. Он не включил свет, и я знала, что это потому, что он наслаждался этой извращенной игрой в прятки.

Я поползла прочь от голоса.

Теперь я видела свет, падающий из служебной двери, расположенной рядом с баром. Грудь вздымалась в предвкушении. Внезапно я вскочила на ноги и побежала к ней, но не успела выбраться из темноты, как чьи-то руки схватили меня сзади.

Рука Ронана закрыла мне рот, заглушая мои крики, пока я боролась с его железной хваткой, и слезы застилали мой взгляд.

– Ты куда, котенок? – Его угрожающие слова прозвучали прямо в ухо. – Вечеринка только начинается.

Острый укол пронзил мою шею.

А потом тяжесть потянула мое сознание вниз, вниз… Пока все не утонуло во тьме.

Часть II

Хотите поиграть в игру с Дьяволом?

– Аноним—

Глава двенадцатая

faodail (сущ.) – счастливая находка

Ронан

Я бросил пустой шприц на пол, когда ее тело обмякло в моих руках. Я держал его в кармане с тех пор, как она налетела на меня в свою первую ночь здесь, и ждал подходящего момента, чтобы использовать его.

И это был чертовски неподходящий момент.

Злость прокатилась по мне горячей волной, когда я обхватил рукой ее ноги и поднял ее, длинный светлый конский хвост безжизненно повис. Под шубой на ней была юбка в богемном стиле с разрезом до бедра и блузка, не доходящая до пупка. Так непрактично для русской зимы.

Как всегда.

Ее голова уткнулась в мою грудь, на щеках блестели мокрые дорожки от слез. Я отвел взгляд от ее лица и обернулся, чтобы увидеть позади Альберта, настороженно глядящего на девушку в моих руках. Он был бесстрастен как лед, но я мог предположить, что едва заметный оттенок в его взгляде предостерегал меня от того, что я мог бы с ней сделать.

– Я заберу ее, – сказал он. Я был уверен, что он так и сделает.

В груди вспыхнуло раздражение.

– Ты пойдешь и уберешь там все с Адамсом. Весь пол в крови.

Я бы никогда не велел ему оттирать пол, но тот факт, что он хотел защитить эту девушку от меня… вывел меня из себя. На какое-то время она стала моей, и я, черт возьми, мог делать с ней все, что заблагорассудится.

Его пристальный взгляд вновь коснулся ее, прежде чем он молча подчинился.

Альберт был верен до мозга костей, ради меня он бросался под пули. Но когда Мила прилетела в Москву, я понял, что не могу доверить ее никому из своих людей. Первому придурку было приказано только напугать ее так, чтобы она метнулась в мои двери, а не попытаться изнасиловать ее, едва увидев. Может, мой моральный компас и сбился, но что-то в похищении избитой девочки с сотрясением мозга казалось… неуместным. Я гордился тем, что всегда поступал по справедливости, поэтому, естественно, тот, кто напал на нее, плавал в реке без единого зуба и пальца, по которым его можно было бы опознать.

– Андрей, – позвал я, проходя мимо него в подсобку.

Он вытащил изо рта зубочистку и последовал за мной к машине в переулке. Я положил свою ношу на заднее сиденье. Ее юбка задралась, обнажив слишком много сантиметров гладких, подтянутых бедер. У этой девушки было досадное нежелание носить брюки. Вместо того чтобы насладиться зрелищем, я испытал непреодолимое желание одернуть ткань и задаться вопросом, не так ли выглядит людская порядочность. Аж тошно.

Захлопнув дверь, я повернулся к Андрею.

– Если кто-то хотя бы взглянет на нее, убей.

Он сунул обратно в рот дурацкую зубочистку, взгляд его задержался на девичьих ногах, видных через окно.

Я стиснул зубы.

– Тебя тоже касается. У меня есть дела поважнее, чем наблюдать, как ты вышибаешь себе мозги.

Он коротко кивнул мне и отвел взгляд от окна.

Я направился обратно внутрь к Косте, который сидел на табурете в конце коридора, сосредоточившись на своем телефоне. Я остановился рядом, чтобы увидеть, что он играет в Candy Crush. Этот ублюдок был так поглощен игрой, что подпрыгнул, когда я заговорил.

– У тебя четыре драже.

Он опасливо посмотрел на меня.

– Где?

– Вон. – Я показал.

Он опустил на место красное драже и сглотнул.

– Спасибо, босс.

– Без проблем.

Затем я ударил его по лицу.

Он упал спиной на пол. Я оттолкнул с дороги стул и наступил на телефон, услышав, как он хрустнул, когда я прошел к Косте. Схватив его за рубашку, прежде чем ударить его снова, я с удовольствием почувствовал жжение в костяшках пальцев.

– У тебя, мать твою, должна быть веская причина, чтобы пропустить ее, – зарычал я.

Из его носа хлынула кровь.

– Она – отрава. Совсем как ее мать.

– Не веская причина. – Я вынул пистолет из-за пояса и приставил дуло к его голове.

Костя оцепенел.

– Ты слишком долго игрался с ней. Мы все видим, что она вонзает в тебя свои михайловские когти.

Да, может быть, я позволил этому продолжаться слишком долго, но, мать его, я принимал тут решения.

– Мы? Кто еще приложил руку к тому, что она пришла сюда сегодня?

Костя помедлил, и мой палец напрягся на спусковом крючке.

– Василий, – пробормотал он. – Он всего лишь напугал ее.

Раздражение поползло вверх по спине. Я терял терпение со своими людьми, когда дело касалось этой девушки. Но больше всего меня бесило то, что никто не имел права пугать ее, кроме меня.

– Считаешь, что справишься с моей работой лучше меня? – спросил я.

Чтобы сделать это, ему бы пришлось убить меня, а мы оба знали, что в этой битве ему никогда не победить.

Его челюсти сжались.

– Паша был моим братом.

Печальная правда заключалась в том, что я забыл имя парнишки, когда погрузил свои пальцы глубоко в Милу.

Может, она была отравой.

У меня в изобилии были красивые женщины, но эта… Казалось, ее тело создано специально для меня. К сожалению, под совершенно американской внешностью чирлидера скрывалась реклама «Вудстока». Я ничего не имел против свободной любви, но сказать, что я не был тем, кто разбрасывает повсюду символы мира, было бы преуменьшением.

Мой таксист и наркодилер опознал Милу через несколько минут после того, как она вышла из аэропорта. С тех пор я узнал о целом ряде ее нелепых достижений: прощальная речь на выпускном, капитан чирлидеров, волонтер в приюте для бездомных. Она даже организовала сбор средств для спасения горбатых китов, когда ей было пятнадцать. Если это не проясняло картину, то в ее престижной средней школе ее признали «наиболее вероятным претендентом на Нобелевскую премию».

Бог посмеялся надо мной, когда доставил мою месть прямо мне в руки, завернутую в идеальную, экологически чистую упаковку.

Хотя он, должно быть, не учел, что Мила практически умоляла меня воспользоваться ею.

С того момента, как она накинулась на меня, схватив за рубашку с невинным отчаянием, как будто я был единственный, кто мог дать ей то, чего она хотела, она возбуждала глубокий нервирующий огонь у меня в паху. Я бы солгал, если бы сказал, что это не повлияло на мои решения.

Я презирал себя за то, как сильно мне хотелось трахнуть дочь Алексея, но когда меня макали в мое же дерьмо, мне не нравилось это еще сильнее.

– Убирайся с моих глаз. – Я отпихнул от себя Костю. – Ты мне отвратителен.

Он поднялся на ноги, вытер кровь тыльной стороной ладони и исчез за дверью. Засовывая «Макаров» обратно за пояс, я стряхнул с плеч злость и вернулся в комнату.

– Альберт. – Я щелкнул пальцами. – Идем.

Он поднялся с корточек и бросил окровавленную тряпку на пол. Выйдя на улицу, я скользнул на заднее сиденье рядом с Милой, и, когда я приспособился к пространству, ее голова оказалась у меня на коленях. У нее были шикарные волосы цвета лета и пшеницы. Я потянулся запустить пальцы в ее конский хвост, но остановил этот порыв, когда понял, что за нелепость пришла мне на ум. После того как мне перевалило за тридцать, я стал отвратительно сентиментальным. Длинные светлые ресницы лежали на щеках, не тронутых макияжем. Полные приоткрытые губы. Она выглядела невинной и уязвимой… но так же выглядела и ее мать, настоящий ядовитый плющ, знаменитый своим голосом, хотя и скандально известный садомазохистскими наклонностями.

Какой бы наивной ни была Мила, она была достаточно проницательна, чтобы видеть меня насквозь и процитировать «Ворона».

Жаль, что ее мягкое сердце стало причиной ее падения.

Ее дыхание стало немного поверхностным, и моя грудь сжалась от мысли, что я ввел ей слишком много эторфина. Я похлопал ее по лицу. Она вздрогнула, как будто ее сон был нарушен, и неприятное чувство исчезло.

Мне было наплевать на эту девушку.

Просто не нравилось убивать женщин.

Хотя после того, как мы с братом наблюдали, как наша мать захлебывается собственной рвотой, это было не так уж странно. Некоторые женщины заслуживают смерти. Особенно моя мать. И Мила, раз уж на то пошло.

Альберт отвез нас в дом за городом. Это было как минимум в часе езды, и я задавался вопросом, что будет делать моя подопечная, если проснется до того, как мы приедем. Будет ли она плакать, умолять? Или покажет себя Михайловой во всей красе?

Досадуя, что не могу выяснить это прямо сейчас, я почти жалел, что накачал ее наркотиками. Но мне не хватило бы выдержки терпеть в машине истеричную женщину. Выбор был или усыпить ее, или придушить, пока она не потеряет сознание. Последнее было менее надежным, и что-то во мне протестовало против того, чтобы слушать, как она задыхается, хотя любой отпрыск Алексея заслуживал этого и даже большего.

Я вышвырнул его из Москвы в прошлом году. В этом городе мог быть лишь один хозяин, и я не хотел делиться. Я предполагал, что он отправится зализывать раны в другое место, но этот ублюдок был отъявленным неудачником. Изуродованное тело Паши появилось у меня на пороге три месяца назад. Моя кровь все еще горела при одной мысли об этом. Это был пожар, который нельзя было потушить, пока я не получу голову Алексея.

Я не думал, что он был способен на какую-либо любовь, но, должно быть, он заботился о дочери, раз тайно растил ее в Америке. Как только он уступит, она будет свободна и поползет домой. А до тех пор…

– Мой котенок. – Я пробежал большим пальцем по ее приоткрытым губам. – Я говорил тебе, что этот город съест тебя живьем.

Я просто не сказал ей, что Москва и все, что в ней есть, принадлежит мне.

Глава тринадцатая

morosis (сущ.) – крайняя глупость

Мила

Рот казался набитым ватой. Прядь волос щекотала щеку. Я потянулась было почесаться, но замешательство затуманило разум, когда руки отказались двигаться.

Я с трудом открыла глаза, моргая из-за света, исходящего от телевизора в погруженной во тьму незнакомой спальне. Мое сердце забилось чаще, когда я увидела, что запястьями привязана к подлокотникам деревянного стула. Я дернула веревки, но тихий стон заставил меня перевести взгляд на стоявший на комоде телевизор. Я уставилась на сцену, разыгрывавшуюся у меня перед глазами, и к горлу подкатило отвращение.

Стон на экране исходил от меня, пока я сидела обнаженная на коленях Ронана и терлась о его руку.

Он записывал нас.

Видео было снято в моем гостиничном номере на камеру, которая могла находиться там все мое пребывание. Унижение скрутило живот, сжало сердце, словно выжатую тряпку, пока я наблюдала, как кончаю, содрогаясь, у него на коленях.

Затем видео начало проигрываться заново. Мне нравился Ронан.

Он был мне небезразличен.

А он всего лишь использовал меня.

Слезы затуманили взгляд, когда я отчаянно задергалась, пытаясь избавиться от веревок на запястьях. И замерла, когда тяжелое ощущение чужого присутствия подсказало, что я больше не одна.

Ронан стоял перед дверью, полоска света веером падала из коридора. Его глаза, ширина плеч, черное на черном дорогой одежды поглощали тени комнаты.

«Тьма – и больше ничего».

Я процитировала это в самом начале. Что-то внутри меня всегда знало.

– Ты лишь навредишь себе еще сильнее. Я научился вязать узлы в тюрьме.

Безразличие в его голосе просочилось в мои вены, заставив кровь застыть. Я напряглась, когда он шагнул ближе. Его взгляд метнулся к экрану, чтобы увидеть, как я извиваюсь у него на коленях.

– Видео, как ты скачешь на моем члене, было бы лучше, но, несмотря ни на что, ты устроила замечательное представление, котенок.

Это был не тот человек, с которым я познакомилась на прошлой неделе. Теперь я поняла, что тот «щедрый» мужчина был всего лишь маской. Только больной мог касаться, ласкать меня, зная, что я – всего лишь пешка в какой-то извращенной игре. Как я была слепа. Глупая, наивная девочка, попавшая в объятия монстра.

Я вздрогнула, когда мои мышцы напряглись, все еще чувствуя острую боль от укола в шею.

– Что ты мне вколол? – выдохнула я, мой голос дрогнул.

Он прислонился к комоду и скрестил руки на груди, его плечи почти заслонили весь свет от телевизора. Только вчера его сила и габариты казались мне привлекательными. Теперь они приводили меня в ужас.

– Эторфин.

Звучало знакомо, и я вспомнила, где о нем слышала – в сериале «Декстер». Главный герой использовал эторфин, чтобы вырубать своих жертв, прежде чем пытать их. Образы пил и оторванных конечностей заставили все волоски на теле встать дыбом, особенно после воспоминаний о том, как Ронан, не моргнув глазом, отрезал человеку палец.

Если у него было безумное желание искалечить меня, то зачем он нас снимал? А если он работал на торговцев секс-рабами, то зачем так долго поил меня вином и кормил? У него была масса возможностей похитить меня, включая первую ночь, когда я спала в его кабинете.

Все это казалось бессмысленным, и неизвестность леденила меня.

– Что тебе от меня нужно? – спросила я.

– Такой сложный вопрос, – сказал он, глядя на что-то маленькое, что он крутил между пальцев. Я знала, что это – моя серьга в форме сердца. – Как ты думаешь, чего я от тебя хочу?

Я уставилась на него, мой пульс участился от неуверенности.

– Ты и правда понятия не имеешь, – протянул он, взгляд его светился весельем. – Очевидно, сейчас американки не так умны, как раньше.

Я была глупа. Я знала это и принимала. Но услышав это от него, почувствовала вспыхнувший во мне огонь.

– Просто скажи, что тебе надо, ты, психопат, – рявкнула я, дернув веревки на запястьях.

Блеск его глаз пронзил темноту, когда он оттолкнулся от комода, и я не смогла не вздрогнуть, когда он схватил мое лицо. Голос у него был низкий и тихий, и это напугало меня больше, чем если бы он закричал.

– Следи за тем, как со мной разговариваешь, или узнаешь, насколько я больной.

Дыхание у меня сбилось, но я не отвела взгляда. Русская рулетка.

Одно мгновение, и я буду мертва.

Может быть, это была бы более быстрая смерть, чем та, что он приготовил для меня. Взгляд его предупреждал: «Не играй в игры, в которых не можешь выиграть».

Мой отвечал: «Это не игра. Это ад».

После напряженной паузы он отпустил меня.

– Ты, Мила, – всего лишь средство для достижения цели. Хотя не скажу, что мне это не понравилось. – Его взгляд метнулся к экрану, когда мои стоны стали громче. – Такой восторженный котенок.

Мой желудок скрутило, сердце болело так, словно его вырывали из груди. Я влюбилась в этого человека. Я хотела его, чувствовала. Я закрыла глаза, когда из темных уголков моего сознания выполз смех мадам Ричи, пульс участился, волосы на руках встали дыбом.

Я напряглась, когда почувствовала, как он обходит стул.

– Честно говоря, я ожидал большего от дочери Алексея. Я почти разочарован тем, как это было просто.

У меня открылись глаза во всех смыслах.

– Это из-за папы.

Он хохотнул, и от этого звука по спине прошла дрожь.

– Ты заслужила медаль за догадливость.

Ронан оперся предплечьями на спинку моего стула, заключив меня в клетку, и смотрел, как на экране я скачу на его пальцах. Комнату заполнило мое тихое дыхание и запись моих стонов.

Он склонился ближе, его голос проник в мои уши.

– Интересно, что подумает твой папа, если увидит это.

Отвращение пронзило мне вены. Он не мог быть таким извращенцем.

– Узнаем?

Когда он поднес к моему лицу сотовый, мое сердце упало при виде блестящего белого корпуса. Это был мой телефон. Я думала, что он исчез вместе с моим пальто, но теперь знала, что все это время он был у него.

Он щелкнул по черновику сообщения моему папе, чтобы показать прикрепленное к нему видео.

Этого не могло быть.

Этого не могло быть со мной.

Паника разрасталась в моих легких, царапая и кусая плоть. Я так крепко сжала подлокотники, что стало больно.

– Пожалуйста, не надо, – взмолилась я.

Его большой палец навис над «Отправить».

– А что ты для меня сделаешь?

Я поняла намек в его голосе. Слезы текли по моим щекам, грудь вздымалась от невозможности этой ситуации. Я разрывалась в двух разных направлениях, но знала, что даже отдаться ему будет лучше, чем позволить папе увидеть это видео.

– Все что угодно, – зарыдала я. – Я сделаю все, что ты хочешь.

– Проблема в том, – тихо сказал он, уткнувшись лицом в мои волосы, – что я уже все это видел.

Одно нажатие его пальца, и звук отосланного сообщения ударил по моим ушам.

Сердце мое упало на пол, я едва услышала безразличное «Упс», издевательски прозвучавшее прямо в ухо так, будто это была лишь досадная случайность, а потом он отстранился от меня.

Желчь подкатила к горлу, а потом я наклонилась, и меня вырвало всем, что оставалось в желудке, на персидский ковер.

Он опустился передо мной на корточки и большим пальцем вытер блевотину с нижней губы.

– Что мне с тобой делать, котенок?

Он больше не был загадкой в костюме от Versace, равнодушный к крови на брюках и блевотине на пальцах. Он был монстром, одетым как джентльмен.

Я подняла на него полный слез взгляд и сказала два слова, которые никогда раньше не произносила:

– Ненавижу тебя.

Он улыбнулся.

– Долго же пришлось ждать.

Меня трясло от унижения.

– Зачем ты это делаешь?

И точно так же веселье исчезло, сменившись безжалостным взглядом, который высосал из комнаты все тепло. Он вытащил свой телефон из заднего кармана и сунул его мне в лицо. Я с отвращением отвернулась от фото на экране, но он схватил меня за щеки, чтобы заставить смотреть.

Я крепко зажмурилась, но образ все еще горел у меня в мозгу. Кровь. Столько крови.

Изуродованная плоть.

Безжизненные глаза.

Он был всего лишь мальчиком.

– Твой отец не инвестор.

Я покачала головой, слезы текли по щекам. Я не верила, что мой папа ответственен за… это. Он не мог.

– Его звали Пашей. Он был хорошим парнем, – вот и все, что сказал Ронан, но по его тону я поняла, что где-то в глубинах своего черного сердца он заботился о нем.

Я открыла глаза. Несмотря на то, что, учитывая обстоятельства, это было совершенно необоснованно, я не могла не испытывать сострадания к этому мальчику.

– Мне жа…

Я не успела закончить, потому что он ударил меня по лицу. Не сильно, но от неожиданности моя голова все равно дернулась. Меня никогда в жизни не били, и этот поступок лишил меня дара речи.

– Я тебе уже говорил, прекрати извиняться, – рявкнул он.

В его заднем кармане зазвонил мой телефон. Ронан наблюдал за мной, позволяя ему звонить и звонить, прежде чем поменять свой сотовый в руке на мой. Он переключил сотовый на громкую связь и встал в полный рост.

– Алексей, – сказал он. – Надеюсь, погода в Сибири хорошая.

– Если ты навредил моей дочери, я тебе член отрежу и затолкаю в горло твоей шлюхи. – Голос моего папы резал комнату словно нож, так резко и чуждо, что по спине у меня побежал холодок. Я почувствовала, будто меня ударили в десять раз сильнее, чем ударил Ронан минуту назад.

Ронан усмехнулся.

– Как всегда изобретательно, Алексей. К сожалению, как ты только что видел, мой член ближе к твоей дочери, чем ты.

Мой взгляд остановился на татуировках на пальцах моего похитителя, и внутри все похолодело. У него были люди, выполнявшие его приказы, он был немыслимо богат и, очевидно, сидел в тюрьме.

Как там называется русская мафия?

Братва.

Это объясняло странных людей, приходивших и уходивших из нашего дома, молчание отца о своей работе, его отказ везти меня в Россию и Ивана. Это объясняло красную краску, сочившуюся из-под… Нет. Я не могла думать об этом. Это просто объясняло всё. Каждое подозрение, которое у меня когда-либо было. Тайная семья теперь казалась желанной альтернативой.

– Она не имеет никакого отношения к нашим делам, – рявкнул папа.

– Глупости, – сухо возразил Ронан, глядя на меня.

– Она могла бы быть близняшкой Татьяны. Должно быть, неловко трахать женщину, которая выглядит точь-в-точь как она.

Единственным, кто поставил меня в неловкое положение, был этот бессердечный ублюдок.

– Мила совсем не похожа на свою мать.

– Теперь я в это верю, – протянул Ронан, прислоняясь к комоду. – Я слышал, она была сукой-садисткой.

Горло у меня сжалось.

Он лгал. Он должен был лгать. Хотя я не могла не вспомнить странные реакции в ответ на ее имя, включая ужас, с которым смотрела на меня Вера.

Нет. Я не позволю ему разрушить память о моей матери… По крайней мере ту, которую я создала.

– Достаточно, – прорычал папа. – Мы оба знаем, чего ты хочешь. Я обменяю себя на нее.

Понимание ужасом парализовало легкие.

– Нет, – выдохнула я.

Я знала, что Ронан сделает с моим папой. Знала, что никогда его больше не увижу. Мысль о том, что мне придется идти по жизни в полном одиночестве, тяжелым грузом легла мне на грудь. Я не знала о том, что творил мой отец – об этой тайной, ужасающей жизни, которую он вел, – но я не могла забыть, каким хорошим отцом он всегда был. Тем, который в детстве всегда заплетал мне волосы вместо матери, которой у меня никогда не было. Тем, кто читал мне сказки на ночь, целовал меня в лоб и называл своим маленьким ангелом.

– Мила. – Это прозвучало усталым вздохом. Он не знал, что я слушала, и сожаление смягчило его голос.

– Прости, папа. – Я всхлипнула.

Ронан прищурился.

– Я не должен был так долго скрывать от тебя свою жизнь. Я лишь хотел уберечь тебя.

Не потому ли он солгал о моей смерти в младенчестве и запер меня в Майами?

– Это никогда не должно было коснуться тебя, и мне жаль, что так вышло. Просто знай, что я всегда любил тебя, Мила, что бы ты обо мне ни услышала. – Это был третий раз в жизни, когда я услышала от него, что он любит меня, и это разбило мне сердце.

– Прошу, не делай этого, папа, – взмолилась я. – Он убьет тебя.

– Иван останется с тобой. Он о тебе позаботится.

Неприятное напряжение высосало из воздуха кислород. Ронан пробежался большим пальцем по шраму на своей нижней губе, и что-то неясное промелькнуло в его взгляде, но я не смогла разглядеть это сквозь слезы.

– Это все моя вина, – плакала я.

– Нет, – резко сказал папа. – Моя, и я возьму ответственность за это.

По его тону я поняла, что разговор окончен. Я прикусила губу, сдерживая ответ, пока не почувствовала вкус крови. Металлический привкус обычно заставлял мое давление падать, но в ужасе ситуации я ничего не почувствовала.

Ронан, глядя сухо, нарушил молчание.

– Все это немного мелодраматично для меня.

До этого момента я не знала, что такое ненависть. Тугой комок разрушения рос у меня в груди.

– Пришли координаты для обмена, – сказал папа.

Ронан молчал, наблюдая за мной с задумчивым и беспокойным блеском в глазах.

– Что, никакого злорадства? Непохоже на тебя, Дьявол.

Желудок у меня сжался, мои губы приоткрылись в осознании.

Ронан усмехнулся, увидев выражение моего лица.

– Не смотри на меня так, будто я это придумал. Я предпочитаю, чтобы женщина выкрикивала мое христианское имя, когда я вхожу в нее.

Я ошибалась. У Дьявола не было красной кожи и раздвоенного хвоста. Хаос в Москве он наводил грязными словами, легкой улыбкой и змеей вместо сердца.

– Мы договорились? – рявкнул папа.

Ронан долго и пристально смотрел на меня, от его холодного взгляда волоски на руках встали дыбом.

– Нет.

– Нет?

– Думаю, сначала я бы хотел немного поиграть со своей новой зверушкой.

Я выдержала его взгляд, не желая показывать свой ужас. К счастью, он не мог видеть холодного пота, проступившего под моей одеждой.

Папа скрипнул зубами.

– Только прикоснись к ней, и…

– Ты отрежешь мне член и затолкаешь его в горло Наде, – скучая, завершил Ронан. – Я и в первый раз услышал.

«Наде?»

У Дьявола была подружка. Мне стало интересно, держал ли он ее запертой в подвале, или то была оперная певица, игравшая Лизу.

– Если объявишься в Москве без приглашения, отправлю тебе дочь по частям в коробках FedEx. Понял?

– За это я отправлю тебя обратно в ад, Дьявол.

– Жду не дождусь, – ответил Ронан. – Скоро созвонимся, Алексей.

Он сбросил звонок раньше, чем папа успел ответить. Телефон тут же зазвонил.

Он выключил его и уставился на меня тяжелым взглядом, от которого по коже побежали мурашки.

– Ты так предана своему папе, – сказал он, хотя глаза его были темнее ночи. – Даже после того, что я тебе показал?

Я не хотела даже думать о том мальчике и о том, что с ним сделали. От этого все внутри переворачивалось и хотелось сомневаться во всем. Но мне не дали времени подумать над всем этим, а прямо сейчас у меня было два варианта: Дьявол или отец. Выбор был прост. Мой взгляд горел убежденностью.

Он дернул челюстью.

– Думаю, в тебе больше крови твоей матери, чем мне казалось.

Мне ненавистно было то, на что он намекал, будто она была кем-то помимо уважаемой женщины, умершей до того, как я узнала ее. Он был лжецом. Он лгал с первой секунды как я его встретила.

Мое тело напряглось, когда он подошел ко мне. Его тень была живым присутствием, которое проникало в грудь и вырывало дыхание из моих легких.

– Ты не должен этого делать, – сказала я ему.

– Снова ошибаешься, котенок, – ответил он, обходя мой стул. – Твой папа заплатит за то, что натворил. – Я выдохнула, когда он потянул мою голову назад за хвост, его голос стал жестче. – Он с ума сойдет, думая о том, что я делаю с его драгоценной дочерью. А когда я закончу с тобой, его голова украсит мою каминную полку.

Я сглотнула.

– Ты болен.

Он пробежался большим пальцем по моим губам, размазывая по щеке кровь с того места, где я прокусила ее.

– У всех свои недостатки, не так ли?

Мой взгляд горел несогласием.

– Маленькая лгунишка, – протянул он. – Я не забыл, как быстро ты кончила на меня… и на всю мою руку, раз уж на то пошло. Сама сказала, что если не я, то найдешь другого. – Его хватка на волосах стала крепче. – Может быть, Альберт тебя устроит.

Мне стало дурно.

Я чувствовала унижение.

Слабость.

Я не знала, переживу ли это.

– Теперь, когда формальности окончены, может быть, дадим твоему папе предварительную картину того, что будет дальше?

Я моргнула, когда он выставил перед нами телефон.

Дьявол был сардоническим и технически подкованным. Мой шея болела от безжалостной хватки, когда он сильнее потянул за волосы, чтобы сделать извращенное селфи.

– Улыбнись.

Щелк.

Глава четырнадцатая

machiavellian (англ., сущ.) – злой, подлый, лживый

Мила

– Ты могла бы по крайней мере попытаться приложить усилия, – сказал Ронан, рассматривая фотографию так, будто разочаровался во мне.

Этот мужчина был встревожен.

Дьявол, разгуливавший по улицам Москвы.

Он спрятал телефон в задний карман и опустился передо мной на корточки. Развязывая веревки на моих запястьях, он рассеянно провел большим пальцем по огрубевшей коже под ними. Эта ласка только вчера убедила меня в том, что он заботится обо мне, но, возможно, теплота была лишь тайным приемом, который злодеи передавали друг другу, чтобы заманить жертву, прежде чем растоптать ее сердце ногами.

– Твой отец такой же сумасшедший, как ты? – бесцветно спросила я.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Не уверен. Никогда с ним не встречался. Но если тебе от этого станет легче, моя мать была такой же садисткой, как и твоя.

Мой взгляд вспыхнул негодованием, но выражение его лица и тот факт, что он был достаточно близко, чтобы дать мне пощечину, сдержали мой ответ. Он предупреждающе посмотрел на меня, прежде чем встал и выключил любительское порно на экране.

Я потерла запястья и встала, морщась от боли в мышцах, настороженно наблюдая, как он прислонился к комоду, сосредоточившись на своем телефоне. Наверное, отправлял это дурацкое фото папе.

Он мог бы вложить гораздо больше силы в ту пощечину: красный отпечаток ладони на моей щеке сделал бы селфи лучше. Я не была так уж уверена, что он хотел причинить мне боль. Может быть, я смогу его образумить. Может быть, мне удастся выбраться из этого с нетронутой душой.

Хотя, к сожалению, вся моя уверенность рухнула, когда он заговорил.

– Твоя одежда, – сказал он, все еще не сводя взгляда с телефона. – Снимай.

Я уставилась на него, дыхание сперло.

Он уже видел все, что я могла предложить, – записал, чтобы смотреть, когда заблагорассудится, – но суть была не в этом. Каждый нерв в моем теле боролся против подчинения его воле. Пацифист во мне хотел подчиниться. Мозг приказывал мне подчиниться прямо сейчас, но моя гордость и – отчего-то – мое сердце тянули меня в другом направлении.

Тяжело сглотнув, я сделала шаг назад. Это движение заставило его темный взгляд встретиться с моим. Я бы не отдала этому Дьяволу свою душу.

Если он ее хочет, ему придется вырвать ее у меня из груди.

– Нет.

Его взгляд стал жестче, удерживая мой, когда он положил телефон на комод рядом с собой и уделил мне все свое ужасающее внимание. Моя решимость дрогнула, словно натянутая струна. Я пятилась, пока не уперлась ногами в кровать.

– Котенок, – предупредил он, делая шаг ко мне, – «нет» теперь отсутствует в твоем словаре. Когда я говорю тебе что-то сделать, ты делаешь это с улыбкой. Не сделаешь этого, и жизнь для тебя станет очень неприятной. Снимай. Одежду.

Я должна была знать, что он запланировал для меня. Мое воображение пугало меня, вырисовывая множество тревожных картин того, как он мог бы отомстить. Неизвестность скрутила мои легкие тугой хваткой. Я хотела, чтобы он сделал все, что было в его силах, иначе тревога будет снедать меня до тех пор, пока я не сдамся физически.

Сердце бешено колотилось у меня в груди, но я выдержала его взгляд.

– Нет.

Секунду он смотрел на меня, а потом набросился так быстро, что крик вырвался из моего горла. Ронан бросил меня спиной на кровать, опустившись на меня своим телом. Я извернулась под ним, умудрившись ударить его коленом в пах. Обычный человек упал бы на пол и схватился за яйца, но этот монстр просто замер на секунду, закрыл глаза, а потом издал животный звук, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы.

Я воспользовалась тем, что он отвлекся, и перевернулась на живот, чтобы отползти от него, взобравшись на кровать, но он схватил меня за лодыжку, потянул и подмял под себя, а затем перевернул на спину.

– Ты сумела меня выбесить, – прорычал он. – Не очень умный поступок.

Когда он оседлал мои бедра, я попыталась сбросить его, но не смогла пошевелиться. Он разорвал мою блузку. Пуговицы рассыпались по постели.

Он был таким тяжелым и неподвижным. Если Бог существовал, он оказал миру медвежью услугу, поместив душу этого человека в это тело.

Я боролась с Ронаном изо всех сил, впившись ногтями в его шею. Он зарычал и поднял мои запястья над головой, удерживая их одной рукой, дернув юбку вниз по ногам. Я вонзила зубы в его предплечье.

– Осторожнее, – пригрозил он, – ты меня заводишь.

Доказательство этого вдруг ярко и твердо уперлось мне в живот. Мысль о том, что он может сделать со мной, когда выиграет этот бой, – а он его выиграет – парализовала легкие. Холодный прилив страха со слабым шипением погасил пламя в моей груди.

К его удовольствию, я замерла.

Мое тело дрожало, пока он снимал с меня остатки одежды. Он обращался со мной как с куклой, переворачивая, чтобы расстегнуть бюстгальтер или вынуть руки из блузки. Он спустил мои стринги вниз по бедрам, и инстинктивно – а может быть, дабы почувствовать подобие контроля, – я приподняла ноги, чтобы он смог снять их.

Я лежала обнаженная, если не считать кулона в форме звезды меж грудей. Оседлав мои бедра, Ронан сжал мои запястья над головой.

Он осматривал мое тело под собой. Он даже не запыхался, а я выложилась на все сто. Негодование разрасталось в груди. Мне нужно было получить от него человеческую реакцию. Нужно было знать, что у меня есть шанс пережить это.

Он наклонился и прижался своим телом к моему. Он был горячим, и я знала – это оттого, что он горел адским пламенем. Прижавшись лицом к моей шее, он уткнулся в меня носом, его голос хрипел от сдерживаемого желания.

– Знаешь, как приручают соколов?

Я молчала, невидящим взглядом уставившись в потолок.

Он пробежал губами по моему горлу.

– Их запирают, закрывают им глаза и кормят с рук.

– Предпочту умереть с голоду.

Он хрипло хохотнул, подчеркнув звук прижавшимися ко мне бедрами, я чувствовала его твердую эрекцию между ног. Очевидно, новизна ощущений пока еще не стерлась полностью. Наши тела подходили друг другу, будто были созданы друг для друга. Что за издевательство.

Я хотела продемонстрировать безразличие, но тело покалывало от беспокойства, каждое его прикосновение вспыхивало на коже. Простое прикосновение пуговиц его рубашки к моей коже вызывало дрожь по телу.

Он просунул свои ноги между моими, отпустил мои запястья, чтобы схватить бедра, впиться пальцами в плоть, широко разведя их, и полностью прижаться ко мне стояком. Когда он потерся о клитор, волна тепла прошла сквозь меня, просочившись через страх, словно струя горячей воды.

Мое сердце в груди пустилось странным галопом; от того приема, который оказало ему мое тело, у меня все сжалось внутри. Я схватила его за руки, и он позволил мне убрать их с моих бедер – но лишь потому, что уже был там, куда хотел попасть. Он очень по-человечески выдохнул.

Конечно же, именно похоть должна быть его единственной смертельной слабостью.

Я держала его руки в своих, пытаясь помешать им прикасаться ко мне и тревожить мои чувства, хотя это движение вдруг обожгло меня своей интимностью, и я отпустила их.

– Пожалуйста, не делай этого, – выдохнула я.

Он не слушал меня. Он провел ладонями вверх по изгибам моих бедер, сжав мою талию и сильнее прижав меня к эрекции, что послало вдоль моего позвоночника еще одну волну тепла. Туман и что-то яркое окутали тьму в его взгляде, когда он смотрел на свои руки на моем теле. Он был где-то в другом месте – где-то, где викингов обуревала жажда крови, где они грабили и насиловали женщин.

Я не должна была бороться с ним. Или, может, не должна была сдаваться. Но это была бесполезная, нелепая борьба, из которой я никогда бы не вышла победителем, и я была поглощена своей собственной битвой. Тепло его прикосновений пыталось затуманить негодование в моем сознании.

Он положил руку рядом с моей головой, склонился и поцеловал мою шею, прикусив кожу, прежде чем втянуть ее губами, несомненно оставив засос для еще одного печального селфи. У меня перехватило дыхание. Он обхватил мою грудь и сжал, пробежав подушечкой большого пальца по соску. Я восстала против этого жаркого чувства, жажда бороться поднялась в моей крови.

Я не хотела этого.

Но мое тело не было в этом убеждено, когда он провел цепочку поцелуев вниз по шее и пробежал губами меж грудей. Он был на удивление нежен. Меня это возмущало.

Я хотела, чтобы он навредил мне. Я хотела боли.

Потому что тогда я буду чувствовать лишь ненависть.

Он втянул сосок в рот, и волна огня пронеслась в тянущей пустоте меж ног. Я попыталась оттолкнуть его, но он схватил меня за запястья, прижал их к матрасу по обе стороны от меня, сковав железной хваткой. Он переместился к другой груди и прикусил зубами тугую вершинку, прежде чем втянуть ее в рот. Я закусила щеку, чтобы сдержать рвущийся стон.

Его голова опустилась ниже, влажный жар языка коснулся живота. Мое тело напряглась как тетива, когда он прижался лицом к бедрам и вдохнул. Его теплое дыхание коснулось клитора, и внутри разгорелся жар, разгоняя напряжение в мышцах, словно растапливая масло.

– Котенок, – сказал он, и низкий рокот его голоса заставил пульсировать все мое лоно. – Держу пари, ты такая же вкусная, как и твой запах.

Я никогда не думала, что это станет намерением, когда он победит.

Сжав одеяло по обе стороны от себя, я боролась с желанием поднять бедра навстречу влаге и жару. Для него это был просто еще один способ унизить меня, подчинить мое тело своей воле, тогда как мой разум по-прежнему презирал его.

Мольбы и борьба не остановили его, и, когда паника захлестнула меня, я выплюнула первые слова, которые пришли на ум:

– Что ты за садист? Думаешь, это пытка?

Он запечатлел поцелуй на внутренней стороне моих бедер, и я услышала в его голосе легкую улыбку.

– Мне не хочется пытать тебя прямо сейчас. Хочется посмотреть, как быстро я могу заставить тебя кончить своим ртом.

Он явно был уверен, что сможет сделать это быстро, и я ненавидела осознание того, что даже сейчас он, вероятно, сможет. Кажется, мое тело не забыло, как ему доставляли наслаждение и пищу, как пробудили отчаянное желание, которое наконец заставило меня почувствовать себя живой. Это желание все еще держало меня, не желая отпускать.

Стыд разрастался у меня в груди и обжигал глаза. Я ненавидела его.

Он унизил меня. Использовал. Вырвал мое сердце. А когда получит то, что хотел – голову моего папы, – выбросит меня как мусор. Слезы текли по моим щекам, меня уносило куда-то далеко.

Где было пусто и оцепенело. Должно быть, он почувствовал внезапную капитуляцию моего тела, прежде чем прикоснуться ко мне губами, потому что его взгляд поднялся к моему лицу. Он смотрел на меня долгое удушающее мгновение, затем отстранился.

Я лежала, уставившись в потолок, мое тело внезапно затрясло с каждым вздохом облегчения.

Когда он вернулся через несколько секунд, то схватил меня за запястье и попытался прикрепить его к железной спинке кровати. Я не сопротивлялась, когда он перешел к другому. Он, вероятно, считал меня жалкой: безвольно-покорная, со следами слез на щеках. Но меня больше не волновало, что он думает.

Он схватил меня за подбородок и повернул мое лицо так, чтобы я посмотрела на него.

– Будешь связана, пока я не удостоверюсь, что ты можешь вести себя прилично.

Я смотрела сквозь него. Он заметил, и напряжение в воздухе сжало мои легкие, а затем отпустило и осело на пол, спокойное и апатичное, словно гладкая вода. Я выдохнула, когда по щеке неожиданно прошлась подушечка его большого пальца. Она скользнула по моим губам и слегка оттянула нижнюю. Мягкая ласка, тяжелая от его власти.

– Только не говори мне, что я уже сломал свою зверушку, – задумчиво сказал он.

Все эмоции, запертые годами послушания, вырвались на поверхность, и мои глаза вспыхнули.

– Катись к черту.

Он улыбнулся.

– Спи крепко, котенок.

Глава пятнадцатая

acatalepsy (сущ.) – неспособность понять что-либо по-настоящему

Мила

Я не пошевелилась, когда за ним закрылась дверь. Прохладный сквозняк коснулся моей обнаженной кожи, и по телу пробежала дрожь. Я была голой и замерзшей, мои запястья были неудобно сцеплены над головой, но каким-то образом мне удалось заснуть.

Ненависть к себе изматывала.

Я проснулась от косых лучей солнца, падавших на мое тело, и от неприятного давления в мочевом пузыре.

Впервые я осмотрела комнату при дневном свете. Я лежала в центре огромной постели с вычурным железным изголовьем и белым пуховым одеялом. Тяжелые шторы цвета крови обрамляли окно, под которым стояло удобное кресло. Пространство было просторным, выражая богатство в традиционном русском стиле. Не увидев никаких личных вещей, я предположила, что нахожусь в комнате для гостей.

Мой взгляд остановился на потрескавшейся деревянной двери, ведущей, как я надеялась, в ванную. Мне действительно нужно было в туалет, и я не собиралась мочиться в постель, увеличивая список своих унижений.

Я дернулась в веревках, пытаясь вывернуть запястья, но те были затянуты так туго, что мне удалось лишь натереть кожу до крови. Я издала сердитый разочарованный стон и сильно потянула на себя, готовая, если понадобится, выломать спинку кровати.

При звуке открывшейся двери я замерла.

В дверях стояла темноволосая женщина в узких джинсах и потертой футболке, обтягивающей небольшой изгиб ее беременного живота. На бедре она держала малышку, одетую, словно в платье, в огромную футболку группы Possesed и вязаные гольфы до середины бедра. И я могла поклясться, что она смотрела на меня с оттенком осуждения. На какой-то момент я подумала, что это, должно быть, девушка и дочь Ронана. Но потом она заговорила.

– Пожалуйста, скажи, что это какая-то извращенная ролевая игра.

Я не знала, что ответить, но выражение моего лица, должно быть, сказало ей все, что она хотела знать.

Она вздохнула и пробормотала:

– Родственнички.

Я смутно догадалась, что это, должно быть, жена брата, о которой говорил Ронан, но у меня не было времени подумать над этим, потому что в дверях появился мужчина, одетый в отличный синий костюм с чашкой-непроливайкой в руке.

Женщина подняла девочку повыше на бедре, ее голос был сух, когда она кивнула в мою сторону.

– Кристиан, посмотри, что сделал твой брат.

Мое тело напряглось от унижения, когда его взгляд встретился с моим, хотя он, казалось, оценивал ситуацию, а не мою полную наготу. Лицо у него было поразительным, словно высеченным изо льда совершенством, и один взгляд в его глаза заставил меня вспомнить фото в кабинете Ронана.

Он был мальчиком с фотографии.

Кристиан отвел от меня взгляд и ответил:

– Она Михайлова.

– Что такое Михайлова? – спросила маленькая девочка.

Женщина положила руку себе на бедро.

– Мне плевать, будь она даже дочерью Сатаны…

– Почти что, – ответил он.

– У Сатаны рожки. – Девочка посмотрела на меня с разочарованием. – У нее нет рожек.

Если забыть о странном ребенке, то разве не брата Кристиана тут называли Дьяволом? Невыносимо было, что все смотрели на меня, как на чудовище. Теперь, когда я знала, чем занимается папа, все эти холодные, полные страха взгляды, которые я ловила с момента прилета в Москву, внезапно обрели смысл.

– Я не оставлю ее в таком состоянии, – сказала женщина.

– Мама? – прошептала ее дочь. – Она моя няня?

– Няня. Нет, cara mia.

– О. – Девочка надула губы. – Тогда, наверное, надо отпустить ее, папа.

Сколько лет этой девочке? Неужели она выросла в гадючьем гнезде?

Мужчина казался недовольным тем, что на него ополчились жена и дочь, но спорить не стал. Он забрал девочку из рук жены и повернулся ко мне, голос у него был холоднее русской зимы.

– Тронешь мою жену, и то, что сделал с тобой мой брат, покажется цветочками.

Я сглотнула.

Его жена закатила глаза.

– Он немного нервный, но хороший. – Она попыталась закрыть дверь, но он не дал ей этого сделать, подставив ногу, и посмотрел, явно приказывая оставить дверь открытой. Она невинно улыбнулась ему, как будто ничего такого не сделала. Когда он наконец ушел, она подождала, нетерпеливо постукивая туфельками с гепардовым рисунком, пока он не отойдет достаточно далеко по коридору, чтобы не заметить, а потом закрыла дверь.

– Кстати, я Джианна. – Она подошла ко мне. – Я уверена, что зовут тебя не Михайлова.

Я помедлила, не зная, чего ожидать от нее, учитывая что ее муж ужасал, а шурин должен быть предан суду. Наконец я ответила:

– Мила.

– Приятно познакомиться, Мила. – Она села на край постели. – Откуда ты?

– Из Майами.

– О, обожаю Майами. Там лучшая кубинская кухня, – сказала она, весело добавив, – хотя на Кубе я как раз и не была.

Я уставилась не нее. Я уже не была уверена, в какой мир попала, и от этого начинала болеть голова.

Джианна боролась с веревкой на моем запястье, бормоча что-то на языке, который я приняла за итальянский. Пока что она была самым милым – хотя может и не самым здравомыслящим – человеком, которого я встретила, прилетев в Москву.

– Он научился вязать узлы в тюрьме, – бесцветно сказала я.

– Среди всего прочего, я уверена, – парировала она так, будто была раздражена, – интересно, тройничков у него там не было?

Она рассмеялась непониманию на моем лице.

– Извини, просто ненавижу тюремных медсестер. Накатывает иногда в самые странные моменты. – Она наконец освободила запястье и перешла к другому, и я поморщилась от боли в мышцах, когда опустила руку на постель. – Никогда не видела, чтобы Ронан привязывал женщину к постели только для того, чтобы оставить ее так. Надеюсь, эта мания у него пройдет.

Я начала понимать, что сумасшествие здесь – норма.

– Можем только надеяться, – сухо ответила я. Затем добавила с беспокойством: – Его девушка живет тут?

Это позабавило ее.

– Уверена, ад замерзнет прежде, чем у Ронана появится постоянная девушка. – Она помедлила, оглядев меня, ее взгляд остановился на моей шее, где, как я знала, остался засос. – Хотя опять же… глядя на это, я чувствую некоторый оптимизм.

Мне показалось, что она не шутит.

Я не хотела знать, как она сошлась со своим мужем.

– Я думала, Надя – его девушка, – медленно сказала я.

Она сморщила нос.

– Слава богу, нет. Из нее вышла бы ужасная невестка. Представляю себе разговор за ужином.

Мне стало немного легче от осознания того, что я не занималась интимными вещами с чьим-то парнем. Эта мысль лишь усугубляла болезненность ситуации. Однако сейчас это было наименьшей из моих забот.

– Я стараюсь держаться подальше от дел мужа и его брата, но иногда любопытство берет верх. У Ронана проблемы с твоим отцом, не с тобой. – Выругавшись по-итальянски, она дернула веревку. – Уверена, совсем скоро он уступит, и все будет улажено.

Она казалась равнодушной к тому факту, что уступка означала то, что голова моего папы украсит каминную полку Ронана. Безнадежность этой ситуации давила на грудь, пока я смотрела в потолок.

– Папа уже согласился обменять себя на меня.

Она вскинула бровь.

– Тогда зачем ты Ронану?

– Пытать.

Она рассмеялась, но стала серьезной, когда поняла, что я не шучу.

– Ну… это интересно.

Будучи в здравом уме и все такое, я бы охарактеризовала это иначе.

Вторая веревка поддалась, и я скатилась с кровати.

– Спасибо. Мне только надо…

– Иди. Я найду тебе какую-нибудь одежду.

К счастью, потрескавшаяся дверь вела в ванную, и, облегчившись, я выдохнула. Вымыла руки и умылась куском мыла, затем нашла лишнюю зубную щетку в ящике туалетного столика и воспользовалась ею, стирая кислый привкус вчерашнего празднества. Я вернулась в комнату, внезапно чувствуя себя очень, очень голой.

Джианна сидела на постели с какой-то одеждой в руках.

– Вот, держи.

Я поблагодарила ее, прежде чем накинуть наряд. На черной безразмерной футболке было лицо Элвиса Пресли, и она едва прикрыла мои бедра.

– Прошу прощения, – сказала она. – Это все, что я смогла найти. Ронан так посмотрел на меня, будто мне этого не простит.

Я взглянула на нее встревоженно.

Она улыбнулась.

– Он больше лает, чем кусается, ручаюсь.

– Я видела, как он отрезал человеку палец, и он собирается убить моего папу.

– О… – Она сморщила нос. – Полагаю, это выставляет его не в лучшем свете, не так ли?

«В дурном свете», – поправила я мысленно. Не могла не поправить.

– Мне жаль, что с твоим папой так получилось. Правда. Но ты очутилась в таком мире, где все не всегда черно-белое.

Я обдумывала ее слова, пока она шла к двери.

– Мне пора. Муж посмотрел так, что стало ясно – на ужин мы не останемся. И это ужасно, Полина делает лучший в мире медовик. – Джианна потерла рукой выступающий живот. – Как бы там ни было, уверена, в следующий раз, когда мы встретимся, на тебе будет меньше веревок и больше одежды.

Звучало оптимистично, но у меня перед глазами стояли части моего тела, отправленные коробками FedEx, гроб отца, и, если я останусь жива, мир, где мне придется идти по жизни самостоятельно. Внутри у меня все скрутило. Глаза защипало.

Ее взгляд наполнился состраданием, рука легла на ручку двери.

– Просто помни… внутри тебя есть богиня. – Она вышла в коридор и обернулась взглянуть на меня. – Ты просто должна ее найти.

Глава шестнадцатая

strikhedonia (сущ.) – удовольствие от возможности послать все к черту

Ронан

Я сидел в библиотеке за письменным столом с сигарой в руке. Я не раскуривал ее, потому что на диване расположился мой брат со спящей Кэт. Они всегда были желанными гостями, зваными или нет, но я понял, что меня раздражает время, выбранное ими для визита.

В комнате царила тишина, его холодный взгляд был направлен на меня. Я знал, ему есть что сказать, и знал, что он скажет, но все же ждал.

– В комнате для гостей к постели привязана обнаженная девушка.

Мои мышцы напряглись, возмущаясь мыслью о том, что он видел ее обнаженной, – странная реакция, учитывая то, что раньше я был не против делить женщин ни с братом, ни с кем бы то ни было еще. Но я заставил себя откинуться на спинку стула и ответить:

– Она моя зверушка.

Я предположил, что неприятное чувство возникло оттого, что я был тем, кто поймал Милу. Я вложил в это столько сил. Я не хотел, чтобы кто-то еще видел ее страдания. Это принадлежало мне.

– Твоя зверушка выглядит как Михайлова.

– Потому что это она и есть.

– Ее отец не уступил твоим требованиям?

Я обрезал кончик сигары сигарным ножом.

– Уступил.

Он наблюдал за мной пытливыми глазами. Кристиан – или, вернее, Кристиан, каким я его знал, – всегда видел больше, чем следовало. Это чертовски раздражало.

– Так почему она все еще связана у тебя в постели?

Я прищурился.

– Она моя зверушка.

Он отвел взгляд, очевидно, увидев все, что требовалось.

– Лучше бы ты совершил обмен.

Раздражение вспыхнуло у меня в груди, но голос остался безразличным.

– Я не говорю тебе, как выполнять твою модную офисную работу, так что не указывай мне, как выполнять мою.

Я был удивлен тем, что Алексей уступил так быстро. И мне не нравились сюрпризы.

Хотя что-то еще – что-то жестокое – пронеслось во мне при мысли о том, чтобы отказаться от Милы прежде, чем я получу от нее все, чего хочу. У меня была идея получше: продлить страдания Алексея, подержав некоторое время его драгоценную дочь у себя. Если бы я придерживался принципа «око за око», я бы отправил ему ее изуродованное тело. Но мне не хотелось портить ее кожу. Я хотел, чтобы она лежала подо мной обнаженная, чтобы ее ногти впивались мне в спину, пока я буду проверять, сколько раз смогу заставить ее кончить. Желание бушевало внутри меня, горячее и неутолимое. Я был уверен – как только добьюсь своего, эта навязчивая идея исчезнет.

Тогда я получу то, что мне причитается.

– У нее засос на внутренней стороне бедра, – небрежно упомянул Кристиан.

Более слабого человека мой взгляд мог бы убить. Следовало одеть Милу в монашеское одеяние, а не оставлять голой, хотя, даже если бы я сделал это, мой брат все равно разродился бы провокационными замечаниями. Теперь я жалел о том, что предложил им приходить когда вздумается.

– У нормальных людей нормальные хобби. Почему бы тебе не найти что-то, что не включает препарирование всех и каждого?

В его глазах заиграла улыбка.

– Ты еще больший извращенец, чем я.

– Тот факт, что идею о моем нападении на женщину ты находишь более волнующей, чем тот факт, что она – моя пленница, говорит о другом.

– Просто нахожу, что последнее не в твоем характере. И выглядит интересно.

– Тебе интересна реклама, так что мне плевать на твой интерес к моей сексуальной жизни.

Я по пальцам одной руки мог сосчитать случаи, когда занимался оральным сексом. Все это было, пока я оставался озабоченным подростком, когда не мог удержаться от того, чтобы не попробовать раздвинутую передо мной киску. Но как только новизна прошла, желание заниматься этим угасло под холодными детскими воспоминаниями о том, как я следил за совокуплениями из приоткрытой дверцы шкафа, о клиентах моей матери и больных извращениях, которые она со своими клиентами навязывала моему брату. Я мог винить Милу только в том, что едва не кончал на нее, обнаженную, связанную и находящуюся в моей власти, – это, черт возьми, по-настоящему меня заводило.

Джианна проскользнула в комнату и подошла к своему чемодану, стоявшему у дивана. Мой взгляд проследил за ней, когда она схватила что-то из хаотичной кучи одежды внутри. Она взглянула на меня. Я помрачнел, сказав ей, что если она вздумает одевать мою маленькую пленницу, я научу ее дочь всем русским ругательствам, которые знаю. А проведя жизнь на улице и в тюрьме, я знал множество.

Она бросила на меня злой взгляд и исчезла в дверях.

– Лучше бы твоей жене не освобождать мою заложницу, – сказал я, зажимая сигару зубами.

– Не похоже, что она убежит далеко.

Восемьдесят акров пустой земли окружали дом. В лучшем случае – четырехчасовая прогулка. Даже если бы Мила успела пройти это расстояние до того, как я смогу ее поймать, на хвост ей сели бы все пять тысяч человек, имеющиеся в моем распоряжении. Ей никогда не выбраться из России.

Мой брат работал на коррумпированного главу ФБР, и, вероятно, мог бы найти Алексея, если бы я его попросил. Тогда бы мы покончили со всей этой шарадой. Но это была моя борьба, а не его.

– Как тебе жизнь с одной киской? – протянул я.

Взгляд у него стал жестким.

Улыбка тронула мои губы. Он так трепетно относился к своей маленькой жене. Он и до нее никогда особо не делился подробностями своей личной жизни, но теперь подобные разговоры были полностью исключены. Казалось, ему плевать, что женщина держит его за яйца. Никогда не думал, что доживу до этого дня. Наша мать выбила из нас какую бы то ни было любовь… образно выражаясь. Хотя… аналогия была так близка к истине, что я испытал мрачное веселье.

– Я не слышал ни о каких твоих новых подвигах в последнее время, – ответил он. – Ну, если не считать подростка в твоей постели.

Я постучал сигарой по столу, выдержав его пристальный взгляд.

– Я был занят.

– Слишком занят для Нади Смирновой?

Когда мы были моложе, я всегда был рядом с братом. Мне всегда приходилось прилагать некоторые усилия в отношениях с женщинами, но это лишь помогало мне совершенствоваться. Год назад мне понадобилось всего пятнадцать минут, чтобы трахнуть лицом вниз на моем письменном столе оперную певицу, влажную мечту многих, Надю Смирнову. Она была легкодоступна и готова на все, хотя ее ревность причиняла столько хлопот, что она того не стоила.

– Наде нравится, чтобы ее шлепали, когда она кончает. Это начинает портить мне настроение.

– Очаровательно.

Я усмехнулся.

Его взгляд остановился на следах от ногтей на моей шее.

– Похоже, ты пока не приручил свою зверушку.

Я откинулся в кресле.

– Всему свое время.

Он встал, подняв Кэт на руки.

– Твоя месть в твоих руках. – Он остановился перед дверью и обернулся ко мне. – Я бы посоветовал тебе отомстить и не играть с едой, пока она не укусила тебя в ответ.

Я сдержал ответ. Мне хотелось заверить его, что я не съем свою зверушку, – по крайней мере так, как он предложил, – но сказать это значило дать ему новое оружие против меня.

– Мы найдем, где остановиться, раз твоя комната для гостей занята.

– У меня их тут еще десять. Выбирайте.

– Не уверен, что обстановка будет подходящей для семьи.

– Думаю, бесполезно пытаться оградить Кэт. У нее, вероятно, уже есть несколько планов смерти для брата, который вот-вот родится. – Это была шутка, но я действительно считал, что своего брата она низведет до статуса раба.

Кристиан не оценил шутки.

– Как долго ты здесь пробудешь? – спросил я.

– Несколько недель. Джианна хочет провести тут некоторое время, прежде чем ребенок родится.

Как только он ушел, я закурил, глубоко вздохнул и закинул ноги на стол.

Я не ожидал, что Мила окажет сопротивление и что я потеряю самообладание, когда увижу ее голой. Просто, черт возьми, этого было слишком много. Так много всего, к чему можно было прикоснуться, с чем можно было поиграть. Длинные ноги и гладкая безупречная кожа. Новообретенная ненависть и сверкающие глаза. Я хотел увидеть, как взгляд снова смягчится, когда я наконец войду в нее.

Мои размышления прервал появившийся в дверях Виктор. Внимание привлекла татуировка с коммунистическим серпом и молотом на его бритой голове. Он набил ее в тюрьме с помощью полученной контрабандой швейной иглы и резины с каблука собственного ботинка. У меня тоже осталось немало сувениров со времени, проведенного в переполненных камерах Бутырки. Включая татуировки и договоренности.

– Николай снова стал проблемой, – сказал он мне по-русски.

Мой вор всегда достаточно зарабатывал, уклоняясь от налогов и зарабатывая на продаже подержанных авто, а точнее – на борделе в подвале.

– Его арестовали как сутенера двенадцатилетней девчонки.

Я прикусил сигару, грудь пронзила волна жара. Честно говоря, я ненавидел проституцию. Я бы обошел ее десятой дорогой, если бы считал, что смогу полностью изгнать ее с улиц Москвы. Этого не смог бы сделать даже Бог, так что я пытался извлечь из этой индустрии выгоду.

Но педофилы… их я ненавидел больше всего. Окровавленные простыни, приторный запах одеколона и звон монет на грязном складном столике. В тюрьме таким насильно ставили тату с русалкой… если они достаточно долго оставались вне поля моего зрения, чтобы успеть сделать это прежде, чем я голыми руками забью их до смерти.

– Где он? – спросил я.

Виктор дал мне номер камеры предварительного заключения, той, где у меня как раз работало достаточно купленных полицейских.

– Пошли жене Николая открытку с соболезнованиями, – сказал я.

Виктор вышел, не ответив ни слова. Следующим утром Николая найдут в камере повесившимся.

Я выдохнул колечко дыма, рассматривая фальшивую сережку в форме сердца на своем столе. Моя маленькая веганка не носила ни меха, ни бриллиантов. Учитывая ее фамилию, было неожиданностью обнаружить у нее мягкое сердце, впрочем, в нем скрывался огонь.

Я хотел узнать, насколько сильно он обжигает. А затем – затушить его.

Я хотел Милу, но также хотел, чтобы она хотела меня. Ее слезы нервировали. Я не мог забыть ее шокированное выражение после того, как я дал ей легкую пощечину. Надя бы в мгновение ока оказалась у моих ног, а не смотрела бы на меня так, будто я задушил детеныша горбатого кита.

Очевидно, я не мог заставить эту девушку подчиниться, что немного усложняло ситуацию. Особенно потому, что я не выносил ее извинений. Они заставляли меня вспоминать о том, что она не замешана во всем этом. Они заставляли меня чувствовать, что у меня есть совесть, а это совсем никуда не годилось. После прошлой ночи я, казалось, не мог доверять себе, когда был с ней – только не со следами ее ногтей на моей шее и будоражащим осознанием того, что у нее хватило смелости укусить меня. Я бы оставил ее на несколько дней, чтобы огонь утих.

А тем временем…

«Иван», крутилось у меня в голове, пока я выпускал очередное облако дыма. Напряженный шепот внутри меня становился сильнее.

Прежде чем закончить с ней, я хотел найти того, кто претендовал на мою зверушку.

Глава семнадцатая

kakistocracy (сущ.) – быть во власти худшего из правителей

Мила

Тук. Тук. Тук.

Я сидела на подоконнике, постукивая пальцем по холодному стеклу и пытаясь привлечь внимание одинокого кролика посреди снежной пустоши. За последние четыре дня он стал моим другом. Четыре дня, которые я провела взаперти в этой комнате.

Женщина средних лет, обладательница тугого пучка, вечно хмурого взгляда и, по-видимому, единственного средневекового черного платья, три раза в день приносила мне еду.

– Можешь звать меня Юлия. Я экономка. Не люблю беспорядок, – так она представилась.

Я не ответила, поглощенная вечно запертой дверью, которая наконец открылась. Я шагнула к ней, но замерла, когда увидела в коридоре человека со автоматом, прижатым к груди. Я представила, как побегу и за мной последует град пуль.

Судя по тому, что я видела из эркерного окна, я находилась на втором этаже стоящего особняком дома. Большой и каменный, он стоял один посреди снега и деревьев. Даже если бы я разбила стекло и сумела выпрыгнуть, не сломав ногу, сомневаюсь, что смогла бы далеко уйти в одной футболке с изображением Элвиса.

В первый день я полностью отказалась от пищи, получив осуждающий взгляд Юлии и слова: «У тебя будут неприятности».

На второй день, когда я отказалась от завтрака, она передала мне записку.

«Каждый раз, как ты отказываешься от еды, ты добавляешь себе еще день в этой комнате.

Выбирай мудро, котенок».

Я спустила записку в унитаз. А потом отказалась от обеда. Юлия сунула мне еще один огрызок бумаги.

«Могу лишь предположить, что моя зверушка хочет, чтобы я кормил ее с рук.

Но, просто чтобы ты знала, от одной мысли о моих пальцах у тебя во рту у меня встает».

Ужин я съела.

Часы проходили в этой спальне, мне нечего было делать, нечего было смотреть, кроме домашнего порно на телевизоре. Свой единственный предмет одежды я стирала в раковине ванной куском мыла и принимала душ чаще, чем это было нужно, только из скуки… Может быть, из мстительности, надеясь увеличить счета Ронана за воду.

Вскоре я поняла, что одиночество – это худшая пытка. Особенно проводимое в размышлениях над своими чувствами и сомнениями. Я задавалась вопросом, был ли папа ответственен за смерть того парня, и если да, то не отвернусь ли я от него из-за этого. Я точно не была достойным человеком, которым стремилась стать, поскольку не думала, что смогу это сделать.

Истина заключалась в том, что моя любовь была эгоистична. Жадный монстр, не имеющий морали, разрушал мои принципы. Рука об руку с ним, крепко сжимая мне горло, шла верность.

Мысли и стены смыкались вокруг меня все сильнее с каждым днем.

Я вновь постучала по стеклу, сумев привлечь взгляд и вызвать подергивание носа моего пушистого друга.

– Полагаю, остались только мы с тобой, приятель, – прошептала я.

И тут, растопырив когти, с неба спикировал орел и улетел вместе с кроликом, не оставив ничего, кроме заснеженной пустоши.

* * *

Я проснулась от сгустившейся тьмы и женщины в черном у моей постели.

Когда вздох ужаса сжал мои легкие, я отпрянула к изголовью. Мои глаза сфокусировались на залитой лунным светом комнате, и у меня вырвался вздох облегчения. Призрак оказался никем иным как тощей экономкой.

– Боже, – рявкнула я. – Да что с вами не так?

Юлия вскинула бровь, но я выругалась, когда она подошла к двери и включила свет, ее костлявые плечи тряслись от безмолвного смеха. Сердце все еще колотилось после тревожного пробуждения, я моргнула от резкого света лампы над головой.

– Ваше присутствие требуется внизу, девушка.

Слова осели на моей коже словно густая удушливая паста, и все во мне затихло. Я взглянула на часы на стене, чтобы увидеть, как они показывают на двенадцать, и медленно сказала:

– Сейчас полночь.

Юлия сдернула с меня одеяло и принялась складывать его в ногах постели.

– Лень погружает в беспробудный сон, и нерадивый будет голодать.

Она что, назвала меня лентяйкой? И что самое важное, неужели она цитирует Библию, пособничая и служа Дьяволу? Я не стала слишком зацикливаться на этом безумии. Ироничные мысли унес прочь ледяной поток тревоги.

Я не видела Ронана с тех пор, как он запер меня тут много дней назад. Я предположила, что у него на уме столько первоклассных злодейств, что он забыл о пленнице в своей комнате для гостей. Одиночество стало и облегчением, и адом одновременно.

Кажется, теперь обо мне вспомнили.

Может быть, в этот символический полуночный час он решил наконец обменять меня на жизнь моего отца. Или, может быть, именно сейчас начнется пытка. А может, он решил, что лучшая месть – убить меня вместо него.

Мое воображение устроило целое представление, пронося перед глазами сцены моей кончины: Ронан выталкивает меня в снег; татуированные пальцы в моих волосах, когда он заставляет меня упасть на колени; безмятежное выражение лица и хлопок, когда он всаживает пулю мне между глаз.

Дрожь сотрясла меня до глубины души, и я схватила простынь, которую Юлия стягивала, – лишь бы за что-нибудь ухватиться.

– Я туда не пойду.

Прищурившись, она потянула за другой конец простыни.

– Нет, пойдешь.

– Нет, не пойду.

Ее взгляд стал еще злее.

– Вставай. Ты и так заставила их ждать слишком долго.

«Их?»

Одно-единственное слово опустошило и тело, и душу, и простыня выскользнула у меня из пальцев. С самодовольным торжеством на лице Юлия отдернула ее в сторону, хотя ее злорадство вскоре утонуло под волной нахлынувшего на меня ужаса.

Может быть, Ронан не станет сразу убивать меня. Может быть, сначала пустит меня по кругу. Мне стало дурно. Мне было так плохо, что я не могла пошевелиться. Дыхание участилось, грудь сдавило. Паника бушевала во мне бурей, и я была на грани того, чтобы выскользнуть из этой ужасной реальности во тьму, но прекратилась, когда Юлия положила на кровать шелковистую ткань.

Я уставилась на нее.

Это было скромное белое платье, достаточно длинное, чтобы даже с моим ростом доставать до пола, так что найти такое платье было бы не просто. Зачем Ронану прилагать усилия, чтобы прислать мне такое платье, если его люди сорвут эту вещь?

Как ни была я взволнована, хватка на легких ослабла при мысли о том, что, возможно, это будет всего лишь смерть.

Но я отказывалась умирать в Gucci.

Отчего-то собственный образ, лежащий в промерзшей могиле, пока стервятники обгладывают мой наряженный в роскошное платье труп, вызвал во мне волну веселья. Она поднималась, росла изнутри, чтобы затрепетать в груди, а затем смех вырвался безумным взрывом веселья так, что слезы выступили на глазах. Юлия уставилась на меня, словно я едва не совершила преступление. Постепенно я пришла в себя, вытерла слезы с щек и направилась к двери.

– Вы должны одеться, девушка.

Я не остановилась.

Ее голос стал жестче.

– Он будет недоволен.

Несколько дней назад эта фраза еще управляла мной, контролировала каждое мое движение, словно марионетку на веревочках. Теперь, когда в моих венах бурлило безумное веселье, а на горизонте маячила кончина, это уже никак на меня не влияло.

– Я не ношу шелк, – сказала я, останавливаясь в дверях, чтобы бросить взгляд на платье. – Можешь забрать его. – Мои глаза остановились на душной черной униформе, в которой она, вероятно, даже спала. – Твоему гардеробу не помешает разнообразие.

Ее рычание последовало за мной в коридор:

– Я не ношу белого!

Сегодня я тоже не носила белого.

Если я была девственницей, идущей на жертвенный алтарь, то шла я туда в черных обносках.

Глава восемнадцатая

fress (сущ.) – есть без ограничений и от души

Ронан

Усталость и враждебность окутали столовую, словно тень, хотя тут по-прежнему было достаточно тихо, чтобы услышать падение булавки. Или скрип моей вилки.

Для меня это был не обычный ужин, и не из-за присутствия двух людей Алексея, чьи израненные тела и эго были прикованы к стульям, а из-за того, что я предпочитал ужинать в восемь.

Полина влетела, чтобы забрать мою опустевшую тарелку, одетая в ночную рубашку, на голове у нее был съехавший набок чепчик с оборками. Без сомнения, из постели ее вытащило любопытство, а не желание обслужить меня: сплетни и готовка были лучшими ее талантами. Именно последнее сделало ее единственной женщиной, на которой я подумывал жениться, несмотря на то что она была на двадцать лет старше и весила больше, чем я. Бедное детство и четыре года на тюремном питании научили меня наслаждаться едой сильнее, чем обычные люди.

Когда Полина продолжила пялиться на моих гостей, я сказал ей по-русски:

– Можешь идти.

Она едва не подпрыгнула в своем любопытствующем ступоре и пробормотала: «Конечно», прежде чем выбежать из комнаты так быстро, что у нее слетел чепчик. Ее рука вновь просунулась в дверной проем и пошарила, пока не схватила чепчик с оборками, а затем и рука, и повариха исчезли.

Александр, племянник Алексея, усмехнулся этой сцене, но ничего не сказал. Вероятно, потому что его предупредили: если он скажет хоть слово, я отрежу ему язык. Не было ничего более отвратительного, чем выслушивать во время еды излияния в верности Алексею.

Альберт сидел в дальнем конце длинного стола, скрестив руки. Виктор сидел рядом с ним, и оба пригвождали моих гостей пугающими взглядами. Избыток соперничества и тестостерона начинал вызывать у меня жажду. И скуку.

Откинувшись на стуле, я подрезал кончик сигары и задумался, соизволит ли Мила появиться в ближайшее время или мне придется тащить сюда ее задницу. Терпение – добродетель и единственная причина, по которой она получила четыре дня для того, чтобы поиграть в мою пленницу в изолированной комнате для гостей. Конечно, обстоятельства и конечная цель были не такими уж добродетельными. Одиночество – легкий способ довести до слез даже самых сильных мужчин.

Я прикурил сигару и задумался, не изменило ли одиночество характер Милы, не притупило ли ее ненависть, не превратило ли в доброе, покорное домашнее животное. Эта мысль болью отозвалась в члене, и нетерпеливая потребность узнать, как она поведет себя, усилилась. Мне показались неприятными оба варианта, поэтому, вместо того чтобы поддаться порыву пойти и забрать ее, я решил подождать еще несколько минут.

Жестом я велел служанке, стоявшей у двери, налить мне выпить. Как всегда, эта девушка двигалась тихо, словно церковная мышь. Она даже пискнула, когда я схватил ее запястье перед тем, как она наполнила мой бокал. Звук был полным боли, но я знал, что не причинил ей вреда.

– Извините, пожалуйста, – выпалила она.

Моя хватка на ее запястье на пару сантиметров приподняла край рукава белого платья, обнажив фиолетовый синяк – причину ее дискомфорта. Я отпустил ее, и она начала вытирать пролитую водку, бормоча извинения. Девушка, чье имя я должен был знать, но не знал, приложила руку ко лбу и покачнулась, явно чувствуя головокружение. Я знал, что виной тому вспыльчивый характер ее отца – он был моим надежным охранником. Обычно я не вмешивался в семейные драмы своих мужчин, но сейчас дал Виктору молчаливую команду поговорить с ним. Хорошую прислугу трудно найти, и я не одобрял, когда с ними обращались так жестоко, что они не могли даже работать.

– Иди, – сказал я девушке. – Сегодня ты больше не нужна.

Она без слов покинула комнату.

Глаза Александра вспыхнули отвращением, вероятно, он решил, что я регулярно бью своих слуг. Я лишь приподнял бровь, забавляясь проявлением храбрости. Его приятель был в панике и в шаге от того, чтобы умолять сохранить жизнь.

Наконец Мила появилась в дверях.

Я вынул сигару изо рта, прищурившись, скользнул взглядом по ее телу и дурацкой футболке, которую дала ей Джианна и которая едва прикрывала ее задницу. Ухмыляющееся лицо Элвиса на футболке было единственным веселым лицом в комнате.

Гнев вспыхнул во мне горящим пьянящим потоком, хотя к нему примешивалось что-то еще – какое-то темное удовлетворение. Это могло быть подтверждением того, что в ней, очевидно, осталось немного огня, но скорее всего – тот факт, что позже я собирался отшлепать ее за это.

– Иди сюда, котенок.

Она немного поколебалась, прежде чем подчиниться, и, подходя, избегала моего взгляда. Я приберег для нее стул рядом с собой, но поскольку она ослушалась моего приказа одеться и даже не взглянула на меня, пока шла, я притянул ее напряженное тело к себе на колени, когда она поравнялась со мной.

Напряженная поза Милы подсказала, что эта позиция была ей крайне неудобна, но она не озвучила возражения. Игнорируя связанных и избитых мужчин с безразличием, которое противоречило биению ее пульса, Мила решила, что хочет десерт.

– Это медови?.. – Оставшаяся часть слова прозвучала вырвавшимся невольно вздохом, когда я собственнически накрыл под столом ее киску ладонью.

Она либо была самой лучшей гребаной кокеткой на планете, либо Джианна пожалела отдавать ей свое нижнее белье. К моей ладони прижалась горячая голая плоть, и член, привставший с того момента, как задница Милы пристроилась у меня на коленях, затвердел.

– Что на тебе надето? – мрачно шепнул я ей на ухо.

Она тяжело дышала, тщетно пытаясь убрать мою руку от своих бедер, но ей все же удалось поизмываться надо мной, когда она сказала очевидное:

– Футболка?

Я не мог понять, ее сарказм то ли разозлил меня, то ли завел еще сильнее.

– Почему ты не надела то, что я тебе прислал?

– Я не ношу шелк, – с жаром парировала она.

Мне стоило догадаться, что у нее будут проблемы с угнетением бедных шелкопрядов.

Я был в шаге от того, чтобы потащить ее наверх и заставить надеть то платье, но ее ответ все изменил. У нее было мягкое сердце. Я не хотел его разрушать. Я хотел получить его в свои ладони.

А прямо сейчас моя ладонь уже была занята.

Я предупреждающе сжал ее. Она втянула воздух, выгнув спину в попытке вырваться из моей хватки, но когда поняла, что ничего не добьется, сопротивляясь, замерла и впилась тупыми ногтями в мою руку.

В глазах Альберта мелькнула тень беспокойства. Мой ответный взгляд велел ему убираться подальше со своим беспокойством. Он перевел взгляд обратно на Александра, который сидел, закипая.

Когда враждебность в комнате обострилась настолько, что ее уже нельзя было игнорировать, Мила наконец заметила наших гостей. Казалось, она сосредоточилась на том, у которого было красивое лицо.

– Не слишком возбуждайся, котенок, – протянул я. – Он твой двоюродный брат.

Ее губы приоткрылись, я ослабил хватку, и теперь она более внимательно осмотрела Александра и всю сцену – от его связанных запястий до человека, сидящего рядом, и револьвера на столе.

Я погладил ее мягкое бедро большим пальцем.

– Лучшего момента для воссоединения семьи не придумаешь, тебе не кажется?

Она сглотнула и с неприкрытым отвращением к моему званому обеду ответила:

– Похороны были бы лучшим моментом, чем это.

Улыбка тронула мои губы.

– Как видите, мы все еще работаем над манерами моей зверушки.

Миле не понравилось то ли унизительное прозвище, то ли критика ее манер, потому что ее ногти впились мне в кожу почти до крови, оставив следы в виде маленьких полумесяцев. Ее волосы упали мне на лицо, вьющиеся, непокорные, источающие слабый аромат лета. Хотя обычно меня раздражали обиженные женщины, пахнущие невинностью и солнечным светом у меня на коленях, я еще не закончил.

– Ты помнишь, что я сказал твоему отцу? – спросил я ее.

Она покачала головой, не сводя взгляда с Александра. Я не мог сказать, что когда-либо держал руку между бедер женщины, пока она преданно смотрит на другого мужчину. Тот факт, что он был ее двоюродным братом, не подавил вспыхнувшего разочарования.

Прижав большой палец к ее клитору, я медленно потирал его круговыми движениями. Она пыталась игнорировать меня, но мурашки бежали по ее обнаженной коже. Едва уловимая реакция, ощущение ее мягкости и влаги… черт. Когда я продолжил движение, ее дыхание замедлилось до небольших вздохов, а на щеках появился розовый румянец. Она уткнулась лицом мне в шею и прошептала:

– Пожалуйста, не надо.

Тихие слова пробежали вдоль моего позвоночника, превращая раздражение в жидкий жар, разливавшийся в паху, но когда ее внимание вернулось ко мне, я убрал руку.

Может быть потому, что она произнесла «пожалуйста» этими губами. Или, может, потому, что я знал, что могу заставить ее кончить в комнате, полной мужчин, и что-то во мне противилось этой мысли.

– Я сказал твоему отцу, что если найду его в Москве без приглашения, нам понадобится много коробок FedEx, чтобы отправить тебя домой. – Я пробежал пальцем по ее подбородку. – Ты помнишь это?

Ее взгляд наконец встретился с моим, переливчато-голубой и настороженный, и она покачала головой, будто совсем забыла об этом. Я хотел улыбнуться, потому что, черт возьми, она была очаровательна. Но тот неловкий факт, что я не считал очаровательным никого, кроме своей племянницы, подавил этот порыв.

– Учитывая то, что я нашел не твоего отца, а двух его людей, нам надо обсудить другой план действий. – Я полез в карман костюма и положил на стол золотую пулю. – Раз уж ты так любишь игры, может, сыграем в одну русскую игру?

Она смотрела на пулю одну долгую секунду, прежде чем густое молчание прервал Александр.

– Она не имеет к этому никакого отношения, – прорычал он.

Виктор поднялся на ноги, чтобы отрезать Александру язык за то, что он заговорил, но я остановил его жестом, и он снова сел.

Именно тогда, когда я встретил суровый взгляд Альберта, я понял, что все в комнате верили, будто под дулом револьвера, испытывая свой единственный шанс из шести, будет Мила. Это нелепое осознание наполнило меня весельем.

Я не собирался убивать Милу. Я ее еще даже не трахнул.

Альберта, казалось, успокоило то, что он увидел в выражении моего лица, но мне больше не было смешно. Мой взгляд стал жестче, сказав ему, что я буду делать с Милой все, что захочу, и он не станет вмешиваться. Когда он выдержал мой пристальный взгляд, темный безжалостный жар вспыхнул при мысли, что он, возможно, действительно бросает мне вызов. Я не хотел драться с Альбертом, и не потому, что боялся его победы. Он бы не победил. На самом деле, именно в тюрьме, несмотря на то что он был выше меня на голову и тяжелее на тринадцать килограммов, я избил его до полусмерти после того, как он оскорбил моего брата, и этим завоевал его преданность. Но он также был… другом. Слово звучало несколько мелодраматично, но наиболее точно описывало наши отношения.

Когда он отвел взгляд, я ощутил негодование к Миле. Она морочила голову не только мне, но и моим людям, поэтому я делал вид, будто до завтра она может не дожить, чтобы понаблюдать за ее реакцией.

– Ты окажешь мне честь, котенок?

– Подожди, – прорычал Александр. – Мы заслуживаем наказания, не она.

– Заткнись, – зашипел его приятель и, если мне не показалось, пнул его под столом.

Мила прервала их стычку. Она взяла револьвер и вставила пулю в один из цилиндров, потом уставилась на оружие в своей руке так, будто подумывала, не повернуть ли его на меня. Усмехнувшись, я забрал револьвер у нее прежде, чем она успела обдумать это.

Когда я направил револьвер на Александра, произошли две удивительные вещи. Племенник Алексея, кажется, расслабился, а Мила… наконец повела себя так, будто наша маленькая игра ей небезразлична.

– Нет! – Она попыталась вырваться с моих коленей, но я удержал ее на месте, хотя бы для того, чтобы она не продемонстрировала всем присутствующим то, что принадлежало лишь мне.

– Я думала…

Я вскинул бровь.

– Что ты думала?

Она не стала бы умолять о сохранении собственной жизни, но станет умолять за тех, кого не знает. Глупый, самоотверженный поступок был самой раздражающей вещью, с которой я когда-либо сталкивался.

– Я думала, ты…

– Хватит. – Сейчас я не в силах был слушать слова, срывающиеся с ее губ. Схватив ее за подбородок, я заставил ее посмотреть на меня. – Мы с тобой, котенок… – Я провел большим пальцем по ее щеке, мой голос смягчился. – Мы с тобой еще не закончили.

Она не выглядела убежденной, поэтому я притянул ее лицо ближе и скрепил свое обещание поцелуем. Она была напряжена, словно статуя, но губы у нее были мягкие, податливые, теплые и почему-то все еще отдавали клубникой.

Мимолетное прикосновение ее губ к моим усилило напряжение в члене до резкой пульсации, как иронично. Мне нужно было трахнуть кого-то, раз быстрый поцелуй вызывал реакцию более сильную, чем женский язык на моем члене.

Я спустил курок.

Клик.

Прежде чем Мила успела вздохнуть с облегчением, она подпрыгнула, когда я выстрелил в другого мужчину. Грохот отразился от стен. Дымок вырвался из ствола, а безжизненное тело рухнуло на стол. Мила задрожала у меня на коленях, зажав рот ладонью.

– Полагаю, у нас все же будут похороны, – сухо сказал я.

Кровь потекла по столу, и я прищурился, потянувшись за тарелкой с десертом.

– Я сейчас… – Мила замолчала, голова ее поникла, а затем она обмякла в моих руках безвольным клубком.

– Что с ней, черт возьми, такое? – требовательно спросил Александр. Его настороженный взгляд был прикован к Миле, он даже не взглянул на мертвеца рядом. Поправив Милу так, чтобы ее голова покоилась на моем плече, я взял сигару и затянулся, рассматривая бессознательное тело с притворным беспокойством в прищуре глаз.

– Не уверен. Может, ей надо поесть? – Я выдохнул облако дыма, и мой сверкающий взгляд встретился со взглядом Александра. – Я думал, женщинам из семьи Михайловых для выживания достаточно лишь трахаться.

Почему-то я не хотел рассказывать ему о ее фобии. Эти маленькие детали принадлежали мне.

– Сукин сын, – прошипел Александр. – Она не ее мать…

– Оставь это, – ответил я, скучая. – Я это уже слышал.

– Отпусти ее. Можешь забрать меня вместо нее.

– Соблазнительно, но ты не в моем вкусе. – Я посмотрел на Виктора, чтобы он увел Александра. – Раздень его, – приказал я. – Пусть ползет к Алексею побитой собакой.

Когда Виктор поднял Александра на ноги, я встретился с ним взглядом и сказал:

– Обязательно расскажи Алексею, как хорошо тут его дочери.

– Да пошел ты, – прорычал он.

Виктор ударил его в живот, прежде чем впечатать его симпатичное лицо в стол. Я вздохнул, когда кровь брызнула на кусочек моего торта.

– Остерегайся волков, – добавил я, когда его потащили прочь. – Впрочем, надеюсь, они более разборчивы.

– Катись в ад, Дьявол…

Виктор вышвырнул его за дверь.

Откинувшись на стуле, мы с Альбертом обменялись раздраженными взглядами, затем он встал и вышел из комнаты. Я выпустил колечки дыма, чувствуя себя странно довольным, когда Мила очнулась. Я прикусил сигару зубами и протянул ей окровавленный торт.

– Медовик, котенок?

Она побледнела, и я тихо хохотнул, когда она скатилась с моих колен и блеванула в горшок с цветком.

Глава девятнадцатая

cacoëthes (сущ.) – порыв сделать что-то неразумное

Мила

Прислонившись к окну, я смотрела сквозь паутину инея на стекле. Лунный свет отбрасывал на снег серебристое покрывало, и замерзшая пустошь сверкала как бриллианты.

Я чувствовала себя принцессой, запертой в башне. В плену у монстра, который стрелял людям в голову за обеденным столом, уставленным хрустальными бокалами и тортом.

После того как меня вырвало содержимым желудка в одну из кадок с растениями и я вытерла рот тыльной стороной ладони, по какой-то безумной причине Ронан позволил мне вернуться в мою клетку и закрыть за собой дверь. В разгар кровопролития это казалось самым разумным поступком. Но когда я провела еще два дня в этой комнате, даже воспоминание о человеке с дыркой от пули во лбу не подавило желания подышать свежим воздухом. Одиночество начало гореть, пузыриться, обволакивать и сжимать мое тело.

Я начала вести подсчеты на зеркале в ванной, используя найденный тюбик старой губной помады, принадлежавшей, вероятно, последней «зверушке» Ронана, и теперь шел уже седьмой день.

Неделя в аду.

Дверь открылась, и я почувствовала холодок, когда на полу распростерлась тень Ронана. Он поставил деревянный стул на середину комнаты, сел и оперся локтями о колени.

Мой взгляд метнулся к открытой двери позади него. Я задавалась вопросом, там ли еще охранник. На данный момент я предпочла бы, чтобы меня застрелили, чем находиться в одной комнате с этим человеком.

– Ты теперь суеверна, котенок?

Дьявол во плоти смотрел на меня. Я не знала, что он превратится в мужчину в черных стильных костюмах, с татуировками и очаровательной внешностью. Никогда больше не буду такой наивной.

Я посмотрела в окно и ответила:

– Да. Если есть Дьявол, должен быть и Бог.

– Думаешь, тебя кто-то спасет?

Мое горло сжалось от мысли, что по крайней мере один уже умер, пытаясь сделать это. Внезапно я подумала об Иване. Я скучала по нему. По безопасности его успокаивающих прикосновений. Я даже скучала по отсутствию искры между нами. Теперь я знала, что химия между мной и Ронаном могла быть лишь колдовством.

– С тех пор как ты прилетела в Москву, ты получила много звонков на свой маленький одноразовый телефон. – Пауза была гнетущей, такой вязкой и тяжелой, что я не смогла не посмотреть на него с вниманием. – Некоторые – от твоего папы, но большинство – с другого номера.

Я напряглась от едва уловимой угрозы в адрес Ивана.

– Никто не спасет тебя от меня. – В его глазах светилось пронизанное тьмой безразличие. – Даже Бог.

От этих слов воздух стал гуще, наполнив каждый удар сердца подчеркнутой угрозой.

Его взгляд скользнул вниз по моему телу, от моих распущенных светлых кудрей к футболке и голым ногам. Его взгляд обжигал то жаром, то холодом, и воспоминание о его руке у меня между ног ожило.

Хотелось бы верить, что этот мозолистый палец способен вызвать такую реакцию у любого женского тела, невзирая на обстоятельства. Хотя я вся напряглась, вспомнив его слова о том, что моя мать была садисткой, и тот факт, что Ронан мог довести меня до разрядки даже в такой непростой ситуации. Он мог бы унизить меня перед этими людьми, перед двоюродным братом, о существовании которого я даже не подозревала, но он этого не сделал. Я не была уверена, что хочу знать почему.

С тяжелым ощущением, что от его внимательного взгляда по жилам разливается неприятный жар, я сумела ответить:

– В конце концов добро всегда побеждает.

Очевидно, он нашел мою фразу забавной. Он откинулся на стуле и посмотрел на меня темным ленивым взглядом, похожим на дым, валящий от котла.

– Что ты сделал с моим кузеном? – спросила я.

– Позволил ему уползти назад к твоему отцу.

Я посмотрела недоверчиво.

– Почему?

– Повезло, – просто ответил он.

– Ты ведешь свой бизнес, полагаясь на удачу?

– Иногда. – Он окинул взглядом комнату, наслаждаясь видом своего царства зла. – Знаешь, сюда меня привела удача.

– Думаю, слово, которое ты ищешь, – «нарциссизм».

В его взгляде сверкнул намек на веселье.

– И это тоже.

Я отказалась снова произносить слово «удача», потому что, если кто-то и заслуживал того, чтобы на голову ему посреди Уолл-стрит упало пианино, так это он. Итак, я саркастически импровизировала.

– Думаю, твое самолюбие выросло, когда я наткнулась на твое логово, не так ли?

– М-м-м, – хрипло пробормотал он, не сводя с меня пристального взгляда. – Полагаю, да.

Один-единственный смущенный взгляд Ронана вновь поставил бы мир на ноги. Это убедило меня в том, что мы действительно на двух разных волнах: добра и зла. Но, конечно, этот ублюдок понял меня.

Его взгляд остановился на маленькой трещинке в окне, которая появилась вчера, когда я, в отчаянной попытке подышать свежим воздухом, швырнула в окно стул, на котором он сейчас сидел. Юлия поставила поднос с ужином и выбежала из комнаты с язвительным взглядом.

– Я слышал, тебе не нравится твоя комната.

– Условия могли бы быть и получше.

Он улыбнулся.

– Уверен, в моей комнате тебе понравится больше.

Я ненавидела его улыбку. Сверкающие белые зубы и горделивый изгиб губ. У него была улыбка красивого джентльмена, и какая же она была лживая. Хотя больше всего я ненавидела то, как попала к нему в руки и как он обманом перетянул мое тело на свою сторону.

Я сглотнула.

– Меня устраивает моя комната.

Он усмехнулся моей частичной капитуляции.

– Давай не будем забывать, что у тебя было ко мне большое дело.

– Давай.

– Твоя влюбленность была милой.

Раздражение пробежало у меня по спине.

– Как ты сказал раньше, на твоем месте мог быть кто угодно. – Я равнодушно пожала плечами и повторила его же слова: – Может быть, Альберт.

Его глаза сверкнули льдом, черная парадная рубашка, казалось, затрещала по швам. Либо он не делился своими зверушками, либо получил удар по раздутому эго.

– Но, как правило, – холодно сказала я, – я стараюсь держаться подальше от тех, кто отрезает людям пальцы.

– И все же ты по-прежнему предана своему отцу, – протянул он.

Он нашел больное место. Я воздвигла стены отрицания и не позволю ему разрушить их.

– Тебе больше нечем заняться? – огрызнулась я. – Например, Надей?

Его глаза сверкнули.

– Следи за языком.

Мой гнев утонул в простом предупреждении, и я выглянула в окно.

– Как долго ты собираешься держать меня тут?

– Столько, сколько захочу.

– Я хочу выйти из этой комнаты.

– Ты больше не в Канзасе, Дороти. Ты не можешь получить все, что захочешь.

Я чувствовала, что сойду с ума, если и дальше буду заперта в этих четырех стенах. Мои легкие сжимались с каждой секундой, и скоро я не смогу дышать. Отчаяние росло внутри, и я заставила себя сказать:

– Я буду вести себя хорошо.

Он смотрел на меня долгую секунду, что-то нечитаемое промелькнуло в его взгляде.

– Докажи.

Я даже думать не хотела о том, какие доказательства ему нужны. Вариантов было множество, и все они были унизительными. Удерживая его взгляд, я ждала – просто ждала, не понимая, чего он хочет. Наверное, чтобы я встала на колени и отсосала ему.

– Умоляй.

Отвращение растеклось по мне, словно кислота. Я бы лучше отсосала ему, это унижение я бы смогла смыть со своего рта. Но умолять? Это была вульгарщина, которую я не хотела и не могла делать. Слова попали прямо в душу. Может, я была несвободна, но моя душа все еще принадлежала мне.

Я презирала его за то, что он заставлял меня делать это, за то, что унижал меня так. Вместе с этим огнем на поверхность поднялось что-то горячее, чужеродное и неумолимое.

Наши взгляды встретились, его – бесчувственный, мой – пытающийся скрыть творящееся внутри насилие. Я спустилась с подоконника, вытянув одну длинную ногу за другой, а затем опустилась на колени. Когда я медленно подползла к нему, глаза Ронана прищурились от жара и подозрения. Такой изнуренный. Такой проницательный.

– Это то, чего ты хочешь? – Мой голос звучал иначе, весело и обольстительно.

Его проницательный взгляд следил за каждым моим движением, тихие слова прозвучали удовлетворенным рокотом:

– Это только начало.

Стук моих коленей и рук по полу, ровное биение моего сердца и сладкая дрожь от желания мести заполнили комнату. Я заползла меж его раздвинутых ног и потерлась лицом о брюки, словно смиренная домашняя зверушка. У него стоял. Садист возбуждался от этого.

Его татуированные пальцы лежали на колене, и я потерлась о них щекой. Он раскрыл ладонь и практически замурчал от удовольствия, когда я задела лицом его ладонь.

– Пожалуйста, – умоляла я, скользнув рукой по его эрекции и выше по груди. Мои следующие слова прозвучали резко: – Пошел ты на хер.

Я толкнула его так сильно, как только могла.

Стул опрокинулся на пол, увлекая за собой Ронана. Дерево раскололось под его весом, и его рык завибрировал в комнате. Сердце застряло у меня в горле, я вскочила на ноги, но он умудрился не упасть, схватил меня за лодыжку и потянул вниз. Я так сильно ударилась об пол, что из меня вышибло все дыхание.

– Котенок. – Это был смешок сквозь стиснутые зубы. – Ты облажалась.

Он потащил меня назад, я вцепилась в персидский ковер, чтобы найти опору. Моя футболка задралась до талии, обнажив голую кожу. Я знала, что не могу позволить ему подмять меня под себя, иначе этот бой будет окончен. Отпустив ковер, чтобы изобразить капитуляцию, я выдохнула:

– Прости!

– Нет, ты это не искренне, – прорычал он. – Ты просто знаешь, что проиграла.

Он не ожидал от меня достойного боя. Я была девушкой, идущей против закаленного в боях мужчины. Но теперь у меня не было сотрясения мозга. Теперь ненависть прожигала дыру внутри меня. Я больше могла не контролировать сдерживаемые чувства, и, как только представилась возможность, они вырвались наружу.

– Ты прав, – признала я. – Я ни капельки не сожалею.

Двинув назад локтем, я сильно куда-то ударила. Боль пронзила мою руку. Он зашипел, но боль в лодыжке лишь усилилась. Ублюдок, должно быть, создан из огня и стали.

Внезапно он отпустил меня. Я не задержалась выяснить, почему он меня отпустил. Воспользовалась возможностью подползти к двери и там встать на ноги.

Когда я столкнулась с мужчиной в коридоре, его оружие упало на пол.

– Что за черт! – выругался охранник, хватая меня.

Горячий прилив адреналина захватил меня, превратив в воплощение борьбы за выживание. Я была с ним почти одного роста и воспользовалась этим, ударив его головой в лицо. Зрение затуманилось, боль пронзила мой череп от тошнотворного хруста его носа. Прежде чем он успел ответить, я ударила его коленом в пах. Охранник со стоном рухнул на пол.

Это все заняло несколько секунд. Один момент перевернул мои мысли с ног на голову, словно тонущий «Титаник».

Схватив меня за длинные волосы, охранник рывком уложил меня спиной на твердый пол. Это ошеломило меня на какой-то момент.

– Тупая шлюха, – прорычал он.

Когда мои пальцы коснулись холодного металла, я крепко его сжала. Он оседлал мои бедра, пытаясь выхватить пистолет из моих липких рук, мои пальцы соскользнули.

«Бах, бах, бах», – рассекло воздух. Хлопки отдавались в моих руках и пальце на спусковом крючке. В ушах звенело. Воздух в коридоре наэлектризовался, я чувствовала это кожей.

Его обмякшее потяжелевшее тело упало на меня сверху, вытолкнув воздух из легких, и паника превратилась в истерику. Я тонула в массе неподвижных конечностей, безжизненных глаз и липкой красной жижи. Крик вырвался из моего горла, и я оттолкнула мужчину от себя. Кровь растекалась по полу. Я поскользнулась в ней, отползая назад.

Тяжело дыша, я поднимала глаза все выше и выше.

Ронан стоял в коридоре, его взгляд был прикован к телу охранника, он бесцветно пробормотал:

– Мать твою.

Теплая кровь пропитывала мою футболку и стекала по рукам и ногам. Почему-то я была ошеломлена этим зрелищем: так, должно быть, смотрит злодей, когда понимает, что получил смертельный удар. Теперь я стала злодеем. Ужас оттого, что я сделала, и последняя вспышка адреналина заставили меня встать.

Взгляд Ронана поднялся на меня, в нем читалось предупреждение. Но я уже бежала вниз по лестнице. Упершись рукой в стену, я едва удержалась от того, чтобы не поскользнуться в крови. Когда я добралась до прихожей, мой взгляд остановился на выходе, я распахнула парадную дверь и босиком выбежала на обледенелый двор.

Я остановилась как вкопанная, тяжелое дыхание застыло в воздухе.

Яркие огни освещали двор, охраняемый со всех сторон вооруженными людьми. По снегу на поводках рыскали немецкие овчарки. Мое сердце стучало в ушах, заполненных повизгиванием и лаем собак, прыгавших в забранном сеткой вольере-пристройке, потревоженных моим появлением. Если я попытаюсь бежать, они разорвут меня на куски.

Упала первая слеза, и на меня навалилась такая безнадежность, что я опустилась на колени. Отсюда нельзя было убежать. Нельзя было убежать от него, отодвинувшего мои моральные принципы на второй план и превратившего меня в кого-то, кого я не узнавала. По правде говоря, я не знала, кто я такая. Я никогда по-настоящему не знала этого.

Пока ветер трепал мои кудри, а слезы текли по щекам, холод провел по моей коже своими ледяными пальцами, я почувствовала себя ближе чем когда-либо к той девочке с грязным лицом и томиком Эдгара Алана По в руке. И это привело меня в ужас. Словно одинокая снежинка, планирующая на раскаленный асфальт Майами, если я выйду из этого живой и вернусь обратно, это уже не будет моим миром.

Я осталась неподвижна, когда присутствие Ронана коснулось спины, и была готова к пытке. Он присел на корточки передо мной и вытер слезы с моей щеки. Его слова противостояли ветру, трепавшему мои волосы.

– И где теперь твой Бог, котенок?

Мурашки побежали по коже, но не от холода. Дрожь была вызвана тем, что у Дьявола оказалась мягкая сторона. Ничто не пугало больше, чем шепот, призывавший меня шагнуть во тьму.

Затем он поднял мое безвольное тело и унес меня обратно в ад.

Глава двадцатая

hagridden (сущ.) – беспокойный или одержимый,

Ронан

Если бы кто-то спросил, каким я представляю свой жизненный план на ближайшие пять лет, он бы не включал окровавленную американку, которую я нес обратно в комнату для гостей, где держал ее в заложниках. Место для заложников у меня было в подвале. Я также не брал женщин на руки, если член у меня не был вставшим, а угол – подходящим.

Мила молчала, пока я нес ее вверх по лестнице. Ее вес оттягивал руки. Она относилась к тому типу женщин, которых я предпочитал, – к тем, кто выдержит жесткий трах без риска сломаться.

Одно ощущение ее тела рядом с моим послало приток крови к паху. Тогда как от объекта моего возбуждения разило отчаянием.

Как и должно было быть.

Она в самом деле двинула мне локтем в лицо. Я не хотел ее убивать – некрофилия меня не возбуждала – так что, после того, как она разбила мне губу и самообладание, я отпустил ее, уверенный, что Адрик, стоявший в коридоре с AK‑47, ее остановит. Я не учел того, что она сумеет уложить его и забрать его гребаный автомат.

Как ни странно, когда я услышал ее крик боли, жаркое и неприятное ощущение разлилось у меня в груди. Это можно было бы сравнить с тем, что чувствуешь, когда курьер встряхивает долгожданную посылку, словно коробку с рождественским подарком, и ломает ее. Адрик ломал мою посылку.

Может быть, Милу и воспитали как мягкосердечную американку, но теперь стало ясно, что при необходимости она могла быть Михайловой. Этот факт не должен был заводить меня, хотя после того, как она переиграла меня и я увидел, как она выпустила в Адрика три пули, все, о чем я мог думать – как оттрахать ее прямо в его крови. Порыв был немного извращенным даже для меня.

Раздраженный этой девушкой и постоянным стояком, который она вызывала, я бросил ее на пол в комнате.

Она ахнула, отбросила волосы с лица и кинула на меня негодующий взгляд. Я подавил улыбку и подошел к комоду, чтобы взять валявшиеся там веревки. Мила поднялась на ноги, и ее настороженный голубой взгляд встретился с моим.

Твою мать, она была потрясающей – даже когда косплеила стивенкинговскую Кэрри, одержимую Элвисом.

Она была вся в крови, но не упала в обморок. Может быть, я сломал фобию своей зверушки. Я пошел к ней, обогнув сломанный стул на полу, держа веревки в руках.

Она попятилась и покачала головой.

– Нет.

И опять это слово.

Я прищурился.

– Мы это уже обсуждали.

В ее миндалевидных глазах мелькнуло что-то почти умоляющее, и это зрелище одновременно ударило мне в грудь и отозвалось болью в члене. Тревожное чувство вновь пробудило гнев. Она пустила мне кровь, пока я был сосредоточен на ее голой заднице. Глупая ошибка с моей стороны. И теперь одним взглядом она заставила меня усомниться в собственных дурных намерениях.

Я предупредил:

– Не стоит тебе сейчас сопротивляться.

Я мог сделать то, о чем бы потом жалел: причинить ей боль или трахнуть ее. Я понимал, что мне не понравится первое, а второго я не хочу добиваться силой.

Опустив на мгновение взгляд, она восприняла мою угрозу всерьез и переместилась на постель, где легла на спину. Когда она послушно подняла руки над головой, ее футболка задралась до бедер. Заставив себя отвести взгляд от тени меж ее ног, я начал привязывать ее запястья к спинке кровати.

Она уставилась в потолок и не произнесла ни слова. Такие голубые и ясные, ее глаза стали почти прозрачными, и сейчас у нее был отсутствующий взгляд, который я ненавидел.

Пока последние два дня я оставался в Москве, занимаясь сомнительными деловыми аспектами бытия Дьявола, светлые волосы и легкий американский акцент слишком часто всплывали у меня в голове, чтобы я мог оставаться спокойным – даже между ежечасными отчетами Юлии о том, чем занята Мила.

Только за то, что она вторглась в мои мысли, я должен оставить ее томиться в своих страданиях. Но мне нужно было кое-что от нее. То, что сказало бы мне: она думала обо мне так же много, как и я о ней.

Закрепив ее запястья, я сел на край постели и не смог удержаться от того, чтобы не провести рукой по ее обнаженному бедру. Ей не давали бритву, чтобы она не порезала себе вены, но теперь у меня было чувство, что она не выберет такой легкий путь.

Было что-то новое и невинно-сексуальное в том, чтобы провести рукой по гладкой коже и ощутить легкость щекочущих светлых волос. У меня не было неэпилированных женщин с тех пор, как я был подростком, и тогда это обычно был трах в одежде у уличной стены.

– Тебе нужно побриться, котенок.

– Тебе нужно заглянуть в свою темную душу и найти совесть.

Я усмехнулся и скользнул ладонью вверх, миновав то место, внутри которого я больше всего хотел оказаться, проник под ее футболку, большим пальцем погладив изгиб бедра.

– Это не я только что убил человека.

Я почти пожалел, что сказал это, когда слеза скатилась по ее щеке. Ей, вероятно, хотелось бы прийти на похороны и извиниться перед каждым членом никчемной семьи Адрика. На самом деле, я не знал, никчемны ли они, но большинство семей были именно такими.

– Прекрати плакать.

– Я не плачу, – настаивала она, пока по щеке бежала другая слеза. Твою мать. Это убивало все настроение.

– Это была самооборона, – сказал я, ничуть не переживая от того, что она убила Адрика. Мне не нужен был в команде мужчина, которого смогла завалить мягкосердечная женщина. – Повтори.

– Но…

– Повтори.

– Это была самооборона, – безэмоционально повторила она.

Я не знал, зачем протягиваю эту крошечную оливковую ветвь. Может быть, из-за льющихся слез, но по большей части потому, что уже давно – если вообще когда-либо – я не встречал женщины с чувствами. Мила была для меня неизведанной гаванью, до краев наполненной бескорыстием, которого я не понимал. И, как кошка с мышью, я хотел немного поиграть с ней.

Я схватился за изгиб ее обнаженной талии, такой тонкой, что я, вероятно, соприкоснулся бы пальцами, если бы обхватил ее ладонями. Талия была не тем, что я замечал в женщине в первую очередь, но с тех пор, как я раздел Милу в ее гостиничном номере, я хотел держать ее за талию, пока она скакала бы на мне – позиция, которая мне обычно не нравилась. Я приписал это странное желание тому факту, что никогда раньше не ждал так долго возможности трахнуть женщину, которую хотел, и в таких условиях самые незначительные мелочи заставляли меня чувствовать себя так, будто я снова только что вышел из тюрьмы после четырехлетнего воздержания.

Я положил другую руку рядом с ее головой и пропустил меж пальцев светлый локон.

– Поставлю крест в коридоре, как вы, американцы, делаете на месте автокатастроф. Можем даже вместе развеять его прах, если тебе станет от этого легче.

Ее полный отвращения взгляд встретился с моим.

– Разве ты не должен красть девственниц и терроризировать Москву? – спросила она.

– Город может спать спокойно, если только я не столкнусь с твоим отцом этим вечером. – Хотя это могло быть и ложью, я всегда был оптимистом, если дело касалось бизнеса и убийств.

Она сглотнула и снова обратила взгляд к потолку.

– Как благородно.

– Когда говоришь громкие слова, становится труднее поступать правильно, – протянул я, прежде чем прикусить ее подбородок.

Она прерывисто вздохнула.

– Ты неисправим, ты ведь знаешь это?

– Значит, мне нужно чье-то вмешательство. – Я провел большим пальцем под изгибом ее груди, легчайшей из ласк. Ее груди приподнимались с каждым вздохом, соски проступали под футболкой, и это напомнило мне, какие они чувствительные и сладкие.

Скользнув губами к ее уху, я сказал:

– Ручаюсь, я смогу заставить тебя кончить, просто пососав твои сиськи, котенок.

Дрожь, пробежавшая по ней, была единственным свидетельством того, что она еще не закрылась от меня, поэтому я продвинулся немного дальше. Почувствовав тяжесть ее обнаженной груди, я сжал мягкую плоть и провел большим пальцем вокруг соска, затем втянул губами кожу на шее, там, где билась жилка, потянул кожу зубами, чтобы оставить еще один след. Ее грудь начала подниматься и опускаться быстрее, но она отказывалась признавать присутствие моих рук на ней.

Я не знал, почему эта девушка так хорошо пахнет, даже покрытая кровью, но ее грудь в моей руке и мягкий аромат начали затуманивать мое зрение. Неумолимая боль в паху усилилась, тогда как Мила изображала скуку, словно баптистка на церковной скамье.

Ее апатия начинала раздражать, поэтому я сдвинулся ниже и укусил сильней. Она зашипела от боли, но когда я успокоил место укуса языком, она туго натянула веревки, ее голова склонилась набок, и легкий изгиб тела подсказал, что она, черт возьми, уже не была так безразлична.

Я отстранился, чтобы взглянуть на то, что сотворил – темные засосы. Хотя мне казалось, что до Милы я не делал подобного, что-то первобытное внутри меня наслаждалось тем, как я пометил ее, словно собственную маленькую шахматную доску.

– Мне кажется, красный – твой цвет, – сказал я ей, украшенной кровью и засосами, в постели гостевой комнаты.

– О да, – огрызнулась она, но слова ее были хриплыми, лишенными жара.

Когда я наконец провел большим пальцем по ее соску и ущипнул его, из влажных приоткрытых губ вырвался прерывистый выдох, хотя она все еще изо всех сил пыталась игнорировать меня.

– Ты называешь меня больным, – протянул я, – но мне кажется, ты тоже немного извращенка.

– Я ничуть на тебя не похожа.

Я вскинул бровь.

– Уверена?

– В том, что я не психопатка? Да.

– Я предпочитаю определение «социопат». Более социально приемлемо.

– Здесь все кричит о социальной приемлемости.

У этой девушки была странная способность забавлять меня, даже когда я серьезно намеревался превратить ее в свою временную безмозглую сексуальную рабыню. А я не любил, когда люди вставляли мне палки в колеса.

Я скользнул рукой по ее животу, между ног, и прижал большой палец к клитору, слегка надавив. Она крепко зажмурилась, пытаясь бороться с ощущениями, но когда я слегка потер, закусила нижнюю губу белыми ровными зубами и слегка качнула бедрами.

Это зрелище затопило меня густым жаром, прокатившимся по позвоночнику и тяжело осевшем в члене. Она была горячей, влажной и, судя по тому, что я узнал, очень узкой. Я хотел дать ей то, в чем она нуждалась: вставить два пальца, только чтобы увидеть, как закатятся ее глаза. Мысль о том, что она позволит мне в этот момент, опалила силу воли у меня внутри, пока кровь не начала стучать в ушах.

Я, может, и не занимался оральным сексом, и не любил, когда женщина брала контроль, но я не был эгоистичным любовником. Тем не менее, никогда раньше я не был так заинтересован в том, чтобы заставить женщину кончить. Я даже не мог сказать, что три женщины одновременно завели бы меня сильнее, чем одна эта девушка. Тот факт, что она дочь Алексея, был всего лишь глазурью на этом тошнотворном торте.

Наверное, она была профессионалом в этом невинном действии – соблазнении мужчин. Точно такой же, какой была ее мать до того, как появился Алексей, всадивший им пулю между глаз.

Мила сжала веревки в кулаке, закрыв глаза, румянец окрасил ее щеки. Я едва прикоснулся к ней, а она уже была близка к тому, чтобы кончить. Только идиот бы поверил, что он первый, от кого она кончает. Она была на взводе и не было ни малейшего шанса на то, что она оставалась девственницей, учитывая то, как она набросилась на меня.

Я убрал руку и спросил:

– Сколько мужчин заставили тебя кончить?

Она глубоко вздохнула: то ли облегченно, то ли разочарованно. Я не был уверен, что она сама это знала, но было ясно, что у нее нет никакого желания отвечать.

– Отвечай, – потребовал я.

Молчание.

Она была упряма, но и я был упрям. Я шлепнул ее между ног.

У нее вырвался вздох, прежде чем она пронзила меня убийственным взглядом.

– Прошу прощения, я что, должна была вести счет?

Я стиснул зубы. Я поклялся себе заставить ее считать каждый оргазм, который ей подарю, пока она не начнет умолять меня остановиться. Прежде чем я успел поддаться желанию начать прямо здесь и сейчас, я убрал руку и встал.

– Плохие зверушки не получают награды.

Ярость погасила желание в ее взгляде.

– Ты получишь по заслугам, Дьявол. И когда это случится, я буду улыбаться, глядя, как тебя закапывают.

Черт. Это было сексуально. И раздражающе.

Я схватил ее лицо.

– Если я паду, прихвачу тебя с собой. Твоя Михайловская кровь будет охлаждать меня в аду.

Проблеск неуверенности мелькнул в ее глазах, а затем она уставилась в потолок, отвергая меня так высокомерно, как не посмел бы никто другой. Я грубо отпустил ее. С горячим приливом разочарования я вышел из комнаты и обнаружил, что Юлия одержимо оттирает кровь.

Эта женщина постучала в мою парадную дверь семь лет назад, не обратив внимания на оружие и охрану, и объявила: «Я хотела бы получить работу».

Я вспомнил, что видел ее дважды.

Когда я был маленьким, она накормила меня и моего брата горячей едой и пустила нас ночевать, когда во время снежной бури мы устроились в ее машине. Она также появилась в новостях, когда прокрутила своего мужа в мясорубке, не объяснив причин и отсидев десять лет в психушке. Мне следовало бы дважды подумать об этом, но вместо этого я распахнул дверь шире и сказал: «Можешь приступать».

Она доказала свою преданность, что в этом доме было бесценно.

Стоя на крыльце, я вынул из кармана Ильи пачку сигарет, достал одну и сунул ее в рот. Кровь тянулась по подъездной дорожке к гаражу, где Альберт возился с телом.

Я опустил пачку обратно в карман Ильи.

– Зажигалка?

Он потянулся за своей Zippo, щелчком открыв ее. Я закурил, глубоко затянулся и направился к машине, припаркованной на подъездной дорожке, прежде чем позвать стоящего в другом конце двора Павла.

Мой новый рекрут, долговязый и все еще не вышедший из подросткового возраста, помедлил.

Я наблюдал, как он идет ко мне, затягиваясь сигаретой.

– У тебя палка в заднице или что? – спросил я, выпуская дым уголком рта. – А может, прошлой ночью пробовали с подружкой что-то новое?

По двору разнесся смех. Парень покраснел.

– Нет.

– Поехали. Ты за рулем. – Я бросил окурок на снег и сел сзади.

Я ненавидел вкус сигарет, но мне нужна была доза никотина. Я вытащил из центральной консоли упаковку жвачки Big Red, бросил одну на колени Павлу, наблюдая, как он до белых пальцев сжимает руль.

– Ты ведь умеешь водить?

– Разберусь, – пробормотал он.

Боже.

Моих людей набирал и обучал Виктор, но, по-видимому, вождение в обучение не входило. Я мог бы попросить отвезти меня кого-нибудь другого, но откинулся на спинку сиденья и приготовился к небольшой поездке в Москву. В конце концов, Павлу надо учиться.

Я взглянул на часы, заметив кровь на руке и рубашке. Парень, должно быть, нажал газ и тормоз одновременно, машина внезапно резко дернулась вперед, а затем резко остановилась.

Я проигнорировал это.

Меня научил водить машину один из клиентов матери, когда мне было одиннадцать. Он был под кайфом, когда приставил пистолет к моему бедру и велел мне ехать со скоростью шестьдесят километров в час. Самая долгая поездка в моей жизни.

Через час у меня была назначена встреча с Альфонсо. Последняя партия кокаина колумбийского наркобарона была смешана со стиральным порошком, и я хотел убедиться, что выпускаю чистый продукт. Аптекарь с Рублевки протестировал весь мой продукт в своем подвале. Предстояла интересная встреча, но все, о чем я мог думать, – привязанная к кровати девушка в гостевой комнате.

Я провел большим пальцем по разбитой нижней губе, размышляя, как ее соблазнить. К сожалению, бриллианты и меха не подойдут. Она откликалась на легкое соблазнение, но я не хотел доводить ее до желания просто кончить. Я хотел, чтобы она хотела меня: умоляла, жила и дышала только ради меня.

С другой стороны, у меня, вероятно, не будет времени на все это, так что я согласился бы и на жесткий трах по обоюдному согласию.

Не зная, с какой стороны подступиться к этой девушке, я чувствовал, как возбуждение от преследования смешивалось со сдержанным разочарованием. У меня было много женщин, которым я мог бы позвонить, включая Надю, но почему-то я знал, что не сделаю этого. Единственные губы, которые я хотел бы почувствовать сейчас на своем члене, пахли клубникой.

Чем дольше Мила заставит меня ждать, тем сильнее будет жалеть об этом.

Ее телефон зазвонил у меня в кармане. Я снова включил его этим утром, испытывая желание немного позлорадствовать. Когда я увидел на экране «Иван», на моих губах появилась улыбка. Я нажал «ответить» и поднес трубку к уху.

– Стейк-хаус Ронана. Самые большие сосиски в Москве.

– Ты сукин сын.

Я хохотнул.

– «Шлюхин» было бы уместнее, но «подстилка» – более точное описание моей матери.

– Ты прикоснулся к ней, – процедил он сквозь стиснутые зубы.

– К моей матери? – весело переспросил я. – Нет. Даже мне инцест не кажется привлекательным. – Затем я добавил: – Не говоря уже о том, что я не имею желания получить букет венерических заболеваний.

Он горько хмыкнул.

– Уверен, есть опыт. Ты перетрахал половину города.

– Не-а. Я всегда предохраняюсь. – А затем я протянул слоган популярной здравоохранительной компании: – «Профилактика – ключ к здоровью и счастью».

– Ты ходячий мертвец, знаешь об этом?

– Жизнь на грани всегда вызывала легкое покалывание в моем члене.

Павел проехал знак «стоп», едва разминувшись с грузовиком.

– Боже, парень, – рявкнул я.

Он еще сильнее вцепился в руль.

– Черт, извините!

– Как ты заставил ее снять это видео? – прорычал Иван.

До сих пор все это были забавы и игры. Моя кровь вскипела при мысли, что он видел это, что видел тело Милы раньше меня, что трахал ее. Внутри все скрутило от отвращения, но благодаря многолетним тренировкам я смог сохранить ровный тон.

– Хорошее шоу, а?

– Я бы лучше трахнул труп твоей матери, чем смотрел на это.

Хорошо.

Это было хорошо.

Хотя теперь я жалел, что послал то видео ее отцу. Я не думал, что он станет показывать его кому-то, но если он это сделал, они все мертвецы. На данный момент она была моей, каждым чертовым сантиметром тела, нравилось ей это или нет. Я отказывался анализировать это чувство. У меня и без того было полно дел.

– Она бы не стала этого делать, если бы ты не шантажировал ее.

Интересно, что он был так обеспокоен тем, хотела она этого или нет, а не тем, что я сделал с ней после. Может быть, он знал злобную оболочку, которая защищала ее мягкое сердце.

– Ты так хорошо ее знаешь, да? – спросил я.

– Лучше, чем кто-либо другой.

Я крепче вцепился в нелепо-блестящий телефон.

– Очевидно, не так хорошо, как тебе кажется. – Намек был ясен: в шантаже не было необходимости.

– Ты идиот, если считаешь, будто я поверю всему, что ты скажешь, Дьявол. – В его голосе прозвучала нотка уязвимости, и я с отвращением понял, что у этого мужчины есть к ней чувства. Эта мысль казалась еще более отталкивающей, чем идея двадцать четыре часа подряд смотреть канал «Холлмарк».

– Свое мастерство в постели я предпочитаю обсуждать за чаем, но сегодня я сделаю исключение. Уверяю тебя, Мила не возражает. – «Не возражала», поправил я мысленно.

– Помни, когда ты отомстишь, Мила вернется ко мне. Тогда мы посмотрим, у кого мастерства больше.

Я стиснул зубы, и жажда убийства загудела под кожей.

– Беги, Иван, – предупредил я с убийственным спокойствием. – Беги так быстро как можешь. Потому что если я тебя поймаю, то разорву голыми руками.

Я повесил трубку.

Ублюдок был в моем городе, но он знал, как играть в эти игры. Хотя не так хорошо, как я.

Я его найду.

На моей каминной полке появится местечко с его именем.

Глава двадцать первая

abience (сущ.) – страстное желание избегать кого-либо

Мила

Солнце взошло, чтобы наполнить пространство лучами, связанными запястьями и возмездием.

Юлия вошла в комнату, одетая в черное, и начала источать раздражение, заметив сломанный стул на полу. Не смущаясь моего взгляда, она не спеша наводила порядок, напевая жуткую мелодию. Мне стало любопытно, где Ронан находил своих людей. В сумасшедшем доме? Засохшая кровь ощущалась на теле, словно бегающие мурашки, вызывая зуд и раздражение.

Хуже этих мурашек было лишь чувство вины, которому я пыталась не дать всплыть на поверхность. Я не должна была испытывать угрызений совести за то, что защищалась, но боль все еще сжимала грудь. Я невольно задавалась вопросом, станет ли кровь на мне вечным пятном, которое мне никогда не смыть. Было интересно, есть ли у этого человека семья, дети. От этой мысли меня в сотый раз затошнило, я отогнала ее прочь и решила, что должна сбежать из этого места, пока оно не поглотило меня целиком.

Мой взгляд натолкнулся на Юлию, которая целеустремленно протирала пыль в комнате. В каждой женщине должен быть хоть какой-то материнский инстинкт. Вероятно, я могла бы сыграть на ее сочувствии, чтобы она помогла мне. Я вздрогнула, когда она с громким стуком ударила по комоду. Затем с тревожным удовлетворением смахнула на пол паука. Очевидно, материнские инстинкты проявлялись в ней не так сильно, как в других женщинах, но у меня не было других вариантов.

– У вас есть дети? – спросила я ее.

– Их слишком много.

Не самое лучшее начало, но и Рим не сразу строился.

– Что бы вы сделали, если бы один из них оказался в моем положении?

– Велела бы ему не смотреть в зубы дареной лошади.

Я медленно моргнула.

Должно быть, я плохо знакома с русскими подарками. В Америке похитить – не то же самое, что рождественским утром получить банку печенек и отвратительный шарф, который связала бабушка.

Закатив глаза, она двинулась поправлять ковер.

– Есть вещи похуже, чем трехразовая кормежка.

– Всю ночь провести окровавленной и привязанной к постели?

– Ты сама в это вляпалась, девушка. – Должно быть, у нее комната по соседству или потайные ходы в стенах, чтобы подглядывать. Меня все больше раздражало, что она выставляла меня не в том свете, и еще больше раздражало ощущение, будто она права.

– Так и поверю, что вы просто лежали бы тут и принимали все как есть, – сказала я не веря своим ушам.

– Ты драматизируешь. Хозяин – неплохой человек.

У меня начинала болеть голова всякий раз, когда кто-нибудь заговаривал со мной в этом доме, бросавшем вызов всякой рациональности. Единственное, чего не хватало Ронану, чтобы стать классическим злодеем со страниц вампирского романа, – это пары клыков. Тот факт, что Юлия называла его «хозяином», вызывал в воображении образ того, как он сверхъестественной силой промывает ей мозги.

– Не уверена, как мужчины ухаживали в ваше время, но в двадцать первом веке это, – я потянула веревки на своих запястьях, – не самое лучшее третье свидание.

– Американцы. Жадные вы все.

Я уронила голову обратно на подушку. Очевидно, от Юлии я не получу никакой помощи.

– Мне нужно в туалет, – невозмутимо сказала я.

– Поздравляю.

– Ладно, – пожала я плечами. – Кажется, стирать – не моя забота.

Ее прищуренные глаза встретились с моими. После пристального взгляда, который длился дольше, чем было бы комфортно кому бы то ни было в здравом уме, Юлия подошла к кровати и быстро, с мастерством, свидетельствовавшем о том, что она не впервые имеет дело с веревками или зверушками, развязала мои запястья.

Освободившись, я уставилась на свое отражение в зеркале ванной.

Я выглядела словно студентка колледжа из кровавого фильма ужасов, которую бензопилой убили первой. Учитывая глупость, из-за которой я попала в эту ситуацию… какое подходящее сравнение. В животе у меня заурчало, поэтому я включила горячий душ, разделась и встала под струю воды.

Что-то красное потекло в канализацию, и от этого зрелища по затылку у меня побежали мурашки. Воспоминание обрушилось на меня, словно приливная волна, вырвало из груди бьющееся сердце и позволило ему утонуть в водах Атлантики.

Держа мистера Банни за обвислое ухо, я наблюдала из окна, как на подъездную аллею въезжает сверкающая красная машина. Я видела эту женщину всего пару раз после того, как папа укладывал меня в постель и решал, что я уснула.

Я нахмурилась, вспоминая вчерашний день, когда сказала соседскому мальчику, что у меня нет матери. Он посмотрел на меня как на дурочку, а потом сказал, что у всех есть мамы, а у кого мамы нет, те значит, сироты. Я не хотела быть сиротой.

У этой женщины были длинные светлые волосы, совсем как у меня. Может, она даже была моей мамой.

Внезапно я почувствовала, что очень хочу пить, и стакан, оставленный папой у моей постели, не подойдет. Вода была холодной, и в ней, вероятно, плавала пыль.

Держа мистера Банни, в одной ночной рубашке, я на цыпочках спустилась по лестнице. Папа всегда говорил, что у него есть шестое чувство, которое всегда подсказывает ему, если я не в постели, как положено, но в это поверит только четырехлетка, а мне вчера исполнилось пять.

Внутри все рухнуло, когда из коридора донеслись крики. Папа никогда не повышал голос. Он, должно быть, очень разозлился. Я пошла на звук и остановилась перед закрытой дверью библиотеки.

Бах!

Мое сердце подпрыгнуло. Я отпрянула назад, и мистер Банни выскользнул у меня из пальцев. Затем все стихло.

Красная краска просочилась из-под двери, пропитав мою любимую мягкую игрушку. Он был моим, а теперь он испортился. Я подхватила его на руки, пока рыдания подступали к горлу. Теплая краска испачкала мои руки и ночную рубашку. Все было в полном беспорядке, и теперь мне нужно было искупаться. Все испортилось.

Дверь библиотеки открылась. Папа сказал плохое слово и закрыл дверной проем своим телом, но я увидела его подругу, спящую на полу, с длинными светлыми волосами, перепачканными красной краской.

Закрыв дверь, папа взял меня на руки, мои щеки были мокрыми от слез.

– Мистер Банни испортился, – заплакала я.

– Мы его почистим.

Я шмыгнула носом, слезы прекратили литься, и я прошептала:

– Я пить хочу.

– У тебя водичка рядом с кроватью.

– В ней амебы. – Я переживала фазу Бо из фильма «Знаки».

– Ты не знаешь, что это такое.

Он заставил меня искупаться и причесал, подсушивая волосы феном. Если бы не это, мои кудряшки завились бы так сильно, что их было бы больно расчесывать.

– Папа, твоя подружка… Она моя мама?

Его взгляд смягчился.

– Нет, ангел.

Веки у меня отяжелели, когда он завернул меня в полотенце. И последнее, что я увидела перед тем, как меня сморил сон, была красная краска, стекающая в канализацию…

Я сползла по стене душа, каждая клеточка моего тела онемела. Мне хотелось верить, что разум запихнул это воспоминание так глубоко, что ради моего же блага оно никогда не напомнит о себе, но это было не так. Подсознательно я всегда знала: все не так чудесно, как кажется, – и подавляла чувство вины за то, что игнорировала правду, живя альтруизмом. Хотя теперь, признав это, я больше не могла жить в блаженном неведении.

Мой папа, возможно, был хорошим отцом. Но не был хорошим человеком.

Даже сейчас я не знала, что делать. В этом мире все было извращено и перевернуто с ног на голову, и, по мере того как спадало оцепенение, меня терзала неуверенность в том, кому я должна оставаться преданной.

Поднявшись с пола, я обернулась полотенцем и вышла из ванной, успев сделать шаг назад, прежде чем столкнулась с Юлией. Без церемоний она сунула мне в руки мою сумку чирлидера.

– Одевайся и спускайся к завтраку.

Я колебалась, глядя на сумку, которая казалась чужой в моих руках. Неделя в этом доме, и мое прошлое стало далеким воспоминанием. Я хотела выйти из этой комнаты, но сегодня ни в чем не была уверена.

– Это была не просьба, – нетерпеливо рявкнула Юлия.

– А если не спущусь? – Бросив многозначительный взгляд на ее маленькую фигурку, на тринадцать сантиметров ниже меня, я спросила, – Вынесете меня на руках?

Выражение ее лица посуровело, и, хмыкнув, она развернулась на каблуках и целеустремленно зашагала к двери. Она собиралась донести на меня, и последнее, чего я хотела этим утром – быть избитой великовозрастным психопатом.

– Я иду, – прорычала я.

Она медленно повернулась ко мне с торжествующей улыбкой.

– Злобная женщина, – сказала я себе под нос, только чтобы услышать в ответ:

– Соплячка.

Отказываясь позволить ей опустить меня до уровня восьмилетнего ребенка, я проигнорировала оскорбление и порылась в сумке, как будто там мог быть ключ к побегу из этого дома, хотя, к сожалению, в ней была лишь куча яркой скомканной одежды.

В последний раз я не брилась так долго лет с тринадцати, но надеть брюки, чтобы скрыть это, значило признать победу Ронана в необъявленной битве. Мне было все равно, что он думает о моей внешности, но если небритые ноги его отталкивают – тем лучше. Я надела струящееся богемное платье с открытыми плечами и вдохнула полной грудью, чтобы обрести уверенность, которая мне понадобится, чтобы пройтись по логову Дьявола.

Босиком я последовала за Юлией по коридору, горло сжалось, когда я проходила мимо места, где упал охранник. В воздухе витал аромат лимона, а пол сверкал, словно отполированный. Мне стало интересно, провела ли Юлия свое утро по колено в окровавленных бумажных полотенцах.

Пока мы спускались, я осматривалась по сторонам. Обстановка в доме была величественной: высокие потолки, лепнина в виде белых корон и мраморные полы. Однако персидские ковры, темные шторы и неправильно подобранная мебель придавали ему теплый и мужской колорит. Не будь этот дом моей тюрьмой, я бы назвала его уютным.

Ронан сидел в столовой в конце длинного стола. Он как король восседал в своем кресле с высокой спинкой, с глазами такими же темными, как душа. Какая-то извращенная версия Нарнии. Я была уверена, что если шагну в его шкаф, окажусь прямо в аду.

Я остановилась у другого конца стола с твердым намерением сесть как можно дальше от него, хотя, окинув меня холодным взглядом, Ронан ногой отодвинул стул рядом с собой.

Какой благородный джентльмен.

Я бы скорее рискнула прыгнуть из окна второго этажа, чем сесть рядом с ним, но гордость не позволила выдать сотрясавшую меня дрожь. Поэтому я двинулась к нему, как делала это каждый день, как будто несколько дней назад в этой самой комнате не он выстрелил человеку в голову. Я села, единственным звуком был тихий скрип моего стула по мрамору и назойливое присутствие Ронана.

Темноволосая девушка примерно моего возраста вошла в комнату и тихо поставила перед нами на стол изысканные фарфоровые блюда. Блины. Русские оладьи со свежим вареньем: мое любимое блюдо, которое Боря готовил дома по веганским рецептам.

Мой желудок скрутило при мысли о еде, но я рискнула. Я не выживу в этом мире, если не смогу приспособиться, а я отказывалась позволить ему съесть меня заживо.

Я наколола блин вилкой и положила его себе на тарелку. Ронан только откинулся на спинку стула, моя серьга блестела у него между пальцами, пока он наблюдал, как я кладу сверху варенье.

Разрезав блин, я остановилась, когда он так и не пошевелился.

– Прошу прощения, ты не хотел бы сначала прочитать молитву?

Он развеселился.

– Это не совсем в моих правилах, но если тебе хочется, я послушаю.

– Ты так уверен, что не сгоришь в огне?

– Звучит так, будто ты на это рассчитываешь.

Поймав взгляд Юлии, вошедшей в комнату полить цветы у окна, я ответила:

– Кто я такая, чтобы смотреть в зубы дареному коню?

Еще одно «хм».

Я вновь обернулась к столу, чтобы увидеть напряженный взгляд Ронана.

– Не покровительствуй моим сотрудникам, котенок.

С чувством досады я поняла, что меня только что осадили.

– Не называй меня так.

– Я буду звать тебя, как захочу.

Я с горечью посмотрела ему в глаза.

– Чувствуешь себя большим и сильным, когда помыкаешь мной?

– Нет, чувствую стояк.

Он целеустремленно удерживал мой взгляд, и слово «стояк» повисло в воздухе. Я отказалась показывать, что его грубость задела меня.

– Мне интересно, у тебя врожденные манеры, или ты брал уроки?

Он опустил мою серьгу в карман и положил руку на подлокотник своего трона.

– А если и брал? Напишешь отрицательный отзыв на Yelp?

– Уверена, у «Института Сатаны» для местных психопатов их достаточно.

Он провел большим пальцем по шраму на нижней губе, и у него вырвался грубый смешок. Когда смеялся, он не казался таким угрожающим. Нельзя было сказать, что он выглядел как обычный человек, а не лукавое и неподвластное времени существо.

Когда смех затих, обласкав каждый сантиметр моего тела, он спросил:

– Ты хорошо спала?

Конечно, нет. Я купалась в крови и чувстве вины. Я была уверена, что Ронан спал как младенец.

Наколов кусочек блина, я сладко ответила:

– Отлично. Спасибо.

– Ты жалкая лгунья.

– Не все же могут быть такими коварными как ты, верно? – Блинчик во рту казался куском грязи. – Скажи, как долго ты собираешься держать меня здесь?

Его вспыхнувший взгляд подсказал, что ему не нравится, когда я указываю, что делать. Он провел пальцем по краю чашки, вызвав навязчивый звон, от которого волосы на затылке встали дыбом.

– У этого маленького званого вечера должен быть срок годности.

Его сосредоточенный взгляд удерживал мой, а звон продолжался и продолжался, играя на нервах. Очевидно, он собирался просто смотреть на меня, словно на никчемного плебея. С каждой секундой молчания мое сердце билось все медленнее, пока я не перестала справляться с напряжением.

Я подходила к опасной территории, приближалась к гадючьему гнезду, чтобы узнать, насколько близко смогу подойти, прежде чем меня укусят, но ненависть и безрассудная храбрость подстегивали меня.

– Хорошо. Можешь не отвечать. – Я пожала плечами, поднося к губам чашку. – Держу пари, Альберт прячется где-то тут. Может, он и не Болтушка Кэтти, но уверена, я найду способ его разговорить.

Я поняла, что зашла слишком далеко, еще до того, как его рука метнулась, схватив меня за горло и притянув. Чашка выскользнула у меня из пальцев, и горячий чай пролился на платье, но я ничего не почувствовала, кроме учащенного пульса под его хваткой, когда затихло «дзинь» его чашки.

– Не манипулируй мной, – прорычал он.

Я сглотнула, осознав, как аккуратно он меня держит. Он мог бы раздавить мне трахею, если бы захотел. Намек, скрывавшийся за предупреждающим нажатием, из-за которого я почувствовала нехватку воздуха, означал, что он позволяет мне дышать, жить, и я должна быть благодарна.

Голова запрокинулась к потолку, я не сводила с него взгляда, выражая им все накопленное негодование. Но дискомфорт смешался с чем-то странным и электрическим, когда его палец скользнул вниз по моей шее. Это движение притупило токсичный жар в воздухе, подавив его простым мягким прикосновением.

– Так рвешься домой… Что ждет тебя там, котенок?

Тяжелый бриллиант на пальце и монотонная жизнь за позолоченными воротами под флоридским солнцем. По правде говоря, без папы в Майами не оставалось ничего ценного, но я отказывалась признаваться в этом.

Слова вырвались между вздохами.

– Моя жизнь.

– Теперь это твоя жизнь. – Его голос понизился до опасного шепота. – Я отпущу тебя, когда закончу с тобой… не раньше.

Несколько секунд мы вдыхали ярость друг друга, прежде чем он убрал руку. Я едва сдерживалась, чтобы не потереть горло и убрать тот жар, что он оставил после себя. Застыв от угасающего адреналина, я смотрела, как он подносит чашку ко рту. Татуированные пальцы и изящный фарфор. Мне казалось, что я – Персефона, обедающая с Гадесом, вот только богиня любила правителя подземного царства.

И это не был божественный роман.

– Чем скорее я устану от твоего присутствия, тем быстрее ты сможешь попрощаться со своим папочкой. Ради него я бы постарался не злить меня.

Прогулка голышом по радиоактивным местам звучала привлекательнее, чем попытка «не злить» этого человека.

Мое платье промокло, шея, вероятно, покраснела, а виски болели от ненависти в моем взгляде. Уравновешенный человек сжалился бы надо мной и избавил бы от этого извращенного чаепития. К сожалению, Ронан был так же рационален, как мистер Хайд.

– Ешь.

Каким-то образом у меня появился аппетит… или просто достаточно гордости, чтобы притвориться, будто он есть. Дьявол в Givenchy откинулся на спинку стула с телефоном в руке, он играл в игру. Я могла представить себе лишь извращенную версию Pac-Man, где вместо точек смайлик пожирает души.

– Если закончила, Юлия проводит тебя в комнату.

Как по команде она появилась в дверях, рассеяв все сомнения в том, что у этого дома живые стены, подпитываемые русским чаем и черной магией.

Я отодвинула стул и послушно проследовала за Юлией в комнату, где, позвякивая ключами, она заперла меня в клетке.

Глава двадцать вторая

sapiosexual (сущ.) – человек, который испытывает сексуальное возбуждение от интеллекта и высокой эрудированности

Мила

Мы с Ронаном танцевали один и тот же танец в течение трех дней.

Мы завтракали вместе, словно пара с серьезными семейными проблемами, затем он отправлялся в Москву, скорее всего, затем, чтобы манипулировать и калечить, а меня препровождали обратно в комнату.

В попытке заслужить немного свободы и выбраться из этого кошмара, я вела себя так хорошо, как только позволял мой несдержанный рот, хотя мне хотелось кричать.

Ронан, Юлия и молчаливая горничная были единственными лицами, которые я видела изо дня в день, а дни уже путались у меня в голове. Я не знала, в какой момент это случилось, но начала с нетерпением ждать завтрака, хотя бы ради того, чтобы избавиться от разъедающей разум скуки.

На третье утро ко мне пришло осознание.

– Я знаю, что ты делаешь, – объявила я за обеденным столом.

Ронан поднял взгляд от телефона, который, вероятно, был приклеен к его руке. Если глупое устройство не восклицало глубоким голосом «Вкусно!» и «Восхитительно!» посреди игры в Candy Crush, то постоянно звякало текстовыми и почтовыми уведомлениями.

Он вскинул бровь.

– И что я делаю?

– Пытаешься стокгольмскийсиндромизировать меня.

Мне показалось, он сейчас рассмеется.

– Такого слова не существует.

– Как будто мне нужен грамматический совет от того, кто в одном предложении использует слово на «еб» как существительное, глагол и прилагательное.

– Это слово универсально.

– Не настолько.

Тяжесть его взгляда могла соперничать с ударной волной.

– Когда я буду трахать тебя, котенок, обещаю, ты будешь употреблять это слово в гораздо более «расширенном» значении, чем я.

Вывернутая наизнанку его словами и напряжением во взгляде, я приложила все усилия, чтобы не отвести взгляд и не заерзать на стуле. Грубое обещание заставило мое дыхание замедлиться, но тот факт, что он знал, как верно складывать слова в предложения, вызвал раздражающую волну жидкого тепла внутри меня. Даже прилагательное он употребил верно.

– Достаточно универсально для тебя? – спросил он. Выражение его лица говорило о многом.

Ронан – «один».

Мила – «ноль».

Не в силах сдаться я пробормотала:

– «Расширенный» было несколько неоправдано.

– Мне казалось, ты умеешь достойно проигрывать.

Я молча обдумывала его ответ. Я никогда не была склонна к соперничеству, но каждый разговор с Ронаном казался мне схваткой, в которой я обязана была победить. Может быть, похищение русским мафиози меняло девушек, а может быть, я просто хотела содрать его кожу, чтобы продемонстрировать монстра под ней. Было несправедливым то, как он легко прятался за привлекательным лицом и дорогими костюмами.

Он встал, сунул телефон в карман и застегнул пиджак.

– Увидимся завтра, котенок. – Затем он вышел из комнаты, вновь оставив меня одну, словно я была лишь мимолетной мыслью, сбивающей его с планов о мировом господстве.

Он так и не ответил на мой вопрос, но его безразличие и то, как он отступил, навели меня на мысль о том, что я ошибаюсь. Что ему никогда не приходило в голову манипулировать моими телом и душой. Теперь я чувствовала себя нелепо из-за того, что пришла к такому выводу. Если он так сильно хотел переспать со мной, он мог просто взять свое. Он точно не подходил ни под одно определение мягкотелого человека. Может быть, он не испытывал нетерпения, чтобы форсировать этот вопрос. Может быть, эти утренние «свидания» удовлетворяли его желание немного развлечься за завтраком.

Я покрутила ложкой в тарелке с кашей, которую он не заставлял меня есть. Неприятное чувство разлилось внутри. Отвратительно, но я была уверена в том, что оно было вызвано мыслью о том, что Ронан может потерять ко мне интерес, или тем, что таймер уже отсчитывал последние часы папиной жизни.

Самый отвратительный вариант не имел со всем этим ничего общего. Когда спина Ронана скрылась из виду вместе с его сквернословием и запахом леса, его место заняло одиночество, заполнить которое присутствие Юлии было не в силах.

* * *

«Je le hais. Tu le hais. Nous le haïssons. Я ненавижу его. Ты ненавидишь его. Мы ненавидим его». Я пялилась в потолок, устало спрягая французские глаголы самым забавным образом, какой смогла придумать.

Дверь открылась, и после короткой паузы, понадобившейся, чтобы наклониться и поднять с пола сломанную дверную ручку, Юлия сказала:

– Это дом, а не сарай.

Я полагала, она имела в виду тот момент, когда я в пять утра до боли колотила в прочную дверь и кричала: «ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!». Но кто знает, в этом доме она могла иметь в виду и то, что я говорю по-французски.

Игнорируя ее, я повторила без всякого энтузиазма: «Je le déteste. Tu le détestes. Nous le détestons. Я его ненавижу. Ты его ненавидишь. Мы его ненавидим».

Потолок, куда я смотрела, заслонило суровое лицо.

– Что с тобой не так?

– У меня месячные, – объяснила я.

Она сморщила нос, будто я – странное и отвратительное существо, затем на мгновение исчезла из комнаты, убедившись, что дверь за ней закрыта на засов, вернулась с коробкой тампонов и уронила ее мне на лицо.

– Ой, – жалобно протянула я, потирая лоб.

Она фыркнула.

– Ведьма, – проворчала я.

– Сучка.

Сегодня был худший день, у меня начались боли. Этим утром я решила, что сделаю все, чтобы выбраться из этой комнаты: обуздаю сарказм, продам душу, отсосу Дьяволу – все что угодно. Еще один день этого безумия, и я буду такой же чокнутой, как Ренфилд в «Дракуле». Я уже вела ночной образ жизни и сомневалась в своем веганстве. Завтра я начну есть жуков.

Моя матка, наказывающая меня за то, что я не залетела в этом месяце, должна была значительно усложнить контроль за тем, что я говорю. Я никогда не стремилась быть идеальной, но во время месячных? Я была очень, очень далека от идеала.

– Ты опаздываешь к завтраку, девушка.

– Просто дай мне спокойно умереть.

– Мне нравится эта комната. Иди умирать вниз.

Десять минут спустя я вошла в столовую в блузке цвета солнца и струящейся юбке, по пятам за мной следовала Юлия. Она бросила извиняющийся взгляд на Ронана за то, что доставила меня с опозданием. Я бы и глазом не моргнула, если бы она поклонилась ему на выходе.

Он просто кивнул ей, не отнимая телефона от уха. Я направилась к своему месту и положила на тарелку фрукты. Ронан улыбался тому, с кем разговаривал по телефону. Наверное, Наде. Мне было ее немного жаль, но в то же время я считала, что характер у нее – как у статуи с козлиной головой.

Лениво отвечая по-русски, Ронан наблюдал, как я кладу в свою чашку горячего чая три кубика сахара. У меня стоял горький привкус во рту, его могло смыть только что-то приторно-сладкое. Наконец он закончил разговор, сказав милое и раздражающее «до свидания», прежде чем погрузить комнату в тишину.

Через минуту он сказал:

– Хочешь чашку диабетика, только попроси.

Я прикусила язык, чтобы не ответить на автомате: «Как считаешь, двух хватит, чтобы тебя больше не видеть?» – и сказала с теплотой:

– Не нужно, спасибо.

Он откинулся на спинку стула, а в его взгляде промелькнуло что-то похожее на веселье.

– Поздно вечером или рано утром? – Намек был ясен: он слышал мои крики и стук в дверь, но проигнорировал меня.

«Je suis calme. Tu es calme. Nous sommes calmes. Я спокойна. Ты спокоен. Мы спокойны».

– Мне просто трудно заснуть от всего этого волнения. – Сарказм – подлая сучка – часто брал надо мной верх.

– Я и не знал, что в моей комнате для гостей есть такие замечательные развлечения. – Его глаза сверкнули. – Ну… если не считать того видео, что я тебе оставил. Я знаю, по телеку много чего показывают, но время от времени стоит расширять горизонты – например, посмотреть ситкомы.

Мы оба знали, что телевизор в комнате настроен так, чтобы показывать бесконечное порно. Волна холода пробежала по моей коже, пока я пыталась сбить поднимавшийся жар. Я не хотела возвращаться в ту комнату. Ему придется тащить меня, брыкающуюся и кричащую, именно это он и сделает, если я буду его злить.

– Я говорю не о телевизоре. – Сделав глоток горячего сахара из своей чашки, я почувствовала, как горит язык. Я понятия не имела, что скажу, чтобы объяснить предыдущую саркастическую оговорку, поэтому слова начали сыпаться сами по себе. – Просто… атмосфера тут… – Мой взгляд натолкнулся на Юлию, стоявшую в коридоре, которая напевала и расчесывала волосы фарфоровой кукле, сидевшей на столике с прочими безделушками. Я снова посмотрела на Ронана и заставила себя улыбнуться. – Это просто так романтично. Русская зимняя страна чудес, очень древние средневековые двери и разница в возрасте. Я словно живу в диснеевском мультике.

Понаблюдав за мной тяжелую минуту, он рассмеялся, глубоко и искренне, как будто не мог поверить в то, что только что слетело с моих губ. В его словах проскользнуло веселье.

– У меня такое чувство, что ты сейчас не совсем искренна.

– Понятия не имею, откуда у тебя такое чувство.

Я планировала в конце завтрака просить о более длинном поводке, но если он продолжит сидеть и смотреть на меня, не прикасаясь к своей тарелке, эта трапеза может затянуться. Было не просто продержаться хотя бы десять минут, не вызывая его неудовольствия, и каким-то образом проницательный ублюдок знал об этом. Он собирался сделать все как можно более болезненно.

Я попыталась отгородиться от его назойливого присутствия, но его взгляд и молчание жили сами по себе – два маленьких демона, сидевших у меня на плечах.

«Je l’ignore. Tu l’ignores. Nous l’ignorons. Я игнорирую его. Ты игнорируешь его. Мы игнорируем его».

– Я хочу пить, котенок.

Не донеся вилки до рта, я замерла от его томного тенора, практически требовавшего, чтобы я обслужила его. После секунды недоверия я позволила себе взглянуть на ленивого ублюдка, развалившегося на своем стуле и, как я уже знала по опыту, занявшему обе своих руки.

– Лень – это грех, – сказала я, прищурившись.

– Как и гордость, – ответил он. – На самом деле, считается самым тяжким из всех.

Тьфу. Теперь я должна обслуживать его, чтобы не стать еще большей грешницей. Я ненавидела того, кто потратил свое время, чтобы познакомить этого человека с Библией.

Я уронила вилку и заставила себя улыбнуться.

– Чай или воду, Дьявол?

Опершись локтем о подлокотник, он провел большим пальцем по подбородку, будто обдумывал ответ. Намек удовлетворения унизительной ситуацией, в которую он меня поставил, сверкал в его глазах.

Моя босая нога начала нетерпеливо постукивать под столом, раздражение росло с каждой секундой, которую он тратил на то, чтобы принять чертово решение. Его ботинок мягко опустился на мою ногу, чтобы прекратить это.

– Чай.

Наливая ему чашку, я спросила:

– Сахар?

– Нет.

Кубик сахара с всплеском опустился на дно его чашки, и я подвинула ее, надеясь, что на сахар у него аллергия. Как только я снова взяла вилку, он вновь открыл рот.

– Если подумать, вода была бы лучше.

Моя сдержанность лопнула, и наружу вырвались первые пришедшие в голову слова:

– Почему ты такой?

Мелькнула легкая искра веселья, но от неуважительного тона его глаза потемнели, и дорогой ботинок надавил на мою ногу немного сильнее.

– Ты самовлюбленная, я нахожу это забавным.

Хотя этот ответ не имел бы смысла ни для кого другого, он попал в цель и заполнил пространство между нами безмолвным осознанием. Он высмеивал мои рассуждения об удаче из нашего прошлого разговора. Дьявол так хорошо понимал работу моего хаотичного мозга, что я не была уверена, как это характеризует меня.

Ощущение близости сдавило мне горло, и я убрала ногу из-под его ботинка. Я, несомненно, упустила свой шанс получить сегодня какую-либо свободу, и мне не хватит смирения, чтобы молить о ней. Нужно было предупредить дальнейшие потери прежде, чем я почувствую острый укус клыков.

– Я могу идти?

Он прищурился.

– Нет.

Видите, вот что получается, когда я пытаюсь вести себя прилично.

Мы очень долго сидели в напряженном и неловком молчании. Я была уже сыта и развлекала себя тем, что разрезала остатки тоста на мелкие кусочки. Ронан даже не ел, а проверял сообщения, пока я была вынуждена сидеть словно ребенок за обеденным столом.

– Ты собираешься есть? – выпалила я. – Или предпочитаешь обедать человеческими сердцами в одиночестве?

Он поднял взгляд на меня.

– Ты знаешь, чем я предпочитаю обедать в одиночестве.

Не желая продолжать этот разговор, я сменила тему.

– Я хочу поговорить с папой.

– Сложно.

Моя кровь начала закипать.

– Скажи, ты продал свою душу, или у тебя это наследственное?

– Вероятно, наследственность играет в этом определенную роль. Ты должна понимать. В тебе течет кровь твоей матери.

Он мог унижать меня, как ему заблагорассудится, но я не позволю порочить память моей матери.

– Прекрати лгать о ней, – прорычала я.

Он приподнял бровь, изогнув губы в насмешке.

– Твоя мать была больной, котенок. Как те люди, которые душат щенят. Хотя я слышал, что это не мешало ей прекрасно трахаться.

Я выплеснула свой чай ему в лицо.

Все сдерживаемое негодование вырвалось наружу, словно конфетти из хлопушки, на странно спокойное лицо Ронана. Напряжение сожгло кислород в комнате прежде, чем все замерло в мертвой тишине. Я примерзла к своему стулу, кровь пульсировала адреналином и ледяным страхом.

Он вытер лицо рукой и произнес холодно, но сдержанно сквозь стиснутые зубы:

– Я дам тебе фору.

Если я побегу, он погонится за мной. Если не побегу… он меня убьет.

Ужасающие вещи вроде коробок FedEx наполнили мой разум. Страх пронзил мои легкие и вытянул из них воздух. Стул опрокинулся на пол, когда я вскочила на ноги, а затем выбежала из комнаты, зная, что должна ускользнуть, пока у меня есть фора.

Глава двадцать третья

typhlobasia (сущ.) – поцелуи с закрытыми глазами

Мила

В панике и не зная направления, я бросилась бежать. Захлопнула за собой дверь ванной и отступила, сердце бешено колотилось в горле.

Ронан был отъявленным мошенником. Все знают: чтобы дать фору, надо по меньшей мере десять раз повторить «Миссисипи». Всего через три секунды после того, как я добралась до верхней ступени лестницы, услышала звук его тяжелых шагов, преследовавших меня. Он был нечеловечески быстр, его тень почти поглотила мою, прежде чем я заперлась.

– Открой дверь, – потребовал Ронан слишком спокойным тоном, чтобы успокоить меня.

Даже зная содержимое ванной комнаты до мелочей, я принялась рыться в ящиках туалетного столика в надежде, что волшебным образом вдруг появится что-то, что поможет защититься. Без сомнения, у Юлии был ключ, и она с радостью помогла бы своему хозяину.

– У тебя пять секунд, чтобы открыть эту дверь, или я ее выломаю.

Я отбросила за плечо щетку.

– Удачи с этим. – Я смогла ответить холодным тоном, но сама мысль вызвала у меня волну неуверенности. Я пыталась пинать, колотить и выламывать дверь спальни, которая выглядела так же, как эта, и сильно поранилась, а на ней не осталось ни царапины.

Бах!

Я отпрыгнула, когда единственная перегородка между нами распахнулась и ударилась о стену с такой силой, что верхняя петля сломалась. Дверь покачивалась на оставшейся петле, пока очередной удар не вырвал ее из рамы, а затем твердый кусок дерева с громким стуком ударился об пол в нескольких сантиметрах от моих босых ног, и я содрогнулась.

Я подняла взгляд, чтобы встретиться с черными глазами, в которых ничего не было. Зубная щетка вывалилась из моих пальцев. Холодный страх парализовал меня. Я уставилась на него, грудь тяжело вздымалась в ожидании возмездия. Независимо от того, что он приготовил для меня, я отказывалась умолять сохранить мне жизнь. Если гордость приведет меня в ад, так тому и быть. По крайней мере, я покину этот мир, сохранив достоинство.

Ронан двинулся ко мне, его дорогие ботинки ступали по упавшей двери. Лязг металла привлек мое внимание к его рукам, и когда я увидела, как он вытаскивает ремень из петель, мое сердце провалилось в желудок.

Он выпорет меня, как Карло выпорол свою беременную жену в «Крестном отце».

К черту достоинство.

– Мне жаль! – Слова вырывались с неровным дыханием.

– Нет, тебе не жаль, маленькая лгунишка.

Ноги несли меня назад, он следовал за мной по пятам. Под ногами я чувствовала прохладный каменный пол душевой. Я была в ловушке, а он приближался ко мне, держа в руках ремень. Я должна была принять боль, чтобы вернуться к реальности, вспомнить, что он – не что иное, как предвестник смерти. В теории это звучало хорошо, но на самом деле? Мне казалось, это будет чертовски больно. Схватив бутылку шампуня, я швырнула ее в него.

– Ты заслужил это!

Он уклонился от нее и от всего остального, что я бросала. Схватив меня за талию, он мрачно зашептал мне в ухо:

– Я заслужил это, как твоя задница заслужила порки.

Я толкнула его, пытаясь ударить коленом в уязвимое место, но он схватил мое бедро прежде, чем я попала в цель.

– Еще раз попытаешься ударить меня коленом по яйцам, – прорычал он, – и будешь успокаивать боль.

– Отпусти меня! – я продолжала сопротивляться, но он крепко держал мои запястья, пока обматывал их ремнем и затягивал узел. Когда он отступил, я попыталась бежать, но он дернул за другой конец ремня, и я врезалась в его грудь. Другой конец он прикрепил к насадке на потолке, подняв мои руки над головой. Тяжело дыша, я настороженно посмотрела вверх.

– Что ты?.. – Остальные слова вырвались криком, когда на меня обрушилась ледяная вода. Я была достаточно высокой, чтобы стоять на полу обеими ногами, но ремень был недостаточно длинным, чтобы дать мне уклониться от воды. Я отплевывалась и задыхалась от неожиданного ливня, который был настолько холодным, что мою кожу покалывали мурашки.

– Что я говорил тебе о борьбе со мной? – Он схватил мое лицо, подняв его так, чтобы я смотрела на него.

Сильная дрожь пронзила меня, когда ледяной поток намочил мои волосы и заставил платье прилипнуть к телу. Я сморгнула воду с глаз. Я не знала, то ли это ледяная вода, то ли слезы облегчения оттого, что он не будет пороть меня, но внутреннее сопротивление иссякло, оставив меня дрожащей и одинокой.

– Холодно, – пожаловалась я сквозь клацающие зубы.

– Хорошо. – Он тоже наполовину промок, но даже не вздрогнул, пальцы сжались на моих щеках. – У тебя вспыльчивый характер, котенок. – Его хватка немного ослабла, темные глаза встретились с моими. – Не заставляй меня надевать на тебя поводок.

После его угрозы я должна была извиниться. Должна была молить о прощении и шее без ошейника, но вместо этого у меня вырвалось бесстрастное:

– Надеюсь, чай был еще горячим.

Легчайший намек на улыбку на его губах противоречил раздражению в его взгляде, и его ответ был вдумчивым, возможно, даже риторическим.

– И что мне с тобой делать?

– Отпусти меня.

Что-то неуловимое и противоречивое промелькнуло в его взгляде, и я задалась вопросом, не строит ли он планы моего освобождения, не обменяет ли меня на моего отца через несколько дней или даже часов. Эта мысль сжала грудь, заставив почувствовать себя потерянной и одинокой, но к жизни пробудилось не только отчаяние.

– М-м-м. – Мягкий звук завибрировал мне в губы. – Пока нет.

Я знала, что даже если мне удастся избежать общения с Дьяволом, его демоны будут преследовать меня всю жизнь. Когда я представила, как он уходит не оглядываясь, будто я – комок жвачки на его подошве, ненужный и быстро забытый, во мне пробудилось нечто свирепое. Или, возможно, это было просто оправданием того, что я потеряла контроль над ненавистью и позволила ей разгореться пламенем.

Я прерывисто выдохнула, когда он провел большим пальцем по моей скуле. Контраст между его гневом и лаской сбил меня с толку, вызвал вспышку жара внутри и безумное желание заслужить его мягкость и одобрение.

Его большой палец пробежался по моим губам, словно проверяя, укушу ли я. Я не стала. Даже позволила сунуть палец мне в рот. Низкий звук, вырвавшийся из его горла, потревожил холодный воздух, согрев воду на несколько градусов, и в ту минуту все, чего я хотела, это жар.

Пусть даже жар адского пекла.

Я сомкнула губы вокруг его пальца, так что высвобождать его пришлось, скользнув по моему горячему языку и губам. Одного его взгляда было достаточно, чтобы разгорелось пламя, и от его тяжелого удовольствия приятное ощущение появилось у меня между ног.

Тепло внутри противоречило холодной пытке, и от нее у меня закружилась голова. Я почувствовала себя словно под кайфом. Опьяненной стаканом водки за десять тысяч долларов в ресторане на двадцатом этаже, и не могла не поддаться прикосновению, когда его большой палец оттянул мою нижнюю губу, а затем отпустил.

Запястья, стянутые ремнем, струйки ледяной воды, стекающие по коже и по приоткрытым губам… Время замедлилось в плотном притяжении между нами, похожем на полуприкрытый взгляд и безлунную ночь. Кожа цвета слоновой кости, покрытая мурашками. Промокший Brioni и татуировки. Бескорыстие и жадность.

Инстинктивная потребность сократить дистанцию между нами выбила воздух из легких, и я не могла найти кислород, не пропитанный его жаром и пьянящим запахом леса. Голова еще была над водой, но я уже тонула, задыхаясь и зная, что этот грех не насытит меня.

– Пожалуйста, выпусти меня.

Мы оба, казалось, знали, что мои слова содержали два разных желания: освободиться от этого ледяного наказания и моей внутренней клетки.

Момент плотной тишины заполнил стук моего сердца и журчание воды.

– Хочешь свободы? Заслужи. – Унизительное, намекающее предложение должно было разрушить чары между нами, хотя звук его голоса – интеллигентного, но испорченного более сильным, чем обычно, акцентом, – ласково скользнул вниз по моей шее. Мне хотелось прислониться к нему.

– У меня месячные, – сказала я, надеясь, что он найдет это настолько же неприятным, как и Картер, и это спасет меня от падения. Мне следовало знать, что все будет не так.

Улыбка тронула его губы.

– Кровь меня никогда не пугала.

Я сглотнула.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Прояви изобретательность.

Горло сжалось, я замерла в нерешительности. Я не была уверена, чего он хотел от меня и что вообще я могла сделать со связанными над головой руками. Это был мой шанс на некоторую свободу, на более свободный режим, чтобы придумать план побега, но что будет хорошего, если я утону? Полагаю, мне следовало научиться плавать.

Я сделала единственное, что было в моих силах.

Встав на цыпочки, я потянулась к нему, пока наши губы не оказались на расстоянии волоска друг от друга, пока мои не коснулись его с дрожью, которая прокатывалась по мне. Я быстро выдохнула ему в губы, ожидая реакции – любой, которая поощрила бы меня продолжать, – но ничего не было. Разочарованная, дрожа от смущения, я полностью прижалась губами к его губам.

Ремень немного ослаб, мои руки были неловко подняты над головой, и я опустила их ему на плечи. На вкус он был словно корица, грех и нечто настолько мужское, что я глубоко вдохнула, чтобы прочувствовать это. Когда мои губы прижались к его губам, все сомнения внутри исчезли, сменившись потоком огня, обжегшим меня до кончиков пальцев.

Он не ответил на поцелуй. За завтраком он казался более поглощенным игрой на телефоне, чем поцелуем сейчас. Мне вдруг как воздух понадобилась его реакция.

Целуя его мягко и медленно, я скользнула ногой вверх по его бедру, обвиваясь вокруг него, чтобы притянуть его ближе, а затем лизнула шрам на его нижней губе. Он резко выдохнул, подходя ближе под струи воды, и уперся руками в стенку душа по обе стороны от меня. Он был теплым, источал столько тепла, что я, дрожа, прижалась к нему, чтобы впитать его.

Моя кровь вибрировала в венах, кипела под кожей. Я просунула язык ему в рот, он пососал его, слегка прикусив зубами, и что-то влажное, горячее, скользкое запульсировало внизу живота. Его губы двигались напротив моих, делая каждое прикосновение и погружение более властным. Когда я сжала ногой его бедро, чтобы подтолкнуть ближе, рука оторвалась от стены и схватила меня за бедро, его пальцы вжались в плоть.

Когда он прикусил мою нижнюю губу, я укусила его сильнее. Его глубинный рык завибрировал во мне. Желание разгорелось внутри и сжалось в комок, требовавший разрядки. Я стала одним лишь ощущением прикосновений, парила в облаке желания, таком горячем, что была уверена – мне без него не выжить.

Углубив поцелуй, я сдавленно застонала. Он проглотил мой стон, проведя своим языком по моему. Охваченная льдом и пламенем, я выгнулась навстречу ему, страстно желая прикосновения, трения, отпущения грехов.

Но ад привел меня сюда. И ад выпустит меня отсюда.

Я дразнила его губы своими, облизывала, кусала, надавливала и дышала, между ног нарастала истома, и внезапно я поняла, что сделала бы все, чтобы заполнить ее, будь прокляты месячные. Отчаянно застонав ему в рот, я прижалась ближе, мое тело оказалось на одном уровне с его. Его хватка на моем бедре стала сильней, и сдержанность, стоящая за этим, – мысль о том, что он мог бы оставить на мне синяки, причинить мне боль, но не сделал этого, – лишь заставляла меня отчаянно желать большего.

Он издал разъяренный звук, когда я начала тереться о его стояк, пытаясь облегчить истому, и именно в этот момент он оттолкнул мою ногу и резко отступил.

Меня окатило холодной водой и снаружи, и изнутри, но это не погасило жара, который он оставил после себя. Грудь вздымалась с каждым вздохом, я смотрела, как он выключает душ, освобождает мои запястья, как будто ничего не случилось, как будто он вообще ничего не почувствовал, тогда как меня словно вывернуло наизнанку, и я стояла одной ногой в подземном мире, а другой – на краю.

Затем он ушел, оставив дверь моей клетки открытой с шансом на свободу, но я могла лишь смотреть ему вслед, дрожа, с красными запястьями и все еще чувствуя тепло его губ на своих.

Глава двадцать четвертая

qui vive (сущ.) – повышенная настороженность или бдительность

Мила

– Пора обедать.

Кружевной подол платья Юлии, вышедшего из моды два столетия назад, колыхнулся, когда она остановилась в дверях.

Я сидела на диване в гостиной, невидяще уставившись в большое окно.

– Я занята. – Варюсь в собственном отчаянии… Но все равно занята.

Она прищурилась.

Я плеснула чаем в лицо Ронану, и он не убил меня. Даже царапины не оставил. По крайней мере на теле. Что касалось моего разума, гордость не позволяла зацикливаться на этом, потому что ожог оттого, что я обнимала его за шею, и томление все еще не исчезли. Они таились, свернувшись в извращенный и беспокойный клубок желания.

Теперь я чуяла нутром, что он не хотел мучить меня физически, но также была уверена, что его забавляло разбивать мое мягкое сердце. Иначе зачем он так долго играл со мной, если прежде всего хотел отомстить? Может быть, просто пытался снять приличное видео. Хотя, после того как пригласил меня на обед, даже не пытался войти в мой гостиничный номер.

– Он снова запрет тебя в комнате, – предупредила Юлия.

Я бросила на нее обиженный взгляд, затем встала и последовала за ней в столовую, спросив:

– Юлия, ты знала мою мать?

– Все знали твою мать. Она была знаменита. – Юлия сморщила нос. – Не понимаю, зачем Бог дал этой женщине столько таланта. Пути Его действительно неисповедимы…

– Какой она была?

– Аморальной.

Спать после семи утра было аморально для Юлии.

– А точнее?

– Она прелюбодействовала со всем, что движется.

– То есть была сексуально раскрепощенной. – Я изо всех сил пыталась найти в этом хорошее.

Юлия остановилась в дверях столовой и сурово посмотрела на меня.

– Блуд – это грех. Как и прелюбодеяние.

Должно быть, она сказала так потому, что моя мама спала с папой, пока он был женат.

– Кроме того, она была гордой, жадной и жестокой.

– Юлия, – вздохнула я. – Ты просто перечисляешь все смертные грехи.

Она вскинула бровь.

– Ты мне не веришь?

– Я пытаюсь тебе поверить, но ты ничего конкретного не рассказываешь, кроме того, что она была страшной грешницей.

Она сощурилась.

– Она помогала твоему отцу вести дела. – Юлия склонила голову и посмотрела на меня почти сочувственно. – Хотя я не думаю, что ты готова узнать, как именно она это делала.

Тревожная энергия скользнула сквозь меня. Любопытство умоляло спросить, но сердце подсказывало, что, возможно, я действительно не готова. Итак, я села за стол в одиночестве, где молчаливая служанка подала мне голубцы. Я разрезала капустный рулет, заметив, что повар не добавил мяса. Удивительно, но все блюда, которые мне подавали, были веганскими.

Покончив с едой, я направилась к выходу. Моя шуба из искусственного меха висела на крючке, а на полу стояла пара ботильонов. Я оделась и вышла на улицу.

Охранники по обе стороны двойных дверей замолчали. На самом деле, все во дворе притихли, наблюдая за мной, когда я сошла с дорожки и побрела по толстому снегу. Если бы я побежала, они, вероятно, прострелили бы мне ногу. В конце концов, не могли же они убить залог Ронана.

Я направилась к пристройке, служащей вольером. Собаки пробежали вдоль всей сетки, наблюдая за моим приближением. Я остановилась перед ними, опустилась в роскошной шубе коленями в снег и сказала им, что они – славные щенки. С очень острыми зубами.

Когда я уверилась в том, что они не укусят, протянула руку через забор ладонью вверх. Только одна собака подошла, чтобы обнюхать меня, тогда как остальные остались на месте, как будто не хотели опускаться так низко, чтобы позволять себя гладить. Я почесала пушистую шею и улыбнулась, когда она лизнула мою руку. У меня никогда не было собаки. Папа их не любил. Но мне всегда хотелось.

Немецкая овчарка с угрюмой мордой стояла у калитки, вздыбив шерсть в ответ на мое появление. Я тихо заговорила с ней, но она держалась на расстоянии, виляя хвостом. Чувствуя, что достаточно разозлила ее, я встала, чтобы немного прогуляться по дому. Взгляды охранников впились мне в спину, как будто я попала в центр перекрестных прицелов. Облака разошлись, на снегу сверкнуло солнце. По краям участка росли деревья, и я спрашивала себя, как долго мне придется идти, чтобы найти цивилизацию или хотя бы дорогу со случайными прохожими. Хотя, даже если бы в метре от дома Ронана проходило шоссе, я не знала, как до него добраться. Не с постоянным ночным дозором и собаками, которые, несомненно, бегают быстрее меня.

Получив полную свободу действий в доме, я воспользовалась этим. Потребовались часы, чтобы заглянуть в каждый закуток и щель на первом этаже, но, к сожалению, я не нашла тайных ходов, ведущих отсюда.

Мне ненавистна была сама эта мысль, но дом был великолепен.

Оригинальные картины украшали стены, каждый предмет обладал нестареющим очарованием и каждая комната создавала особое настроение. Он был похож на дом, а не на коробку из мертвого камня.

А затем я нашла библиотеку.

Полки тянулись к высокому потолку, битком набитые книгами с разноцветными корешками. В передней части комнаты стоял большой письменный стол из красного дерева, а воздух был пропитан запахом гвоздики. Я не знала, что оскорбляло меня сильнее: то, что Ронан курил рядом с полками редких изданий, или то, что я буду делить это место с ним столько, сколько он продержит меня тут.

Первой книгой, которую я взяла с полки, оказался «Потерянный рай» Джона Мильтона. Как иронично. Поэма представляла собой ряд стихов, описывающих Сатану высокомерным орудием собственного падения, и то, как в конце концов он проиграл битву с Богом.

Выходя, я оставила книгу на столе Ронана.

Единственной вопиющей вещью, которой не хватало дому, была электроника.

Я не нашла ни одного телефона, радио или компьютера. Либо электроника нарушала прямую связь Ронана с преступным миром, либо он исключил все способы, которые я могла бы использовать, чтобы попросить помощи.

За ужином компанию мне составили скрежет моей вилки и противоречивые мысли. Я задавалась вопросом, была ли я таким же плохим человеком, как мой папа, если закрывала глаза и защищала его даже сейчас, не в силах вынести мысли о том, что могу его потерять. Я задавалась вопросом, сколько у меня родственников, которых я никогда не знала. Но больше всего мне было интересно, чем или кем ужинает Дьявол сегодня.

Без него комната была тихой и пустынной, и почему-то его отсутствие лишь усиливало беспокойство, созданное им внутри меня. Воспоминание о его низком, одобрительном рыке пробежало по телу, вызвав мурашки. Я в отчаянии отодвинула тарелку и мысленно продекламировала: «J’ai le syndrome de Stockholm. Tu as le syndrome de Stockholm. Nous avons le syndrome de Stockholm. У меня стокгольмский синдром. У тебя стокгольмский синдром. У нас стокгольмский синдром».

Прежде чем молчаливая горничная успела убрать недоеденное, я схватила тарелку, надела шубу и ботфорты и вышла на улицу. Солнце село, но яркие фонари осветили двор и путь к вольеру.

И снова разговоры охраны стихли, как только я вышла за двери. Хотя равнодушные собаки, кажется, вдруг заинтересовались клецками на моей тарелке, и каждая взяла по одной, вылизав мои пальцы. Я приберегла пельмени для угрюмого, одиноко сидевшего в углу и пялившегося на меня пса. Я бросила один, но пес не сдвинулся с места. Другие собаки обходили его стороной, и мне стало интересно, альфа ли это или у него просто такой характер.

Позади меня послышался скрип шагов по снегу.

– Держись от него подальше, – сказал Альберт. – У него с головой не в порядке.

Этот пес, вероятно, был единственным, у кого все было в порядке с головой.

– Как его зовут? – спросила я.

– Хаос.

– Здравствуй, Хаос, – прошептала я.

Я повернулась к Альберту и пихнула ему в живот пустую тарелку.

Он хрюкнул и подхватил фарфор прежде, чем тот упал.

– Подумала, тебе понадобится, сервировать предательство, – мило сказала я ему и направилась обратно к дому.

У двери я прошла мимо охранника с жестким взглядом. Он прикладом толкнул мужчину рядом и сказал ему что-то, от чего оба рассмеялись. Неделю назад явное оскорбление показалось бы мне ударом в живот. Как будто они могли видеть меня насквозь, все мои грязные тайны. Теперь в этой крепости зла тайны были единственным, что помогало мне выстоять. Что-то внутри меня хотело не просто выжить, но и процветать.

Когда я обернулась взглянуть на них, что-то в моем взгляде заставило смех стихнуть. Я подошла ближе, вынула незажженную сигарету из губ жестоко выглядевшего человека и зажала ее губами. Машинально другой охранник протянул мне зажигалку.

Я нажала кнопку, чтобы брызнуть бутан в сложенную чашечкой ладонь, а затем щелкнула зажигалкой так, что пламя загорелось у меня в руке. Это был простой трюк, которому я, избалованный ребенок, научилась в подростковом возрасте, но, судя по тому, как охрана наблюдала за тем, как я прикуриваю от огненного шара в своей руке, они, должно быть, решили, что я ведьма.

Я всегда была фанаткой «Практической Магии».

Я сунула сигарету обратно в вялые губы охранника, и когда сигарета вспыхнула, послышались проклятия, и они оба отскочили, хлопая себя по одежде.

Затем я развернулась, чтобы уйти. Ладонь горела под холодным русским небом, а губы тронула первая искренняя улыбка.

Глава двадцать пятая

madrugada (сущ.) – момент рассвета, в который ночь приветствует день

Ронан

Сунув руки в карманы, я стоял перед окном библиотеки, наблюдая, как свет обшаривает горизонт. Дедушкины часы пробили восемь утра, извещая, что, вернувшись вчера ночью из Москвы, я проспал меньше трех часов. Но когда встает солнце, встаю и я.

От старых привычек трудно избавиться.

Тихое зимнее утро осталось тихим, когда первый луч света достиг носков моих ботинок. В тонком золотистом луче плавали пылинки. Эта картина напомнила мне солнечный свет, просачивавшийся сквозь грязные окна квартиры. Об облачках дыхания, срывавшихся с потрескавшихся губ, голоде и исчезающих желтых синяках.

В моем детстве с первыми лучами солнца нам с братом приходилось бегать по улицам и воровать булки в местных пекарнях. Кристиан обследовал булочную, а я делал грязную работу. Наша мать не умела готовить. И не была той матерью, которая кормит своих детей. После ее смерти мы остались бездомными и стали жить лучше. По сей день я по-прежнему просыпался каждое утро бодрым, готовым искать еду. Такую непроизвольную реакцию можно было бы назвать травмой, но я считал, что это звучит несколько драматично.

Когда свет блеснул на льняной шевелюре, волна жара пронзила меня, скользнув вниз, чтобы затвердеть в паху, и тело напряглось. Восходящее солнце создало идеальную иллюзию нимба на макушке Милы, прежде чем она скрылась за деревьями, окружавшими мой дом. На секунду мне показалось, что я настолько сексуально подавлен, что она мне привиделась. Одному Богу известно, сколько раз я думал о том, чтобы запустить руку в ее волосы, пока она будет отсасывать мне. Уверен, Он бы этого не одобрил, но, возможно, ради всеобщего счастья Ему следует снизить планку своих ожиданий.

В поле зрения мелькнуло платье с подсолнухами, а я, черт возьми, был уверен, что мое воображение не способно представить цветочные узоры. Очевидно, Мила вставала так же рано – или встала в попытках найти путь к спасению. Меня это почти не беспокоило.

На меня нахлынул вчерашний день: вкус ее губ и ощущение тела, прижатого к моему. Единственное, что удержало меня от того, чтобы трахнуть ее прямо у стенки душа, была навязчивая мысль о том, что я обманом втянул ее в то, с чем не могли справиться ее молодые играющие гормоны, и что ее покорность не была искренней.

Я мог быть щедрым, когда хотел.

С того момента мое решение было, словно кость в горле.

Существовало миллион полезных дел, которыми я мог бы заняться прямо сейчас, но я стоял, чувствуя потребность посмотреть, чем занимается моя зверушка в это раннее утро.

Когда Мила вышла из-за дерева и оказалась в поле зрения, я прищурился и скользнул взглядом вниз по ее телу. Она была мокрой и грязной, роскошная шуба, которую я ей купил, свисала с одного плеча. Теперь ее не приняли бы даже в благотворительном магазине. Если бы я не был уверен, что у меня нет свиней, я предположил бы, что она валялась в свинарнике. Но самая нелепая часть того, что я видел, не имела ничего общего ни с ее внешним видом, ни с тем, что она делала.

В комнату вошла Юлия, послышался знакомый шелест ее платья. Прежде чем она успела объявить, что завтрак готов, я жестом попросил ее подойти и встать рядом, спросив по-русски:

– Объясни это. – Я видел все так же ясно, как и Юлия, но мне все еще нужно было подтверждение.

Она помедлила, склонила голову, чтобы рассмотреть все под другим углом, затем выпрямилась и скрестила руки.

– Девушка лезет на дерево с птенцом клеста в руках. Должно быть, хочет понять, сможет ли он летать.

Я провел большим пальцем по нижней губе, приподнявшейся в скупой улыбке. Я знал, что Мила не станет сбрасывать птенца с ветки. Скорее всего, он был слишком мал, выпал из гнезда, и она хотела положить его обратно.

– У птиц есть паразиты. – Юлия сморщила нос. – И ей лучше не тащить всю эту грязь в дом.

– Спасибо, Юлия. Я скоро подойду завтракать.

Она кивнула, довольная тем, что смогла быть полезной, и вышла из комнаты.

Вскоре у Милы появился зритель. Павел шагнул в поле зрения и, кажется, был готов поймать ее, если она упадет, что было смешно, учитывая то, что ростом Мила была выше, и она бы опрокинула его следом за собой. Стало ясно, что ему больше хотелось заглянуть ей под юбку. Я не мог винить парня, но одновременно почувствовал странное желание ударить его по лицу.

А потом появился Альберт, самый разумный из всех, который просто наблюдал, как Мила лезет на дерево с птицей в руке. Ее ботинок скользнул по ветке, и в снег упала кора, прежде чем она нашла опору получше.

Я почувствовал зуд и дискомфорт во всем теле. Лучше бы Юлия не добавляла мяту в мой чай. Она знала, что у меня аллергия и крапивница похуже, чем в рекламе «Бенадрила».

Достав телефон из кармана, я набрал Альберта и поднес трубку к уху.

– Да?

– Спусти ее оттуда немедленно, – приказал я по-русски.

Он бросил взгляд через плечо, чтобы встретиться взглядом со мной.

– Я пробовал, босс. Она не слушает.

– Хочешь сказать, что не можешь согнать оттуда гребаную девчонку?

– Нет. Только не эту.

Что, мать его, такого особенного было в этой девушке? Мой взгляд скользнул вверх по дереву, наблюдая за восхождением Милы. Насколько высоко было гнездо? Под самым небом? Я стиснул зубы и спросил:

– Почему она выглядит так, будто занималась борьбой в грязи в бикини?

Он помедлил, прежде чем признаться.

– Она играла с собаками.

На мгновение воцарилась напряженная тишина.

– Только не Хаос. – Это был скорее рык, чем вопрос. Пес стал агрессивным и непредсказуемым, его следовало усыпить.

– Нет.

Я был рад, что у него хватило здравого смысла.

– Я сказал ей, чтобы она не трогала птенца. Мать теперь не вернется в гнездо.

Вот почему Хаос все еще дышал, хоть и покусал пятерых моих людей. Альберт и гребаную мошку не смог бы убить.

– Это миф, – нетерпеливо сказал я ему.

Он почесал щеку и издал звук, в котором звучало все, что угодно, только не доверие.

– Именно так она и сказала.

– Я хочу, чтобы через пять секунд она спустилась, – рявкнул я и повесил трубку.

Последнее, чего я хотел сейчас, это уговаривать Милу спуститься с гребаного дерева. Она, вероятно, оскорбит меня прежде чем полезть выше, а если мне придется коснуться ее прямо сейчас…

Альберт спорил с Милой, которая явно неистово протестовала против попыток ее снять. Вернув птицу в гнездо, она начала свой спуск. Облегчение было недолгим – в трех метрах над землей она соскользнула с ветки. Она скользнула на тридцать сантиметров, прежде чем нашла новую опору, и, если мне не показалось, рассмеялась. Альберт схватил ее за лодыжку и потянул вниз, подхватив на руки, прежде чем поставить на твердую землю.

Я наблюдал, как Мила выбирает сосновые иголки из грязной шубы.

Дайте мне холодную темную камеру, где сидят пятеро людей, желающих меня убить, и я сделаю из них оладьи. Но дайте мне ее, и я не буду знать, что с ней делать, кроме как трахнуть. Хотя к этому еще следовало подобраться, так что, признаться, я чувствовал себя немного не в своей тарелке.

Мой телефон звякнул, и, радуясь возможности отвлечься, я вынул его, чтобы прочитать сообщение.

Надя: Я так давно тебя не видела. Тебе меня не хватает?

Мне не хватало секса, в этом я был чертовски уверен.

Уголком глаза заметив движение, я поднял взгляд и увидел, что Павел идет к Миле. Парень потер шею и сказал что-то. Похоже, он пытался общаться на английском. Вероятно, ужасно. Но она ни за что не скажет ему об этом.

Надя: Приезжай сегодня. Я приготовлю тебе ужин… и десерт.

Я: Полина готовит лучше.

Надя: Она и член сосет лучше?

Я: Дай мне минуту, и я выясню.

Я бы никогда не позволил себе такого с моим поваром, но иррациональное возбуждение зудело под кожей, с каждой секундой становясь все сильнее.

Надя:

Надя: Что насчет твоей американки? Она так же хорошо, как я, знает, как заставить тебя кончить?

Я стиснул зубы. Мне не нравилось, что Надя упоминает Милу.

Надя: Ручаюсь, не знает.

Вскинув взгляд, я увидел, что Павел покраснел. Парень, с болтающимся на шее АК‑47.

Надя: Что с тобой в последнее время? Я извинилась за тот случай…

«Тот случай» произошел в последний раз, когда мы виделись, когда она разгромила свою гримерку в порыве ревности, потому что я не принял переданное ею в записке предложение отсосать мне во время антракта.

Надя: Я переспала вчера кое с кем.

Я: Я в шоке.

Я не был в шоке.

Надя: Он вылизывал меня

Надя: Было приятно для разнообразия…

Она вела себя так, будто ей не хватало внимания, но я знал, что мужчины и женщины удовлетворяли ее орально… Часто. Она просто хотела увидеть меня на коленях. Я бы лучше пропустил свой член через мясорубку.

Павел подошел ближе, чтобы показать Миле что-то, его большой и указательный палец держали цепочку на шее. Мила шарахнулась от оружия так, будто могла заставить его выстрелить, просто находясь рядом. Он заметил ее подвеску и теперь показывал свою. Как мило.

Надя: Ронан…

Мила расплылась в улыбке, вероятно, гордо рассказывая о своем папаше-садисте единственному, кто готов был слушать, – и то потому лишь, что он хотел увлажнить свой член. Эта сцена начинала чертовски раздражать меня.

Я ничего не делал, но у меня действительно не было на это времени.

Я постучал по стеклу. Когда оба они взглянули на меня, я многообещающе взглянул на Павла. Он сглотнул, сказал что-то резкое Миле и ушел, оставив мою грязную пленницу пялиться на меня в одиночестве. Ее прозрачные глаза, должно быть, отравляли. Один-единственный ее взгляд пронзил мою грудь и разлил по телу нечто тяжелое и жадное.

Мой взгляд сказал ей: «Немедленно зайди в дом».

Ее молчаливый ответ был неважен, поскольку не включал даже намека на «подчинение», «рабство» и «анал». Взгляд Милы стал злее, прежде чем она уступила и пошла ко входу в дом.

Надя: Ты игнорируешь меня из ревности?

Я провел большим пальцем по подбородку, не зная, что такое ревность, но сымпровизировал.

Я: Обжигающей. Аж слов не хватает.

Надя: Ты придурок.

Я: Я занят. Прекрати писать мне.

Надя: Занят чем?

Я:

Надя: Рррр!

Я сел за стол и попытался собраться с мыслями перед завтраком. Мой взгляд зацепился за книгу на столе, и я поднял ее. «Потерянный рай», где Бог одерживает победу, а Дьявол проигрывает. Я слегка улыбнулся. Нужно будет заставить Милу читать мне это, пока я буду ее трахать.

Глава двадцать шестая

nedovtipa (сущ.) – не понимающий намеков

Мила

Я наблюдала, как Ронан наливает молоко в свою тарелку с фруктовыми колечками. Я не знала, что было более диким: тот факт, что он действительно импортировал американский продукт, или вид его убийственных татуированных пальцев, поднимающих ложку, полную цветных хлопьев, ко рту.

Когда я продолжила пялиться на него, он поднял взгляд, красивая бровь приподнялась, а затем последовал громкий хруст хлопьев на зубах. Зрелище было обескураживающим и разжигало зерно веселья у меня внутри, а мои губы покалывало при воспоминании о его губах. Я скрестила ноги, одетые в плотные чулки до бедер, чтобы унять поднимающийся жар.

– Язык проглотила, котенок?

Я изобразила безразличие к нелепой идиоме, но под кожей запульсировало; я разрывалась от вчерашнего унижения и жара, слишком похожего на то, что я когда-то чувствовала к нему.

– Голова болит, – соврала я.

– Знаешь, какое лучшее лекарство от головной боли?

– Жертвоприношение младенцев?

– Хороший трах.

Я знала, что он ответит, но его грубые слова все еще растекались по венам, словно горячая вода.

– Не знаю, с кем бы можно было заняться этим, не подскажешь?

– То есть то, как ты вчера терлась о мой член, мы обсуждать не будем?

Краска залила мою шею, но мне все же удалось ответить:

– Не-а.

– Кстати, пять с плюсом за изобретательность.

– Спасибо.

Он хохотнул и, после того, как тихий смех заполнил углы комнаты, подтолкнул ко мне коробку с хлопьями и миндальное молоко.

– Я не голодна, – сказала я.

Он прищурился.

– Ешь.

Я пристально смотрела на него секунду, но, зная, что это – не та битва, которую хотела бы начать, согласилась и налила миску, игнорируя глупое ощущение, возникшее при мысли о том, что он все еще заботится обо мне настолько, чтобы заставлять есть. Мое сердце предавало меня.

Расстроенная всем этим, я решила обойтись минимумом и начала перебирать сухие хлопья, съедая по одному за раз как можно медленнее. Выдерживая его раздраженный взгляд, я с сочным хрустом положила в рот фруктовое колечко.

Я не могла понять, или он хочет улыбнуться, или убить меня.

– Последний мужчина, который испытывал мое терпение так, как испытываешь его ты, плавает в Москве-реке, разрубленный на семь частей.

Кусочек хлопьев застрял у меня в горле, но я отказалась кашлять или отводить взгляд. Даже увидев, как Ронан убивает, я иногда забывала, что он за человек. Может быть мой взгляд был искажен побочными эффектами плена или его улыбкой, смехом, красивым лицом. Хотя в глубине души я знала, причина в другом.

Я заставила себя проглотить хлопья и отправила в рот следующие.

– Полагаю, прозвучит самовлюбленно, но я не мужчина.

– То, что ты женщина, не имеет значения.

Всплыло детское воспоминание о подруге отца, и я отвела взгляд, вдруг почувствовав тяжесть в груди.

– Мне не нужно особое отношение. – Я его не заслужила. – Стоит относиться ко мне как к любому, кто смотрит на тебя как-то не так.

– Я нахожу отвратительным твой менталитет жертвенного ягненка.

– Уверена, тебе трудно переварить самоотверженность, – с пониманием ответила я.

– Думаешь, раскусила меня, да?

– Харизматичный гангстер, интроверт в душе? С сексуальными отклонениями? Злодей с печальным прошлым, которому я отказываюсь сочувствовать? Если бы ты был предметом на экзамене, я бы сдала его.

В его глазах промелькнул намек на веселье.

– Понятия не имею, откуда ты взяла все это дерьмо.

Чего бы я никогда ему не сказала, так это того, что я тоже всегда была немного интровертом.

– Там, откуда я родом, ты или тонешь, или плывешь. Я плыл. – Его голос затягивал меня в свою паутину, демонически запутанную и такую же крепкую, как его узлы. – О себе ты такого сказать не можешь, да?

Хлопья скисли у меня в животе. Я ненавидела то, как он распознавал мои недостатки и тайны и затем швырял их мне в лицо. Я сосредоточилась на чашке чая и сделала глоток. Сморщив нос от горького привкуса, я добавила немного сахара.

– Тебе понравился день свободы? – спросил он.

– У нас с тобой очень разные представления о свободе.

– Может быть, но значение имеет только мое, не так ли?

Я не знала, зачем ему нужно было заводить меня до тех пор, пока меня не прорывало, словно чертика из табакерки. Может быть, чтобы я «плохо себя вела», и у него был повод наказать меня и насытить свою садистскую душу.

– Можешь и дальше свободно распоряжаться домом, но не разговаривай с моими людьми. – В его голосе прозвучала угроза.

Помешивая чай, я одарила его слащавой улыбкой.

– Почему? Потому что я ничтожная Михайлова, которой нельзя разговаривать?

– Ты сама это сказала.

В голове у меня заиграла причудливая насмешливая мелодия из моего детства, когда Ронан нажал на рычаг: не только из-за унизительного оттенка в его голосе, но и потому, что я забыла, каким ублюдком был этот человек еще вчера, и я не могла унизиться сильнее.

– Если ты презираешь меня так сильно лишь из-за того, кто мой отец, то мне тебя жаль.

Он бросил насмешливый взгляд.

– И это говорит та, которая раздвинула ноги перед врагом своего отца через две секунды после знакомства с ним. Возможно, это тебя следует пожалеть.

– Это твое мнение. И оно отстой. – Как и этот чай. Горечь оставляла на языке сильное послевкусие.

Взрывная энергия сгустилась в комнате и замедлила стук сердца. Я сказала, что не идеальна, и начала понимать, что у меня вспыльчивый характер и гордости больше, чем здравого смысла.

– Надеюсь, тот факт, что ты используешь меня, чтобы удовлетворить извращенное желание отомстить, не слишком обременит твою микроскопическую совесть.

– Рад слышать, что ты озабочена моим благополучием, но просто чтобы прояснить ситуацию… – Его взгляд потемнел. – Я наслаждался каждой секундой.

Ненависть прожигала дыру внутри, пока в моих ушах все громче играло Pop Goes the Weasel. А потом в моем голосе появилось что-то мстительное, почти чувственное.

– Думаю, тебе это понравилось сильнее, чем хотелось бы.

Он замер, затем медленно поднял взгляд, посмотрев на меня так, словно я была ядовита. Горечь чая вдруг плавно растворилась под тяжестью его взгляда.

– Мы оба знаем, что я могу взять тебя так, как захочу. К несчастью для тебя у меня есть дела поважнее, чем Михайловские шлюхи.

В моей груди раздался хлопок, выпустив взрыв огня, застивший глаза туманно-красным. Пощечина отдалась вибрацией в комнате и обожгла мою ладонь, но вид его покрасневшей щеки и яростного взгляда не успокоил стук крови у меня в ушах.

Я была охвачена огнем, сожалением, замешательством. Он отнял у меня все: папу, память о матери, мою невинность – и все же я не могла даже дать ему пощечину без того, чтобы не почувствовать острое раскаяние, извинения, подступившие к горлу. Это было мне ненавистно. Я ненавидела этот дом. Но больше всего ненавидела то, что я не ненавидела.

Притяжение этих чувств посеяло хаос в моем теле и столовой. Я вскочила на ноги и смела посуду со стола на пол, включая его дурацкую миску с фруктовыми кольцами. Тонкий фарфор разбился вдребезги.

Он наблюдал, как я сметаю все на столе, и когда больше нечего было бросать, меня затрясло, ненависть к себе волнами пульсировала внутри.

– Ты закончила?

Стук моего сердца замедлился до короткого «тук-тук, тук-тук», и вся кровь ударила в голову. Неистовство должно было принести облегчение, но я чувствовала себя нехорошо. Тошнота крутила живот, пока я пыталась отдышаться. Яркий свет ламп жег мне глаза, в ушах зазвенело, и я поморщилась.

– Мила. – Ронан никогда не называл меня так, но я не могла сосредоточиться на чем-либо кроме жжения в легких. Им не хватало кислорода.

Но когда я попыталась пошевелиться, чтобы глотнуть свежего воздуха, волна головокружения накрыла меня, и я вцепилась в стол, чтобы устоять на ногах.

Что-то творилось со мной… Когда внутри поднялась яростная волна тошноты, сердце потянуло вниз, будто якорем.

Чай.

Внезапные слезы побежали по щекам. Мой опустошенный взгляд встретился со взглядом Ронана, и мои слова говорили о предательстве.

– Ты меня отравил.

Одно из его бранных слов ударило по ушам, прежде чем он вскочил со стула и подхватил меня за талию как раз в тот момент, когда мои ноги отказали.

Прижав меня спиной к своей груди, он сунул два пальца мне в горло. Я подавилась ими, а потом меня вырвало на его руку и мраморный пол. Он делал это снова и снова, пока ничего не осталось, а я не начала умолять его прекратить.

Горячий пот пропитал мою кожу, заставив дрожать. Конечности были мягкими, словно желе, и слезы пропитали щеки оттого, что он совал пальцы мне в горло. Но осознание того, что не он сделал это со мной, наполнило меня тревожным облегчением, которое ослабило жжение в легких. Когда он поднял меня, мои глаза открылись, и я заморгала от резкого света. Юлия выбежала из комнаты после того, как Ронан что-то прорычал ей. Радужная рвота испачкала мое платье в подсолнухах и костюм Ронана от Tom Ford. Мне стало любопытно, не умру ли я, отравившись черным чаем, в объятиях Дьявола. Я невольно задалась вопросом, будет ли ад столь же желанен, есть ли там акцент, острые резцы и татуированные пальцы.

Смех мадам Ричи зазвучал в моей голове, послав по спине холодок, который встревожил меня так сильно, что я пробормотала между слабыми вздохами:

– Учитывая то, как часто я блюю рядом с тобой, ты мог бы понять намек.

– Не говори. – Ронан сказал это мягко.

Он посадил меня на диван в гостиной. Поскольку мышцы не выдерживали собственный вес, я дернулась, чтобы лечь, но Ронан, присев передо мной на корточки, удерживал меня в сидячем положении за затылок.

Юлия, чье бесстрастное лицо говорило о том, что я, по ее мнению, драматизирую, вручила Ронану стакан воды и белую таблетку, которую он попытался вложить мне в рот. Я уклонилась от его руки и покачала головой.

– Возьми таблетки.

В голове стучало. У меня не было сил расшифровывать фразу.

– По-английски, пожалуйста.

Мимолетная пауза в его взгляде исчезла вместе с чем-то неуловимым.

– Прими гребаную таблетку, Мила.

Однажды он уже накачал меня наркотиками, и я должна была усвоить урок. Я позволила ему – с моей блевотиной на его рубашке, моим именем на его губах, все еще витающем в воздухе, и близостью его взгляда, – положить таблетку мне в рот, прежде чем заставила себя проглотить ее и протолкнуть по саднящему горлу с глотком воды.

Его телефон зазвонил, и он встал, чтобы ответить. Я воспользовалась возможностью, чтобы откинуться головой на спинку дивана и закрыть глаза, дабы облегчить боль в голове. Похлопывание по лицу заставило меня застонать и снова открыть глаза.

– Не спи, – сказал он мне.

– Английский, – напомнила ему я.

После секунды осознания, которая подсказала мне, что он не заметил, как сказал это по-русски, он стиснул зубы и ушел, чтобы и дальше терроризировать кого-то по телефону. Мои веки были такими тяжелыми, что я снова закрыла их, но покой был прерван еще одним похлопыванием по щеке.

Я взглянула на Ронана так зло, как только могла.

– Прекрати.

Не отнимая телефон от уха, он впился в меня взглядом.

– Если заснешь, я отшлепаю тебя по заднице.

Долгую секунду мы пристально смотрели друг на друга. Если он не сделал этого за то, что я выплеснула чай ему в лицо, он не станет наказывать меня за то, что я заснула, когда меня отравили. Хотя по какой-то причине я позволила его угрозе подействовать и заставила себя держать глаза открытыми.

Минута прошла, он отвел от меня взгляд и направился к двери в комнату. Вернулся со знакомым уже человеком: врачом, которого я встретила в первую ночь в Москве. Тем, который пытался предупредить меня. Тот дом, казалось, был так далеко отсюда, я понятия не имела, как он добрался сюда настолько быстро. Мое воображение нарисовало врача в подземном мире, садящегося на поезд «Экспресс Сатаны». Меня уже ничто бы не удивило. Пока двое мужчин переговаривались по-русски, Кирилл опустился передо мной на колени, посветил в глаза, проверил пульс. Казалось, все повторяется, но на этот раз я знала, что в комнате присутствует Дьявол.

Когда Кирилл достал из портфеля пакет для капельницы и иглу, беспокойство запульсировало во мне волнами. Усталые мышцы затрясло, когда я заставила себя подняться на ноги и, слегка покачиваясь, небрежно заявить:

– Я пойду в свою комнату.

Кирилл нахмурился и сказал что-то Ронану, который с долей скупого веселья поймал меня за талию и притянул обратно.

Слабо сопротивляясь ему, я сказала:

– Правда, я чувствую себя хорошо.

Ронан заставил меня сесть на диван.

– Твою привычку врать мы обсудим позже. – Он присел передо мной на корточки и убрал с моего потного лица прядь заблеванных волос. – А сейчас дадим Кириллу вылечить тебя.

– Я не хочу. – Я задыхалась. – Можно сделать это завтра?

Судя по взгляду, ответ был «нет». Он кивнул Кириллу, чтобы тот продолжал, прежде чем сказать ему:

– Сделай все правильно с первого раза.

Кирилл с трудом сглотнул. Мне не требовалось знать, что он сказал, дабы понимать, что Дьявол ему пригрозил.

Я напряглась и крепко зажмурилась, но острый укол иглы в сгиб локтя не заставил мое давление упасть, как я ожидала. Может, оно и так уже было слишком низкое. Или, может, пребывание пленницей в этом доме изменило представления моего тела о том, чего мне стоит бояться. Это были не иглы или кровь. Почему-то – даже не Дьявол, присевший передо мной на корточки.

Я открыла глаза, чтобы увидеть: игла была на месте, пакет капельницы установлен. Прохладная жидкость потекла в мою кровь и дальше по руке. Мой усталый полуопущенный взгляд встретился со взглядом Ронана, и этот момент растянулся во времени и пространстве, пока я боролась с ядом внутри. Но смотреть в глаза этому человеку было все равно, что заглянуть в колодец, дарующий бессмертие. Он мерцал, маня прыгнуть в темные глубины, и уничтожал скрытый страх не вернуться обратно.

– Я умру? – Тихие слова сорвались с моих губ.

Его взгляд потемнел.

– Нет.

Никогда не стоит доверять монстрам, но, когда что-то тяжелое заполнило мою грудь, я поверила ему. Если кто-то и понимал смерть, так это он, человек с глазами черными, словно уголь. Только если ничего не подозревающая жертва не подойдет достаточно близко, чтобы увидеть, как они сверкают как танзанит.

Я позволила себе откинуть голову на спинку дивана. Рука у него все еще была в блевотине, он вытер ее о брюки, и все же казался собранным, слишком сдержанным, чтобы быть настоящим. Это зрелище напомнило мне, о чем он говорил: «Я плыл». Пришло воспоминание о том, как папа учил меня плавать на яхте в Атлантике, прицепив ко мне столько поддерживающих кругов, что при сильном ветре меня унесло бы как воздушный шар. Ностальгическая улыбка тронула мои губы, когда я спросила:

– Как ты научился плавать?

Он изучал меня минуту.

– Мне было восемь, на заднем сиденье машины, когда мать положила кирпич на педаль газа и направила машину в Москву-реку.

Улыбка сошла с моих губ. Я уставилась на него, слова холодными пальцами сжали горло. Он не отвел взгляд. Он, кажется, даже не осознавал ужаса того, что сказал только что. К счастью, Кирилл прервал хаос в моем разуме, вручив мне маску и жестом велев закрыть ею лицо. Избегая взгляда Ронана, я несколько секунд вдыхала лекарство, пока врач проверял кровяное давление и говорил с Ронаном по-русски.

Внезапно слишком устав, чтобы держать глаза открытыми, я принялась то терять сознание, то приходить в себя.

Очнулась я от мягкого движения постели подо мной.

– Вверх, – сказал Ронан.

Поняв команду, я неуверенно подняла руки, и он стянул мое платье через голову. Он разорвал шов от ворота до рукава, чтобы не потревожить капельницу в моей руке. Это было мое любимое платье, но у меня не было сил жаловаться. Даже когда он расстегнул пропитанный потом бюстгальтер и стянул его вместе с нижним бельем и чулками.

Я была обнажена, изнутри и снаружи. Присев на корточки рядом со мной, он пропустил мешок для капельницы через бретельку бюстгальтера, и внутри у меня все сжалось, когда я увидела следы на его щеке. Я не могла удержаться и не провести по нему пальцами.

Он замер, подняв взгляд на меня.

– Прости, – сказала я. – За то, что ударила тебя.

Мы смотрели друг на друга так долго, что рука у меня устала и соскользнула с его лица. Я, должно быть, снова заснула. Когда я открыла глаза, Ронана не было, а Кирилл тихо читал книгу на стуле у моей постели.

Глава двадцать седьмая

agathokakological (сущ.) – состоящее из хорошего и плохого

Ронан

Альберт занял стул перед моим столом, его осторожный взгляд и молчание липли к коже. У него имелись веские причины, чтобы быть осторожным. Давненько я не был зол так, что даже руки тряслись: три месяца, если быть точным, как я нашел тело Паши, изуродованное руками Михайлова.

Ирония ситуации стала одной из причин, по которой я заставил себя сидеть тут и ждать, пока гнев остынет, прежде чем я начну по одному расстреливать своих людей в попытке найти предателя. Другая причина… ну, от этого меня немного тошнило. Это была мысль о том, что мягкий взгляд Милы чуть не погас навсегда из-за чашки чая. В груди жгло всякий раз, когда я вспоминал, как боролся за воздух в старом «Фольксвагене», наполненном ледяной водой.

Я не понимал, почему поделился этим с Милой, учитывая что я не рассказал этого даже своему брату, когда той ночью вернулся в квартиру, капая водой на потрескавшийся линолеум. Я не часто зацикливался на прошлом, но странное чувство… облегчения, оттого что Мила будет жить, напомнило мне о первом вздохе после того, как я пробил головой поверхность Москвы-реки.

– Где ты был? – спросил Кристиан по-русски, поднимая взгляд от крошечного телевизора с антенной, торчащей заячьими ушками, стоявшего на полу.

– Плавал, – ответил я.

Мама валялась без сознания в единственной спальне. Темные волосы закрывали ее лицо, рука свисала с кровати, в пальцах была сигарета. Раньше я считал ее красивой, но теперь, в свои восемь лет, все, что я видел, глядя на нее, это сожженные серебряные ложки, пустые глаза и жар внутри меня, с каждым днем разгоравшийся все сильнее. Я схватил со стола пакетик с крэком и спустил его в унитаз. Позже за это придется чертовски дорого заплатить, но я сомневался, что будет хуже, чем еще одна ночь с матерью, накурившейся этой дряни. Она сводила ее с ума, заставляла нести бессмыслицу.

Сняв мокрую одежду, я плюхнулся на грязный матрас рядом с Кристианом и забрал у него пульт от телика.

– Ты не умеешь плавать, – сказал он, не сводя глаз с экрана.

Я переключил канал.

– Теперь умею.

– Март на дворе.

Мой брат мог быть таким раздражающим. Он пинал меня во сне, смотрел скучные передачи и думал, будто знает все. Тот факт, что он часто оказывался прав, раздражал меня еще сильнее. Но я ударил бы любого пацана, который наехал бы на него. С наибольшей жестокостью к нему относились мамины друзья. Они никогда не трогали меня, но все же пелена ярости застилала мне взгляд, когда они приходили сюда. Те мужчины были слишком большими, чтобы я мог побить их, но когда-нибудь я стану достаточно большим.

– Везде еще лед, – сказал он.

Я бы не признался, что держался за кусок льдины, пока добирался до берега, даже если бы Кристиан сам видел это. Пожав плечами, я ответил:

– Стало жарко.

На самом деле я и правда вспотел от того, что перенервничал и замерз. Я вытер пот со своей груди о его щеку. Он свирепо посмотрел в ответ и стер его рукой. В комнате, освещенной телевизором с неработающим звуком, воцарилась тишина.

– Мы должны поехать туда, – сказал он, показывая на кадры Нью-Йорка, транслируемые по телику. – В Америку.

Я покачал головой.

– Я хочу остаться тут.

Он поднял на меня взгляд.

– Собираешься всю жизнь спать на этом матрасе?

– Нет, умник, я буду как он. – Я кивнул на экран, где крутили политическую рекламу.

– Он президент, – сказал Кристиан.

– Я знаю. – Этого я не знал. Мне просто понравилось, как выглядит этот человек в дорогой одежде перед слушающей его аудиторией.

Через минуту Кристиан сказал:

– Ты сможешь стать президентом, если захочешь.

– Я не хочу быть президентом. – Я опустил руку ему на плечи. – Я буду кем-то получше.

– Богом.

Соседка-старушка иногда приглашала нас с Кристианом к себе. Мы ходили к ней пить чай с бисквитом, а она читала нам отрывки из Библии. Столько всяких «не должно» и многозначительный взгляд сквозь очки.

– Типа, – сказал я, и через секунду молчания улыбка тронула мои губы. – Хотя лучше я буду Дьяволом.

Я затянулся сигарой. Моя мать не помнила, что сделала, пока на следующее утро в дверь не постучала милиция и не спросила, как ее машина оказалась в реке. Она отвертелась – вернее, оттрахалась — от вопросов, а потом приготовила нам с Кристианом сырники. Приличная еда почти стоила случившегося.

– Виктор допрашивает Анну, – сказал Альберт.

Я уставился на него, не зная, кто это.

– Девушка, которая накрывает на стол последние три года.

– А, – я задумался, – маленькая мышка.

Она была самым очевидным подозреваемым. Хотя у меня были сомнения. Мне стоило лишь взглянуть на девушку, и она уже дрожала от страха. Это так раздражало, что я игнорировал ее присутствие, словно она была запуганной бродячей собакой. Если она отравила Милу, то сделала это не одна.

– Как Мила?

Я сощурился, когда услышал озабоченность в голосе Альберта.

– Дочь Алексея в порядке.

Кирилл был уверен, что яда она выпила недостаточно, чтобы находиться в критическом состоянии.

Гребаное везение, что я назвал ее шлюхой. Иначе она бы не вылила остаток яда из чашки и я бы потерял свою заложницу. Но мысль о том, что моя месть могла выскользнуть из рук, не объясняла тяжести в груди всякий раз, когда в голове мелькал убежденный в моем предательстве взгляд Милы.

– Ты же знаешь, что ей тут не место, – сказал Альберт.

Тьма разлилась во мне.

– У тебя появилась способность читать мысли, о которой ты не рассказывал?

– Если Алексей не согласился до сих пор, то и не согласится.

Я выдержал его взгляд. Никому кроме Кристиана я не сказал, что ее отец готов пожертвовать собой. Понимая, что, если это станет известно, я буду выглядеть слабым, будто Мила и впрямь смогла вонзить в меня свои Михайловские коготки. Она этого не сделала. Я просто пока не закончил с ней и знал – если отпущу ее сейчас, то в конце концов все равно потащу ее обратно, чтобы закончить начатое. Это было слишком похоже на моногамию, чтобы я мог переварить. Не говоря уже о том, что будет гораздо сложнее затащить ее в постель, когда мой стол украсит голова ее отца.

– Стоило проследить за Александром, – сказал Альберт.

– Нам не нужно следить за ним.

Он раздражающе вскинул бровь.

– Алексей очень скоро прибежит к ноге, – коротко ответил я, завершая разговор.

– Вероятно, дело сдвинулось бы с мертвой точки, пошли ты ему палец или два. – Альберт поддразнил меня, я не собирался отрезать Миле пальцы, и он знал это.

– Пойди займись чем-нибудь полезным, – ответил я, пристально глядя. – Например, найди гребаную крысу в моем доме.

Клянусь, ублюдок, мать его, улыбался, когда вставал.

Он не успел даже выйти из комнаты, прежде чем мы нашли предателя. На самом деле, она бросилась к моим ногам и призналась, извергая русские проклятия вперемешку со слезами. Маленькая мышка и в самом деле оказалась крысой. Виктор стоял в дверях. По крайней мере один из моих людей был полезен.

Я опустил взгляд на дрожащую девушку, роняющую слезы на пол.

– Мне нужны имена, – тихо сказал я. – Имена тех, кто тебе помогал. Имена всех, кто слышал хотя бы отзвук твоих разговоров.

– Я… это была одна я, – зарыдала она.

– Посмотри на меня, – потребовал я, и она неохотно подняла взгляд. – Рано или поздно ты расскажешь мне правду. Но чем позже, тем больше моих людей успеют воспользоваться тобой.

Я действительно не хотел мучить эту слабую девушку, но своего положения я добился не снисходительностью.

Анна сглотнула, ведя внутреннюю борьбу, а затем назвала мне три имени. Она произнесла их не с грустью или преданностью, а со страхом. Девушка боялась собственной тени, так что это мало для меня значило.

Я кивнул Виктору. Он схватил девушку за руку и потащил ее из комнаты. Двое из тех, кого она назвала, были тут, третий – Абрам, ее отец, – в Москве.

Еще одно раздражающее семейное дело.

Паша был не единственной жертвой Алексея. Дядю Абрама убили в прошлом году, сбив и скрывшись с места происшествия. Он был достаточно стар, чтобы умереть своей смертью, если бы ему предоставили такую возможность.

– Найди Абрама, – велел я Альберту, который все еще стоял у двери. – До тех пор запри его сына и племянника в подвале.

Прошло три часа, солнце поднялось высоко, прежде чем всех четверых выстроили на снегу. Девушка стояла в конце линии, уставившись в землю, дрожа в простом белом платье, которое носила каждый день.

– Как я уже сказал Альберту, я не имею к этому никакого отношения. – Капля пота сбежала по лицу Абрама и блеснула на солнце.

Я вскинул бровь.

– Ты даже не знаешь, в чем тебя обвиняют, так откуда тебе знать, имеешь ли ты к этому отношение?

– Потому что, – пробормотал он, – я был верен тебе с самого первого дня.

– Хочешь знать, кого я ненавижу больше, чем предателей? – Я подошел вплотную, держа пистолет в расслабленной руке. – Лжецов.

– Я никогда не лгал тебе. – Его взгляд сверкнул точно так, как сверкнул бы взгляд лжеца. – Поймай меня на лжи, и, клянусь, можешь пустить мне пулю в голову прямо тут!

– Хм, – протянул я. – К этому мы еще вернемся.

Мой взгляд скользнул к двум другим, сыну и племяннику. Одного из них только что выпустили из тюрьмы за изнасилование домохозяйки. Если бы перед наймом я проводил предварительные проверки, то не нанял бы никого, включая и себя самого. Оба тайком поглядывали на Абрама, очевидные шестерки в его плане.

– Значит, вы не имеете никакого отношения к отравлению заложницы Михайловой в моем доме?

– Что! – У Абрама хватило наглости изобразить потрясение. – Конечно, нет!

У меня вырвался мрачный смешок.

– Твои актерские данные оставляют желать лучшего.

– Не знаю, как меня втянули в это, но если эта шлюха рядом со мной назвала тебе наши имена, знай, она просто пытается потянуть нас за собой.

– Ты хочешь сказать, твоя дочь, – поправил я, взглянув на девушку, которая стояла, прижав руку к животу так, будто ей нужна была поддержка.

– Она мне не дочь, – выпалил он. – Особенно после этого.

Я проигнорировал его слова.

– Ты часто бьешь свою дочь?

Что-то в моем взгляде заставило его снова соврать.

– Нет. Просто она шлюха, которая любит грубость.

Я почувствовал нелепость этого утверждения, застывшую в воздухе.

Мои ботинки заскрипели по снегу, когда я подошел к девушке и встал перед ней.

– Это так? Ты шлюха, которая любит грубость?

Она не подняла взгляд, покачав головой. Лицо ее отца покраснело, а затем он пнул ее по ноге, выпалив яростное обвинение в ее адрес. Всхлипнув, она упала. Горячий прилив раздражения поднялся внутри меня. Я пнул Абрама по колену так, что раздался хруст, и, когда он упал, мой ботинок врезался ему в лицо, опрокинув его на спину в снег. Он застонал, из носа хлынула кровь.

– Если ты делаешь это с дочерью у меня на глазах, – прорычал я, – не хотел бы я видеть, что творится за закрытыми дверями.

– Ничего я ей не делаю!

Двойным отрицанием он лишь признал свою вину. С каждой секундой, которую этот человек оставался у меня на службе, я становился все более разъяренным.

Я присел на корточки перед девушкой, сидевшей на коленях в снегу.

– Кто дал тебе яд?

Слезы текли по ее щекам, она бросила испуганный взгляд на отца, ожидая его указаний. Она боялась его даже сейчас, когда на горизонте маячила смерть. Абрам жестко смотрел на нее, прижимая ладонь к окровавленному лицу.

– Я… я сделала это сама, – пробормотала она.

– Видишь! Я тебе говорил.

– Заткнись, твою мать, – прорычал Альберт.

Сунув пистолет за пояс, я разорвал платье девушки. Пуговицы упали на снег. Она зарыдала, вероятно, решив, что ее изнасилуют до смерти. Отсутствие бюстгальтера было не самым привлекающим взгляд фактом. Множество старых и свежих синяков покрывало ее тело. Одно из ребер выглядело воспаленным и, скорее всего, сломанным, следы укусов уродовали ее маленькую грудь, некоторые – достаточно глубокие, чтобы быть открытыми ранами.

Может, она и замешана в отравлении, но, очевидно, у нее не было особого выбора. Поскольку много лет назад я был жертвой в руках собственной матери, можно сказать, я сочувствовал ей.

– Ступай, – сказал я ей.

Ее взгляд поднялся ко мне, полный растерянности. Посмотрев на меня секунду, она встала, запахнула платье и побежала к дому.

– Что за черт? – зарычал Абрам. – Она сделала это!

Я поднялся на ноги.

– Она шлюха! Лживая шлюха!

Я направил пистолет в голову Абрама.

– Стой… – Он не закончил ту ложь, которую собирался извергнуть. Один за другим, словно нож, воздух пронзили три хлопка.

Глава двадцать восьмая

clinomania (сущ.) – чрезмерное желание оставаться в постели

Мила

Я считала Юлию скверной горничной, но это было до того, как я заполучила ее в сиделки.

Она взбивала подушку у меня под головой словно тесто, и мои волосы – заодно.

Бросив обиженный взгляд, я шарахнулась от нее.

– Спасибо, с подушкой все хорошо.

Она приподняла бровь, прежде чем отвести в сторону злорадный взгляд, чтобы заняться едой на подносе у изголовья.

– Я не голодна, – сказала я.

Она проигнорировала меня и устроила представление, добавляя сахар в чай. Как будто бы я когда-нибудь вновь захочу чая.

Я оставалась в постели два дня, и с каждой секундой это не нравилось мне все больше и больше. Единственное, что удерживало меня тут, – осознание того, что кто-то в этом доме ненавидел меня так сильно, что отравил. А потом внутренний голос принимался скандировать, что я ужасный человек, виновата в том, что случилось с Адриком и заслужила все это.

В голове у меня творился кошмар.

Вчера Кирилл счел меня полностью здоровой. Ронан, тем не менее, не показывался с тех пор, как отнес в комнату и раздел догола. Я не знала, чего ожидать. Конечно, не извинений за случившееся. Но простое: «Рад, что ты не умерла» – было бы милым. Он даже не прислал женоненавистнической записки с угрозами съесть меня.

Снова казалось, что он вовсе не думает обо мне, тогда как его образ то и дело вставал перед глазами, словно неваляшка… особенно после того, как, глядя мне в глаза, признался, что в восемь лет мать практически столкнула его в реку. Я молила о том, чтобы Ронан не начал рассказывать о сиротской жизни на улицах. Иначе можно уже готовиться к тому, чтобы безропотно передать свою душу.

Когда Юлия поднесла к моим губам полную ложку супа, я раздраженно отвернулась. Она взяла на себя эту лишнюю рутину ухода за больной, лишь бы позлить меня. Я не была парализованной. На самом деле, я скорее бы умерла от ее внимания.

Ложка слегка накренилась – может быть, Юлия и старая дева, но руки у нее никогда не тряслись, – и капля горячего супа пролилась мне на футболку.

– Серьезно? – проворчала я. Меня тут же прервали, сунув ложку в рот.

Я, сморщившись, выплюнула ее. Она небрежно убрала ложку, чтобы наполнить ее снова. Я откинула одеяло и выскочила из кровати, хмуро взглянув на Юлию.

– Ты должна есть, девушка.

– Я же сказала, что не голодна. И больше не останусь в этой ужасно удобной постели. Покажи дорогу к подземелью. До конца своего заточения я буду жить там. – Я была словно принцесса на горошине. Вот только горошиной было извращенное уныние, а меня едва не убил, а потом быстро забыл мужчина, трахавший меня пальцами на скрытую камеру и пославший видео с этим моему отцу. Поколение нулевых не заметит романтики, если только она не собьет их как автобус.

– Ты ведешь себя так, будто кто-то заставлял тебя дуться целых два дня.

Я не дуюсь.

– Ты бы стала бродить по дому, где живет кто-то, кто хочет тебя убить?

– Я много чего умею, но Бог создал меня не для того, чтобы я была сиделкой.

– Да неужели.

Она прищурилась.

– Не хочу нянчиться с тобой, пока ты дуешься, так что скажу тебе: люди, которые пытались тебя убить, мертвы.

Я сглотнула.

– Мертвы?

– Мертвы. – Подняв тарелку с супом, она добавила: – Пришлось смывать их мозги с дороги. – Затем она, словно леди, аккуратно съела свою ложку супа.

Холодея, я смогла выдавить:

– Мило.

Она пожала плечами.

– Такая работа.

Я потерла руку, чтобы унять бегущие по коже мурашки и тревожное ощущение: легкость, безумное удовлетворение от того, что Ронан убил этих людей.

Как и все остальное тут, чувство казалось извращенным. Я бы попробовала бороться с ним, заставила его измениться, но у меня не было на это сил. А часть меня, та, которую я спеленала в желание признания, больше не хотела быть нормальной.

Прикоснувшись к камню в форме сердца в ухе, (второй находился во власти Дьявола), я наконец поняла слова Джианны. В этом мире ничто не было черно-белым. И, так или иначе, мне нравился желтый.

Не обращая внимания на Юлию, давившую какое-то бедное существо, бегавшее по полу, я рассеянно вошла в оставшуюся без двери ванную. Приняла душ и не почувствовала ничего, кроме любопытства. Глухого любопытства, расцветавшего вместе с воспоминаниями о радужной рвоте, непонятных русских словах и людях, лежащих на снегу мертвыми.

* * *

С наступлением темноты дом приобретал определенное очарование: призрачный скрип двери ночью, внезапное дуновение ветра, гасящее пламя свечи, ощущение, будто за тобой наблюдают сквозь щели в стенах. Я сильно преувеличивала – по крайней мере в двух первых пунктах, – хотя знание, что Дьявол может таиться за любым углом, усиливало малейший звук и не успокаивало, когда я очутилась в его спальне.

Это, несомненно, была его спальня. Его запах витал повсюду, а простыни были черными. Я не должна была находиться тут, но его тайны выманили меня из коридора после того, как я целый час бродила по дому.

Несмотря на то что это была худшая идея из всех, что приходили мне в голову, такая же скверная, как визит в Москву, я хотела покопаться в темных закоулках разума Ронана. Да и найти что-нибудь, что помогло бы мне сбежать, не помешало. Телефон, интернет, спиритическую доску – все что угодно, чтобы связаться с внешним миром.

Открывая ящики прикроватного столика, я, проверяя их содержимое, схватила и тут же выронила пачку презервативов, словно горячую картошку. Я была удивлена тем, что Ронан предохраняется, ожидая, что он скорее захочет выпустить своих демонов в мир всякий раз, как затащит женщину в постель… Однако это больше подходило тому, кем я его считала, а не тому, кого я узнала за завтраками.

Помимо встревоживших меня средств защиты, я нашла лишь пару сигар, аккуратные русские каракули на каких-то обрывках бумаг, которые, к своему раздражению, не смогла прочесть, и прочий бесполезный хлам.

Стащив одну из его бритв в королевских размеров ванной, я открыла дверь его гардероба и вошла внутрь. Все было тщательно организовано: дорогие ботинки, ряды роскошных черных костюмов и полки со сверкающими запонками и часами.

В углу стоял сейф. Я подергала за ручку. Для доступа требовался цифровой код, так что я набрала три шестерки. Моргнул красный огонек, а металлическая коробка издала злобное «бип».

– Что ты делаешь, котенок?

Я отпрянула, вздрогнув. Медленно повернулась и увидела Ронана, прислонившегося к дверному косяку. При виде него мое сердце неловко затрепетало, а любопытство снова разгорелось.

Пальцы сжались на бритве.

– Ищу лестницу в ад.

Он тихо усмехнулся.

– Тут ты ее не найдешь. Она в подвале.

Что-то похожее на веселье зародилось внутри, но я подавила это чувство. Может, я и позволила развиться своим извращенным чувствам, но смеяться в гардеробной с собственным похитителем – это было уже безумием.

Взгляд Ронана скользнул по бритве в моей руке, прежде чем он вошел в гардероб, и хотя тот был размером с детскую спальню, теперь стал тесным, словно картонная коробка.

Я сделала шаг назад и настороженно смотрела, как он снимает пиджак. У меня сжало горло, когда он вынул и положил на полку пистолет. Пистолет просто лежал там, в нескольких сантиметрах от него.

Если бы у меня был шанс дотянуться до него, стала бы я делать это? А если бы не сделала, то стала бы жертвой собственного порабощения? Причиной смерти своего отца?

Находясь на взводе, очарованная смертоносным куском металла, я едва не подпрыгнула, когда он заговорил насмешливым тоном.

– Ты же не думаешь о том, чтобы застрелить меня?

Скользнув взглядом по его лицу, я ухватилась за первый ответ, пришедший на ум.

– Зависит от обстоятельств. Ты умрешь от выстрела, или надо воткнуть кол тебе в сердце? Не хотелось бы даром терять время.

– От пули я еще не умер, но всегда бывает первый раз.

Я не удивилась тому, что Ронан не боится смерти. Даже после смерти, вероятно, он будет восседать на троне, сделанном из черепов, господствуя над прочими грешниками. Хотя мысль о том, что этот человек, такой живой и мужественный, перестанет существовать, казалось невозможной и… странной.

– Ты заплачешь обо мне, котенок? – Его темный взгляд поглощал меня, пока он расстегивал манжеты, и почему-то воспоминание о том, как он большим пальцем вытирал мои слезы, стало настолько осязаемым, что я снова почувствовала на щеке эту ласку, будто он вновь прикоснулся ко мне.

Стены смыкались с каждой секундой тишины все плотнее и плотнее, пока я не решилась сбежать от его присутствия. Лишь когда я попыталась проскользнуть мимо, он схватил меня за запястье.

– Я не сказал, что ты можешь идти, – Тихо прошептал он мне в шею, и внутри вспыхнул уголек.

Я дернулась из его хватки, и, конечно же, он притянул меня ближе. Мои босые ноги коснулись его ботинок, я прижалась к его твердой груди. Жар охватил мое тело, завибрировав там, где оно соприкасалось с его, и я отвернулась, всеми силами стараясь не встречаться с ним взглядом. Он, вероятно, чувствовал мое учащенное сердцебиение: мелодия борьбы морали и искушения.

– Меня только что отравили, – с трудом выдавила я. – Может, тебе лучше повластвовать надо мной позже?

Я почувствовала его улыбку.

– Юлия сказала, ты совершала языческие ритуалы в своей комнате.

Это была йога, но он и так это знал.

– Она лжет, – сумела сказать я, хотя, когда пришло осознание того, что он следит за мной, моя беспечность уничтожила последнее сопротивление.

Мое тело расслабилось в его руках, и он воспользовался этим, чтобы отодвинуть меня назад, пока я не уперлась бедрами в его комод. Я оказалась в ловушке между двумя неподвижными объектами, один из которых обдавал меня настолько сильным жаром, что мысли замедлились. Теперь я была просто девушкой с бритвой в руке, а он просто мужчиной, к которому у меня когда-то были чувства.

Чтобы устоять на ногах, я ухватилась за край комода. Он отпустил мою талию, и мое дыхание прервалось, когда его пальцы скользнули вниз по внешней стороне бедер, пока не достигли подола платья. Движение было медленным, настолько напряженным, что я не была уверена, смогу ли заговорить и услышат ли меня вообще в этом наэлектризованном воздухе. Простое ожидание его прикосновений зажгло все нервные окончания.

Грубая ладонь скользнула под платье, по изгибу бедра к заднице. Когда он понял, что я в стрингах, издал низкий горловой звук и сжал обнаженную ягодицу. Мое дыхание стало тяжелым, а удовольствие волной прокатилось меж моих ног и дальше. Его рука переместилась на мою талию. От этого платье натянулось еще выше на бедра, оставив лишь тонкую преграду внизу между мной и жаром его эрекции.

В жалкой попытке сохранить дистанцию я держала голову под углом к нему, но желание прижаться опустошало всю внутреннюю сдержанность. Здравый смысл подсказывал, что если я поддамся, то со всей силой цунами, и ничто не удержит меня на плаву.

Его губы скользнули по моей шее, оставляя огненную линию на своем пути.

– Как долго мы будем играть в эти игры?

Слова были поглощены волной статики и напряжения настолько плотной, что одно неверное движение могло бы поджечь все в этой комнате.

Я не могла думать. Я едва могла дышать. Жажда освобождения тянула мое тело, притягивала извращенной логикой, убеждавшей, что утонуть – лучший способ освободиться.

Когда он прикусил мою шею, ожидая ответа, влажный жар его губ послал волну наслаждения вдоль моего позвоночника. Я крепче вцепилась в комод и подавила стон, поднимавшийся из горла.

В моем сознании вспыхнул образ Ронана, стоящего на краю темного пруда, наблюдающего, как я ухожу на дно и как светятся, развеваясь, мои локоны. Это зрелище пробудило последнюю попытку сопротивляться.

Я повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом.

– До тех пор, пока ты планируешь убить моего папу.

Он так долго смотрел мне в глаза, что где-то внутри родилась уверенность: во мне есть что-то, чего ему хочется достаточно сильно, чтобы забыть о мести. Но затем он отступил, его плечи напряглись.

Я выдохнула, по венам разлилась неприятная дрожь.

– Убирайся. – Он отвернулся от меня и продолжил расстегивать манжеты, как будто я была досадным отвлечением.

– Но знай, котенок. – Прищуренный взгляд встретился с моим. – Если я снова увижу в своей комнате, расценю это как приглашение.

Я выдержала его взгляд на мгновение. А затем вышла из комнаты, поклявшись никогда больше не возвращаться сюда.

Глава двадцать девятая

fasta (сущ.) – непоколебимый в преданности другу, обету или делу

Мила

На следующее утро наши «свидания» за завтраком продолжились. Однако атмосфера не могла бы быть более напряженной, даже если бы рядом с чайником лежала бомба замедленного действия. Я просто не знала, что тишина вот-вот взорвется так, что настоящая взрывчатка станет лучшей альтернативой.

Напряжение росло при воспоминаниях о прошлой ночи. Мысль о том, как тело Ронана прижималось к моему, пробуждало волну жара под кожей, такую горячую, что всю ночь я ворочалась в пустоте и смятении. Даже сейчас между ног не утихало беспокойное томление.

Я прижала пальцы ног к мраморному полу, зная, что мне должно быть стыдно за то, что я чувствую это… особенно после того, что Ронан, казалось, полностью забыл о прошлой ночи. Но я отказалась снова испытывать чувство вины.

Вместо молчаливой горничной еду подавала другая женщина, и она не выглядела послушной и незаметной. Она могла бы быть блондинкой-близнецом Кайли Дженнер. Я бы не удивилась, если бы ее ресницы были густо накрашены люксовой тушью.

Она медленно ставила тарелки на стол, звон каждой сопровождался взглядом в сторону Ронана. Он лишь листал что-то в телефоне и задумчиво проводил большим пальцем по шраму на нижней губе. Несколько пуговиц на платье горничной были расстегнуты, и всякий раз, когда она наклонялась, оголялся лиф. А наклонялась она часто. Мне хотелось сказать ей, чтобы проявила хоть немного самоуважения, но не уверена, что это нашло бы отклик у девушки, которая, если Ронан попросит, на первом же свидании наверняка займется с ним незащищенным сексом.

Я думала, он так занят размещением постов в своем профиле, что не видит ее болезненно-очевидного интереса – ровно до тех пор, пока он не поднял взгляд от телефона и не посмотрел на меня с коварным блеском в глазах.

Фу.

– Могу я предложить вам что-нибудь еще? – знойным голосом спросила горничная Ронана. Мне не нужно было знать русский, чтобы понять: она спрашивала, не может ли она «соблазнить» его чем-то еще.

Ненавижу блондинок.

Поскольку Ронан не сводил с меня взгляда, было совершенно ясно, что он насладился каждой секундой, прежде чем ответил:

– Нет.

Горничная проследила за его взглядом и, наконец, поняла, что в комнате есть кто-то еще, кроме Ронана. Она бросила на меня единственный уничижительный взгляд. Очевидно, мои растрепанные волосы и шорты с цветочной вышивкой не могли составить ей конкуренции. Я ощетинилась от его пристального внимания, но она уже выносила поднос из комнаты, бросив на Ронана тоскующий взгляд.

Обычно я с большим уважением относилась к «синим воротничкам», но эта…

Что за простушка.

– Что случилось с прошлой девушкой? – спросила я.

Ронан посмотрел на меня так, что стало ясно – это не мое дело. При мысли о том, что тихая прислуга могла иметь какое-то отношение к моему отравлению, желудок сжался. Ронан, убивающий кровожадных бандитов, – это одно, а кроткую служанку – совсем другое.

– Ты… ничего с ней не сделал?

Он прищурился.

– Нет.

Полагаю, это было все, что он хотел сказать этим утром. Он становился хуже Хаоса. Немецкая овчарка рычала на меня всякий раз, когда я разговаривала с ней, и чуралась меня, словно блохастую. Мне следовало бы оставить животное в покое, но что-то в жестокой внешности казалось таким одиноким, что это задело мои собственные струны одиночества. Я отказывалась отказываться от нее.

Несмотря на то что Альберт сказал: за кухней теперь пристально следят и моя еда больше не будет приправлена ядом, – я все еще не решалась что-либо есть и последние два дня питалась тем, что оставляла мне Юлия. Нерешительность была усилена тем, что Ронан не сказал ни слова, чтобы успокоить меня. Учитывая его постоянные требования, чтобы я ела, с момента когда мы познакомились, его молчание теперь заставило меня чувствовать, будто ему все равно. Может быть, я драматизировала, но встав на этот путь, уже не могла сойти с него.

Я разыграла целое представление, тщательно намазывая кусочек тоста веганским маслом, которое приготовила для меня Полина, хотя трудно было поверить, будто Ронан заметил, что на самом деле я пила только воду. Он никак это не комментировал.

Пока он потягивал чай, молчание заряжало меня тревожной энергией. Я хотела, чтобы он сказал что-нибудь, дабы рассеять напряжение в комнате: еще одно «нет», унизительное «зверушка» или даже грубость.

Я делала глоток воды, когда хлопнула входная дверь. До меня донесся знакомый мужской голос. Потребовалось несколько секунд, чтобы я узнала его, а когда узнала, хрустальный стакан выскользнул из пальцев, ударился о край стола, и затем отдаленное «динь, динь, динь» зазвенело с пола.

Сердце застряло в горле, я вскочила на ноги.

– Сядь.

Из-за шума в ушах я едва услышала приказ Ронана. Мой разум велел прислушаться, но тело отказывалось. Я могла лишь смотреть на вошедшего в столовую Ивана – на кровь на разорванной рубашке, на покрытое синяками лицо и на руки, связанные за спиной. Я так жаждала его увидеть, что слезы обожгли глаза, но реальность его присутствия вонзилась в живот ножом.

Альберт и Виктор стояли по обе стороны от Ивана, каждый удерживал его за руку. Все трое выглядели ужасно: разбитые губы, заплывшие глаза и окровавленная одежда. Альберт истекал кровью, пропитавшей белую рубашку.

Холодный взгляд Ивана нашел меня и сменился облегчением, прежде чем он скользнул взглядом по моему телу, ища раны. Но травмированы тут были только люди в дверном проеме. Мой пустой желудок скрутило при мысли о том, что Иван пытался спасти меня из рук Дьявола, когда я окуналась в жар, который оставляли после себя эти руки.

– Ты в порядке? – спросил меня Иван.

Ком в горле мешал говорить, и я кивнула.

– Мила, – зловеще сказал Ронан. – Сядь.

Это легкая угроза коснулась моей кожи, но я не могла заставить себя отвести взгляд от Ивана. Отвращение к себе и паника наполнили меня, но когда Иван бросил взгляд, велевший слушаться, я оглушено села. Это лишь усилило напряжение в воздухе. Каждая секунда была наэлектризована и растянута до предела.

– Почему ты здесь? – зарычал Ронан на Альберта.

По их резким словам и резкому языку тела я поняла, что Ивана не должно быть здесь, в одном доме со мной. А еще – что Ивана нашли, пока Ронан сидел рядом со мной, безразлично потягивая свой чай во время завтрака. Он не собирался об этом рассказывать.

Очевидно, у Ивана были иные соображения.

Я почти жаждала блаженного неведения. Если что-то случится с Иваном, если из-за моего эгоистичного прилета в Москву он погибнет… Мой желудок грозил выплеснуть то немногое, что было внутри.

Пристальный взгляд Ивана подтверждал: он не уверен в том, что мне не причинили вреда, и теперь искал душевные, а не физические раны.

«Я в порядке, – заверила я взглядом. – Но ты?»

При виде слез, бегущих по моим щекам, он приподнял губы в беспечной улыбке. Это едва ли облегчило тяжесть в моей груди. После напряженных секунд я поняла, что мужчины закончили разговор и теперь наблюдают за нашей безмолвной беседой.

– Убирайся отсюда, – нетерпеливо рявкнул Ронан. – Отведи пока его вниз.

«Вниз?» В этом доме что, действительно было подземелье? Мое сердце сжалось.

Иван стряхнул руки со своих плеч и направился по коридору. Холодная и неподвижная, словно глыба льда, я наблюдала за ним, пока он не скрылся за углом, а Альберт и Виктор последовали за ним.

– Откуда он знает, куда идти? – Я не поняла, что произнесла эти бесцветные слова вслух, пока Ронан не ответил.

– Он не знает.

Очевидно, это знал Ронан, но мое любопытство растворилось под тяжестью, давившей на грудь. Когда Ронан встал и небрежно сунул свой телефон в карман, все мое существо напряглось, думая, как бы отговорить его от того, что он запланировал для Ивана.

– Я буду умолять тебя, – выпалила я.

Он поднял взгляд, полный мрачного веселья, которое противоречило намеку на что-то холодное и пугающее, что просочилось туда.

– Не уверен, что очень искренне.

Мне хотелось кричать, что это не игра, но он уже вышел за дверь. Он собирался провести день как обычно и оставить меня умирать внутри.

Вскочив на ноги, я догнала его в коридоре и перегородила дорогу, чтобы все свое внимание он обратил на меня.

Он замер, сцепив зубы. И тут я поняла, что тикающая бомба не была неуловимым мистическим предупреждением. Это был он, такой же осязаемый, как его взгляд, поза, присутствие. Тьма внутри была близка к тому, чтобы обратить этот дом в камень и пепел, и она заберет меня с собой. Мне было все равно. Меня не заботило то, что придется унижаться. Гордость больше не имела значения – только не в тот момент, когда жизнь Ивана в опасности.

Я упала перед ним на колени, кровь во мне стала холоднее мрамора.

– Я искренне умоляю тебя, – сказала я, слеза побежала по моей щеке. – Если отпустишь Ивана, клянусь, ты получишь от меня все, что захочешь.

Я была там, где Ронан хотел меня видеть: никчемная простолюдинка у ног короля, – но в его взгляде не было ни капли удовольствия.

– Я уже могу взять от тебя все, что хочу.

– Есть то, чего ты не можешь получить.

Он удерживал мой взгляд, пока звук моего отчаяния наполнял коридор.

– Ты и в самом деле не из тех, кто говорит правду, не так ли, маленькая лгунишка?

Разочарование обрушилось на меня. Если я не смогла убедить его словами, может, смогу делом. Я потянулась к пряжке его ремня, попыталась расстегнуть ее, но поняла, что у меня дрожат руки.

Я понятия не имела, как заниматься оральным сексом, но мне нужно было сделать это самой, потому что я знала, Ронан не станет меня направлять. Он не верил, что я невинна в том, что касается секса. Желудок крутило так, что я боялась, если он ткнется мне в рот, меня вырвет. Я была уверена, что все испорчу. При мысли о том, что кроме отца я потеряю еще и Ивана, из горла вырвался тихий всхлип.

Ронан схватил за запястье, чтобы остановить меня.

– Как бы сильно это меня ни заводило, я откажусь.

Он не был возбужден. Он был зол – смертельно зол, учитывая ледяной бессердечный взгляд его глаз. Издав низкий яростный звук, он грубо оттащил меня с дороги и пошел дальше по коридору.

В тот момент я могла думать лишь о том, что не смогу жить со смертью Ивана на моей совести.

– Если ты убьешь Ивана, можешь убить и меня.

Ронан помедлил, но через несколько секунд ушел, оставив меня на полу такой же опустошенной, как и всегда.

Глава тридцатая

súton (сущ.) – конец

Мила

Дом был тихий, словно могила, пока я стояла под лестницей и смотрела на искусную деревянную отделку, скрывавшую от посторонних глаз дверь – ту, из которой только что вышли Альберт и Виктор, а затем уехали. Я ожидала, что вход будет заперт или потребует специального кода, как в любом приключенческом шпионском фильме, но он сразу открылся, продемонстрировав бетонную лестницу, ведущую в ад.

Руки нервно дрожали, когда я поколебалась на пороге в попытке услышать мучительные крики проклятых душ, но меня приветствовали лишь тишина и сквозняк. Здравомыслящий человек не пошел бы туда, но, похоже, я теряла представление о рациональности вместе с остальными обитателями дома.

Закрыв за собой дверь, я потерла покрывшуюся мурашками руку и направилась вниз по лестнице. Когда я добралась до самого низа, притворилась, будто это – самый обычный подвал с оштукатуренными каменными стенами и сыростью, сгустившейся в воздухе. Но внушить это себе было все сложнее с каждым пятном крови на полу, с каждой из зарешеченных камер, выстроившихся вдоль стен.

Я должна была бы относиться как к милости к тому, что камеры, кроме одной, были пусты, и что я крепко спала наверху, тогда как могла гнить внизу, но не было ничего успокаивающего в том, что Иван прислонился к железным прутьям и посмотрел на меня так, как смотрел всегда, когда не одобрял мое поведение.

– Ты не должна быть тут, – осудил он.

Было странно видеть, с каким равнодушием он существовал в этом подземелье – человек, которого я знала много лет, безумно придирчивый к американо, с аллергией на дешевый одеколон и уличное движение.

– Никто мне не запрещал, – ответила я, скрывая неуверенность в том, как Ронан отнесется к этому, если узнает. И переживала я не за себя, а за Ивана.

– Значит, я запрещаю. Возвращайся наверх.

Я проигнорировала его и по пути к его камере осторожно обошла кусок окровавленного полиэтилена на полу.

– Мила. – Это был разочарованный рык. – Здесь повсюду кровь. Я не хочу, чтобы ты потеряла сознание и ударилась головой о цементный пол.

Подойдя к нему, я слегка улыбнулась, вспомнив о том, как он клал мою голову к себе на колени после каждой моей закровившей царапины, с акцентом бормоча подбадривающие слова. Особенно запомнился случай, когда пирамида в выступлении чирлидеров рассыпалась, и Иван перепрыгнул через забор, чтобы добраться до меня, чем вызвал зависть у всей команды. Я всегда воспринимала его как нечто само собой разумеющееся. Я отказывалась сейчас так же относиться к его жизни.

Потянувшись сквозь решетку, я вытерла свежую кровь с его разбитой губы. Его рука метнулась и схватила мое запястье, внезапная волна недовольства поднялась в его взгляде.

– Что, черт возьми, он сделал с тобой?

Я моргнула.

– Ничего, правда.

– Ничего, правда?

– Ну… – Я сглотнула. – Я видела, как он отрезал человеку палец, застрелил кого-то за обеденным столом и, очевидно, убил еще нескольких на подъездной дорожке. Но со мной все было в порядке.

Несколько секунд, прежде чем отпустить мое запястье, Иван смотрел на меня как на помешанную.

– Ничего из этого не означает «в порядке». Ты должна быть дома, где тебе и место, а не… – он с отвращением обвел подземелье взглядом, – тут.

«Тут. Оставайся тут.

Тебе место тут».

Голос Ивана, из прошлого и настоящего, промелькнул у меня в голове; словно части головоломки встали на место и я, наконец, поняла, почему никогда не вписывалась в Причалы. Окрестности представляли собой блестящую клетку, маскирующуюся под рай, и Иван с самого начала был согласен с моим заключением.

– Дом – это Майами? – Из меня вырвалось едва сдерживаемое разочарование от жизни во лжи. – Место, где папа оставлял меня на несколько месяцев, чтобы убивать людей… мальчиков… в Москве?

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – с жаром возразил Иван.

– Может быть, и нет. Но я знаю, что тут у меня есть семья… семья, о которой отчаянно мечтала. Было ли мне суждено когда-нибудь узнать правду? Или вы с папой собирались лгать мне вечно?

Он попытался скрыть выражение лица, но не мог скрыть проблеск правды в глазах. Предполагалось, что я выйду замуж за Картера и буду жить жизнью типичной домохозяйки, хотя они оба знали, что это будет медленно убивать меня изнутри.

– Твой папа всего лишь пытался уберечь тебя.

Существует разница между тем, чтобы заботиться о ком-то, и тем, чтобы просто поддерживать его жизнь. Мой папа всегда справлялся с последним, и, хотя я знала, что он меня любит, первое никогда его не заботило. Тяжесть опустилась на грудь, это бремя потянуло за собой все обиды, пока не осталось лишь ощущение, будто мое сердце раскалывается надвое.

– Тебе не следовало приходить за мной, – прошептала я.

– Неужели ты думаешь, что я бы оставил тебя умирать тут?

Когда я была как никогда близка к смерти, меня спасли пальцы Дьявола в моем горле.

– Он меня не убьет. – Я вдруг поняла это. – Ему нужен папа, не я.

Он пристально смотрел на меня долгую секунду.

– Тогда он точно не торопится, не так ли? – Его голос повис в воздухе так осязаемо, что перекрыл кислород и замедлил биение моего сердца. Напряжение не развеялось даже после того, как он снова заговорил. – Ты действительно в порядке?

– Не хочу говорить о себе, – тихо сказала я. В тот момент моя психика была расшатана. Отчасти я все еще лежала, распластавшись на мраморном полу у ног Ронана.

– Но я хочу. И, думаю, ты в долгу передо мной.

Я вздрогнула, услышав намек в его голосе. Я втянула его в эту историю. Возможно, именно я подпишу ему приговор. Слезы обожгли глаза.

Он вздохнул.

– Я не это имел в виду. Я должен был предположить, что ты поедешь в Москву. Я не должен был отвлекаться на ту официантку.

У меня вырвался тихий смех, хотя по щеке бежала слеза. Он просунул руку сквозь решетку и вытер ее. Костяшки его пальцев были разбиты, под стать всему внешнему виду: разорванная рубашка, испачканная кровью и грязью. На нем даже не было обуви и носков. Это было настолько странное зрелище, что у меня вырвался непонятный звук, нечто среднее между смехом и рыданием. Он взглянул на причину моего веселья и усмехнулся.

– Не хотели, чтобы я повесился на шнурках. Ремень тоже забрали. Гребаные ублюдки.

Схватившись за решетку, он, прищурившись, скользнул вниз по моему телу, как будто пытался заглянуть в душу.

– Мне казалось, ты будешь… другой.

Он полагал, что найдет лишь призрак меня, а не девушку, одетую в ярко-желтое, без следов ран на теле.

– Признаю, целыми днями сидеть взаперти в его гостевой было отстойно, но в остальном ситуация для меня не самая худшая.

Он весь источал разочарование.

– Почему ты всегда относишься ко всему легкомысленно?

– Вовсе нет. Со мной не так уж плохо обращались.

Он едко усмехнулся и оттолкнулся от решетки, начав расхаживать по камере.

– Тебя унизили, накачали наркотиками, держали в плену, отравили и бог знает что еще. Не хотел бы я знать, что по-твоему «плохое обращение».

– Откуда ты знаешь?

Он мрачно посмотрел на меня.

– У меня свои источники. – Продолжая обходить камеру по периметру, он сказал: – Страх крови. Как он пропал, Мила? – Его гнев обжигал мою кожу словно горючее.

Я нервно прикусила губу.

– Прогулка по преступному миру, полагаю.

– С которой ты, похоже, прекрасно справляешься.

У меня было такое чувство, будто он обвиняет меня в чем-то.

– Не смотри на меня так, будто я рада всему этому просто потому, что избавилась от своей фобии. Я бы предпочла упасть в обморок во время грязевого забега в Майами, чем видеть тебя запертым тут, а папу – в смертельной опасности.

– Интересно, что ты не говоришь ничего о собственных обстоятельствах.

Я растерялась еще сильнее.

– Конечно же, я не хочу оставаться в плену.

– Ты выглядела так… словно тебе уютно, – это слово он произнес почти насмешливо, – со своим похитителем в столовой.

В горле у меня пересохло.

– Это был завтрак, Иван, а не уютная задушевная беседа.

Он неопределенно хмыкнул.

– Ты знаешь, что его не просто так называют Дьявол, не так ли?

– Я в курсе.

Этот разговор не мог быть более неприятным, даже если бы под кожей у меня ползали насекомые. Когда меня выбивали из колеи, я всегда не могла подобрать правильных слов.

– Он не любит сладкий чай.

Иван посмотрел раздраженно.

– Я не обманываюсь на его счет, но не притворяйся, будто ты – святой. Ты работаешь на моего папу. Если хочешь обсудить мой страх крови и то, как он появился, тебе стоит поговорить с ним.

– Твой папа никогда тебя не обижал.

– Это не значит, что он не обижал других.

Горький вздох сорвался с его губ.

– Ты что, занимаешь сторону Дьявола?

– Я не занимаю ничью сторону, вы все мне слегка противны. – Скупой юмор был призван поднять настроение, но Ивану это не показалось забавным. Не в силах вынести тяжелое напряжение, исходившее от него, я объявила: – Может быть, я смогу найти ключ от твоей камеры.

Стало любопытно, есть ли у Ронана собака-охранник с ключом в пасти, как в «Пиратах Карибского моря».

– Я бы спросил, прикасался ли он к тебе, но уже знаю ответ. Из всех мужчин в Москве ты должна была переспать именно с ним?

Его слова задели меня до глубины души. Смотрел ли он видео? От этой мысли меня затошнило, поэтому, пытаясь сдержать тошноту, я проигнорировала это заявление.

– Может, если найти рычаг, мы сможем открыть дверь? – Я огляделась в попытке найти что-нибудь полезное.

– Как ты могла не увидеть его насквозь, Мила? Мне казалось, ты умнее.

Девушку сколько угодно можно называть идиоткой. Я прекратила поиски, когда жар обжег шею.

– Знаешь что? Может, я не была бы такой глупой, если бы вы с папой не оберегали меня всю жизнь. – Сарказм взял верх. – Уверена, в колледже есть курс «Как не трахаться с бандитами». Если бы мне только позволили поступить…

– Это не шутка.

– А я не смеюсь. Может, я и совершила ошибку, но и вы с папой совершили ее, не рассказывая мне правду. Если бы кто-то не убил того мальчика, ничего этого не случилось бы.

– Ты будешь верить всему, что говорит тебе Дьявол?

– Моя единственная альтернатива – верить тем, кто лгал мне годами. Выбор кажется несколько скудным. Есть кто-нибудь третий, кого можно спросить?

– Не нужен никто третий. Ты должна быть на стороне своего папы. На моей стороне. – Он практически кипел.

Правда в том, что я хотела быть верной. Я хотела выбрать легкий путь: поверить, что мой папа – меньшее из двух зол. Но теперь, думая об отце, я видела лишь изувеченного мальчика и истекающую кровью женщину на полу нашей библиотеки. Когда я закрыла глаза и подумала о другой стороне медали… моя позиция была слишком противоречивой, чтобы ее понять.

Иван, должно быть, увидел неуверенность в моем взгляде, и это его разозлило. Он стиснул зубы. Шагнул ко мне, подняв глаза к потолку подвала. Когда его взгляд вернулся ко мне, внутри него мелькнуло что-то скрытное, почти коварное. Я впервые увидела в нем такую тьму, и от этого зрелища волосы на затылке встали дыбом.

– Будь со мной честной. Он причинил тебе вред?

Я не понимала, куда он ведет, но живот скрутило от предчувствия того, что правда мне не понравится.

Я с беспокойством покачала головой.

– И не сделает этого? – Он придвинулся ближе, настолько близко, насколько позволяла решетка.

Руки у меня стали липкими от пота, сердце учащенно забилось. Мне казалось, будто Ронан стоит у меня за спиной, что я зажата меж двумя мужчинами, сошедшимися на поле боя в полной решимости убить друг друга. Я не хотела попасть под перекрестный огонь, но поняла, что уже попала.

– Иван… Я…

– Отвечай на вопрос.

Нерешительность разрывала меня пополам. Чутье подсказывало, что Ронан не причинит мне физического вреда, но с ним меня может накрыть волной… Я не хотела заставлять Ивана беспокоиться обо мне, так что, хотя сама не вполне верила в это, прошептала:

– Нет.

Иван провел пальцем по моей щеке. Это прикосновение вызвало беспокойство внутри, но ласка не пробудила ни капли того тепла, которые вызывали покрытые татуировками пальцы. Почему это не согревало? Почему я не могла хотеть этого?

– Если мне суждено умереть, – сказал он с мрачной усмешкой, – я уж лучше уйду без сожалений.

У меня не было времени обдумать это заявление, прежде чем он схватил меня за шею и притянул мои губы к своим меж прутьями решетки. Шок на мгновение заставил меня сжать губы, но под его настойчивостью они смягчились и подчинились.

Его язык скользнул мне в рот, и я встретила его своим, моля о жаре, истоме, отчаянии, которые я должна была почувствовать… хотела почувствовать. Тепло разлилось внутри, убеждая меня поцеловать его крепче, провести руками по волосам и плечам. Он застонал и схватил меня за талию, притягивая к прохладным прутьям.

Пальцы Ивана источали тепло, когда провели вниз по телу к моей заднице, но прикосновение не воспламеняло. Объятия ощущались словно тлеющие угольки на ветру, неспособные вспыхнуть без искры.

Другой рукой он наклонил мою голову, чтобы углубить поцелуй, и я почувствовала знакомый привкус корицы. Они жевали жвачку с одним вкусом. У них была история. Вражда между ними была личной. Мне стало любопытно, насколько хорошо они знали друг друга, познакомились на улицах Москвы или в камере, похожей на эту?

Когда он отстранился, я дышала тихо и ровно, прикосновение его губ просто превратилось в воспоминание. Верность говорила мне, что мое место здесь, в объятиях мужчины, с которым я разделила столько всего, но моя душа молила о чем-то другом, об огне, который разгорался сам по себе: о Versace, танзаните и руках, от которых у меня перехватывало дыхание. Меня переполняли чувства, хотя внутри все рушилось.

Если я могла желать Дьявола, это значило, что и во мне была тьма.

Глава тридцать первая

oenomel (сущ.) – нечто, сочетающее в себе силу и сладость

Мила

Я должна была подвергать сомнению свой жизненный выбор, искать ключ от камеры Ивана или делать что-то хоть немного полезное. Вместо этого я сидела в гостиной с Библией на коленях и смотрела, как солнце опускается за горизонт. Книга была на русском, поэтому я не могла ее прочесть, но слова не имели значения. Это была помощь свыше, в которой я нуждалась… подобно распятию или чесночному ожерелью.

«Je hais Madame Richie. Tu hais Madame Richie. Nous haïssons Madame Richie. Я ненавижу Миссис Ричи. Ты ненавидишь Миссис Ричи. Мы ненавидим Миссис Ричи». С каждым днем я все больше ненавидела гадалку. Я возложила на нее всю вину за то, что она привела в движение нечто, что я не могла остановить. Может, я и была глупа, но она должна была признаться в том, что наложила на меня заклятие, заставлявшее меня наслаждаться удушьем и прикосновениями тьмы. Несмотря на отсутствие высшего образования, я знала, что никому в здравом уме не понравится существовать без кислорода.

Входная дверь тихо стукнула, но с тем же успехом ею можно было хлопнуть – резкий щелчок вызвал вибрацию в кончиках моих пальцев. Не могло быть яснее, кто только что вошел, даже если бы его встречал марширующий оркестр. Энергия, которую он нес в себе, могла бы поспорить с визгом в фильмах ужасов, когда сверкающий нож вонзается в жертву.

Должно быть, у Ронана был плохой день.

Желудок сжался, я взяла книгу, открыла ее на случайной странице и притворилась, будто увлеченно читаю. Я стояла спиной к дверному проему, но мне не нужно было видеть, чтобы знать, что он тихо вошел в комнату. Его присутствие словно окутало меня одеялом скользящих гадюк: черных, гладких, грозящих укусить.

Мне стало любопытно, не закончились ли в Москве девственницы, которых можно было похитить. Я не считалась, ведь меня уже похитили. И я была шлюхой в душе.

Если отбросить шутки, в тот момент я несколько переживала за собственную безопасность.

Я почувствовала, как Ронан подошел к дивану напротив и сел. Мне стоило большого труда не отводить взгляда от неразборчивых букв кириллицы, но я еще не готова была признать его присутствие. Не говоря об утреннем унижении, которое вызвало румянец стыда, напряжение, которое он излучал, было примерно таким же комфортным, как прыжок в огонь.

Я поняла, что он, должно быть, знает о моей прогулке в его драгоценное подземелье, и он этому не рад. Вероятно, меня видела Юлия – у нее глаза на затылке.

Если Ронан не хотел, чтобы я спускалась туда, стоило повесить на дверь замок.

«Клик… клик». Звук нарушил тишину и пережал пульсирующую жилку на моем горле. Мой разум был в полном беспорядке, пытаясь расшифровать источник звука, но я заставила себя небрежно перевернуть страницу.

Ронан знал, что я не умею читать по-русски, но никак не прокомментировал предательски нелепую книгу в моих руках. В комнате царила тишина, если не считать непрекращающегося звука, действовавшего мне на нервы.

«Клик… клик».

Мне казалось, что это хуже, чем китайская пытка водой. Я вдруг поняла, что он будет продолжать эту игру часами и что я умру в ожидании. Я сдалась, бросила на него пристальный взгляд и спросила:

– Тебе что-нибудь нужно?

Уперевшись локтями в колени, он пристально смотрел на зажигалку Zippo в своих руках, которую то открывал, то закрывал. Он казался таким холодным, что по мне пробежал холодок.

– Скажи, зачем ты здесь. – Его акцент резал, словно ножом, но что заставило меня крепче сжать Библию, так этот тот факт, что вопрос был задан дьявольским голосом – голосом бессмертного, правившего Москвой и, вероятно, убивавшего чирлидерш просто для забавы.

Вопрос был неоднозначным, но я поняла, о чем он спрашивает. Как всегда, мой дух жаждал сразиться с ним, хотя внутренний голос предостерегал от этого. Я больше не была единственной, кого он мог раздавить своим дорогим ботинком.

– Я – залог.

«Клик».

– Чей залог?

«Клик».

Я сглотнула.

– Твой.

– Чей еще?

Наша борьба ужесточалась. С тем же успехом я могла бы вновь упасть перед ним на колени, чтобы он снова меня отверг. «Je ne suis pas fière. Tu n’es pas fière. Nous ne sommes pas fières. Я не горда. Ты не горд. Мы не горды».

Прерывисто вздохнув, я выдавила:

– Только твой.

– Только мой. – Слова прозвучали ледяным тоном, его взгляд наконец поднялся ко мне, темный, порочный. – Твои страдания, твое внимание, твое тело – все мое. – Едкие слова оседали на коже, замедляя каждый вдох. – Мне начинает казаться, что нужно доказать это тебе.

Мое сердце упало, когда я поняла, о чем речь. Поцелуй. Вернулось воспоминание о том, как Иван посмотрел на что-то у меня за спиной, прежде чем сделать свой ход.

Ронан и его скрытые камеры.

Я была всего лишь шахматной фигурой, пешкой в их игре. Мои чувства не имели значения. Никогда не имели. Жар прокатился по спине, когда зашевелилось негодование, стирая остатки страха.

Я швырнула книгу рядом на диван и встала.

– Прямо сейчас мне не интересно, может быть, завтра.

Его рык прозвучал в моих ушах, прежде чем он вскочил на ноги и перевернул журнальный столик. Антикварная вещь ударилась о стену и треснула вместе с моим самообладанием. Изящные украшения разлетелись в стороны, разбились об пол и покатились по мрамору.

И он заявлял, что у меня вспыльчивый характер.

Сердце застряло у меня в горле, но я, стоя на своем, выдержала его взгляд. Он воспользовался теперь свободным пространством между нами, чтобы шагнуть ко мне, в его глазах бушевала едва сдерживаемая ярость.

Что-то заставило его остановиться. Он выдохнул и провел рукой по груди так изысканно, будто был совершенно спокоен, прежде чем процедить сквозь зубы:

– Ступай в свою комнату, пока я не сделал ничего, о чем потом пожалею.

Секунду назад именно туда я и планировала пойти, хотя, поскольку он требовал этого, моя комната теперь стала последним местом, где я хотела бы быть. Он, вероятно, велит Юлии запереть дверь, и если мне придется провести еще хоть одну минуту одиночества, я взорвусь желтым конфетти.

Он давал мне выход, которым я должна была воспользоваться, но ноги отказывались двигаться, хотя разум велел убираться отсюда. Столько противоречивых чувств переплелось внутри, выведя мою систему из равновесия. Иван использовал меня, чтобы одержать верх над своим врагом. Ронан предал, похитил, отверг и озадачил меня. Я уставилась на него, впившись ногтями в ладони, пока хаос внутри молил об освобождении.

Его взгляд посуровел, и он велел мрачно:

– Иди.

Меня предупредили, так что, по сути, у меня не было оправданий тому, что сорвалось с моих губ. Поразмыслив, я решила, что во всем виновата мадам Ричи.

– Укуси меня.

Он смотрел на меня секунду, которая показалась вечностью, а затем с его губ сорвался жестокий, недоверчивый смешок, продемонстрировавший острые резцы. Стирая рукой невеселый смех, он ответил сквозь стиснутые зубы:

– Не говори, что ты этого не просила, котенок.

Одним движением он схватил мой затылок и притянул мои губы к своим. От грубости у меня перехватило дыхание, вырвалось болезненное шипение, когда он с силой прикусил мою нижнюю губу. Но когда он успокоил жжение мягким прикосновением языка, вспыхнуло пламя, разлив жидкий огонь у меня между ног.

Если бы поцелуй был шахматной партией, я была бы новичком-ботаником. А он – мошенником, сбросившим с доски все фигуры и трахнувшим меня на ней.

В этот момент моему разуму стал ненавистен человек передо мной. Я пыталась отпихнуть его, отвернуться от него, но железная хватка на затылке не позволяла этого сделать. Мое тело заняло другую позицию. Оно вдыхало его жар, умоляя о большем: большей силе, большей интенсивности, большей близости – о столь большем. Горячее прикосновение его губ и вкус корицы вызвали отчаянный гул в моей крови, притянули меня так близко к краю, что холодный пот боролся с внутренним жаром. Он скользнул своим языком по моему, вызвав тягучую истому внизу, рассеявшую все мысли в одну лихорадочную секунду.

Дыхание стало прерывистым, борьба замедлилась, мои руки замерли у него на груди. Месть пролилась в его поцелуе, мягком, но яростном и немного холодном – совсем как его взгляд, прежде чем он оставил меня на коленях этим утром. Тогда я была не нужна ему. Он хотел, чтобы сейчас я доказала его позицию: я была его страховкой, и только он мог трахать меня.

Как раз в тот момент, когда он решил, что сопротивление во мне угасло, я прикусила его нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови, и ударила коленом. Зарычав, он уклонился от удара в пах и оттолкнул меня от себя. Я удержалась на ногах, но без жара его тела сразу стало холодно.

– Где та страсть, которую ты дарила Ивану, котенок? – хрипло спросил он, большим пальцем вытирая кровь с губы. – Не поверю, что у тебя есть предубеждения против того, чтобы целовать двоих в один день.

Узел гнева расплелся в моей груди, вытолкнув оскорбление:

– Единственное мое предубеждение – целоваться с тобой.

Последовавшая секунда молчания душила меня, он не сводил с меня взгляда, желваки ходили от гнева.

– Полагаю, тогда мы оба нарциссы.

Зная его извращенное понятие об «удаче», я сглотнула и посмотрела с опаской.

– Что это значит?

Греховный блеск украл жар из его взгляда, слова прозвучали холодно и апатично.

– Никогда не мешал поцелуи с трахом.

Шипение его ремня Montblanc, скользящего в петлях, обрушило все внутри меня свинцовым грузом.

Он не собирался заканчивать сегодняшний вечер холодным душем.

Сердце стучало, словно копыта скаковой лошади по грязи, я стала пятиться, пока не запнулась о диван. Металлическая пряжка со звоном упала на пол, заставив меня выпрямиться. Я приказала себе оставаться сильной и любой ценой хранить достоинство, но когда он сделал шаг ко мне, я выпалила:

– Я девственница.

Он даже не задумался, прежде чем мрачно рассмеяться.

– Ты, мать твою, такая лгунья.

Не стоило так часто кричать «волки». Из-за этого я теперь облажаюсь – буквально.

– Своего ты точно бы разглядел. – Мой голос дрожал. С каждым его шагом я отступала в противоположном направлении, пока не встала за диваном, единственной преградой между нами.

– М-м-м… Мы еще не знаем друг друга настолько хорошо, но узнаем. – Отколотый кусочек фарфора скрипнул под его ботинком.

– Ты ведешь себя так, будто это должно мне запомниться, – парировала я, вынужденная отойти от дивана, когда он двинулся в обход.

– Уверен, это будет отличаться от твоих опытов с избалованными мальчиками в колледже.

Разочарование разлилось под кожей. Это была именно та мысль, которая привела меня в руки Дьявола, заставив кружить вокруг дивана, только бы оказаться от него подальше.

– Иван – не мальчик из колледжа.

И вновь я увидела мадам Ричи, швыряющую Ивана под автобус.

Он опасно прищурился, вцепившись руками в спинку дивана.

– Может и нет, но он слабак.

– Ты его даже не знаешь, – обвинила я.

Взгляд, брошенный им, лишь подтвердил мое подозрение в том, что они знали друг друга, но мысль исчезла, когда в его взгляде отразилась ярость, а голос стал резким.

– Упомяни его снова и будешь спать снаружи, с собаками.

Неуверенность сдавила мне горло. Я ответила на один из его длинных шагов, быстро сделав несколько, чтобы не подпустить его.

– Прекрати меня уговаривать, – сказала я, задыхаясь. – Кажется, мое сердце больше не выдержит романтики.

Он посмотрел так, словно хотел рассмеяться, – человек, преследовавший меня, словно психопат, – но тьма в нем поглотила веселье.

– На этот раз твой язык тебя не спасет.

Я не поняла, о чем он, но в тот момент это меня не заботило. Когда я шагнула в сторону, он повторил движение. Каждая моя клетка излучала нервозность, вылившуюся в заплетающиеся слова.

– Надеюсь, обычно ты трахаешься иначе. Это утомительно.

Его бровь насмешливо приподнялась.

– Со мной такое впервые, но, к счастью, я открыт новому.

Было так мило обнаружить, что ситуация его забавляет, тогда как мое сердце едва не замирало.

– Уверена, в Москве есть много симпатичных женщин, которые примут тебя за достойную оплату.

Он наблюдал за мной, следя за каждым моим медленным шагом.

– Если бы я хотел другую, достаточно было бы одного смайла в виде персика, чтобы женщина уже была здесь, умоляя меня трахнуть ее в задницу.

Грязный образ заиграл у меня перед глазами, вызвав невинный румянец на щеках и стеснение в груди. Чувства настолько противоречили друг другу, что, когда он обошел диван, я пошатнулась, прежде чем вновь твердо встать на ноги.

– Я и правда не могу понять, кто может спать с тобой после того, как ты откроешь свой рот.

– Узнаешь через минуту.

От тяжести его взгляда в горле пересохло.

От хождения кругами у меня слегка кружилась голова – особенно учитывая то, как мало я ела в последнее время, – но это не заставило мой разум бежать по бесконечному кругу. Я думала о персиках и Наде. Мне стало интересно, бывал ли Ронан в последнее время в опере. Написала ли певица еще одну записку и принял ли он ее непристойное предложение. Эта мысль сжала легкие, волной превратив неуверенность и уныние в гнев. Ронан каждую ночь мог заниматься сексом втроем, а я даже другого мужчину не могла поцеловать без того, чтобы не попасть в худший кошмар девственницы.

– Прибереги свою выносливость для следующей несчастной, которая зацепится за тебя взглядом, – холодно сказала я. – Поверь, не стоит тратить ее на меня.

Его взгляд приказал, чтобы я сдержала все, что крутилось у меня на языке, но, надо признать, я не очень хороша в исполнении приказов.

– В Майами столько мужчин. Я скоро забуду тебя, как и всех остальных.

Слова не успели повиснуть в воздухе. Один удар ногой по дивану отправил мебель в полет; диван врезался в стену, оставив меня совершенно незащищенной. Удерживая темный взгляд Ронана, я чувствовала, как поднимается по ногам стальной холод и шумит в ушах кровь.

Я рванула к двери, но не успела. Ронан легко мог схватить меня за волосы и швырнуть на пол, как это сделал охранник, но он схватил меня за платье. Это возмутило меня сильнее, чем если бы он причинил мне боль. Мне вдруг отчаянно захотелось боли, чтобы агония напомнила, как мало я для него значу, до того, как он украдет мою невинность и, как следствие, мою душу.

Когда он потащил меня назад, я вцепилась в тумбочку, переворачивая все в поисках оружия – или по крайней мере ища способ подтолкнуть его к тому, чтобы он вспомнил, что я – всего лишь пешка. Липкие пальцы схватили что-то, и, прежде чем я успела подумать, я развернулась и разбила вазу о его голову. Стекло посыпалось на пол, в комнате воцарилась мертвая тишина.

В фильмах мужчины от такого теряют сознание. Ронан не потерял.

Моя грудь вздымалась, ноги приросли к полу, когда он закрыл глаза и резко вздохнул. Когда он открыл их, я ждала возмездия. Я не ожидала, что он молча обнимет меня за талию, поднимет над разбитым стеклом и бросит на диван.

Когда его тело накрыло мое, то же сделало и чувство вины, придавив и добавив тяжести к его телу. Его ноги раздвинули мои бедра, руки держали запястья над головой.

Сожаление сдавило горло, я выдохнула:

– Я не стану извиняться.

Он прижался лицом к моей шее, издав мрачный удовлетворенный рык.

– Значит, ты все же чему-то учишься.

Адреналин схлынул, оставив меня чувствительной, незащищенной, пристыженной. Я не хотела быть тем, кто причиняет боль потому лишь, что мне причиняют боль. И сильнее всего что-то внутри меня сопротивлялось мысли о том, чтобы причинить боль ему, пусть даже он заслуживал этого как никто другой.

Может, эти татуированные пальцы и держали меня в плену, но они также спасли меня и отомстили за меня.

Чувство вины росло в груди, словно воздушный шар, и внезапно перед глазами остался лишь маленький мальчик в машине, руками собственной матери обреченный уйти на дно Москвы-реки. Мне стало интересно, не из-за этого ли появился у Ронана шрам на губе. От факта, что я могла добавить ему новых шрамов, тошнило. Напряжение подталкивало извинения к горлу, но когда я открыла рот, он скользнул своими губами по моим, резко сказав:

– Нет.

Несколько секунд мы лишь вдыхали выдохи друг друга. Тяжесть сдавила мою грудь, увлекая в темные воды рядом с ним, где я тонула, а он плыл. Единственное, что я хотела знать: схватит ли он меня за руку или даст утонуть?

Я не была уверена, что мне уже не все равно.

Я поцеловала порез, который оставила на его нижней губе. От этого пространство наполнилось моим безмолвным извинением, вызвав в его горле звук неудовольствия, но нарастающее внутри чувство заставило меня продолжить. Я потянулась губами поцеловать уголок его рта, затем тонкий шрам, по которому мягко провела языком. Грубо рыкнув, он схватил меня за подбородок и повернул голову так, чтобы я смотрела ему в глаза.

– Мне казалось, у тебя предубеждение против поцелуев со мной.

Библия впивалась мне в позвоночник. Уверена, никогда еще не было более ясного знака «сопротивляйся греху», чем Писание, буквально прожигающее спину, но эта мысль не помешала мне взглянуть Дьяволу прямо в глаза и произнести два слова, отправившие меня прямо в ворота ада.

– Я солгала.

Два удара сердца, его взгляд был словно темная грозовая ночь, насыщавшая воздух электричеством.

– Это плохая привычка.

– М-м-м, – это было все, что я могла ответить, все мое тело дрожало.

Я выдохнула, когда он провел большим пальцем по моей щеке, и привычная злодейская улыбка коснулась его губ.

– Не беспокойся, котенок. Я вытрахаю из тебя всю ложь.

Это прозвучало как угроза, но времени обдумать слова не было. Он разорвал мой комбинезон.

Пуговицы отлетели и рассыпались по полу. Тонкие швы легко разошлись на бедрах, оставив лишь узкие полоски. На мне не было бюстгальтера – обычное дело с тех пор, как я очутилась тут… и как только прохладный воздух коснулся моих обнаженных грудей, он сделал то же, обхватив мягкую плоть одной рукой, прежде чем сжать.

Кожа была такой чувствительной, что гудела. Шероховатость его ладони вызывала дрожь. Я горела повсюду, трение о костюм Armani раздувало неуверенный жар. Казалось, я ничего не могла сделать, только лежать с запястьями над головой.

Я вздохнула, пальцы сжались в кулаки, когда он втянул сосок в рот. Наслаждение сломало волю, заставив меня поднять бедра навстречу его эрекции. Скрипнув зубами, он отстранился, оставив мои соски напряженными и ноющими.

Когда он стянул с бедер стринги, я вдруг поняла, что больше не будет никакой прелюдии: руки на теле казались грубыми и эгоистичными. Хотя у этого человека была одна смертельная слабость: алчный туман в его глазах, подсказавший мне, что он перешел грань разумного. Это зрелище должно было меня напугать. Но я лишь хотела отдать ему все, что он хотел взять.

Прикрыв глаза, я наблюдала, как он приподнимает мои ноги, чтобы стянуть с меня стринги. Он отбросил ткань в сторону, затем подхватил меня и придвинул мои бедра к своему животу. Я вспыхнула от того, какой была беззащитной, но тепло его взгляда на моем лоне, как будто он не был уверен, с чего начать, вызвало внутри острое томление.

Я опустила ноги, коснувшись тыльной стороны его рук, и инстинктивно раздвинула ноги шире. Горячий взгляд встретился с моим, прежде чем он опустил бедро, провел двумя пальцами по клитору и толкнул их внутрь. Когда горячее давление усилилось, я выгнула спину, стон сорвался с губ. Я вцепилась в край диванной подушки над головой, не в силах делать ничего, кроме как толкаться бедрами навстречу, чтобы разжечь огонь.

Ронан уронил другую мою ногу, схватил лицо и заставил меня посмотреть на него.

– Это мое, – хрипло сказал он, вводя пальцы в меня.

Глаза у меня закатились, я видела звезды. Наслаждение бежало по венам, нарастая, пока не осталось только оно и больше ничего.

Тяжело дыша, я подняла голову, чтобы посмотреть на его руку меж моих ног, затем со стоном опустила ее обратно на диван, когда он коснулся моей точки G. Я была так близко к разрядке… так близко, что сделала бы все ради нее.

– Не останавливайся, – выдохнула я.

– Ты дашь мне трахнуть тебя?

Я не знала, что он сказал, и не была уверена, что поняла бы, даже если бы он говорил по-английски. Я могла лишь закрыть глаза и отдаваться движению, пока он не прижал губы к моему уху и не потребовал:

– Ответь.

Слова были тихими и хриплыми, но оставались приказом.

У меня не хватало дыхания сказать ему, что он говорит по-русски. Я знала лишь то, что если он продолжит трахать меня пальцами, то сможет получить все, что захочет: сердце, душу, анал… все что угодно. Так что я надеялась, что ему нужно «да» в ответ, и кивнула.

Он вдруг резко вытащил пальцы. Нарастающее напряжение спало, и меня волной накрыло разочарование.

– Нет. Пожалуйста, – взмолилась я, распахнув глаза. – Пожалуйста…

Он закрыл мне рот ладонью и толкнулся в меня одним жестким движением, вырвавшим вскрик боли. Словно огненное копье, обжигающее так сильно, что слезы наворачивались на глаза. В попытках за что-нибудь схватиться я вцепилась в его плечо, впилась в рукав его рубашки. Спина рефлекторно выгнулась в попытке вытолкнуть его, но он был слишком тяжелым.

Сердце Ронана колотилось мне в грудь, каждый сантиметр его тела был напряжен.

– Котенок… если я… – Он сцепил зубы и начал заново по-английски: – Если я выйду, будет ли у меня на члене кровь?

Я не знала, какого ответа он ожидал от меня, когда его ладонь все еще закрывала мне рот, так что покачала головой в надежде солгать. Это стало идеальным моментом, чтобы слеза скатилась по моей щеке на его ладонь.

Он смотрел на стекающую слезу словно на кислоту, затем убрал ладонь и положил обе руки на диван над моей головой.

– Твою мать, – прорычал он прежде чем закрыть глаза и выдохнуть. – Прошу, скажи, что ты очень тугая и плачешь, когда трахаешься, Мила.

Очевидно, я только что отдала свою девственность самому очаровательному мужчине Европы.

Ронан уже знал ответ, но, кажется, хватался за соломинку. Внутри у меня все сжалось от предчувствия, что он положит этому конец, если получит подтверждение тому, что я девственница. Несмотря на то что непривычная заполненность во мне жгла, если бы он вышел, мое сердце распалось бы на части. Не знаю, то ли боль, то ли что-то еще заставило скатиться по щеке еще одну слезу.

– Кажется, пылинка в глаз попала, – сказала я дрожащим голосом; в горле пересохло.

Он некоторое время смотрел на меня, прежде чем разочарованно простонать сквозь зубы. Я вздрогнула от укола боли, когда он откинулся назад, чтобы увидеть, как толстый член выходит из меня на пару сантиметров. Когда по моему бедру скатилась капля влаги, я поняла, что он, скорее всего, увидит доказательство моего вранья.

– Маленькая лгунишка… – прохрипел он, подтверждая, что у меня кровь.

Я заставила себя сглотнуть, когда он, все так же не сводя взгляда с низа живота, провел ладонью по своим губам. Я не знала, был ли он очарован видом крови или считал, что это зрелище испортит ему весь вечер.

Очевидно, он был готов рискнуть, потому что, тяжко вздохнув, схватил меня за бедра и снова вошел. Вдохнув, я медленно привыкала к заполненности внутри себя, прежде чем он снова немного вышел. Он наблюдал, как трахает меня, его взгляд затуманился. Пальцы угрожали оставить синяки, но с каждым медленным скольжением пульсация внутри меня нарастала и покалывала все сильнее. Я шевельнулась, толкнув его внутрь так глубоко, что он попал в приятную точку, и это вызвало стон.

– Твою мать. – Ронан отстранился от меня, словно я была охвачена огнем, издав злой измученный рык, как будто это я была тут злодеем, только что лишившим его невинности. Он оставил меня лежать голой, дрожащей, с холодом в венах и пустотой, заполнившей пространство между ног. Замешательство усилилось, когда я почувствовала, как он отошел в другой конец комнаты.

– Я не трахаю девственниц, котенок.

Это было ледяное, бескомпромиссное заявление.

Я вздрогнула, как будто он дал мне пощечину. Эти слова стали ударом: он только что взял то, что я не могла отдать никому другому, и выбросил это как нечто ненужное. Мое сердце сжалось, за всю свою жизнь я не чувствовала себя такой дешевкой. Горячий, тяжелый ком стоял в горле.

Дрожащими руками я, как смогла, застегнула разорванный комбинезон и села, чувствуя себя больной и наивной. Я не знала, зачем сделала это с собой. Почему мне было настолько не все равно, что слезы жгли глаза. Почему даже сейчас я не в силах был ненавидеть его. Если уж на то пошло, я презирала себя за то, что подала Ронану себя на блюдечке для того лишь, чтоб он отверг меня, словно дешевую водку.

«Je ne pleurerai pas. Tu ne pleureras pas. Nous ne pleurerons pas. Я не буду плакать. Ты не будешь плакать. Мы не будем плакать».

Гордость, словно язва, жгла желудок при мысли о том, что Ронан видел, как много он для меня значит. Так что, даже несмотря на прорвавшиеся слезы, я смогла выдавить невеселый, неуверенный ответ:

– В свой первый раз я хотела лепестков роз и зажженных свечей, но, на самом деле, что могло бы превзойти это?

Он стоял ко мне спиной, как будто не хотел даже смотреть на меня.

– Поверь, я оказал тебе услугу.

Чего я ожидала, отдав свою девственность мужчине, который похитил меня? Тот факт, что я вообще подумала об этом, свидетельствовал о том, что мне нужна была помощь.

Я поднялась на ноги, обиженный смешок застрял в горле.

– Да. Я чувствую твои добрые намерения. Они словно теплый луч солнца.

Он мрачно, горько вздохнул и повернулся ко мне, свирепо глядя.

– Ручаюсь, все твое тело почувствовало бы его словно настоящее, обжигающее, мать его, солнце, если бы я остался в тебе еще хоть на секунду.

Я выдержала его пристальный взгляд, слова захлестывали меня, но я не могла понять их, погруженная в унижение и ненависть к себе. Все, чего мне хотелось сейчас, это зализать свои раны подальше от Ронана. Жаль, что я не могла заесть свое горе коробкой мороженого, не рискнув заполучить ложку цианида. Это место – отстой.

Я сделала шаг к двери, но замерла, когда он заговорил.

– Ты не выйдешь из этой гребаной комнаты, – процедил он сквозь стиснутые зубы, глядя с полным отвращением.

Сегодняшний день грозил обернуться для меня ужасным стрессом.

– Сядь.

Растерянность охватила меня, но я знала, что если откажусь, он усадит силой. У меня не было сил бороться с ним прямо сейчас: попытка удержать сердце целым сама по себе уже была битвой – итак, я оцепенело села, глядя куда угодно, только не на него. Сказать, что в комнате царил беспорядок, было бы преуменьшением. У Юлии будет удар.

Я пялилась в стену, тогда как Ронан присел передо мной на корточки. Горло сжало, когда он вытер слезу с моей щеки. Я хотела отбросить его руку, но жар ласки ошеломил меня, потянув за струны сердца.

– Прекрати плакать, – тихо потребовал он.

– Нет.

Он уронил руку.

– Тогда плачь. Не прекращай, пока я тебе не велю.

Слезы внезапно обожгли, словно хлорка, и я попыталась сморгнуть их. Он сухо, недоверчиво хмыкнул, и я поняла, что была слишком расстроена, чтобы заметить, как он использует на мне метод «от обратного». Очевидно, он понял, что я буду делать противоположное тому, что он приказывает.

На секунду воцарилось молчание, прежде чем он заговорил.

– Я не могу трахать тебя так, котенок.

Я не хотела разговаривать с ним сейчас, но мне было слишком любопытно, чтобы не задать мучивший меня вопрос.

– Как?

– Как тебе нужно.

Я прикусила губу, внутри на эмоциональных качелях раскачивалась неуверенность. Я была слишком растеряна. Это все было слишком.

Наконец я встретилась с ним взглядом.

– Теперь я могу идти?

Он секунду смотрел на меня, желваки ходили под скулами.

– Нет.

Я разочарованно вздохнула.

– Чего еще тебе нужно от меня сегодня? Плевать, пошли ты мне хоть пять персиковых смайликов, свою анальную невинность я тебе не отдам.

– Твою мать, – он хрипло хохотнул, – прекрати разговоры о девственности.

– Почему? Чувство вины заедает?

– Нет, хочется стать первым, кто попробует твою задницу.

Игнорируя жар, поднимающийся по шее, я вскинула бровь.

– Зачем, если ты будешь пробовать ее всего две секунды?

Взгляд его стал жестче, затем я прерывисто вздохнула, когда он схватил меня за бедра и дернул мою задницу к краю дивана. Мне пришлось упереться руками, чтобы сохранить хоть немного достойную позу.

– Не раздвигай ног, котенок.

Я уставилась на него, не желая, чтобы трюк сработал на этот раз. Разорванный лиф разошелся, обнажив изгибы моей груди, соски затвердели на прохладном воздухе. Почему я всегда остаюсь обнаженной? Единственная обнаженная часть Ронана, которую я видела, – пара сантиметров его члена, и то, остальное было внутри меня.

– Насколько тебе больно? – грубо спросил он, его взгляд скользнул вверх по моему телу, чтобы встретиться с моим.

У меня перехватило дыхание, когда я поняла, что он действительно чувствует себя немного виноватым. Эта мысль странно утешила, разлив что-то теплое и тяжелое, что растопило напряжение внутри.

– Больно, – выдохнула я.

Он пробормотал что-то по-русски, отчего у меня вдоль позвоночника побежали мурашки.

Когда он развел мои ноги, они подчинились.

Он провел большим пальцем по верху плотных чулок, прорычав:

– Эти гребаные чулки, Мила.

Он потянул один вниз, прикусил кожу под ним, породив во мне горячую дрожь.

Откинулся, и жар его взгляда вызвал огонь внизу, оживив ощущения и заставив все внутри пульсировать. Во мне разливалось тепло, но чувство было оборвано холодной волной стеснения, когда я поняла его намерения.

– Погоди, – выпалила я, пытаясь вырваться из его хватки, но, как всегда, не смогла сдвинуться с места.

Он поднял на меня разгоряченный взгляд, прищуренный в немом вопросе.

– Там кровь. – Мое тело напряглось в его руках, готовое бежать от позора.

Невозмутимое выражение его лица убедило меня, что он не понял, о чем я.

Я терялась от того, что мне вообще приходится объяснять это.

– Это… отвратительно.

Прошла секунда, и мне показалось, что он готов рассмеяться, но веселье сдержалось напряженным взглядом.

– Как бы мне ни хотелось, ничто в тебе не кажется мне отвратительным.

Жар, приливший к лицу, был поглощен огнем, когда он склонился прямо туда, где было больно, проведя языком. Прикосновение немного обжигало, но влага языка смягчала боль и посылала волну удовольствия вплоть до кончиков пальцев.

Прерывисто дыша, я поудобнее устроилась на диване, шире раздвинув ноги, когда он сделал еще один круг языком, которым затем скользнул внутрь меня. Голова моя откинулась назад, с губ сорвался стон.

– Твою мать, котенок. Даже твоя киска на вкус как клубника.

Я поняла суть фразы, уловив «киску» и «клубнику». Грязный русский отодвинул на второй план все имевшиеся преграды. Опершись одной рукой на диван, другую я запустила в его волосы. Провела ногтями по коже и почувствовала, как по его спине пробежала дрожь.

Он игнорировал клитор, который пульсировал в предвкушении от каждого прикосновения языка. Каждый раз, как он приближался туда, куда мне хотелось, я двигалась ему навстречу бедрами, но он снова возвращался губами к моему лону, которое успокаивал с безраздельным вниманием.

Огонь разгорался под кожей, волнами расходясь к каждой клетке тела. Дыхание ускорилось, зачастив, напряжение внизу усиливалось, нарастало. Кончик его языка скользнул вверх так близко, что я задрожала, умирая от желания.

– Пожалуйста, – умоляла я, крепче вцепляясь в его волосы.

– Нет.

Ронан знал, что это приведет меня к разрядке. Я хотела упрекнуть его в эгоизме, но у меня не было слов… и я не хотела, чтобы это прекращалось.

Скользнув грубой ладонью по моему животу, он сжал грудь. Когда желание внутри усилилось, я разочарованно выдохнула, отчаянно желая почувствовать заполненность.

– Еще.

Каким-то образом он понял, что мне нужно, и скользнул двумя пальцами внутрь, тут же надавив на точку, которая заставила мои глаза закатиться. Жар его взгляда согревал мне лицо, в груди его клокотал рык.

– Эта киска создана для траха.

Усиливающееся напряжение, звук его голоса – это все было слишком. Последним, отправившим меня за грань, стало то, что он скользнул языком по клитору и начал посасывать. Жар вспыхнул, распространяясь по позвоночнику словно пламя, зашипел в крови, прежде чем стихнуть томным гудением. Мое лоно пульсировало вокруг его пальцев. Клитор стал таким чувствительным, что я слабо попыталась оттолкнуть его голову, но он не спешил останавливаться.

Я вся дрожала, безмятежность овладевала мной, погружая в густую тьму. Я не знала, сколько прошло времени, прежде чем он поднял меня и отнес в мою комнату, но точно знала, что заснула еще до того, как голова коснулась подушки.

Глава тридцать вторая

xanthophobia (сущ.) – боязнь желтого

Ронан

Тьма проникала в комнату. Хотя золотистый отблеск окружал Милу словно ореол. Странное свечение могло быть шуткой освещения, но ночь была безлунной, а значит, не было никакого гребаного света. С чувством раздражения я понял, что мне стоит проверить зрение.

Я прищурился, скользнув взглядом вниз по ее телу: от щеки, покоящейся на покрывале длинных светлых волос, к неглубокому дыханию, вырывающемуся из распахнутых губ, к вздымающейся и опускающейся груди и серебру обнаженной кожи. Влажная мечта художника. Девушка выглядела слишком безупречно, чтобы быть настоящей.

Мне хотелось дать ей пощечину.

Эта мысль была единственным, что объяснило бы легкую дрожь у меня в руках. Я сунул их в карманы, не понимая странной реакции, ведь мое горло сжимало от отвращения при мысли о том, чтобы исполнить задуманное. Хотя немного здравого смысла пошло бы Миле на пользу. Может быть, тогда она не станет извиняться перед мужчинами, которые похищают и унижают ее. Или засыпать в их объятиях после того, как они грубо лишили ее девственности.

Я не должен был принимать ее так близко к сердцу, даже веря в то, что она не девственница. Особенно мне не стоило продолжать трахать ее после того, как я узнал правду, но я не в силах был остановиться. Моя совесть устроила вечеринку: с чаем, печеньками и жалко сдувшимися воздушными шариками. Это было чертовски неудобно. Особенно потому, что я все еще чувствовал ее вкус на губах, чувствовал ее пальцы в волосах и слышал ее прерывистые стоны. Все это проникло под кожу, поселив нечто тяжелое в груди. Это было похоже на… рак.

Когда она вздрогнула во сне, я автоматически шагнул, чтобы укрыть ее, но остановился в растерянности.

– Господи Иисусе, – сорвалось с губ.

Проведя рукой по губам, я понял, что Мила была такой же заразой, какой, по слухам, была ее мать. Она явно дурно влияла на мое здоровье. Мерцание, которое мой взгляд нарисовал на ее коже, внезапно стало четким: это был предостерегающий знак у бассейна с радиоактивными отходами.

Я должен был избавиться от нее.

Я играл в перетягивание каната с этой мыслью: борьба напрягла мои мышцы, натянув и дернув каждое сухожилие. Одна часть меня говорила, что Миле тут не место. Другая часть возражала, что я лишил ее девственности. Она была моей.

Очевидно, она стала первой женщиной, поставившей меня на колени более чем за десять лет, и все, о чем я сожалел, это о том, что Мила могла кончить в любой момент. Она была такой вкусной, что я хотел трахать ее языком как минимум час. Воспоминания об этом и о том, как крепко она сжимала меня, затопили мою грудь, заставили кровь вскипеть под кожей. Неконтролируемое желание скользнуть меж ее бедер и разбудить ее губами начало затуманивать рассудок.

Я развернулся и вышел из комнаты.

С напряжением в плечах вернулся в библиотеку и налил себе выпить, затем устроился за столом. Взболтал водку в стакане, глубокомысленно глядя на нее, пока не придумал план действий. Проигнорировав многочисленные сообщения от Нади, написал Альберту, чье присутствие ощутил в комнате мгновение спустя.

– Отпусти Ивана, – сказал я по-русски, не сводя взгляда со стакана. – Он может добраться автостопом до Москвы голым.

– Людям это не понравится.

При любых других обстоятельствах Иван был бы уже на два метра под землей. В день, когда он принял сторону Алексея, он для меня умер. Я бы получил контроль над Москвой на много лет раньше, если бы Иван не предал, а затем не исчез – в Майами, как я теперь выяснил. Я бы с удовольствием всадил ему пулю в голову. Хотя на груди у меня лежал тяжелый груз из-за того, как все пошло сегодня вечером, я не был уверен, что остановился бы, если бы Мила не сдалась. Может, я и катился прямиком в ад, но никогда раньше не принуждал женщин. Я никогда не терял чувство контроля. От этого я чувствовал себя таким же куском дерьма, как те клиенты, которых развлекала моя мать. Единственный способ, который я мог придумать, чтобы облегчить это чувство, – освободить Ивана, друга Милы, любовника, или кто там он, мать его, был.

– Скажи ему, чтобы передал Алексею – сделка состоится в субботу.

Альберт секунду помолчал, прежде чем ответить:

– Я думал, он не клюнет.

Я ничего не сказал, да и не нужно было. К счастью, Альберт не стал задавать вопросов.

– Сегодня понедельник.

Я поднял глаза, чтобы встретится с ним взглядом.

– Ты что, новостной обозреватель? Теперь расскажешь мне о погоде?

– Просто любопытно, зачем тебе неделя, чтобы закрыть сделку.

Мой взгляд стал жестче.

– Потому что я могу распоряжаться гребаным временем, как хочу. – И потому, что я пошел на компромисс с обеими конфликтующими внутри меня сторонами, решив отпустить Милу.

Тот факт, что она была девственницей, спутал все карты. У меня не было терпения действовать медленно и нежно, притворяясь, будто эта женщина значит для меня нечто большее, чем просто хороший секс. Хотя мысль о том, что кто-то другой даст ей все это, кислотой обжигала вены.

Осознание того, что я стал первым, кто оказался внутри нее, заставило меня почувствовать себя немного… эгоистичным: так мальчишка, получивший на Рождество воздушку, не хочет делиться ею ни с кем. И точно так, как через неделю будет забыта та воздушка, так забудется и раздражающая жадность, которую я испытывал по отношению к ней. Тогда я буду отмщен, и желтый никогда больше не будет ассоциироваться ни с чем, кроме тропических фруктов.

– Я был уверен, ты захочешь разделаться с Иваном.

Я крепче сжал стакан, тьма бушевала в груди. С тех пор, как Костя сунул мне в лицо видео с камер наблюдения, я видел лишь руки Ивана на Миле. Самое тошнотворное дерьмо, какое я когда-либо видел. И выбешивающее. Это зрелище заволокло мое зрение пеленой ярости, она и сейчас бурлила в моей крови. Я заставил себя остаться в Москве, пока пламя не остынет, но догадывался, что мне стоило остаться там подольше.

– Скажи ему, что я убью его, если увижу когда-нибудь снова, – это был мой ответ. Мои слова никогда не были более правдивы, и именно поэтому я не мог видеть его прямо сейчас: чтобы не изменить принятого решения отпустить.

Не сказав ни слова, Альберт исчез, чтобы выполнить мой приказ.

Теперь, когда с этим было покончено, я допил водку из стакана и сосредоточился на более важных вещах. Например, чем смыть кровь девственницы, все еще тисками сжимавшую мой член.

Глава тридцать третья

mamihlapinatapai (сущ.) – взгляд, которым люди смотрят друг на друга, предполагающий невысказанное общее желание

Мила

– Где он? – требовательно спросила я.

Юлия сидела в кресле-качалке и шила черное кукольное платье. Проницательный взгляд, которым она одарила меня из-за антикварных очков, заставил почувствовать, что она знает обо всех греховных делах в этом доме… включая вчерашнюю ночь. Я заерзала под ее пристальным взглядом и задела ее портрет в рамке, установленный на прикроватном столике.

– Выйди из комнаты, пока ничего не разбила, – проворчала Юлия.

Я поправила рамку.

– Это не комната. Это морг. – Все было таким серым и черным, что я сомневалась, что кто-то заметит разницу, если место двуспальной кровати займет стол для бальзамирования. Единственным украшением, оживлявшим пространство, были невидящие взгляды множества кукол.

– Где Иван? – повторила я.

Я проспала всю ночь, не размыкая глаз, пока солнце не коснулось моей кожи. Я думала, что мне приснился странный сексуальный сон, пока не увидела порванное платье. Хотела бы я сказать мисс Марте, что живу жизнью как в одном из ее любовных романов – по крайней мере, из тех, где было больше убийств и меньше признаний в любви, – но моя старая наставница, вероятно, уже умерла. Пессимизм Ронана передался и мне. Наряду со всем остальным.

Я не собиралась анализировать то, что произошло между нами, это было слишком сложно переварить. И у меня были другие причины для беспокойства: например, Иван, гниющий в подземелье. Хотя, когда я спустилась туда сегодня с едой, которую стащила на кухне, его камера была пуста.

– Не знаю, – ответила Юлия. Затем в ее голосе появились раздражающе понимающие нотки. – Почему бы тебе не спросить хозяина?

Жар пробежал по затылку.

– Прежде всего, прекрати называть его так. Это более чем странно. Во-вторых, я не стану его спрашивать, потому что… ну… – Я замолчала, волнуясь все больше, когда на тонких губах Юлии заиграла довольная улыбка, а взгляд сосредоточился на движениях швейной иглы.

У меня была веская причина не спрашивать Ронана, и это было связано с тем, что я чертовски нервничала. Хотя у меня не было ни малейшего шанса признаться в этом. Я не знала, что у нас сейчас за отношения и как мне вести себя рядом с ним. Время завтрака уже прошло, но он не послал за мной. Вероятно, прямо сейчас голодная до секса двойняшка Кайли подавала ему фруктовые колечки, а он не думал обо мне, как только смыл с себя мою девственную кровь.

Я отодвинула неприятное ощущение и продолжила:

– В-третьих, я в курсе, что ты знаешь, где Иван, так почему бы тебе не сказать мне из своей католической доброты?

– Я не католичка, – проворчала она, бросив острый взгляд. – Я православная.

– Без разницы.

– Это бессмысленно, – пробормотала она, возвращая внимание к маленькому кружевному подолу, который шила. Я не смогла не заметить, что дизайн соответствовал платью Юлии. Я на секунду закрыла глаза и сделала глубокий вздох, прежде чем открыть их.

– Послушай, если ты скажешь, где он, я уйду. Если нет… – Со скромным выражением лица я подошла к полке с куклами, проигнорировав: «Не смей!» Юлии, и взяла одну.

– О, разве она не прелесть? – Я задумчиво надулась, оглядывая ее с головы до ног. – Хотя мне кажется, черное ей не идет. Найду ей что-нибудь желтое. – Я сделала шаг к двери.

– Они его отпустили, – прорычала она.

Помедлив, я обернулась.

– Что?

– Глухая? Они отпустили предателя.

Сердце стучало в ушах.

– Почему?

– Положи Ладу на место, – настаивала она, не сводя взгляда с куклы, как будто это был ее ребенок, а я собиралась сбросить его с моста.

– Скажи, почему, и я положу.

Она нахмурилась и пренебрежительно махнула рукой.

– Он просто лакей. Не тот, кто нужен хозяину.

Я прищурилась.

– Настоящая причина.

Она тут же ответила мне свирепым взглядом, но видя, что я не уйду, не получив своего, ответила, скривившись:

– Они не убьют его, даже несмотря на то что он – никчемный предатель. Они вместе сидели в тюрьме. – Затем она задумчиво нахмурилась. – Хотя они, вероятно, немного пытали его.

Я сглотнула, надеясь, что у Ивана еще целы пальцы на руках и ногах, но тяжесть упала с моих плеч от того факта, что он жив. Я не понимала, почему они схватили его, если собирались просто отпустить. Не говоря уже о том, что, когда я говорила с Иваном, он был уверен, что Ронан убьет его. У меня было ощущение, что все изменилось, и мой разум мог сосредоточиться лишь на том, что случилось в гостиной после захода солнца.

Возникли вопросы – так много вопросов. Я могла потребовать ответы, хотя мне казалось, что с Юлией я зашла слишком далеко, учитывая то, как она смотрела на меня, втыкая иглу в подушечку для булавок, как будто это была кукла вуду.

Я осторожно поставила Ладу обратно на полку и повернулась к двери.

– Спасибо, Юлия.

– Еще раз придешь ко мне в комнату – и семь лет не будет удачи.

– Брюзга, – пробормотала я, выходя из комнаты, только чтобы услышать в ответ веское:

– Потаскуха.

Фу.

* * *

Я с облегчением увидела, что столовая пуста, если не считать единственной наполненной тарелки на моем месте. Схватив тарелку, я надела ботильоны и шубу и вышла на улицу. Мужчины больше не замолкали в моем присутствии, привыкнув к тому, что я таскаюсь по снегу. Павел даже подошел поприветствовать меня, последовав за мной к питомнику, одновременно пробуя что-то из английского, который пытался учить. Говорил он ужасно, но я бы никогда не сказала ему этого.

Альберт рявкнул что-то Павлу, и тот одарил меня извиняющейся улыбкой.

– Я пойду. Босс учит меня, как… – Когда он задумчиво почесал в затылке, странное чувство предвкушения разлилось у меня в животе при одном упоминании Ронана, ведь он был единственным, кого тут называли «боссом».

Не в силах подобрать нужное слово, Павел пошевелил руками, будто крутил руль.

– Водить? – предположила я.

– Да. Он говорит мне, я сосу задницу.

У меня вырвался смех. Павлу, вероятно, стоило продолжать учиться у Ронана вождению и бросить занятия английским.

– Ну, тогда тебе лучше идти учиться.

Он вспыхнул, опустил голову и отправился к машине.

Добравшись до вольера, я улыбнулась Мише, который расхаживал вдоль забора. Гигантская немецкая овчарка с густой черной шерстью выглядела угрожающе, но всегда приветствовала меня, виляя хвостом.

Альберт назвал мне клички всех собак, а также велел не кормить их со стола, потому что так они станут толстыми и ленивыми. Я простила великана за его участие в моем похищении, но также решила, что свои требования он может выбросить в мусорку вместе со своими окурками.

Опустившись в меховой шубе на колени в снег, я раздала завтрак со своей тарелки и пошутила:

– Вы все очень быстро станете веганами.

С очень своевременным отвращением на морде Ксандер уронил клубнику.

– Ладно, может, и нет. – Я рассмеялась.

Восемнадцать дней прошло с тех пор, как мои каникулы в Москве свернули не туда. Всего две с половиной недели, но казалось, что прошла вечность. Было немного печально признаться, что по некоторым здешним собакам я буду скучать сильнее, чем по поверхностным дружеским отношениям, которые обрела за двадцать лет жизни в Майами.

Этим утром Хаос не валялся в углу, словно лев, а значит, прятался в конуре, пытаясь избежать встречи со мной. Я приберегала для него лучшие куски, хотя он всегда отвергал мои предложения, будто я давала ему отбросы.

Снег намочил шубу, но лучше было терпеть холод, чем ходить на цыпочках по дому, пытаясь избежать встречи с Ронаном. Хотя, как только эта мысль пришла мне в голову, по спине пробежало электрическое покалывание, заставив сердце замедлиться до тихих, неспешных ударов.

Я повернула голову и увидела, как Ронан выходит из парадной двери в Brioni sans без пиджака, с пистолетом за поясом. В горле пересохло. Я подумала, не из этого ли пистолета он выстрелит в голову папе. Мне нечего больше было предложить, чтобы спасти отца, ничего, что я не предложила бы уже, получив отказ.

Темный взгляд Ронана встретился с моим: теплый, как солнце, и холодный, как ледяной порыв ветра. Этот взгляд напомнил мне о брошенной Библии, связанных запястьях и обнаженной коже. Мое дыхание замедлилось, становилось все труднее вдыхать каждый глоток замерзшего воздуха. Зрительный контакт начал обжигать: он искал темные уголки у меня внутри, проскальзывал сквозь трещины. Не в силах отдышаться или справиться с бушующим огнем, я первая отвела взгляд.

Я вцепилась в холодную сетку забора, смутно заметив, как нос Миши тычется мне в пальцы, пока присутствие Ронана отдавалось покалыванием в спине. Тот факт, что мое тело загоралось как фейерверк в присутствии этого мужчины, который хладнокровно, без тени сомнения, убьет папу, ошеломлял. Мне нужен был психолог. Или церковь. Что угодно, лишь бы изгнать демонов, бушевавших от нетерпения при звуках его голоса. Он даже разговаривал не со мной, но русский напомнил мне грубые слова, которые он сказал мне прошлой ночью, когда его голова была меж моих бедер.

Я закрыла глаза, когда жар поднялся, обжигая от контакта с морозным воздухом. Конечно, бранное слово из его уст напомнило мне о том, что он сказал, когда был глубоко внутри меня. Его хриплый голос впечатался в меня как клеймо, обжег до боли внутри и оставил после себя пустую истому.

Вкусив грех, я умирала от желания сделать это снова.

Дверца машины захлопнулась, по подъездной дорожке раздался звук шин. Я прерывисто вздохнула. Я не знала, чего ждала, потеряв девственность, но если все чувствовали подобное безумие, то как можно было заниматься чем-то еще, кроме как продолжением рода?

Ноги начали неметь, так что я в последний раз погладила Мишу, встала с колен и пошла в пристройку. Хаос в своей конуре развалился на развороченной лежанке с побитой обивкой. Сердце упало, когда я увидела, что его лапа кровоточит, окрасив цементный пол несколькими красными каплями.

Я опустилась на колени перед его конурой, чтобы рассмотреть получше. Что-то острое застряло меж подушечками его лап. Его взгляд следовал за мной, но для разнообразия он не рычал, поэтому я приоткрыла калитку и медленно вошла внутрь, повторяя тихие ободряющие слова, ища малейшие признаки того, что заставило бы меня почувствовать себя некомфортно. Он не шевелился, лишь смотрел на меня темными стальными глазами.

Нервничая, я держалась от него в нескольких метрах – никогда раньше он не был так близко. Даже Альберт сохранял дистанцию, подталкивая миску с едой для Хаоса под калитку. Мысль о том, что это – некоторый успех, заставила грудь сжаться в надежде, но эмоции исчезли, когда я сосредоточилась на том, как ему помочь. Мне было интересно, сможет ли кто-нибудь убрать острую штуку из его лапы, не прибегая к усыплению. Я по собственному опыту знала, что быть накачанным наркотиками – отстойно.

– Можно посмотреть твою лапу, приятель?

Клянусь, величественный блеск в глазах собаки ответил: «нет», как будто я была прислугой, потревожившей его отдых.

– Ты так и будешь вечно лежать тут со штырем в лапе?

Он отвернулся от меня, как будто я лишь отнимала у него время. У этой собаки была странная способность заставлять меня чувствовать себя так, словно я ниже нее.

– Отлично. Не смотри на меня, – сказала я, странно оскорбленная. – Но выбор у тебя – либо я, либо эторфин, и, поверь, последнее вызывает сильную головную боль.

Он облизал переднюю лапу, ему наскучило все, что я могла сказать. Возникло ощущение, будто он знает, что ему нужна помощь, но никогда не соизволит признать это. Я разделяла эту упрямую черту, и это лишь заставило меня сильнее ему посочувствовать. Тот факт, что я подошла так близко, а он не скалил зубы, придал мне смелости подойти еще. Ладони у меня вспотели, и я вытерла их о шубу.

– Может быть немного больно, но не злись на меня, ладно?

Судорожно вздохнув, я схватила штырь и выдернула его. Движение, вздыбленный соболиный мех и рычание наполнили конуру. Все случилось так быстро, что я не заметила кровоточащих следов от укуса на запястье, пока перед глазами не поплыли точки и меня не охватила дрожь.

Хаос укусил меня.

Холодное онемение растеклось от раны вверх по руке. Следы были не такими глубокими, но он, должно быть, задел артерию, потому что кровь непрерывно капала на пол. С рычанием Хаос отошел от меня в угол конуры.

Мое запястье начало пульсировать, но даже несмотря на боль, я не винила его за то, что он укусил меня. Иногда я набрасывалась на мебель, если ударялась о нее ногой. Мое растущее беспокойство было вызвано тем фактом, что я несколько дней не ела ни крошки. Пустота скрутила живот. Кровяное давление упало так низко, что у меня закружилась голова, а мышцы ослабли. Я уперлась руками в холодный цементный пол и глубоко вздохнула, чтобы разогнать сгущающуюся тьму, но это не помогло.

Я потеряла сознание.

Сознание вернулось, хотя, как только я открыла глаза, тут же зажмурилась, увидев Хаоса, стоящего надо мной, обнажив острые клыки. Мое сердце забилось быстрее, страх сжал легкие.

– Прошу, не ешь меня, – неуверенно выпалила я. – Я тебе не понравлюсь. Я веган.

Он фыркнул, его горячее дыхание согрело мое лицо. Дрожь сотрясала меня, пока я лежала на цементном полу, а жаждущий крови зверь решал, съедобна ли я. Даже чертов пес не был уверен, стою ли я таких хлопот.

– Если хочешь закусить мной, то сделай уже это, пожалуйста. – Я не знала, это страх смерти или низкий уровень сахара в крови, но горло внезапно сжало от эмоций. – Никто по мне не заплачет. – Холодный нос обнюхал мою щеку. – Моя мать мертва и, по-видимому, была садисткой. Мой папа – тоже ужасный человек, и его, вероятно, скоро замучают до смерти. Иван считает меня предательницей. – Скатилась слеза. – Судя по тому, как все идет, если я выберусь отсюда живой, то буду работать в секс-индустрии. – Слова вырвались со всхлипом. – И буду зарабатывать гроши, потому что я плачу, когда трахаюсь.

Слюнявый поцелуй в лицо вывел меня из жалких стенаний. Я осторожно открыла глаза и увидела стоящего надо мной Хаоса и его задумчивую морду.

– Просто для ясности, означает ли это, что ты прощаешь меня, или я стану десертом?

Он склонил голову, а потом, видимо, оценив ситуацию, улегся на лежанку и принялся вылизывать раненую лапу. Тяжелый вздох вырвался из меня со свистом. В волосах торчала солома, на щеках застыли слезы, а с запястья капала кровь, но когда я села рядом с Хаосом, он позволил мне провести рукой по его спине, и радость от достигнутой цели заполнила пустоту в моем сердце.

Глава тридцать четвертая

borborygmi (сущ.) – урчащие звуки, издаваемые желудком

Мила

Как только я добралась до выхода из питомника, дверь открылась, и на пороге появился сурово глядящий Альберт. Я отступила, спрятав запястье в рукаве шубы и сделав невинное лицо. Его взгляд с подозрением скользнул от меня к помещению за моей спиной.

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Копаю лазейку для побега в лес.

Либо Альберт привык к моему сарказму, либо я была самой жалкой пленницей в городе. Он, прищурившись на собаку, даже не рассматривал возможность того, что я могу попытаться бежать.

– Что ты делаешь тут? Я думала, ты уехал в Москву убивать людей. – У меня внутри все перевернулось, когда я поняла, что если Альберт тут, то и Ронан, вероятно, тоже. Они вышли из дома вместе. Мне стало любопытно, не забыли ли они ключи к аду и не вернулись ли за ними.

– Значит, ждешь, пока мы уедем, чтобы делать то, чего делать нельзя?

Я задумчиво нахмурилась.

– Да, похоже на то.

Он проворчал что-то по-русски, и я протиснулась мимо него.

– А теперь извини. Этот план побега оказался не очень, учитывая цементный пол, так что нужно придумать другой.

Я сделала всего два шага к двери, прежде чем его голос заставил меня остановиться.

– Мила. – Это слово прозвучало мне в спину тихим предупреждением. – У тебя кровь.

Взглянув вниз, я увидела несколько алых капель на снегу и закрыла глаза. Альберт говорил мне держаться подальше от Хаоса. Тревога сжала все внутри при мысли, что с ним может что-то случиться из-за моего непослушания.

– Что случилось?

– Я упала, – вежливо ответила я.

– Упала.

– Угу.

– Повернись.

Я помедлила, прикусив губу. Альберт любил собак, хоть и предвзято относился к тому, чтобы они были толстыми и ленивыми. Я могла лишь надеяться, что он поймет и Хаос не будет наказан. Я медленно повернулась и позволила Альберту закатать рукав моей шубы. Я вздрогнула, когда он коснулся раны. Он осмотрел след укуса на запястье и вздохнул.

– Я ведь говорил тебе не приближаться к нему, так? – От разочарования в его голосе у меня заболело в груди.

– У него застряло что-то в лапе, – с трудом выговорила я. – Я это вытащила. Он не хотел меня кусать… Он даже позволил потом себя погладить.

Альберт покачал головой.

– Повезло, что он не откусил тебе пальцы. Последнему, кто подошел к нему, повезло не так сильно.

Я сглотнула, когда вспомнила, что видела охранника, у которого было всего три пальца на руке. Мне мои десять нравились, но я все равно не изменила своего мнения о том, что помогла Хаосу – особенно теперь, когда у нас с ним что-то наладилось. Может, он и смотрел на меня так, словно оказывал мне услугу, давая погладить себя, но я знала, ему нужно внимание. А проявление нежности бальзамом омыло мою душу.

– Тогда ты веришь мне? Это был просто рефлекс. Он не хотел укусить.

– Я тебе верю, но это не отменяет того факта, что нужно наложить швы. – Он вздохнул и отпустил мою руку. – Ступай в дом.

– Ты ведь не накажешь Хаоса, да?

Он долго, многозначительно посмотрел на меня.

– Я – нет.

Я верила ему, но Альберт вдруг перестал меня беспокоить.

– Ронан здесь?

– Да. В доме.

Нервозность, скрутившая меня изнутри, вырвалась вспышкой разочарования.

– Почему именно сегодня вам пришлось внезапно вернуться? – спросила я. – Может быть, у пленника передышка?

Он посмотрел сухо.

– Павел попал в выбоину и съехал в кювет.

– О… – Я могла лишь представить все ругательства, которые Ронан высказал по этому случаю. – Никто ведь не пострадал, да?

– Нет, – ответил он, а потом слегка улыбнулся. – Кроме самолюбия Павла.

«Бедный Павел». Хотя я не могла сосредоточиться на нем дольше, чем на секунду, когда сомнения усиливались вместе с пульсацией в запястье. Тогда как часть меня верила, что Ронана не волнует небольшая ранка на моем теле, другая часть возражала, что Хаосу грозит опасность.

– Ты не скажешь Ронану, что случилось, да?

Альберт хмыкнул.

– Не испытывай свою удачу.

Надежда рухнула и сгорела, с растущим ощущением срочности я повернулась и пошла в дом, скользнув на свежевымытые полы, которые Юлия еще драила у лестницы. Ронан, вероятно, был в библиотеке, так что я пошла туда, чтобы объяснить все прежде, чем Альберт успеет что-то рассказать.

– Стоп!

Застыв, я проследила за гневным взглядом Юлии и увидела грязь от моих ботфорт и кровь, капающую с шубы.

– Только посмей сделать еще хоть один шаг! – прорычала она.

Я сбросила ботильоны по направлению к двери, разбрызгав по полу еще больше грязи. Юлия возмущенно фыркнула. Я снова отправилась туда, куда намеревалась, но остановилась, услышав следующий визг:

– И шубу, нехристь!

Я сверкнула глазами и демонстративно сбросила шубу на пол, оставив ее грязной грудой на мраморе. Прежде чем я успела сделать еще один шаг, из коридора, ведущего в библиотеку, появился Ронан. Юлия скромно притихла и принялась вытирать пол, будто не она только что выкрикивала оскорбления в мой адрес.

Прикосновение его взгляда остановило биение моего сердца, омыв жаром и неуверенностью. Пытаясь скрыть рану, как будто это могло защитить Хаоса, я прижала запястье к груди, но не смогла скрыть стекающую по руке кровь. Ронан окинул все взглядом, и его глаза затуманились, словно темное зимнее небо. У меня было чувство, будто он знал уже, что случилось – но не благодаря технологиям двадцать первого века, – и это подтвердилось всего секунду спустя.

Он хладнокровно вытащил из-за пояса пистолет и пошел мимо меня к двери.

Мой желудок резко сжался. Ледяная дрожь сотрясла, словно оголенный провод, ноги примерзли к полу. Как только до моего сознания дошло, что он хочет сделать, я развернулась и побежала за ним. В спешке я едва не столкнулась с охранником на крыльце, тот выругался вслед, но я уже не слышала этого, как не чувствовала и холодного снега под босыми ногами.

– Нет! – Я догнала Ронана и схватила его за руку, но он стряхнул мою ладонь. – Не делай этого, – умоляла я. Мое сердце билось так быстро, что я не могла дышать. Я оббежала его, чтобы преградить путь к псу, но он лишь протолкнулся мимо меня.

– Просто дай объяснить!

Схватив его за рубашку в районе талии, я снова протиснулась между ним и Хаосом. Я пыталась выстроить между нами стену, и получилось лишь потому, что он позволил мне.

Ронан помедлил, перевел взгляд на меня и указал пистолетом на дом.

– Возвращайся внутрь.

Я проигнорировала его и выпалила:

– Он был ранен! – Я крепче вцепилась в его рубашку, слезы жгли глаза. – Я знала, есть вероятность, что он меня укусит, но все равно помогла ему. Это моя вина, не его!

Ронан не слушал меня. Ему не важны были причины. Напряжение накрыло двор, все смотрели на нас.

– Иди. Внутрь. – Голос его был спокоен, но с грубыми нотками, требующими абсолютного повиновения, подрывающими мою решимость. Его пристальный взгляд леденил кровь. Он сделает это, несмотря на все мои мольбы. Он уничтожит Хаоса и тем самым растопчет мое мягкое сердце. Потому что я для него бесполезна. Точно так же, как я была бесполезна для папы, Причалов и Ивана. Но теперь, когда я ощутила толику сопричастности к Хаосу, я не могла позволить Ронану украсть у меня это.

Презрение поглотило меня целиком, разожгло огонь в венах.

– Ты хочешь моих страданий? Тогда возьми их! – Я толкнула его в грудь, боль в запястье отдалась по всей руке. – Можешь забрать у меня все, но я не позволю тебе сделать это.

Он сжал челюсти, когда я снова толкнула его, но не пошатнулся.

– Ты не выбрасываешь вещи просто потому, что они тебя поранили! – Моя грудь вздымалась, от силы эмоций давление снова упало, в затуманенном взгляде поплыли черные точки. Волна головокружения заставила опустить взгляд на его губы, к тонкому шраму, рассекшему нижнюю. Холод, покусывавший кожу, удерживал меня в сознании, хотя в ушах звенело, как будто я погружалась под воду. Это напомнило мне о том, как он, по моему убеждению, получил этот шрам.

Тяжесть скопилась внутри, заглушив гнев в груди.

– Ты причинил мне боль… – Тихие слова унеслись с порывом ветра, взметнувшего снег. – И я все равно помогла бы тебе. Я бы спасла тебя мальчиком, даже зная, что ты со мной сделаешь…

Я рыдала, не прекращая, бросая свое сердце к ногам Ронана перед всеми его людьми, тогда как выражение его лица говорило, что ему было бы интереснее читать скучный раздел газеты. Хотя нечто промелькнуло в его глазах, прежде чем они скользнули к моему запястью, которое пульсировало в такт биению сердца. Затем он взглянул на мои босые ноги, заставив меня болезненно ощутить, как снег обжигает стопы.

Накал эмоций спал, оставив меня опустошенной и неуверенной. Когда я покачнулась, он сунул пистолет обратно за пояс, обнял меня за талию и поднял. Этот человек без угрызений совести мог застрелить любимого Пушка пожилой дамы, и все же в его объятиях я чувствовала себя комфортно.

Дрожь пробежала по мне, мое замерзшее тело впитывало его тепло.

– Я буду ненавидеть тебя вечно, если ты причинишь ему боль, – оглушенно сказала я.

– Ты слишком драматизируешь для утра вторника.

От его слов пришло неловкое понимание того, что все смотрят на нас. Накатил легкий стыд, я уткнулась лицом в шею Ронана и пробормотала:

– Это был отличный монолог.

– Достойный «Оскара», – ответил он с оттенком скупого юмора. – Почти обморок был очень убедителен.

Когда мы вошли в дом, он сказал что-то Юлии на пути в столовую, где поставил меня на ноги.

Он протянул руку.

– Дай посмотреть.

Зная, о чем он просит, я, защищаясь, поднесла руку к груди.

– Правда, не все так плохо.

– Значит, дай мне, черт возьми, посмотреть.

Я вздохнула и повиновалась. Взгляд Ронана на рану заставил ее пульсировать, и я закусила губу, чтобы не поморщиться, прежде чем сказать:

– Полагаю, у вас нет пластыря?

Темный напряженный взгляд Ронана на секунду встретился с моим.

– Тебе нужно наложить швы.

От этой мысли живот скрутило. Я уже была на волосок от обморока, боль от иглы, пронзающей кожу, несомненно, обеспечила бы его.

– Я хочу услышать второе мнение, – сказал я, как будто только что узнала у врача дурные вести.

Он сухо посмотрел на меня и, когда Юлия вошла в комнату с аптечкой в руках, сказал ей что-то по-русски. Она даже не взглянула на мою руку, прежде чем объявить:

– Вам нужны швы, девушка.

Я зло взглянула на Ронана.

– Сядь, – потребовал он.

Я плюхнулась на стул.

Следующей к вечеринке присоединилась Полина. Она бросила любопытствующий взгляд на мое запястье, как будто это было самое интересное, что случилось за утро. Я нечасто видела кухарку, но ее выкрики по-русски после звона кастрюль и сковородок были обычным делом.

Когда она поставила передо мной полную тарелку, мой желудок громко заурчал. Я умирала с голоду, но во мне было достаточно упрямства. Я поблагодарила Полину, но к еде не притронулась.

Издав разочарованный звук, Ронан схватил мое лицо и повернул к себе.

– Ты съешь все до крошки с этой чертовой тарелки.

Я встретилась с ним взглядом.

– Съем, если пообещаешь, что ничего не сделаешь Хаосу.

– Я не обязан ничего тебе обещать.

Что-то подсказывало, что он нечасто разбрасывался обещаниями, и если я добьюсь хоть одного, он это обещание выполнит.

– Ты не обязан, – тихо сказала я. – Я прошу.

Прошла долгая секунда, его желваки задумчиво ходили под скулами. Он был так близко, что его глаза мерцали темно-синим. Я всегда считала его безумно красивым, но теперь это зрелище поразило меня, словно удар в грудь, разлив тепло по всему телу. Одно лишь властное прикосновение его руки к моему лицу вызвало горячую волну в крови, скользнувшую ниже, вызвав болезненные ощущения между ног. Мои губы приоткрылись, и его взгляд опустился на них, прежде чем снова подняться к глазам.

– Твоя голодовка окончена, – хрипло сказал он и подождал моего ответа. Я кивнула, в груди стало легче от осознания того, что он общается со мной. Его большой палец коснулся моей щеки, тело жаждало ласки на губах, которые покалывало от предчувствия.

– Ты позволишь Юлии наложить швы без единой жалобы, – продолжил он.

Не в силах вздохнуть, я кивнула.

– И если снова увижу тебя рядом с Хаосом, – его хватка стала сильнее, – даже реки слез его не спасут. Ты меня поняла?

Я поджала губы, это условие мне понравилось меньше всего. Хотя держаться подальше от Хаоса было лучшей альтернативой. Когда я кивнула, его рука соскользнула с моего лица, оставив горячий след. Я хотела словесного обещания, но хитрого взгляда было более чем достаточно.

Я только что пошла на сделку с Дьяволом.

Мое сердце сжималось от всевозможных наивных предположений: может быть, это обещание откроет возможность следующего, может быть, где-то глубоко под скорлупой Ронана лежит чудесная шоколадная начинка, может быть, я нашла его спасительное милосердие.

Хотя все мои надежды пошли прахом, когда он закончил, бросив на прощание:

– И никогда, мать твою, не смей перечить мне перед моими людьми.

Глава тридцать пятая

kilig (сущ.) – бабочки в животе

Мила

Татуированные пальцы скользнули вниз по моим ногам, и шероховатость его рук оставила после себя мурашки. У меня перехватило дыхание, когда он раздвинул мои бедра. Моя кожа была такой чувствительной, что я отзывалась на малейшее прикосновение. Его губы скользнули вниз по моей шее, посасывая и покусывая, прокладывая дорожку к моей груди. Пустота пульсировала в низу живота, умоляя о заполненности и движении.

Глухой удар погасил пламя внутри меня как свечу. Мои глаза резко открылись, чтобы увидеть, как книга упала у меня с колен. Я прерывисто вдохнула и с чувством отвращения к безнравственным грезам, засасывавшим меня, встала с подоконника и принялась мерять шагами комнату.

Уже перевалило за одиннадцать, а я все еще не могла заснуть. Каждый раз, как закрывала глаза, беспокойство росло под кожей, изнуряя тело. Лунное притяжение творило волшебство с моим недавно оскверненным телом. Хотела бы я, чтобы причина была лишь в этом, но мои фантазии не имели ничего общего с плотскими ритуалами и свиданиями в лесу.

Я все еще чувствовала его на себе: на губах, на шее; он был в моей голове. Я ощущала постоянное томление меж бедер. При этой мысли сердце застучало быстрее, а соски под футболкой затвердели.

Я сходила с ума.

С растущим разочарованием схватила книгу и побрела по коридору. Без Ронана в доме было тихо и темно. Он уехал в Москву вскоре после того, как Юлия закончила накладывать швы на мое запястье, и больше не появлялся. Мне было интересно, не ужинал ли он сейчас с Надей. Не трахал ли он ее так, как ей было нужно. От этой мысли у меня скрутило живот, и я отогнала ее.

Я направилась вниз по лестнице, тихо заскрипевшей под моим весом. Лунный свет проникал в библиотеку серебряными лучами, в которых искрились частички пыли. Я встала на цыпочки, чтобы вернуть «Гроздья гнева» на место. И тут знакомый запах сигар – специи и эвкалипт – заполнил мои легкие.

– Котенок.

Книга выскользнула из пальцев, и я развернулась. Мое сердце колотилось. Ронан сидел за столом, грозная тень под белым облаком дыма.

Я положила руку на грудь.

– Боже, ты меня напугал. – Именно в этот момент я поняла, что больше не опасаюсь его присутствия и что монстр, которого я когда-то боялась, теперь был тем, с кем я рада столкнуться в темноте.

– Если б я не знал тебя, подумал бы, что ты пытаешься меня соблазнить, – протянул он, его темный взгляд, источая покалывающее тепло, скользнул по моим бедрам. – Но мы оба знаем, что ты более прямолинейна… и, скажем так, неуклюжа.

Он выглядел и говорил как джентльмен, но когда выдохнул небольшое облачко дыма, те завились над его головой словно рога.

Он говорил о том, как я впервые поцеловала его – как едва не промахнулась мимо его губ. Раздражающий комментарий должен был подавить мое желание, но этого не случилось.

– Это не значит, что в твоих попытках соблазнения не может быть немного больше такта, – сказала ему я.

Он наблюдал за мной минуту.

– Не беспокойся о моих усилиях, котенок.

Я вскинула бровь.

– А ты – о моих.

Наши взгляды встретились, в его глазах скользнуло что-то более темное, чем тень. Молчание повисло в воздухе, оказывая давление на легкие. Пытаясь восстановить дыхание, я взяла книгу и убедилась, что не повредила корешок, прежде чем положить ее на место.

Я почувствовала, как его взгляд скользнул по моей спине к заднице и ногам. Взгляд обжигал – горячий и одновременно холодный, словно ледяной кубик на коже. Я провела пальцами по старым корешкам, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме его присутствия, окутывавшего тело, словно черный шелк.

Ибупрофен, который Юлия впихивала в меня каждые четыре часа, приглушал боль в запястье, но никак не помогал от пульсации между ног. Жар внутри соперничал с жаром в тот день, когда я была прижата к двери отеля, а бедро Ронана распаляло меня все сильнее.

Мой разум вернулся к той ночи в Москве и последовавшим за ней дням. Что-то щелкнуло, встав на место. Осознание ударило в грудь, и мои пальцы соскользнули с корешков.

Я повернулась к нему лицом.

– Почему ты так долго играл со мной, если с самого начала знал, кто мой папа?

Ронан прищурился, но ничего не ответил. Ему не нужно было.

Я знала, почему он ждал так долго, прежде чем приступить к своему плану мести.

Я ему нравилась.

Каждым желтым мятежным сердечком на рукаве.

* * *

Прошел час с тех пор, как я вышла из библиотеки и упала на постель. Уснуть теперь было невозможно. Может, сердце и не спешило с выводами, но тело все больше горело с каждым прикосновением к покрывалу.

Я сбросила простыни, но все еще была опутана паутиной жара. Со стоном разочарования я перекатилась на другой бок. Мои свободные шорты задрались, туго натянувшись между бедер. Я попыталась игнорировать то, как покалывает от трения клитор, но могла думать лишь о том, что чувствовала, когда он опускался на меня, о его грубых руках на моей коже. Мое сердце сбилось с ритма, дыхание стало слишком затрудненным.

Чем дольше я лежала там, тем сильнее разгорались огонь и негодование. Ронан лишил меня девственности, выкинул ее как мусор, а я должна была просто сказать «спасибо». Разочарование обожгло затылок. Мне казалось, я нахожусь в каком-то подвешенном состоянии, которое не кончится, пока он не завершит то, что начал. И я была чертовски уверена, что не собираюсь находиться в этом состоянии всю оставшуюся жизнь.

Я вскочила на ноги и зашагала по коридору, решимость подгоняла меня. Войдя в комнату Ронана, резко остановилась. От открывшегося зрелища у меня пересохло во рту: гладкие татуированные мышцы под черными простынями. Он спал как обычный человек: лежа на животе, сунув руку под подушку.

На мгновение мне показалось, что я переоценила себя. Обнаженный, он выглядел еще более крупным. Простыни прикрывали ноги до икр, как будто ему стало слишком жарко и он сбросил их, выставив напоказ подтянутую спину и черные трусы-боксеры. Все колебания стихли от желания увидеть татуировки, которые он прятал под Versace.

Я придвигалась ближе, пока не встала рядом с королевских размеров кроватью. Его лицо было отвернуто от меня, дыхание было ровным. Всю его спину покрывали татуировки, начиная с русских букв, разбросанных по лопаткам, заканчивая тигром и Дьяволом с крыльями и рогами.

Было странно видеть этого человека в самом уязвимом положении. Снился ли ему сон? И если да, был ли он полон крови и убийств? Возможно, скоро мы расстанемся навсегда, но отчасти я надеялась, что он будет видеть во сне желтое.

Неосознанно я потянулась, чтобы прикоснуться к татуировке – но прежде чем смогла сделать это, была опрокинута спиной на постель, холод пистолета прижался к моему виску. Грудь тяжело вздымалась, я смотрела на Ронана, оседлавшего мои бедра. Секунду он смотрел на меня в замешательстве.

Я обнаружила еще одну его слабость.

Он был слаб сразу после пробуждения.

– Твою мать, Мила, – прорычал он и отшвырнул пистолет через комнату, где тот ударился в стену и упал на пол. – Я, черт возьми, мог тебя убить.

Когда шок прошел, я четко осознала жар тела, прижатого ко мне, его ноги, оседлавшие мои бедра, его обнаженный торс, украшенный татуировками. Мой взгляд скользнул вниз по его телу. Я понятия не имела, почему он никогда раньше не снимал одежду, когда пытался переспать со мной. Я бы хотела сказать, что достаточно сильна, чтобы противостоять искушению всех этих форм, но… от одного его вида в боксерах я хотела толкнуться бедрами и скользнуть руками по кубикам его пресса.

Я закусила губу и подняла на него глаза.

Когда он увидел, как я на него смотрю, растерянность исчезла из его взгляда, трансформировавшись в нечто тлеющее. Он оперся одной рукой о постель над моей головой, провел другой по лицу, уронил ее и сказал хрипло:

– У меня достаточно легкодоступных кисок. Еще одна мне не нужна.

Его слова должны были охладить любую женщину и заставить ее убежать в поисках другого. Но я не хотела другого. Не говоря уже о том, что он упирался в меня невероятно твердым стояком. И кто из нас теперь лжец?

– Ты сделал это со мной. – Я прищурилась. – Исправь это.

Глава тридцать шестая

noctilucous (сущ.) – фосфоресцирующий, светящийся во тьме

Ронан

– Когда кто-то называет тебя шлюхой, убирайся к черту из его постели, – прорычал я. – Это называется «иметь самоуважение».

Я что, должен был учить эту девушку основам, прежде чем отправить ее домой в Майами, где она позволит мужчинам унижать себя? От одной этой мысли по спине пробежал яростный огонь, обжегший меня убеждением, что лишь мне было позволено ее унижать.

– Мне не нужно твое уважение. – Ее мягкий американский акцент проник под мою кожу, скользнул ниже и сжал член так, как это сделала бы ее рука.

Мой взгляд стал жестче.

– Ты сама не знаешь, что тебе нужно.

– Может, и нет, но я знаю, чего хочу.

Было ясно, о чем она, но я поймал себя на том, что спрашиваю:

– И чего ты хочешь?

– Прямо сейчас… тебя.

«Твою мать». Не такого ответа я ожидал. Я ждал, что она молча покраснеет или попросит довести ее до оргазма. Но не меня, ее гребаного похитителя. И это сразу после того, как я ее оскорбил – что было рефлекторным действием, призванным вытурить ее из моей постели раньше, чем я возьму то, что она предлагает. У нее не было никаких сомнений по поводу того, чтобы предлагать себя. Ее могли убить из-за мягкого сердца. Как она смогла прожить столько и сохранить невинность, оставалось загадкой.

– Ты ставишь себя в неловкое положение.

– Не у меня тут стояк, – ответила она.

Смешок подступил к горлу, но я сдержался. Я пытался донести до нее мысль о том, что не стоит выставлять свои чувства на всеобщее обозрение, если хочешь выжить, и я не собирался позволить ей перебивать эту мысль.

– Вот почему я не трахаю девственниц. Они становятся чертовски прилипчивыми.

Она тихо рассмеялась.

– Я не собираюсь влюбляться в тебя, если это то, чего ты боишься.

Во-первых, «страх» был последним, что я чувствовал, когда вопрос дошел до того, трахнуть ли ее. Во-вторых, что за черт? Эта девушка могла влюбиться во все что угодно, хоть в гребаный камень. Я вспомнил об Иване, и яд забурлил в моих венах.

– Почему нет, котенок? – Я провел пальцем по ее губам, мой тон снизился до предупреждающего. – Твое сердце уже занято?

Я не был уверен, что хочу услышать ответ, так что, когда ее губы приоткрылись с неглубоким вздохом, я просунул между ними большой палец. Она прикрыла глаза, когда сомкнула вокруг него губы. Горячее скольжение ее языка отдалось еще большей твердостью в моем паху. Я высвободил палец и размазал влагу по ее губам, впитывая в себя всю ее.

Лунный свет играл на ее теле. Единственная тень, касавшаяся ее, была моей.

Ее кожа была безупречна, волны волос разметались, будто она позировала для снимка на обложку. Тонкая майка прикрывала вздымающуюся и опадающую грудь. На нее было трудно смотреть и трудно отвести взгляд. Такая мягкая, такая совершенная, такая, черт подери, привлекательная.

Это был кошмар.

Она прикусила губу, ее дыхание становилось тем медленнее, чем дольше я смотрел на нее. Я мог бы легко сократить дистанцию и коснуться ее языка своим. Я был не против поцелуев, но никогда еще мысль о них не вызывала такого восторга.

Невольно мой взгляд переместился на очерченные футболкой соски. Яркие подсолнухи, разбросанные по всему телу, не помогали сдержать желание сдернуть тонкую ткань и втянуть сосок губами. Как будто ее сиськи были недостаточно соблазнительными, жар ее киски обжигал через шорты мой член. Мои мышцы напряглись, когда я воспротивился желанию потереться о нее, оттянуть тонкие шорты в сторону и толкнуться глубоко внутрь нее. Я знал, что она будет влажной и тугой – такой чертовски тугой. Кровь шумела в ушах и затуманивала взгляд.

Разочарованно зарычав, я откинулся на пятки, пытаясь увеличить дистанцию между нами, чтобы дать себе подумать. Карма укусила бы меня за задницу, если бы я трахнул эту девушку. Я знал, что ей было нужно и чего я не мог ей дать. Моя совесть зашла в чертов тупик. Я так сильно хотел Милу, что желание захватило меня, извиваясь под кожей и требуя, чтобы я взял ее. В этот момент я думал, что не позволю ей уйти, даже если она передумает. И потеря контроля вдруг заставила меня немного возненавидеть ее.

Все мысли замерли, когда Мила одной рукой оттолкнулась от кровати, а другой – провела по моей груди. Простое прикосновение обожгло, словно огненная линия, заставив вскипеть всю кровь в моем теле. Мы оба смотрели, как ее рука скользит по моему прессу, прежде чем замереть на моих трусах и провести пальцем по резинке. Каждое движение пальца отдавалось пульсацией у меня в паху.

Когда ее затуманенный взгляд поднялся ко мне, по моему скользнула темная рябь. Желание в ее взгляде целиком принадлежало мне. По крайней мере до субботы. Мысль о том, что потом она будет дарить этот взгляд кому-то другому, заставила меня вцепиться в ее волосы, чтобы не дать отвести глаз. К черту карму. Мне нужно было выбросить это дерьмо из головы прямо сейчас.

– Я хочу… – Она покраснела, не в силах закончить предложение, ее пальцы оттянули резинку трусов вниз на пару сантиметров, продемонстрировав мне, чего она хочет и о чем не может сказать. Ее рука задела головку члена. Легчайшее прикосновение превратило мою кровь в жидкий огонь, горячий и тяжелый. Но мне нужно было услышать, как она скажет это.

– Тебе стоит выражаться точнее.

– Говори на английском, – тихо сказала она.

Господи Иисусе. В пятый раз в разговоре с ней я не понимал, что говорю по-русски. Растерянность вызвала мурашки по спине.

– Точнее.

Мое раздражение спало, когда ее рука скользнула под боксеры и обхватила член по всей длине. Я зашипел сквозь зубы. Тепло скрутилось у основания позвоночника, вызвав дрожь. В ее прикосновении не было ничего отточенного – на самом деле оно казалось немного неуверенным. Не знаю, потому ли, что я так долго ждал этого момента, или потому, что ее неопытность была мне в новинку, но, как ни странно, ее рука, скользнувшая мне в трусы, заставила член затвердеть как никогда раньше.

– Я хочу это, – выдохнула она, смыкая пальцы вокруг члена и медленно проводя от основания до головки. Из меня вырвался тихий стон. Мне нужно было, чтобы она сжала меня крепче, но я знал, что пока не могу позволить ей завести меня слишком далеко, и накрыл ее руку своей, чтобы остановить движение.

– Не будет никаких розовых лепестков или зажженных свечей, – сказал я ей.

Она поджала губы.

– Ни одного лепестка?…

– Да.

На ее губах появилась едва заметная улыбка, и я испытал странное желание сцеловать ее с губ. Я обнаружил, что все это настолько раздражает, что крепче вцепился в ее волосы, грубо оттянув голову еще сильнее.

Она выдохнула.

– Ладно.

Чувствуя, что должен добиться кристальной ясности, я сказал:

– Я не буду трахать тебя медленно и нежно.

– Облом. – Она надулась. – А я-то думала, меня ждет что-то действительно романтичное.

Я был слишком возбужден, чтобы ее сарказм позабавил меня.

– После это не будет значить для меня ничего.

– Боже, прекрати болтать, – разочарованно сказала она. – Я не настолько нежная. Просто трахни меня, как трахнул бы Надю.

Всё мое тело успокоилось. Упоминание Нади, только что слетевшее с ее губ, послало волну ярости вдоль позвоночника. В мгновение ока я опустил ее на четвереньки, дернул ее голову за волосы назад и прижал твердый член к ее заднице.

– Так? – прорычал я. – Хочешь, чтобы я трахнул тебя так?

Она ахнула, не сопротивляясь моей хватке на ее волосах, и хрипло ответила:

– Если на этот раз тебя хватит дольше, чем две секунды.

Я был скорее взбешен, чем возбужден. И это не имело никакого отношения к тому, что Мила усомнилась в моей мужской силе. Кажется, Миле было все равно, трахну ли я ее, как любую другую, тогда как мне от одной только мысли о том, что она может представлять на моем месте кого-то другого, хотелось сжечь Москву.

Когда я отпустил ее волосы, она выдохнула, уронив голову вперед.

– Не хочу больше слышать от тебя это имя.

– Почему?

– Потому что, мать твою, я так сказал. – Потому что мне это не нравилось. Если ей хотелось этого так же, как Наде, то с тем же успехом она могла назвать любую другую женщину. И достаточно странно, что я не хотел, чтобы к Миле прикасался кто-то еще.

Она оглянулась на меня через плечо, и ее мягкий взгляд, неуверенный, но горячий, заставил сосредоточиться на члене, прижатом к ее попке. Гнев растворился, оставив тело напряженным и пульсирующим от подавленного желания.

Я схватил ее шорты и стянул их вниз, прерывисто вздохнув от открывшегося вида. Проведя руками по заднице, сгреб мягкую плоть в ладони, прежде чем шлепнуть ее. Мила резко вдохнула, ее бедра выгнулись, и светлые волосы упали на поясницу.

Я не мог удержаться от того, чтоб не отстраниться и не укусить каждую обнаженную половинку, а затем лизнуть ее от киски до задницы. Мила застонала и откинулась на меня. Я хотел заставить ее кончить мне на язык, но от одного ее вкуса у меня заболели яйца.

Я вытер рот ладонью в попытке успокоить грохочущую в ушах кровь. Хотя вид ее, стоящей на четвереньках, истончал мою силу воли. Она была так чертовски сексуальна, что я снова сильно шлепнул ее по заднице.

– Ой, – почти искренне пожаловалась она. – Это было больно.

– Ты просила об этом, котенок.

– Ты можешь просто начать…

Я протолкнул в нее два пальца, и она ахнула:

– О боже.

Она обхватила меня так туго, что я застонал и вынул пальцы прежде, чем успел поддаться порыву оттрахать ее ими. Издав разочарованный звук, она обернулась, чтобы посмотреть, как я обхватил рукой член и провел по нему ладонью, глаза ее были полуприкрыты.

– Сделай это снова, – выдохнула она.

Твою мать. Она хотела видеть, как я передергиваю.

– В другой раз. – Когда мне не придется бороться с желанием кончить.

Когда я потер головку члена о ее киску, жар был почти обжигающим, дрожь пробежала по ее телу, а пальцы вцепились в простыни.

– Нервничаешь? – грубо спросил я.

– Да.

– Хорошо.

Она была чертовски тугая, когда я скользнул в нее – такая тугая, что едва не вытолкнула меня. Я погладил ее задницу и начал говорить неконтролируемое дерьмо, не понимая, на каком языке. Это, мать его, мог быть мандаринский.

– Я знаю, ты можешь меня принять, котенок… Ты такая чертовски мокрая… Это самая красивая дырка, которую я когда-либо видел.

Она наконец расслабилась. Я наблюдал за ее реакцией, проскальзывая дальше, пока не вошел так глубоко, как только можно. Твою мать. Мои глаза на секунду закрылись. Она обхватила меня словно крепкий влажный кулак. Каждая клетка во мне жаждала большего, но я дал ей мгновение привыкнуть, пробегая ладонями по изгибам задницы и сжимая ее.

Через мгновение она привыкла, и я дал ей больше, выйдя полностью, прежде чем толкнуться назад. Она застонала и упала на локти, вцепившись руками в спинку кровати. Я знал, эта киска создана для траха, но… боже. Я в отчаянии шлепнул ее по заднице, и когда она сжалась вокруг меня, потребовалась вся сдержанность, чтобы сохранить медленный темп.

Она оглянулась через плечо, ее глаза следили за каждым ленивым толчком.

– Нравится смотреть? – прохрипел я и, прежде чем она смогла ответить, насадил ее немного сильнее.

Она уронила голову, и вид того, как она прикусывает подушку в попытке заглушить стон, послал пьянящий прилив в мою голову, разжигая внутри неистовый огонь. Я зашипел от тугого напряжения ее киски, давление у основания моего позвоночника усилилось. На мгновение я забылся, взяв ее жестко и наблюдая, как ее задница двигается с каждым толчком.

Когда она потянулась назад и схватила меня за запястье, ее ногти впились в кожу, я понял, что это была рефлекторная реакция на боль, и замедлился. Должно быть, ощущение от прошлой ночи не прошло, а я трахал ее слишком жестко. Мне не понравилось тяжкое чувство, возникшее в груди при этой мысли. Но больше всего мне не нравилось то, что она не говорила о том, что я причиняю ей боль.

Обхватив ее рукой за талию, я притянул ее спину к своей груди. Она задыхалась, взгляд ее стал мягким, послушным и затуманенным. Ее голова упала мне на плечо. Я слышал, как колотится ее сердце, чувствовал, как ее пальцы впиваются мне в запястье, ощущал дыхание на своей шее. Это было не то, что я замечал обычно, и отчего-то все это скрутилось в груди узлом.

Я провел губами по ее уху, голос у меня был хриплый:

– Если будет слишком, говори. Или я прекращу прямо сейчас.

Я бы скорее поймал пулю, чем остановился сейчас.

– Я же сказала, что смогу, – выдохнула она.

– Меня не интересует, что ты там сможешь. Мне не нравится причинять боль.

– Тебе также не нравится медленно и нежно. Я не знаю, чего ты от меня хочешь. – В ее голосе прозвучала неуверенность. – Я хочу, чтобы тебе понравилось.

Твою мать. Прямо сейчас она хотела доставить удовольствие мне. Почему она непременно должна быть такой самоотверженной? Как бы это ни раздражало меня, то был удар в солнечное сплетение. Казалось, я не мог обойтись с ней, как должно. Она казалась слишком хорошей, слишком мягкой, слишком, мать его, солнечной. Это было чертовски алчно, но я хотел все, что она могла мне дать.

Я прикусил мочку ее уха.

– Поверь мне, котенок. Мне понравится, даже если я буду трахать тебя медленно. – Я дернул ее футболку. – А теперь сними это.

Она стянула ее через голову, движение обдало меня легким летним ароматом. Она пахла так чертовски хорошо, что я прикусил ее шею и втянул кожу, оставив еще одну отметину. Со вздохом она повернула голову, чтобы предоставить мне больший доступ. Я сжал одну ее грудь и сказал:

– Думаю, что трахну их следующими.

Со стоном ее голова упала мне на плечо, когда я перекатил сосок между большим и указательным пальцами. Пока я играл с ее грудями и сосал ее шею, она стала беспокойной, принялась покачивать бедрами, чтобы ощутить трение, прежде чем приподняться, почти полностью выпустив меня, а потом принять обратно так глубоко, как только было возможно.

Я застонал и позволил ей трахать себя минуту, пока она не начала всхлипывать и дрожать от желания большего.

Я уткнулся носом в ее шею.

– Хочешь кончить?

– Да. – Она задыхалась. – Пожалуйста.

Услышав как Мила умоляет, я почувствовал такой подъем, который мог бы посоперничать с любым наркотиком. По крайней мере, мне так казалось. Я никогда в жизни не прикасался к наркотикам.

Я прикусил ее плечо и сказал:

– Какие манеры. – Прежде чем скользнуть рукой меж ее ног.

Она двигалась на мне, принимая меня ленивыми движениями, пока я потирал клитор. Издаваемые ею звуки подталкивали меня к краю. Мягкая кожа, мягкие волосы… Это все, мать его, было слишком.

– Я сейчас…

Я поставил ее на четвереньки и трахал все то время, что ее сотрясал оргазм, придерживая бедра, когда у нее подкосились ноги. Она содрогалась и стискивала меня так сильно, что жар, скользивший вдоль моей спины, грозил вырваться наружу. Прерывисто вздохнув, я замер и провел рукой по ее позвоночнику.

– Хочу кончить в тебя. – Я и не думал говорить этого, пока слова сами не слетели с моих губ.

Она выдохнула, давая усталое безмолвное согласие.

– Не позволяй мне кончить в тебя, – прорычал я. Я даже трахать ее не должен был без презерватива… несмотря на то что был чист, так же как и она, учитывая ее опыт.

– У меня спираль.

Секунду я обдумывал это, прежде чем мрачно спросить:

– В смысле? – Она ненавидела врачей. Единственная причина, по которой она могла бы поставить спираль… выбешивала. – Собиралась отдать это кому-то другому? – Я сжал ее ягодицу.

– Я… Я не знаю.

Неверный ответ. На самом деле, это был настолько неверный ответ, что я шлепнул ее по заднице достаточно сильно, чтобы остался след. Она вскрикнула и выгнула спину, распахнув глаза, бросила на меня свирепый взгляд через плечо. Ее раздражение прошло, когда я вышел и снова вошел под тем углом, который позволял ударить по ее точке G. Тихий стон поднялся в ее горле. Я понял вдруг, что никогда раньше не слышал, как она произносит мое имя. И внезапно мне это понадобилось.

– Хочешь больше, котенок?

– Да.

– Тогда скажи мне, кто тебя трахает, – резко потребовал я.

– Это имеет значение? – Она попыталась насадиться на меня, но я держал ее бедра.

– Да, черт возьми, имеет.

– Почему? В конце концов я запомню лишь спинку твоей кровати. У нее очень сексуальный дизайн.

Стиснув зубы, я опрокинул ее на спину так грубо, что она подпрыгнула. Я вошел в нее одним жестким движением, упершись руками в постель у ее головы, и увидел, как закатились ее глаза. Ее пальцы вцепились мне в запястья.

– Ты этого хочешь? – прорычал я.

Она раскраснелась от оргазма, ее дыхание было прерывистым, но ей удалось сказать:

– Хочу свечи.

Это, мать его, было так нелепо, что моя злость спала. Ее мягкие руки скользнули по моим бокам и схватили меня за бедра, чтобы подтолкнуть вперед. Я ненавидел эту позицию. Смотреть в глаза женщине во время секса было интимно до тошноты, но Мила не смотрела мне в глаза: она смотрела туда, где мой член глубоко погружался в нее. Мне показалось это возбуждающим и… раздражающим – вместо того чтобы смотреть мне в лицо, она сконцентрировалась на другом.

– Двигайся, – выдохнула она.

– Нет. Хочешь в миссионерской позе? Сначала скажи, кто тебя трахает.

– Ты.

Она провела пальцами вверх по моим рукам, по плечам, к волосам, послав дрожь вдоль позвоночника.

– Мое имя, котенок.

– Ронан.

Стон вырвался из моей груди, и я начал толкаться в нее длинными и медленными движениями. Она уперлась руками в постель позади себя и поднялась, чтобы поцеловать мою грудь, прихватив кожу зубами, проводя пальцами везде, куда могла дотянуться. Я не мог заставить себя остановить ее.

– Кто тебя трахает сейчас?

Целуя меня в уголок губ, она выдохнула:

– Ронан.

Затем она скользнула языком мне в рот, и я не мог устоять и не пососать его.

Схватив ее волосы в кулак, я запрокинул ее голову, чтобы видеть ее глаза:

– Кто будет трахать тебя теперь? – До субботы. Все во мне так сопротивлялось этой мысли, что я толкнулся в нее жестко, заставив произнести следующее слово со стоном.

– Ронан.

Я упал на локти, наслаждаясь тем, как ее сиськи прижимаются к моей обнаженной груди. Она обхватила своими длинными ногами мои бедра, и когда я повернулся так, чтобы коснуться ее клитора, у нее вырвался вздох наслаждения.

Я провел губами вниз по ее шее.

– Тебе нравится, котенок?

В ответ она провела ногтями по всей моей спине, с каждым толчком прижимаясь ко мне бедрами. Ее тихие стоны были такими чертовски сексуальными, что я поцеловал ее, чтобы попробовать на вкус. Она прикусила мою нижнюю губу, а затем провела языком по шраму. Я резко выдохнул. Всякий раз, как она делала это, я чувствовал себя так, будто мне не хватает чего-то, пока она не возвращалась, чтобы лизнуть еще раз.

Ее губы были мягкими, и я раздвинул их своими, скользнув языком внутрь. Поцелуй ударил меня прямо в грудь.

– Я хочу… – Она выдыхала слова между скольжениями моих губ. – Увидеть… – Я засосал ее нижнюю губу и отпустил, задев ее губами. – Как ты кончишь.

– Ты первая, котенок.

Я схватил ее руки, поднял их над головой и терся о ее клитор, пока она не опала подо мной. Затем я прижался лицом к ее шее и вошел в нее; горячая волна пронзила меня так сильно, что в глазах потемнело. Мышцы задрожали, и я скатился с нее, чтобы не раздавить своим весом.

У меня на мгновение перехватило дыхание, и я чуть не рассмеялся над иронией ситуации. Девственница заставила меня кончить сильнее, чем кто-либо прежде. Когда я почувствовал, что матрас прогнулся, я автоматически, не глядя, схватил ее запястье.

– Я устала, – сказала Мила и вырвалась из моей хватки.

Скользнув по ней взглядом, я увидел, что она отказывается смотреть на меня; ее глаза были устремлены на дверь, как будто ей не терпелось уйти. Не знаю, почему, но я нашел это чертовски раздражающим. Я дернул ее задницу назад, на постель рядом со мной. Она разочарованно выдохнула, а затем я заметил слезу, бегущую по ее щеке. Твою мать. В горле встал ком. Я знал, что Миле не по силам жесткий трах. Знал и все равно сделал это.

– Давай, – сказала она. – Вели мне не плакать и отпусти.

Вместо этого я вытер слезу большим пальцем. Влага обожгла мою кожу и усилила желание поцеловать ее. Что я и сделал. Она вздохнула, неуверенно прижавшись своими губами к моим.

Я отстранился, чтобы сказать:

– Скажу Юлии, чтобы нашла свечи.

Легкая улыбка коснулась ее губ. Она подумала, что я шучу. Когда я потянулся к телефону на тумбочке, она запаниковала и схватила меня за руку.

– Правда, я в порядке, – сказала она как раз в тот момент, когда скатилась еще одна слеза.

Я стер ее.

– Маленькая лгунишка… – Затем я перекатил ее под себя и уперся руками в постель по бокам от ее головы. Прежде чем она успела возразить, ее взгляд задержался на моих плечах: на них были набиты морские звезды. Я не мог ничего поделать, лишь смотрел, как она касается подвески.

Лунный свет любил ее.

Но не так сильно, как моя тень.

– Ты слишком идеальна, чтобы быть настоящей. – Слова сорвались без раздумий, и когда она посмотрела на меня из-под мокрых ресниц, не раздумывая, шепнул ей в ухо перевод фразы.

Глава тридцать седьмая

heliophilia (сущ.) – желание оставаться на солнце

Мила

Я открыла глаза в темной комнате, и смятение усилилось, пока я не увидела накрывающую меня черную простынь и не вспомнила, что нахожусь в комнате Ронана. В его постели. С теплом его тела у меня за спиной. Часы на прикроватном столике показывали половину третьего, а это значило, что я проспала всего полчаса, прежде чем проснуться с полным мочевым пузырем.

Предыдущие часы прокручивались у меня в голове. Я ожидала секса и шлепка по заднице, с которым Ронан выставит меня за дверь. Я не ожидала, что он назовет меня идеальной, а потом будет целовать, пока я не засну. Я не знала, что в нем есть такая мягкость. Это было больше чем все, на что я когда-либо рассчитывала. Так почему я чувствовала себя такой… опустошенной?

Боже, я действительно плачу после секса.

Я тихо откинула простыни и соскользнула с постели. Когда ноги коснулись пола, я обернулась взглянуть на него. В груди стало тяжко.

Он спал на спине, закинув руку за голову. Он выглядел так человечно, уязвимо и прекрасно, что дыхание перехватывало от одного взгляда на него.

Смех мадам Ричи раздался у меня в голове, и волосы на руках встали дыбом. Неудивительно, что она расхохоталась. Мужчина, созданный для меня, оказался монстром, похитившим меня, а вскоре он убьет папу. Наверное, это было самое интересное предсказание в ее практике.

Я нашла на полу одежду и утащила ее в ванную. Я могла бы сразу уйти в свою комнату, но по бедрам текла сперма. Когда руки Ронана были на моем теле, презервативы были последним, о чем я думала, хотя теперь была не уверена на этот счет. Я знала, что он не соблюдал целибат. Я также знала, что он пользовался презервативами, они были спрятаны в ящике его тумбочки. Желудок скрутило при мысли о том, что он спал с другими женщинами в той же постели, в которой спал со мной… особенно с Надей. Был ли он так же мягок с ней, как со мной? Мне стало тошно от этой мысли, и я отогнала ее.

После того как я подмылась, сходила в туалет и оделась, я вышла из ванной. Ронан все еще спал и выглядел так умиротворенно, что мне не захотелось его будить… да и причин не было. У нас был просто секс. Для него это ничего не значило. Он дал понять это предельно ясно. Это я была настолько глупа, что считала, будто смогу пройти через это и ничего не чувствовать к нему после.

Когда я двинулась к двери, мой взгляд зацепился за что-то, сверкнувшее серебром в лунном свете. Все внутри меня замерло. Даже сердце.

Пистолет лежал на полу в нескольких метрах.

Мой взгляд вернулся к Ронану. Тяжелое чувство нарушило тишину внутри меня, я вдруг поняла, что никогда не предам его за то, что он со мной сделал. Может, он и нехороший человек, но и мир не черно-белый. Он – всех оттенков серого между этих двух крайностей.

И я сильно влюбилась в него… так сильно, что боялась, когда с ним покончат, от меня ничего не останется.

Я снова взглянула на пистолет, мой взгляд метался так же, как и раздирающий меня конфликт. Часть меня хотела проигнорировать шанс на свободу, другая задавалась вопросом, не единственная ли это возможность спасти папу… и, эгоистично, себя. Я знала, что не смогу забрать жизнь другого человека. Я без сомнений знала, что никогда не смогу убить Ронана.

Но в большинстве игр выигрывает блеф.

Лунный свет ощущался как мороз на коже, когда мои ноги двинулись сами по себе. Мои руки дрожали, когда я подняла убийственный кусок металла. Он был тяжелым, таким тяжелым, что мне тут же захотелось его уронить, но затем я представила себя стоящей в одиночестве у гроба папы и сжала пальцы крепче.

– Котенок.

Единственное слово проскользнуло сквозь меня, заставив тело вздрогнуть так, что загудело в ушах. Мой взгляд метнулся к Ронану. Он сидел на краю постели в боксерах, опустив руки на бедра. Прищуренный взгляд опустился на пистолет в моих руках, прежде чем вернуться к моим глазам.

– Принеси его сюда.

Меня окатило холодным потом, омыв дрожащей влагой. Я не пошевелилась. Я не могла. Борьба поглотила всю меня, выбив воздух из легких и душу изнутри.

Его взгляд стал жестче.

– Я сказал, принеси его сюда.

Было проще, когда он становился Дьяволом, а не тем, кто вытирал мои слезы. Одна эта мысль вызвала жжение в глазах, потому что я знала: он больше никогда этого не сделает. Но я должна была сделать это сейчас, пока не влюбилась так сильно, что не смогла бы найти выход.

– Я не могу. – В словах сквозило отчаяние.

Он встал и шагнул ко мне, в его глазах была решимость. Я подняла ствол к его груди. Пистолет был таким тяжелым, что мои руки дрожали, спусковой крючок обжигал палец.

– Не надо. Пожалуйста, не надо. – Кровь стучала в ушах так сильно, что практически заглушала мой голос.

Сжав челюсти, он помедлил.

– Я не могу стать причиной смерти папы. Я не могу… – Слезы побежали по моим щекам. – Просто отпусти меня. – Я умоляла. – Это все, чего я хочу.

Он мрачно, недоверчиво хмыкнул.

– Ты лучшая лгунья, чем мне казалось.

– Что? – У меня сдавило грудь.

– Это был твой план? – прорычал он. – Пока трахалась со мной, думала, как спасти своего проклятого отца?

Я побледнела.

– Нет… Я этого не планировала, но если даже так, ты не имеешь права оборачивать все против меня. – Я была так ошеломлена, что не могла даже разозлиться. У меня больше не осталось эмоций. – Ты лгал мне. Ты использовал меня с самого начала.

– И я бы сделал это снова. – Утверждение было полно яда. Я не думала, что когда-либо видела его таким разъяренным. Сердце сбилось с такта, и я сделала шаг назад от его ярости.

– Пожалуйста. Просто отпусти меня. – Слова прозвучали как всхлип. – Это все, чего я хочу.

– Нет.

Он не раскусил мой блеф, хотя не собирался уступать. Больше всего меня задело то, что он думал, будто я действительно могу его застрелить.

От этой мысли захотелось бросить пистолет, но я не смогла. Я ничего не значила для него. Я была шахматной фигурой. И я больше не могла терпеть то, что мной играют.

– Пожалуйста, Ронан.

– Не произноси моего гребаного имени.

Я вздрогнула.

– Не буду, – пообещала я. – Ты меня больше не увидишь. Просто отпусти меня.

Секунду была лишь тишина и мои слезы… огромная пустота безмолвия, убившая бы все живое.

А потом он раскусил мой блеф.

Он ринулся ко мне, сократив расстояние так быстро, что я отпрянула на шаг, и именно тогда мой влажный палец скользнул по спусковому крючку.

Щелк.

Наши взгляды упали на пистолет в моих руках как раз перед тем, как я его выронила. «Щелк» крутилось у меня в голове по кругу, с каждым разом посылая по телу все более ледяную волну. Мысли смешались, тело настолько онемело, что я ничего не чувствовала.

Я только что выстрелила в него. Пистолет был не заряжен.

Я этого не хотела.

Ронан мрачно рассмеялся.

– Полагаю, сегодня я невероятно нарциссичен. – Он схватил меня за руку и вытащил из комнаты в коридор. Ошеломленная, я не произнесла ни слова, даже когда он протащил меня вниз по лестнице к входной двери. Ледяной холод ночного воздуха обволакивал мою обнаженную кожу и боролся с пустотой внутри. Но я ничего не чувствовала, даже снег под ногами, пока он тащил меня через двор.

Ронан открыл дверь пристройки и втолкнул меня внутрь. Я слышала его движения, когда он запирал ворота конуры Хаоса на висячий замок, чтобы я держалась от него подальше, и последнее, что он сказал, прежде чем захлопнуть за собой дверь, было:

– Спи крепко, котенок.

Глава тридцать восьмая

noceur (сущ.) – тот, кто не спит допоздна

Ронан

Я все еще был в трусах, мои руки дрожали, пока я наливал водку в стакан. Пристройка, где была заперта Мила, притягивала каждый мускул моего тела, словно магнит. Она была там меньше десяти минут, и тиканье часов затягивало невидимую петлю на моей шее. Я не мог избавиться от этого чувства. Я отвлекся лишь на то, чтобы включить весь свет в доме и выкрикнуть приказы Юлии. Я хотел выпить чашку чая. Мой костюм надо было отгладить. И почему, мать его, в моем доме так много желтого?

– Она умрет там.

Я даже не слышал, как Альберт вошел в комнату, пока он не заговорил. Вот как убивали таких людей как я, но сейчас мне было плевать. Если судить по холоду, распространявшемуся в груди, я уже был на два метра под землей.

– Убирайся, – приказал я.

– Там температура ниже нуля. Она переохладится за считаные минуты.

Слова разъедали мои вены, но я сказал себе, что для меня это не имеет значения. Мила разыграла меня. Она втерлась ко мне в доверие, заставила творить дерьмо, которое я никогда бы не стал делать, а затем ударила меня в спину. Взбесившись, я смахнул все со стойки бара. Стекло разбилось, и я увидел кровь, капающую с руки, но не почувствовал боли.

Повернулся к Альберту и прорычал:

– Я велел тебе, мать твою, убираться.

– Как ты собираешься отомстить, если она умрет там?

– Плевал я на месть, – прошипел я прежде, чем осознал, что говорю.

Альберт наблюдал за мной секунду.

– Люди думают, что Алексей пробирается назад в город. Ты можешь потерять часть из них, если не доведешь дело до конца.

Последнее, чего я хотел, это новой войны, но она будет неизбежна, если я не отсеку змее голову. Еще несколько лет назад большинство моих людей были людьми Алексея. Мне хотелось думать, что они верны мне, но с чертовыми уголовниками ни в чем нельзя было быть уверенным.

Я не мог сосредоточиться на этом сейчас. Я не знал, как мне спать, когда Мила заперта с собаками при температуре ниже нуля. Это не должно было меня волновать. Это не волновало меня. Проведя рукой по волосам, я пошел в свою комнату.

– Что она сделала?

– Выстрелила в меня, – холодно ответил я.

Он оглядел меня с невозмутимым выражением лица.

– Ты не выглядишь раненным.

– Осечка. Патрона не было в патроннике. – Я всегда держал свое оружие заряженным. Всегда. Честно говоря, это было гребаное чудо. Какая-то, мать его, судьба.

– Ты держишь ее как залог, чтобы обменять на голову ее отца. Думаешь, она будет тебя благодарить?

Я не знал, что думать. Этой ночью я почувствовал себя ужасно, приставив дуло к ее голове, и это была просто случайность. Тот факт, что она смогла сделать то же со мной и сказать, что я ее больше не увижу… Никогда в своей жизни я не ощущал такого предательства. Я не думал, когда тащил ее на псарню, и теперь, осознавая случившееся, чувствовал наполнявшее грудь сожаление.

Часть меня знала, что она не хотела в меня стрелять. Но меня поглощал тот факт, что она считала, будто может просто уйти от меня. Когда злость схлынула, я почувствовал опустошенность. Ужасную опустошенность. Мысль о ней там, на холоде… Я больше не мог вынести этого.

Оттолкнув Альберта плечом, я вышел из комнаты и дальше, из парадного входа; неприятное чувство разгоралось внутри. Мои люди курили и молчали, с любопытством наблюдая за тем, как я босиком, в одних трусах направляюсь к псарне. Тот факт, что я не смог оставить ее там дольше, чем на пятнадцать минут, несомненно дал им тему для пересудов. Но они могли катиться к черту, мне было все равно.

Когда я вошел на псарню, то увидел, что дрожащая Мила лежит рядом с Мишей, дрожа, и это было словно удар ножом. Без слов я поднял ее на руки и понес в дом.

Ее кожа против моей казалась ледяной, но я едва чувствовал это за пульсирующей кровью в моих венах. Зная, что дезориентация может быть признаком переохлаждения, я сказал:

– Говори со мной, Мила. Какой сегодня день?

Она дрожала в моих руках.

– По-английски.

Облегчение накатило, когда я понял, что она все еще в сознании.

– Прости, – прошептала она мне в шею. – Клянусь, я не хотела.

Ее слова были ударом под дых… особенно потому, что я ей верил. Я знал это еще до того, как выволок ее наружу. Честно говоря, я не мог бы винить ее, вздумай она нажать на спусковой крючок – я и правда не на каникулы ее отвез. Тот факт, что я отреагировал так иррационально, и это она извинялась передо мной, заставил меня почувствовать себя так, словно руки у меня слишком грязные, чтобы прикасаться к ней.

Я не знал, как справиться с давлением в груди, так что просто повторил по-английски:

– Какой сегодня день?

– Я не знаю. Меня держат тут без телефона и календаря.

– Я достану тебе календарь, – пообещал я.

Я внес ее внутрь, пройдя мимо Юлии. В ее прохладном взгляде мелькнула некоторая озабоченность, когда она посмотрела на девушку в моих руках. Мила завоевала расположение даже моей бесчувственной экономки.

Я поставил Милу на ноги в своей комнате. Я не думал, что она переохладилась – во всяком случае, не критично – но мне нужно было ее согреть. Когда я потянул вверх ее топ, она молча подняла руки. Я присел на корточки и спустил ее шорты. Она вцепилась рукой в мое плечо и подняла по очереди ноги, чтобы я смог снять их. Дрожь охватила ее, ком стал у меня в горле, заставив скользнуть поцелуем по ее холодному бедру и грубо сказать:

– Извини.

Я вспомнил, когда в последний раз говорил это. Мне было шесть, и я случайно опрокинул со стола чашку чая, расплескавшегося на дорожку героина, который собиралась вдохнуть моя мать. Она ударила меня наотмашь так сильно, что я стукнулся головой о холодильник и потерял сознание. Именно тогда я понял, что извинения – бесполезные слова, хотя Мила считала иначе. А прямо сейчас она могла получить от меня все что угодно.

От ее мимолетного взгляда, прежде чем она запустила руку в мои волосы и заставила встать, я почувствовал себя так, будто она увидела воспоминания в моей голове. Я потянул ее за собой на кровать, где прижал ее обнаженную грудь к своей, постаравшись всем телом соприкоснуться с ее ледяной кожей, и накрыл одеялом нас обоих.

Почувствовав тепло, она вздохнула с облегчением.

– Ты ведь знаешь, что я не хотела этого делать, да?

Я знал. И в этом была проблема. Это знание заставило меня извиниться и чувствовать странные вещи.

Раньше я хотел ее тело.

Но теперь я еще больше хотел ее верности.

– Я знаю, котенок. А теперь спи.

Глава тридцать девятая

тоска (сущ.) – боль в душе

Мила

Я проснулась посреди черных простыней и древесного запаха, поглотившего чувства. Ронан сидел в кресле у кровати. Глаза его были опущены, локти покоились на коленях, пока он крутил мою серьгу в форме сердца между большим и указательным пальцем. Один оборот синтетического бриллианта символизировал наши отношения: он держал мое сердце на ладони, иногда доставая поиграть, чтобы потом спрятать в карман и забыть.

Он не заметил, что я проснулась, так что я воспользовалась возможностью понаблюдать за ним. Он сидел все еще в одних трусах, волосы на солнце отливали синим и были взъерошены, как будто он всю ночь проводил по ним пальцами. Он весь покрыт татуировками и жаждой мести, но одновременно с этим был таким человечным под холодной стальной броней.

В Москве, когда я его впервые увидела, в глазах заплясали мультяшные сердечки. Теперь, в этой зимней русской крепости, его вид вызывал в груди острую боль, угрожавшую разорвать меня пополам. Мне было интересно, не совесть ли Ронана виновата в том, что он передумал оставлять меня умирать, или просто тот факт, что он потеряет свой залог. Он удивил меня, извинившись, хотя именно он сказал, что извинения ничего не стоят. Очевидно, ему не нравилась идея быть рядом со мной дольше, чем нужно, для того чтобы убедиться, что я не умру. Серьга выпала из его пальцев и сверкнула, отскочив от мраморного пола, прежде чем закатиться под кровать. Моя душевная боль исчезла во тьме, где жили монстры детства, оставив холод, расползавшийся внутри ледяной паутиной.

Я прикрыла голые груди простыней и села на постели. Темный взгляд Ронана поднялся ко мне. Он не казался усталым, но что-то подсказывало, что он привык к бессонным ночам.

– Кирилл уже приходил тебя осмотреть, – сказал он. – Ты спала.

Тот факт, что он посылал за врачом, показался мне немного любопытным. Не увидев своей одежды, я завернулась в простыню и встала.

– Не стоило снова его беспокоить, но спасибо.

– Спасибо, – сухо повторил он, будто не мог решить, то ли раздражен словом, то ли просто не понимает его.

– Спасибо, – перевела я для него на русский и направилась к двери; черная простынь волочилась за мной, словно я надела траур по своей девственности.

– Я понял, что ты, черт возьми, сказала, – процедил он сквозь зубы. – И я не разрешал тебе уйти.

Я послушно остановилась в дверях и обернулась к нему, приветствуя ощущение оцепенения внутри. Прямо сейчас Ронан мог бы двигать меня, словно одну из кукол Юлии, и я бы ничего не почувствовала. Моя уступчивость была тем, чего он хотел все это время, но, судя по жесткому блеску глаз, он все еще был недоволен. Когда он встал и направился ко мне, я перевела взгляд в угол комнаты – главным образом потому, что, глядя на него, я теряла самообладание. Как брызги краски на белом холсте.

– Как ты себя чувствуешь?

– Есть хочется, – ответила я.

Ронан, стоя теперь на расстоянии вытянутой руки, нетерпеливо хмыкнул и потребовал:

– Твои глаза, Мила.

Я перевела взгляд на него, но смотрела сквозь. Его внимание согревало мое лицо, раздражение в воздухе усиливалось с каждой минутой тишины. Затем он протянул руку и провел пальцем по моей щеке.

– Никаких слез этим утром?

– Ты хочешь моих слез? – Мой тон говорил о том, что при необходимости я бы ему это устроила.

Его челюсть сжалась. Он издал сердитый рык, оттолкнул мое лицо и повернулся ко мне спиной.

– Я могу идти?

Он покачал головой и процедил:

– Можешь. – Прежде чем захлопнуть за собой дверь ванной.

В дверях своей спальни я столкнулась с Юлией. Она протянула стакан воды и две таблетки ибупрофена. Когда я закинула таблетки в рот и запила водой, мне показалось, что я заметила в ее глазах мягкий отблеск. Хотя он пропал, едва она поджала губы и произнесла:

– Если осквернит она себя блудодеянием, огнем должно сжечь ее.

Затем она забрала стакан, прошла мимо, задев плечом, и, напевая под нос, пошла дальше по коридору.

Я действительно жила тут словно во сне. Без сомнения, в следующем сезоне во всех магазинах появится «плененная Барби».

Приняв душ, я прошла в столовую завтракать. Совершенно не обращая внимания на мое присутствие, близняшка Кайли делила свое время между набором сообщений на телефоне и хихиканьем. Лишь когда я налила чашку чая, она остановилась, чтобы рассмотреть меня, словно бактерию под микроскопом.

– Говорят, ты Михайлова, – очень медленно сказала она.

Последнее, чего мне хотелось, это вести светские беседы, но манеры заставили меня ответить.

– Это правда.

– Также говорят, будто ты ведьма.

Я смогла ответить лишь намеком на улыбку.

– Ты не похожа на ведьму. – Ее невпечатленный взгляд скользнул по моим влажным волосам и платью-футболке. – Или на пленницу.

– Полагаю, они бывают разными. – Я не была уверена, что имею в виду ведьм или пленниц, хотя предполагала, что утверждение подходит и для тех, и для других.

– Ты кажешься… – Она нахмурилась, будто ей пришлось выдавить это слово. – Милой. Но как там говорят? – Она задумчиво постучала пальцем по губам, а затем подняла взгляд к потолку, щелкнув пальцами. – Кровь себя покажет.

Ее радость оттого, что она вспомнила идиому, смягчила оскорбление. Очевидно, до нее доходили слухи о моей матери. Или о моем папе. Полагаю, у меня было достаточно дурной крови с обеих сторон, но стало очевидно, что она имела в виду первую, когда ее взгляд скользнул к подвеске и она промурлыкала:

– Хотя, похоже, ты уже пошла по этому пути.

Кайли была полной занудой. Я не ответила и добавила немного сахара в чай, что, кажется, разозлило ее.

– Ты должна знать, что на самом деле он не хочет тебя.

В груди свернулся ком горечи. Должно быть миссия каждого этим утром состояла в том, чтобы разрушить мое приятное депрессивное состояние.

– Не то чтобы это тебя касалось, – мягко сказала ей я, – но да, я в курсе.

Ронан переступил порог, одетый в Givenchy, и по жесткому намеку в его взгляде я поняла, что он услышал разговор. Что за любопытство.

Он сел на стул, как в любое другое утро. Я снова стала невидима для Кайли, когда все свое внимание она обратила на Ронана и принялась подавать на стол. Было совершенно очевидно, что она тянула с этим до его прихода. Хотя, правда, ну сколько вилок ему нужно? Я намазала маслом кусочек тоста и проигнорировала то, что она заговорила с ним по-русски.

– Подай чай и убирайся из моего дома.

Нож для масла дрогнул в моей руке на долю секунды. Это было «Ты уволена!», достойное сериала «Ученик». Кайли бросила на меня такой взгляд, будто это была моя вина, быстро налила Ронану чай и выбежала из комнаты.

– Ты серьезно позволяешь людям разговаривать с тобой так? – прорычал Ронан, сердито глядя на меня. Я избегала смотреть на него, словно его взгляд мог убивать.

– Как?

– Не играй со мной в эти игры. – Его гнев обжег кожу. – Она практически назвала тебя шлюхой.

Тот факт, что он вел себя так, будто ему было не все равно, захлестнул меня зудящей волной разочарования, но я боялась, что взорвусь, если не буду сдерживать чувств.

– Тебе нравится называть меня шлюхой, – безразлично ответила я. – И ты велел мне не лезть к твоим сотрудникам. Я просто делала то, что ты мне велел.

Рыкнув, он схватил мое лицо и повернул его к себе. Я не сопротивлялась, но отказывалась встречаться с ним взглядом. Зрительный контакт превращал меня в камень, а затем – раскалывал, прямо посередине.

– Если прямо сейчас ты пытаешься угодить мне, то крупно лажаешь.

– Просто скажи, чего бы ты хотел от меня в подобной ситуации, и в следующий раз я постараюсь лучше.

– Можешь начать с того, что не будешь притворяться, будто тебе все равно.

Когда он грубо отпустил меня, я опустила глаза на тарелку. Я знала, что он говорит о прошлой ночи, но прикинулась дурочкой.

– Мне все равно, что думают обо мне твои слуги.

– Бога ради, Мила. – Он выхватил вилку из моей руки и положил ее рядом со всеми пятью своими.

Просмотрев множество блюд на столе, я спросила:

– У вас есть арахисовое масло? Предпочитаю тосты с арахисовым маслом.

– Ты будешь голодной, пока мы не поговорим о прошлой ночи.

Нет. Об этом я говорить не буду. Одна только мысль об этом сбила мой самоконтроль и дала волю эмоциям, схватившим меня за горло. Я не пролью по этому человеку больше ни одной слезинки.

Его телефон зазвонил, и, пока он вытаскивал его из кармана, чтобы отклонить звонок, я наклонила блюдо, чтобы заглянуть внутрь, и нахмурилась, увидев мед.

– Почему бы нам не позабавиться и не раздавить несколько пчел на завтрак?

– Прекрати. Заглядывать. В чертову. Посуду. – Он был близок к тому, чтобы снова вышвырнуть меня к собакам.

– Я не люблю сухие тосты, – сказала я, продолжая изучать блюда. – Серьезно, никакого арахисового масла? У тебя ограниченный бюджет или что-то в этом роде?

Одним спокойным движением руки он опрокинул стол на двенадцать персон, снеся заодно стулья. Блюда, тарелки и столовое серебро заскользили по дереву и с грохотом упали на мраморный пол. Грохот отдался в костях, смыв внутреннее оцепенение горячей волной негодования.

Вот и закончился мой гребаный завтрак.

Мой горящий взгляд скользнул к Ронану, чтобы увидеть, что у него хватило наглости откинуться на спинку трона и поправить рукава пиджака.

– Я думаю, ты затаила обиду, котенок. Теперь ты не такая послушная, ведь так?

Жар лавиной обрушился на меня.

– Это ты тут говоришь, – огрызнулась я и вскочила на ноги. – Единственная причина, по которой я здесь, – огромная обида, которую ты затаил на моего папу.

– Сядь на свое гребаное место.

– Сам сядь! – Он даже не стоял. Он сидел совершенно невозмутимо, как будто не он только что разгромил комнату и мое хорошее настроение.

Постукивая по подлокотнику татуированным пальцем, Ронан мрачно сказал:

– Твой отец – последняя причина, по которой ты все еще здесь.

Я была слишком расстроена, чтобы понять, что он имеет в виду. Непонимание лишь сильнее разожгло гнев.

– Не стоило тебе увольнять Кайли, – холодно сказала ему я. – Она бы оценила твою уклончивость и персиковые смайлики больше, чем я.

– Она стерва и манипуляторша. И мне не понравилось, как она разговаривала с тобой.

– Я тебя умоляю, – фыркнула я, отвернувшись. – То, что она сказала, было не так оскорбительно, как то, что сказал мне ты.

– Хочешь, чтобы я и за это извинился?

Я повернулась к нему.

– Я хочу, чтобы ты меня отпустил!

Моя грудь тяжело вздымалась в повисшем молчании. Я слишком поздно поняла, что смотрю ему в глаза, синие и непоколебимые. Я почувствовала, как превращаюсь в камень. Решимость пошла трещинами, гнев раскололся, и меня затопило густыми эмоциями, которых я не хотела. Боль вернулась с такой силой, что слезы выжгли себе путь на поверхность.

Я развернулась, чтобы уйти от него сквозь лабиринт стульев, но не дошла до двери. Он схватил меня за запястье и прижал к перевернутому столу прежде, чем уперся руками с обеих сторон, заключив в клетку. Судя по напряжению в плечах, он был сыт мной по горло.

– Я много о чем не жалею, котенок, но жалею о том, что сделал прошлой ночью.

– Потому что едва не потерял свой залог, – бесстрастно ответила я.

– Нет, – хрипло сказал он. – Потому что ты могла умереть.

Я так сильно хотела ему поверить, что меня прошиб холодный пот, но его голос давил так, что я не в силах была вздохнуть. Мне нужен был воздух, но когда я попыталась убежать, он не отпустил меня. Ни из комнаты, ни из дома, ни из своей жизни. Его хватка на моей талии была как гранит: твердая, но гладкая на ощупь. Тщетно я боролась, даже когда его запах – такой грубый и убедительный – запал мне в сердце, уверив в том, что последнее, чего я хотела, – чтобы он меня отпустил.

– Скажи, чего ты действительно хочешь от меня, котенок. Я сделаю все. Только не отпущу тебя.

Часть меня хотела сказать, что ничего мне от него не надо, но это была бы ложь. Казалось, я не могла заставить себя произнести это даже ради спасения собственной души. Она уже принадлежала ему.

– Хочешь свести счеты и пристрелить меня по-настоящему? – Он отстранился и вложил в мою ладонь холодный металл. – Дерзай. На этот раз он заряжен.

Вес пистолета прорвал плотину внутри меня, по щекам побежали слезы. Я судорожно втянула воздух и покачала головой, позволив пистолету упасть на пол.

– Это не то, чего я хочу.

– Сундук фейковых бриллиантов? – Он вытер слезу большим пальцем, и эта ласка дала выйти правде.

– Я хочу, чтобы тебе было не все равно… – Слова повисли в комнате, словно осязаемые, так что у меня зазвенело в ушах. Стало так тихо, что можно было услышать упавшую булавку. Или серьгу в форме сердца.

Ронан убрал руку от моего лица и оттолкнулся от меня с резким звуком.

– Ты чертова головная боль, знаешь это?

Его слова поразили меня в грудь. Я была головной болью? Это он был то горячим, то холодным, он бил меня наотмашь. Возможно, я снова унижаю себя, но в конце концов буду жалеть, если не скажу ему правду. Я пожалею, если буду вести себя так, будто мне все равно. Теперь он услышал правду, и, судя по его отвращению, на самом деле я не могла получить «все». Это действительно был дерьмовый день.

– Тогда, полагаю, придется обойтись сундуком, – пробормотала я и направилась к двери.

– Я кормлю свою пленницу веганскими блюдами, – прорычал он. Сила его голоса заставила меня остановиться. – Она проводит дни, занимаясь йогой и играя во дворе, а по вечерам читает классику у камина. – В его сардоническом тоне не было веселья. Я не могла решить, то ли он оскорбляет меня, то ли демонстрирует, что ему не все равно.

Я хотела услышать больше, но смогла лишь повернуться и обвинить:

– Ты следил за мной.

– Замолчи, – рявкнул он. – Это мой монолог.

Я закрыла рот.

– Держать тебя тут – это пощечина моим людям, но мне на это плевать. – Зрительный контакт обжигал. – Чем сильнее я оттягиваю месть, тем ближе подхожу к новой войне с твоим отцом. И на это мне тоже плевать.

У меня перехватило горло от мысли, что я стану причиной насилия таких масштабов. Я понятия не имела, что мое присутствие порождало такие проблемы.

Он прищурился.

– Ты стреляешь в меня, а я даже не могу оставить тебя на холоде на гребаные пятнадцать минут. Так что скажи, Мила, кому тут больше не все равно?

Слова проникли под кожу, обвились вокруг сердца, словно колючая проволока, и усилили порыв «бей или беги» в мышцах. Я боролась с желанием убежать, даже когда он сделал шаг ко мне, а в его глазах полыхнула жестокость.

– Собиралась сесть на самолет домой, не сказав мне ни слова?

Я сглотнула. Он знал, что я планировала улететь после ночи, проведенной в гостиничном номере. По какой-то причине это сдавило мне грудь чувством вины. Ронан придвинулся. Его враждебность окутала мое тело, когда его пальцы схватили мое лицо, заставив меня прерывисто вздохнуть.

– Неужели меня так легко бросить, котенок?

У меня перехватило дыхание от злой уязвимости, которую он позволил увидеть. Хуже всего, что я тоже чувствовала это: страх быть брошенной, оказаться недостаточно хорошей. Его слабость сжала мое сердце и заставила навсегда изменить мнение о нем. Я больше не видела в нем монстра, каким когда-то считала, лишь голодного, обиженного мальчика, которого худшая часть человечества превратила в бессердечного мужчину.

На сердце было так тяжело, что это заставило меня обхватить его лицо руками и провести губами по шраму. Мягкий жест контрастировал с его грубой хваткой, удерживавшей меня. Он напрягся, как будто не был уверен, что я делаю, как будто никогда в жизни к нему не прикасались так, как будто ждал, что за этим последует боль. Его реакция погубила меня.

– Ты хотел моих страданий, но я даю тебе мое прощение, – хрипло сказала я. – Когда ты меня отпустишь, я не выдам тебя, хотя должна была бы. Я не могу стать тем, кто отправит тебя обратно в тюрьму… – прерывисто произнесла я. – Я уйду, когда это все закончится, и не оглянусь… но не потому что ненавижу тебя, а потому что не испытываю к тебе ненависти. Даже малейшей…

Слова повисли на мгновение, прежде чем он сухо сказал:

– Для меня это слишком похоже на слащавый романтический фильм, котенок. Я просто хотел убедить тебя позволить мне трахнуть тебя снова.

– Я плачу после секса, – ответила я. – Смирись с этим.

Он усмехнулся. Когда мой большой палец коснулся его шрама, он сильно прикусил его ровными белыми зубами.

Я зашипела от боли и вынула его, взглянув сердито.

– Я трахаюсь грубо, – ответил он. – Смирись с этим. – Выражение его глаз стало беспокойным. – Если хочешь сдать меня полиции, так тому и быть. Я бы вернулся в тюрьму ради тебя, котенок, но, когда я выйду, лучше бы между нами был океан.

Внезапно я поняла что даже представить себе не могу, что вернусь в Причалы, к Картеру и одиноким звукам Атлантики. Тяжесть сдавила грудь, заставив сорваться с губ:

– Почему?

Его пальцы сжались на моих щеках, голос стал мрачным.

– Ты даже не представляешь, что обрушишь на Москву после многих лет воздержания.

Когда смысл его слов дошел до меня, горячая волна ревности испарила все прочие эмоции. Мысль о том, что он будет с другими женщинами, ударила меня под дых. Все мое тело восстало против этой идеи. Мне вдруг захотелось запечатлеть себя в нем, заставить его запомнить меня навсегда – независимо от последствий.

Я схватила его за волосы и притянула его губы к своим, скользнув языком меж его губами. Он зашипел и приподнял меня, чтобы я смогла обхватить его ногами за бедра. Я никогда не чувствовала себя такой маленькой, такой женственной, такой завершенной. Я вдруг поняла, что никогда больше не почувствую этого, никогда не буду так хорошо подходить кому-то другому – никогда не встречу такого мужчину.

Уж лучше я буду наслаждаться «здесь и сейчас», пока оно не кончилось.

Он прижал меня спиной к перевернутому столу и лизнул мое нёбо. От его вкуса и тепла тела внутри разгорелся огонь, обжигая сильными волнами желания. Я мурлыкала ему в губы, умирая от желания большего – всего, что у него было. Я терлась о него, не в силах найти то, что мне было нужно, а затем разочарованно застонала.

– Трахни меня, – выдохнула я, потянув за пряжку его ремня.

Он застонал и откинулся назад.

– Не здесь.

– Здесь, – взмолилась я, снова сократив разрыв, прикусив его нижнюю губу. – Как ты только захочешь. Пожалуйста.

– Нет.

Он попытался стащить меня вниз по своему телу, но я лишь крепче обхватила его ногами. Я чувствовала, какой сильный у него стояк, и наслаждалась его реакцией… пока он не схватил меня за «хвост» и не дернул мою голову назад.

– Не искушай меня, котенок, – прорычал он. – Я не настолько благороден, чтобы отказаться от предложения.

– Тогда не отказывайся.

Он рассматривал меня секунду.

– Господи Иисусе. – Издав разочарованный звук, как будто ему было больно, он отпустил мои волосы. – У тебя стокгольмский синдром.

Я подавила улыбку.

– Угум, – согласилась я, ставя засос на его шее. – Теперь придется разбираться с последствиями. – Я притянула свои губы к его, и после секундного поцелуя в его прохладные губы он поцеловал меня в ответ, скользнув языком по моему.

Томление пульсировало у меня между ног, и я прижалась к нему.

– Мне это нужно, – взмолилась я.

Он остановил мои движения.

– Получишь все в моей комнате, куда никто не может войти.

– Тогда отведи меня в свою комнату… пожалуйста.

Прозвучала ругань на русском, и я сняла слово с его губ поцелуем, скользнула губами вниз по шее, посасывая и покусывая везде, куда могла дотянуться. Дьявол понес меня в свою спальню, и тот факт, что я находилась здесь против воли, больше не имел значения, когда я знала, что он заполнит пустоту внутри меня.

По крайней мере, таким образом.

Глава сороковая

phosphenes (сущ.) – цветные пятна или звезды, которые видит человек, когда трет глаза

Мила

Ронан бросил меня на кровать с такой высоты, что я подпрыгнула, и упал на меня сверху. Губы и зубы грубо прошлись по моему горлу, вырвав у меня вздох. Даже когда Ронан опирался на предплечья, казался тяжелым. Вес был идеальным, но таким всепоглощающим, что на поверхность всплыла мимолетная мысль о самосохранении.

Хотя вся неуверенность была забыта, когда он задрал платье до талии, прижался лицом к моим ногам и вдохнул.

– Черт возьми, котенок. – Он оттянул стринги в сторону и скользнул языком внутрь меня.

Я застонала, бедра выгнулись, рука нашла опору в его волосах. Ноги раздвинулись еще шире, когда он лизнул клитор, и по мне пробежала дрожь.

– Боже, да, – выдохнула я. Мои пальцы сжались в его волосах, удерживая его на месте, но он стряхнул мою хватку и опустился губами обратно, к моему входу. Я издала разочарованный звук, который превратился в стон, когда он начал трахать меня языком.

Он отстранился, стянул стринги и бросил ткань на пол. Взгляд его потемнел, он секунду смотрел на киску, прежде чем со звуком удовлетворения прижаться лицом к бедрам, отчего мурашки побежали у меня по коже. Когда он втянул клитор губами, глаза у меня закатились.

– Кто-нибудь еще делал с тобой это? – прохрипел он.

Едва разобрав слова, я покачала головой.

Он издал довольный звук и вставил в меня два пальца.

– А это?

Задыхаясь, я качнула бедрами под его рукой, но он не позволил мне двигаться.

– А это? – грубо повторил он.

Я не предполагала, что Дьявол – из тех, кто заводит разговоры во время секса. Хотя между ног у меня был не русский вор, это был мужчина, укравший мое дыхание и девственность… и, возможно, сердце. Зная, что не получу то, чего хочется, пока не отвечу, я кивнула.

– Сколько мужчин вставляли в тебя пальцы? – прорычал он.

Тяжело вздохнув, я спросила:

– Со сколькими женщинами ты делал это?

Вопрос ему не понравился. Лицемер.

– Мы говорим не обо мне.

– Почему мы вообще говорим?

– Потому что это тело мое, и я должен знать, кто его трахал. – Его пальцы во мне оставались неподвижны, и это чертовски отвлекало.

– Можем поговорить об этом позже?

– Нет. Сколько?

Я разочарованно застонала, затем выбрала случайное число.

– Семнадцать.

– Маленькая лгунишка… – Он прищурился. – Семнадцать, и никто не смог заставить тебя кончить?

– Со сколькими женщинами ты был? – огрызнулась я. – Уверена, мне десять лет придется спать каждую ночь с новым мужчиной, чтобы догнать тебя.

Он улыбнулся.

– Три тысячи шестьсот пятьдесят два – число, к которому я могу лишь стремиться… Если мы считаем високосные годы. Если нет, минус два, и, вероятно, шансы у меня будут выше.

Он что, только что подсчитал все это в уме? Боже, это было… сексуально.

– Я в тебя верю, – сказала я ему. – Но будь осторожней. Одна из них может стать тебе небезразличной. – Слова кислотой обожгли язык.

Секунду он смотрел на меня.

– Думаю, для этого уже слишком поздно.

Я не поняла, что он сказал, но от многозначительности тона у меня перехватило горло. Эти слова прозвучали… странно трогательно в некотором смысле, даже когда он манипулировал мной, заставляя подчиниться с помощью сексуальных пыток.

Я не хотела рассказывать ему о своем прошлом. Я не хотела говорить о Картере и еще одном мужчине, добравшемся до третьей базы. Мила с Причалов и Мила, лежащая в постели Дьявола, были такими разными, что я боялась, если их познакомить, все вокруг меня обратится в дым.

После тяжелого зрительного контакта он вынул пальцы и двинулся выше по моему телу.

– Мне нужно знать, котенок. – Он мягко прикоснулся своими губами к моим, и я выдохнула ему в рот, почувствовав на его языке свой вкус. Когда он отстранился, я схватила его за волосы и попыталась притянуть обратно, но он поймал мои запястья и приковал их к матрасу по обе стороны от моей головы. Его взгляд внезапно стал серьезным.

– Мне нужно знать все. Кто тебя целовал. Чем ты моешь голову. Сколько раз тебе нужно лизнуть леденец, чтобы добраться до сердцевины… – Взгляд его стал жестче. – И если придется привязать тебя, чтобы добиться ответов, я это сделаю.

Должно было иметь значение, что он только что пригрозил связать меня, но не имело. Моему сердцу нравилось все, что он говорил, и оно таяло в груди как шоколад. Было невозможно отказать Ронану, когда он демонстрировал эту сторону. И я не хотела снова быть связанной.

– Ты первый, – сказала я, задыхаясь.

По его невозмутимому выражению лица я решила, что он не ответит мне, и удивилась, когда он сказал:

– Что ты хочешь знать?

О, так много. Хотя теперь, когда мне дали зеленый свет на вопросы, они испарились. Было трудно думать, когда он сидел, оседлав меня, а его губы были так близко от моих. Если он хочет вникнуть в мою незначительную сексуальную историю, он должен быть таким же откровенным.

– Со сколькими женщинами ты был?

– Понятия не имею, но могу рассказать, скольким делал кунилингус.

– Скольким?

– Четырем.

О. Это число было намного меньше, чем я предполагала. Но все же на три больше, чем мне хотелось бы. Я закусила губу, задавшись вопросом, почему он делал это так редко.

– Тебе это не нравится?

Улыбка коснулась его губ, когда он поцеловал впадинку за моим ухом.

– Вполне нравится.

Я вздрогнула.

– Тогда почему всего четыре?

– Это напоминает мне о том, о чем я предпочитаю не вспоминать.

Беспокойство внезапно заполнило грудь. Его поза была расслабленной, неподвижной, когда он провел губами по моей шее, посасывая достаточно сильно, чтобы оставить след, но мое воображение столкнулось с холодной реальностью, которую мне было трудно переварить.

– Ты не обязан мне ничего рассказывать… но мое воображение теперь придумывает худшие варианты.

Он усмехнулся мне в горло.

– Вероятно, правильные.

Я напряглась.

– Ронан…

– Расслабься. Меня не подвергали насилию. По крайней мере, не такому.

Я выдохнула, мое тело расслабилось, но я все еще была слишком взволнована, чтобы наслаждаться прикосновениями его губ. Судя по небольшой паузе, он заметил мой дискомфорт и вздохнул.

– Моя мать была наркоманкой, котенок. Я бы не удивился, если бы тоже родился наркоманом. – Он провел губами по моей бьющейся жилке, как будто пытаясь успокоить меня. – Она трахалась, чтобы иметь деньги на свою привычку, и обычно была настолько под кайфом, что понятия не имела, чему подвергает сыновей. Моему брату было хуже всего. У меня всего лишь были синяки, которые пятилетний ребенок вполне в силах скрыть.

Все внутри застыло, глаза начало жечь.

– Твой брат был… – Я не смогла окончить фразу, но мне и не нужно было.

– Да.

– И ты вынужден был… – Смотреть?

– Да.

О боже. Я боялась, что меня стошнит. Как мать могла творить такое с собственным ребенком? Мысль о том, какими нелюбимыми и напуганными, должно быть, чувствовали себя Ронан и его брат, разрывала мне сердце.

После мгновения тишины Ронан отстранился, чтобы увидеть слезы, бегущие по моим щекам.

– Твою мать, – тихо выругался он. – Я тебе сказал, ничего со мной не было.

Я покачала головой, потому что тот факт, что он мог относиться к этому так равнодушно, подсказал: он прошел через то, через что никто никогда не должен был проходить. Слеза скатилась по моим губам. Он слизнул ее, а затем начал целовать меня, медленно и уверенно, пока я не нашла в себе силы ответить. Под нажимом его губ напряжение спало и сменилось теплом. Он прервал поцелуй.

– Твоя очередь.

Что?

А, точно. Его вопросы.

– Эм… двое, – нетвердо сказала я. – Двое трогали меня… так.

Он издал грубый звук.

– Два покойника.

Я нахмурилась.

– Я не собираюсь рассказывать тебе всякую чушь, если ты будешь убивать людей из-за этого. – Странно, что мне приходилось объяснять это… но как есть.

Его взгляд потемнел.

– Один из них был Иван?

– Нет.

Взгляд стал прохладнее.

– Хорошо. Пусть живут.

– Как благородно, – ответила я сухо.

– Продолжай.

Секунду подумав, я сказала:

– Меня целовали пятеро. Когда меня не держали в плену, я мыла голову шампунем Pacifica. И чтобы добраться до сердцевины леденца, мне нужно лизнуть его триста восемьдесят восемь раз.

Он рассмеялся тому, что я знала ответ на этот вопрос.

– Твою мать. – Эти слова сказали ничего и все сразу.

– Твое любопытство удовлетворено? – спросил я.

Его глаза вспыхнули, затем он ослабил хватку на моих запястьях и пробежал большим пальцем по моим губам.

– Нет.

Его прикосновение обожгло и разлило жар внутри меня. Мое дыхание стало прерывистым. Грудь горела. Я словно была на дне бассейна с развевающимися волосами. И мне больше не было дела до того, утону я или нет.

– Ты трахнешь меня теперь? – спросила я.

Он прикусил мое горло и прорычал:

– Да.

Может быть, Дьявол украл мое дыхание. Но я отдала ему свое сердце.

* * *

Пот ручьями стекал по позвоночнику, длинные волосы были влажными и липли к спине, мышцы превратились в желе, мягкое и податливое после того, как Ронан заставил меня принять все позы, известные человечеству. Мы бы израсходовали три презерватива… если бы ими пользовались. Не то чтобы я поощряла это.

– Погоди, – выдохнула я почти через два часа после того, как Ронан вошел в меня. – Презерватив.

– У тебя спираль.

– Презервативы не только для контроля рождаемости.

– Я уже был внутри тебя без ничего. Если у меня что-то есть, то и у тебя теперь тоже.

– Утешает.

Он усмехнулся.

– Я чист, котенок. – Затем он вошел в меня так идеально, что глаза закатились, а мозг отключился.

Теперь я лежала на спине, закинув ноги ему на плечи, пока он трахал меня так сильно, чтобы я чувствовала его всю следующую неделю. Я стонала с каждым толчком, мои ногти впивались в его сильные бедра. Когда он трахался, он был менее человечен и больше походил на Дьявола. Казалось, у него была бесконечная выносливость и преступная целеустремленность, как будто он брал нечто, чего не должен был, и наслаждался каждым моментом. Он замедлил темп и прохрипел:

– На чем мы остановились?

Издав мучительный стон, я откинула голову на матрас.

– Нет… Я не могу. Только не снова.

Он скинул мои ноги с плеч, опустился на меня сверху и прикусил мою шею.

– Думаю, можешь.

Вздохнув, я повернула голову, чтобы ему было удобнее.

– Тебе не нужно на работу?

Я почувствовала его улыбку.

– Прямо сейчас мне платят за то, чтобы я трахал тебя.

– Прямо-таки зарплату?

Он хохотнул.

– Да.

Звук его смеха так тяжело отозвался в моей груди, что я повернула голову и поймала его губы своими. Он застонал мне в рот и начал трахать меня медленно. Я опустила пальцы вниз по его спине, увлеченная ощущениями. Я не думала, что когда-нибудь смогу насытиться, вне зависимости от того, как крепко я сжимала его или как близко он был.

– На чем мы остановились, котенок? – спросил он у моих губ.

– Четыре, – неохотно ответила я. Он заставил меня считать каждый оргазм, который дарил, и я знала, что не переживу еще один. – Я девственница. Я больше не выдержу.

– Ты больше не девственница. Я всем своим членом чувствовал доказательство.

Кто сказал, что романтика умерла?

Он втянул нижнюю губу, отпустил ее, оцарапав зубами.

– Ты неделями отказывала мне. У меня есть время наверстать упущенное.

– Я слишком молода, чтобы умирать, – простонала я. – Мне всего двадцать.

Он замер, затем полный темного веселья взгляд встретился с моим.

– Твою мать. Я забыл, сколько тебе лет. Не надо сейчас напоминать мне об этом.

– Тебя это беспокоит? – спросила я, ногтями пробегая по всей его спине.

Он прикрыл веки.

– Недостаточно. – Он подчеркнул это заявление глубоким толчком, заставившим меня застонать. Грубая ладонь нашла и сжала мою грудь.

Я обняла его бедра ногами, вздохнув, когда он затянул сосок в рот. Было так легко забыть обо всем, когда он был внутри меня. Но я хотела стать чем-то большим, чем еще одной женщиной в его постели. Я хотела знать его вдоль и поперек. Потому что он был гораздо большим, чем всего лишь оттенком черного или белого.

– Ты был таким седым в двадцать? – спросила я. Фраза была бессмысленна – была бы бессмысленна для любого другого – но Ронану понадобилась всего пара секунд, чтобы понять, о чем я.

– Нет.

Меня передернуло от тьмы и правды в его голосе. Если бы ему сейчас было двадцать, все для меня сложилось бы совсем, совсем по-другому. Меня не тревожил его возраст, но теперь я еще сильнее радовалась его опыту. Его губы пробежали вниз по моей шее, оставив за собой горячий влажный след, пока он медленно трахал меня, как будто впереди у него на это была еще неделя.

Я попыталась сморгнуть пелену наслаждения.

– Ты был тогда в тюрьме?

– Нет. Меня освободили в восемнадцать.

– А когда ты туда попал?

– В четырнадцать.

– Что ты мог сделать в четырнадцать? – ошеломленно спросила я.

Он улыбнулся мне в шею.

– Отрезал полицейскому член и затолкал ему в горло.

Я сглотнула. Мне действительно не стоило задавать этот вопрос. После такого ответа я должна была вскочить и убежать. Но я знала: Ронан – не Прекрасный принц. Я каким-то образом также знала, что человек, которого он убил, заслуживал этого и, может быть, большего.

Уперевшись руками по обе стороны от меня, он приподнялся, чтобы видеть мои глаза.

– Что? Никаких комментариев по поводу моей почерневшей души?

Я на мгновение задержала зрительный контакт, прежде чем тихо ответить:

– Нет.

Он не выглядел довольным моим ответом.

– Тебе и вправду не стоит позволять мне трахать себя.

Я осознала, что он действительно ощущает чувство вины, ведь берет то, чего, по его мнению, не заслуживает. Чем больше он рассказывал, тем больнее было падать. Я должна была заткнуться и позволить ему вызвать у меня очередной оргазм, но внезапно мне захотелось дать ему то, чего я не давала никому другому: правду.

– Я всегда знала, понимаешь? Всегда знала, что за человек мой папа. – В горле встал ком. – Он убил кого-то, женщину, когда я была маленькой. Я видела ее лежащей в луже собственной крови. И заставила себя забыть, потому что не хотела верить в это. Но никогда на самом деле не забывала, просто научилась лгать себе. Я не ангел, каким считает меня папа… – Слеза скатилась у меня по щеке. – Я даже человек не очень хороший.

– Котенок, – Ронан хохотнул, – мой член в тебе, а ты плачешь о своем папе.

Я поняла, что прозвучало немного глупо.

– Я просто…

– Я знаю, что ты пыталась сделать. И это было мило. Но все же существует большая разница между тобой и мной. – Татуировки в форме морских звезд поблескивали черным в солнечном свете. – Ты никогда не попросишь у меня больше того, что я могу дать. – Тьма заволокла его взгляд, его рука схватила меня за горло, большой палец провел по засосу, который он оставил. – Я уже взял все, что у тебя было. – Я выдержала его взгляд, мое сердце колотилось о грудь тараном. – А теперь я возьму немного больше.

Глава сорок первая

tacenda (сущ.) – то, что лучше не говорить

Мила

Дыхание у меня было все еще прерывистым. Ронан вышел из меня. Простое движение оставило холод внутри, и, чтобы отвлечься от тяжелого чувства, мне нужно было либо уйти, либо начать разговор. Я выбрала последнее.

– Что ты ответил в ту ночь, когда я спросила, чем ты занимаешься?

– Я рассказывал о деталях работы трубочиста, – лениво ответил он.

Я сморгнула.

– Ты ведь шутишь, правда?

– Нет. – Он усмехнулся и провел рукой по волосам. – Никогда не думал, что женщина бросится на меня после того, как я скажу ей, что получаю грошовую зарплату.

Румянец поднялся к уже горящим щекам – даже теперь, когда я нагая лежала подле Дьявола.

– Я тебя не слышала.

– Теперь я знаю это. Ты была слишком занята, набираясь храбрости, чтобы растерзать меня.

– Я тебя не терзала. – Я нахмурилась. – Какое агрессивное слово.

Он рассмеялся.

– Всю ночь ты была невероятно мила. Я не ожидал, что в конце ты будешь практически умолять меня трахнуть тебя в коридоре. – Затем он глубокомысленно добавил: – Я почти сделал это.

Вот почему он оттолкнул меня так внезапно. Мне нравилось знать, что я оказала на него такое влияние, пусть даже он должен был презирать меня из-за папы.

Я повернулась к нему лицом и оперлась на локоть.

– Ты правда думал, будто я поверю, что ты трубочист?

– Не знаю, – протянул он, обратив на меня веселый взгляд. – Ты смотрела на меня словно на бога. Думаю, ты поверила бы чему угодно… включая то, что я трубочист.

Существовала дюжина причин, по которым он никогда бы не сошел за чернорабочего – в первую очередь, его очевидное богатство. Но то, что я не поверила в его ложь, я подтвердила лишь тем, что закатила глаза и сказала:

– Ты ни за что не влезешь в трубу.

Он глубоко рассмеялся.

– Приношу свои извинения за то, что недооценил твои навыки дедуктивного мышления.

Я проглотила улыбку.

– Извинения приняты.

Когда я выдержала его темный взгляд, веселье исчезло, в комнате воцарилась напряженная тишина. Она так тяжело давила на обнаженную кожу и мое сердце, что мне вдруг понадобилось пространство. Но Ронан снова схватил меня за запястье.

– Ты куда?

– В свою комнату, – я сказала это, слегка задыхаясь.

– Зачем?

– Принять душ. А потом найти что-нибудь перекусить, раз ты испортил мой завтрак.

– Нет, – это все, что он сказал, прежде чем отпустить меня.

– Нет?

– Юлия принесет еды. Душ можешь принять в моей ванной.

Я нахмурилась.

– У тебя телепатическая связь с экономкой?

Он улыбнулся, когда на прикроватном столике зазвонил телефон.

– К счастью для нее – только технологическая.

Я даже не заметил, когда он успел ей написать. Хотя это было не так уж удивительно – вид его, лежащего обнаженным, отвлекал. Так много сантиметров настоящего мужчины. Он был идеально неидеален – от шрамов до грубых татуировок; его тело было выковано из костей, мышц и огня. Я хотела повторить языком каждую татуированную линию на его коже. Другое желание поднялось и согрело грудь отчаянным чувством: я хотела назвать его своим. Я оседлала его бедра и уперлась руками по обе стороны от его головы, мое дыхание было хриплым.

– Иногда я верю, что ты бессмертный.

Улыбка заиграла на его губах.

– Всего лишь дьявольский.

Я рассеянно коснулась острого кончика его резца. Это была опасная игра, подносить палец к дьявольскому рту, но он всего лишь нежно сомкнул зубы на моем большом пальце. Я высвободила его, провела по шраму на губе и была вынуждена тихо сказать:

– Гораздо больше, чем только это…

В груди было тяжело и легко одновременно. Затем густую тишину прервал стук в дверь. Обнаженная, будто рожденная заново, я оглянулась на звук как раз в тот момент, когда Ронан сказал:

– Войди.

С паническим звуком я вскочила с кровати и со скоростью света метнулась в спальню, тихий смех Ронана несся мне вслед. Он не счел бы это таким забавным, если бы Юлия застукала меня тут, за прелюбодеянием с хозяином, и лишила его лучшего шанса отомстить, убив меня, воткнув иглу в куклу вуду.

Я захлопнула за собой дверь ванной и прислонилась к ней спиной. Я понятия не имела, что делала с Ронаном, но знала: что-то в этом казалось правильным.

Конечно, разум напомнил мне массу причин, по которым мне не следовало путаться с Дьяволом, включая, но не ограничиваясь следующими:

– Он похитил меня.

– Он планирует хладнокровно убить папу.

– Прошлой ночью он выгнал меня спать с собаками.

Моя совесть дождем омыла этот парад причин.

Чувствуя себя настолько противоречиво, что это разъедало меня, я затащила себя под душ, включила горячую воду и встала под струи. Пока вода лилась на меня дождем, я думала о столь многом и одновременно ни о чем. Во всяком случае после такого я точно знала, что никогда не выйду замуж за Картера. Бесстрастный брак не входил в планы на будущее, и с этим осознанием с моих плеч свалился груз. Но это не умаляло других тяжких истин.

Даже учитывая ложь папы, его криминальную природу и отсутствие, я все равно не могла представить жизнь без него. Он был моей семьей, моим отцом, человеком, к которому я всегда обращалась за ответами. И когда он обменяет себя на меня, его больше не будет. От этой мысли так сдавило грудь, что я была уверена – останется синяк.

Эгоистично, но я также боялась остаться одна. Я больше не знала, как относится ко мне Иван, но знала, что не могу попросить его остаться со мной только потому, что боюсь быть по-настоящему, ужасно одинокой… Сигаретный дым и смех мадам Ричи кружились перед закрытыми глазами, заволакивая разум запахом гвоздики и руин. Я не была уверена, душевая вода или слезы текли по лицу, когда рука обняла меня за талию. Я покачнулась от прикосновения, не сопротивляясь, когда Ронан притянул меня к своей груди.

Катастрофа маячила на горизонте, но тепло его тела смыло холод внутри меня. Раньше я презирала его габариты и силу, теперь же оперлась на него, зная, что он не даст мне упасть. Пока.

С тихим стоном Ронан вжался лицом в мою шею.

– Иногда мне больно смотреть на тебя.

Он собирался перевести сказанное, но в этом не было необходимости. Я поняла, что он сказал. И теперь знала, что по щекам моим бежит не только вода.

Все это время этот человек находился по другую сторону Атлантики. И может быть… только может быть, моя душа всегда знала это.

Глава сорок вторая

nefelibata (сущ.) – тот, кто живет в мечтах

Мила

Солнце светило, отбрасывая яркий отблеск на мои закрытые глаза, и окутывало мягким райским теплом. Хотя болезненность меж бедрами казалась воплощением сатанинского гарема.

Я открыла глаза, чтобы обнаружить, что одна в постели Дьявола. Уставилась в потолок, в то время как воспоминания о вчерашнем дне вернулись с удвоенной силой. Я не думала, что Ронан заметил мой срыв в душе… или, может быть, заметил и именно поэтому взял на себя инициативу вымыть меня. Мои волосы, мое тело… но не мою совесть.

Разум работал в обратном направлении, воспоминания прокручивались с того момента, как я кончила, запрокинув голову под струями душа. Каждый толчок подбрасывал меня по стене душа, мои бедра обхватывали его. Тяжелое дыхание и слова по-русски. Звезды на его плечах. Звезды в моих глазах.

Я опустила ноги на пол, развернулась и встала на цыпочки. Он скользнул в меня сзади. Мой лоб прижался к стене, пальцы скользили по камню. Он держал ладонь у меня на горле, губы у уха.

– Моя. Вся моя.

Татуированные пальцы уперлись в стену рядом с моими; на них были пена, кожа и ворон «Никогда». Мое хрупкое бумажное сердце знало, что скоро этот мужчина ускользнет сквозь пальцы, словно еще одна потерянная Ленор…

Прежде чем меня снова потянуло во вчерашний день, я вернулась в настоящее, раскинув руки на черных простынях, словно делала снежного ангела.

После душа я не нашла своей одежды, так что порылась в гардеробе Ронана и надела одну из его футболок. Это был бы нормальный домашний поступок, если бы я не чувствовала необходимости предварительно проверить, нет ли на ткани пятен крови.

Было время обеда, а после секса я проголодалась. Села на кровать и наполнила пустой желудок едой, которую принесла Юлия, пока Ронан натягивал боксеры и отвечал по телефону. Я по-мазохистски задалась вопросом, не Надя ли на другом конце линии. А потом утешила себя фактом, что это, вероятно, просто шестерка, которой Ронана приказал утопить в унитазе какого-то беднягу.

Ронан все еще разговаривал по телефону, когда его взгляд натолкнулся на меня, сидящую на его постели, скрестив ноги, и набивающую рот. Придвинувшись ко мне с блеском в глазах, он стащил морковку с тарелки и поднес ее к моим губам. Я сухо посмотрела на него. Если он считал, что у меня настолько сильный стокгольмский синдром, что я позволю ему кормить себя с рук, он был еще более чокнутым, чем я думала.

Я укусила его за палец.

Усмехнувшись, он откусил кусок морковки и отошел к окну, чтобы продолжить разговор. Его фигура заслоняла свет, тень, которую он отбрасывал, имела крылья, похожие на те, что имел вытатуированный на его спине Дьявол. Но теперь его тьма казалась теплее солнца.

Покончив с едой, я почувствовала беспокойство, ожидая, когда Ронан закончит телефонный разговор, поэтому начала нажимать кнопки на стене рядом с тумбочкой. Жалюзи на окне начали открываться. Спешно, чтобы остановить все это и не продемонстрировать свою незрелость в том, что касалось кнопок, я нажала все. Зажегся свет и зазвучала громкая музыка. В стене открылся шкаф, в нем оказался телевизор с плоским экраном. Затем люстра завертелась, словно диско-шар, и ее драгоценные камни каплями засверкали на стенах.

Все быстро вышло из-под контроля…

Раскаявшись, я бросила взгляд на Ронана, то время как огни романтически сверкали, жалюзи были небрежно закрыты, а из скрытых динамиков играл джаз. Я прикусила губу, чтобы сдержать смех, и сказала:

– Упс.

Серьезное выражение лица Ронана, как будто я только что прервала заседание совета директоров, лишь позабавило меня еще больше. Он вернул в комнату тишину, и я больше не могла сдерживаться.

– Понятия не имела, что у тебя есть романтическая сторона.

Он приподнял губы в улыбке.

– Весь этот джаз шел вместе с домом.

Я рассмеялась над двусмысленностью слова «джаз».

– Следовало догадаться. Кнопка для люстры была пыльной. – Откинув голову на подголовник, я добавила: – Надеюсь, я не помешала одному из твоих планов навсегда разрушить идею о мире во всем мире.

Я взвизгнула, когда он схватил меня за лодыжку и стащил с кровати.

– Думаю, именно в этом и состоял твой план, – возразил он, уперевшись руками в кровать по обе стороны от моей головы. – Или я тебе наскучил?

Я задрожала от его близости, тепло его тела проникало под кожу. Когда я в предвкушении облизнула губы, его взгляд проследил за этим движением. Не в силах вздохнуть, я кивнула. Затем его губы коснулись моих так нежно, что у меня заныло в груди. Так нежно, что это был совсем не поцелуй. Это были все слова, которые никогда не будут сказаны. Его губы оторвались от моих, воздух стал таким тяжелым и густым, что давил на глаза. Чтобы скрыть готовые подступить слезы, я выдавила:

– Надеюсь, ни одна из этих кнопок не запустила ракету, чтобы уничтожить Луну.

Улыбка коснулась его губ, когда он отстранился, чтобы встать в ногах кровати.

– Полагаю, нужно подождать и посмотреть.

– Без Луны может настать ледниковый период.

– А ты не носишь штанов, так что мы не можем этого допустить. – Он схватил меня за лодыжку, ущипнул за подъем, затем пососал большой палец ноги. Я выдохнула, чувствуя, как странно разливается по телу жар, и оттолкнула ногой его щеку. Он усмехнулся.

– Платья – подходящая форма одежды, – ответила я.

– В твоем случае я не согласен. – Поцелуями и покусыванием он провел дорожку вверх по моей ноге, и я застонала, когда он добрался до внутренней стороны бедра. Клитор запульсировал в предвкушении, но то, чего я хотела, не имело ничего общего с его губами меж моих ног… И не из-за того, что он рассказал мне о своем прошлом. Из-за того, что мое время с этим мужчиной было ограничено.

Я схватила его за волосы и потянула его губы к своим – легкое касание, но такое обжигающее.

– Кровать тоже вращается? – спросила я.

– К сожалению, нет, – весело ответил он, затем голос его стал более хриплым. – Но она раскачивается.

Остаток дня прошел в сексе, еде и русских ситкомах. И это было лучшее «здесь и сейчас» в моей жизни.

* * *

Завтракала я одна. Ронан, должно быть, уехал в Москву до того, как я проснулась, и его отсутствие лишь усилило беспокойное чувство в груди. Дала ли я ему именно то, чего он хотел, есть ли у него причины оставить меня, не меняя на папу?

Я закусила губу и прошла по дому, словно в тумане, пытаясь найти, чем себя занять – что угодно, лишь бы отвлечь разум от ужасных размышлений. Я резко остановилась, увидев в прачечной тихую служанку.

– О, ты вернулась.

С дикой вспышкой неуверенности во взгляде она опустила голову и сосредоточилась на складывании белья, ее движения были нервными. Я отметила, что она выглядит лучше, чем раньше. Обычно она была бледной и хрупкой, но сегодня ее кожу согревал здоровый румянец. Несколько дней назад Ронан сказал, что ее исчезновение – не мое дело, и я вдруг поняла, что он несет ответственность за то, как изменилась ее внешность.

От нечего делать я подошла ближе, взяла полотенце и начала складывать его. Она напряглась, опустив взгляд, но когда ее дрожащая рука поднялась к щеке, я поняла, что она вытирает слезы. Нам действительно следовало объясниться.

– Я знаю, что ты отравила меня, – сказала я и взяла следующее полотенце.

Она уронила одну из маек Ронана, ее полный ужаса взгляд обратился ко мне.

Я не знала, что заставило ее подать мне чашку цианида, но чувствовала инстинктивно, что это был один из тех моментов жизни, не поддающихся классификации.

– Знаешь, я прощаю тебя. Но, пожалуйста, не делай этого снова. Это было очень отстойно.

Я не знала, насколько хорошо она понимает по-английски, хотя полагала, что она уловила суть, почувствовав долгий недоверчивый взгляд, пока перебирала полотенца.

– Мне жаль, – наконец тихо сказала она, слезы бежали по ее щекам. – Обещаю, я больше этого не сделаю.

Ее сильный акцент был милым, улыбка коснулась моих губ.

– Теперь, когда с этим покончено, как Ронан предпочитает складывать нижнее белье?

Блестящие глаза скользнули к боксерам в моей руке, и в ее взгляде появился легкий намек на веселье, которого, как я предполагала, она давно не испытывала. Затем она взяла трусы и показала мне, как их правильно складывать. Этот простой момент заполнил еще одну дыру в моем сердце, о существовании которой я и не подозревала.

Глава сорок третья

fudgel (сущ.) – тот, кто притворяется, будто работает, когда на самом деле ничего не делает

Ронан

Альберт схватил банкира за воротник и ударил кулаком в лицо.

Кровь и слюна разлетелись в воздухе. Откинувшись на спинку стула, я прищурился, заметив светлый волос на рукаве рубашки. Первым побуждением было снять прядь, будто на ней были какие-нибудь плотоядные бактерии. Волос был желтым. И в эти дни желтый цвет заставлял все в груди сжиматься.

Это стеснение было кармой.

Я знал, что карма настигнет меня. И вот оно: я чувствую себя чертовски неловко лишь из-за волоса Милы. Она цеплялась за меня, даже когда ее не было рядом. Запах лета, ощущение ног, обнимающих меня, звук смеха… Все это впилось в кожу глубже, чем когти.

Кулак Альберта взлетел. Челюсть банкира треснула, зуб скользнул по моему столу.

Карма могла бы дать мне что-нибудь, с чем было бы легче справиться, – например, летящую атомную бомбу и надвигающуюся ядерную катастрофу. Но нет, карма наказала меня чувствами. Что за отвратительное чувство юмора.

Альберт пнул лежащего мужчину в ребра. Тот попытался блокировать удары ногами. Плохое решение. Ботинок врезался в его голову, хотя я едва ли обратил на это внимание, мой разум все еще витал в пушистых облаках, вызванных Милой. Я брал ее достаточно часто, чтобы запомнить каждый сантиметр ее тела. Мое любопытство в этом должно быть удовлетворено. Хотя удовлетворение – это чувство хорошо выполненной работы, а не непреодолимая потребность делать это снова и снова, пока не умру.

Болезненные стоны Сергея наполнили комнату, пока я пялился на волос, наслаждаясь тем фактом, что он на моем рукаве, и одновременно ненавидя его. Мне хотелось думать, что интерес к Миле вызван лишь ее телом, но я никогда не разговаривал с женщиной так много, как с ней, не испытывая самоубийственной скуки. И все же именно я завязывал разговор, даже находясь внутри нее по самые яйца, просто чтобы услышать, что скажет она. Истина была в том, что… у Милы могли быть брекеты и проказа, а я все равно хотел бы трахнуть ее до воскресенья шестью разными способами.

Я провел большим пальцем по губе, смирившись с неприятным осознанием, в то время как Альберт схватил Сергея за волосы и швырнул его в стену. Приставной столик раскололся, сломавшись под огромным весом банкира.

Меньше сорока восьми часов – именно столько у меня оставалось до того, как я заключу сделку с Алексеем. Ему был вынесен смертный приговор, но мне почему-то казалось, что его вынесли мне. Проходящие минуты издевались надо мной, поселившись под кожей острым чувством, от которого я не мог избавиться.

Голова Алексея, казалось, больше не стоила того, чтобы обменять на него Милу. Она стоила на много миллионов больше… и Эйфелева башня в придачу. Когда напряжение сковало тело, обжигая грудь, я задумался о том, чтобы потребовать именно это.

Это даст мне больше времени, чтобы вытравить из себя Милу. Хотя, если все продолжится, она лишь глубже проникнет в меня. Не говоря уже о том, что эта встреча показала: единственное, что сейчас играло против меня, – это время.

Альберт вытер стену лицом Сергея. Упали рамы с картинами, стекло разлетелось вдребезги. В любой другой день мне было бы что сказать об Альберте, крушащем мой кабинет, но сейчас я мог сосредоточиться лишь на сувенире Милы, который она оставила после себя, и на том, когда это станет всем, что от нее останется.

При мысли о том, чтобы толкнуть ее в объятия мужчин Алексея, мне казалось, что в ребра вонзается раскаленное железо. А мысль о том, что одним из них может быть Иван, заставляла скрежетать зубами. Очевидно, ревность заставила меня представить, как я разбиваю его голову о стену. Пять раз. Зловещее чувство охватило меня, заявив, что она – моя, каждый желтый, приторно-сладкий, романтичный сантиметр ее тела.

Альберт ударил Сергея лицом о стол, и кровь брызнула на мои татуированные руки. Те самые, которые готовы были отделить голову отца Милы от шеи.

Она дала мне прощение.

Мне нечего было дать ей, кроме мести.

Я смахнул волос с рукава и позволил ему упасть на грязный ковер.

– Я встречался с ним! – наконец выдохнул Сергей по-русски, прижавшись к стене от последнего удара в живот. Его избили так, что я удивился, почему он все еще что-то чувствует.

Удержав рукой кулак Альберта, я ждал, что еще скажет Сергей.

– Я… я встречался с Алексеем, – повторил он, переводя опухшие глаза с Альберта на меня.

– Это мы знаем, – протянул я и откинулся в кресле. – Лучше бы вы встречались по поводу своих делишек.

– Что? – Он задыхался. – Но…

– Потому что, если вы не обсуждали свои дела, – мой взгляд стал жестче, – придется предположить, что вы обсуждали мои дела. Так что? У тебя дела с Алексеем, или ты гребаная крыса?

Судя по выражению лица Сергея, я поставил его в безвыходное положение. Тыльной стороной ладони он вытер кровь с носа, его взгляд устремился к выходу, до которого ему было не добраться.

– Я… мы ничего не обсуждали, клянусь, – сказал Сергей. – Он только задал мне несколько вопросов…

– Задал несколько вопросов, – понимающе кивнул я.

Он занервничал, забормотал:

– У меня не было выбора! Он приставил пистолет к моей голове!

Я вскинул бровь.

– Значит, ты крыса.

Его украшенное синяками лицо стало пунцовым.

– Алексей спросил об акциях и ликвидных активах, а также о том, чтобы перенаправить часть твоих денег на оффшорный счет. Сказал, я получу десять процентов, если сделаю это. – У него перехватило дыхание, когда он понял, как много сболтнул, его двойной подбородок задрожал. – О боже.

Я ядовито улыбнулся.

Дрожащими руками Сергей вынул из кармана носовой платок и вытер пот со лба.

– Я могу все исправить! Просто дай мне сделать это. Пожалуйста… – заскулил он. – У меня семья.

Алексей падал с размахом. Любой другой предположил бы, что его план состоял в том, чтобы перенаправить все мои средства, лишить меня возможности платить дилерам, а следовательно – людям, что подорвало бы их лояльность и оставило бы меня жить печальной, одинокой жизнью чернорабочего. И, по-видимому, в трубочисты я не годился. Но, зная Алексея, это было всего лишь одно раздражающее обстоятельство из многих, которые обязательно должны последовать.

– Алексей не предлагал тебе десять процентов, – заявил я.

Сергей сглотнул.

– Не понимаю, о чем ты.

Может, сейчас Алексей и загнанное в угол животное, но волку не стать овцой. Этот человек считал каждую копейку, словно они были смыслом его жизни. Его жадность стала одной из причин, по которой мне так просто было подняться с самого низа его организации и теперь сидеть в его мягком кресле.

– Сейчас умеют делать отличные протезы, – заявил я.

Его бегающий взгляд обратился ко мне.

– Я… я не понимаю. – Пот бежал с него ручьем.

Я задумчиво прищурился.

– Полагаю, печатать быстро ты уже не сможешь, но по крайней мере подтереть задницу сумеешь.

Широко распахнутый взгляд банкира с пониманием опустился на собственные руки.

– П-погоди…

Вмешался Альберт.

– Я читал, что с современными протезами можно даже играть в «камень, ножницы, бумага».

– Камень, бумага, плоскогубцы, – поправил я, оборачиваясь к Альберту. – Ножницы пока не получаются.

– Им стоит убрать женщину из этой команды, – весело ответил Альберт.

Я хохотнул.

– Он предложил мне девушку!

Я вновь обратил внимание на Сергея.

– Прошу прощения, что ты сейчас сказал?

– Он предложил мне девушку.

Постукивая ручкой по столу, чтобы скрыть отвращение, я протянул:

– Значит, он все еще торгует живым товаром.

Сергей заерзал.

– Как выглядела эта девушка? Уверен, он показал тебе фото.

Тот нащупал свой бумажник и вынул маленькое фото, не в силах скрыть проблеск гордости во взгляде, когда положил его на мой стол. Я пальцем подвинул его ближе. Это выглядело как фото арестованного в профиль и фас, вот только изображена там была обнаженная девушка не старше восемнадцати, стоящая на фоне белой стены, пожелтевшей от сигаретного дыма. Как бы красива она ни была, ее внешность была испорчена синяками и взглядом, остекленевшим от героина.

– Она определенно получше твоей жены.

Сергей не знал, должен ли он обижаться и правильно ли признавать, что купленная рабыня красивее жены, но в конце концов воспринял это как комплимент.

– Она из Франции… Париж.

– А, город любви. Как романтично. Хотя она такая избитая, что вряд ли сможет найти для тебя романтичные слова.

Его взгляд на мгновение ожесточился.

– Научится.

Я улыбнулся.

– Может быть, но ее обучением будешь заниматься не ты.

Альберт вытащил пистолет, и воздух прорезал хлопок. Тело Сергея с глухим стуком упало на пол, в его глазах все еще стояли мечты о секс-рабыне.

Я перетасовал окровавленные бумаги, скрепил их вместе и кинул Альберту.

– Отнеси это в банк и скажи Леониду, что мне нужен новый банкир. – Я бросил фото девушки сверху. – И сожги это.

– Что делать с ним? – Альберт ботинком пнул ногу Сергея.

– Используй как мишень на стрельбах, скорми рыбам, мне плевать.

– Похоже, в последние дни тебе плевать на все, кроме…

Я поднял на Альберта ставший жестким взгляд.

– Почему ты еще тут? Банк закрывается через час.

Он взял бумаги со стола.

– Грузовик здесь, но, кажется, у меня очень важная доставка.

Альберт упрекнул меня в том, что я отвлекаюсь сегодня, но я отказывался соглашаться с этим.

– Я позабочусь о грузовике, – отрезал я и встал, перешагнув через Сергея по пути к дверям.

Я вышел в заднюю комнату и сразу попал в бордель. Андрей стоял, спустив штаны до лодыжек, трахая женщину, уперевшуюся спиной в полку; ногами она обхватывала его бедра.

Назревало раздражение, мой взгляд скользнул к Косте, что сидел за карточным столиком и горстями закидывал в рот арахис. Его младший брат Вадим пялился на трахающуюся пару широко распахнутыми немигающими глазами. В его возрасте у меня уже был секс, но я не лучший пример для подражания.

Раньше эта сцена никогда бы меня не обеспокоила, но теперь она напомнила мне о том, как я трахался с Милой. Кажется, сегодня я минуты не мог провести, не думая о ней, и осознание этого вызвало во мне еще большее раздражение.

Я схватил Вадима за ворот и протащил его со стула к задней двери. Тут я понял, что женские стоны мне знакомы, и замер. У меня вырвался мрачный смешок.

– От тебя разит отчаянием, Надя.

– А от тебя, вероятно, разит твоей американкой! – задыхаясь, выкрикнула она между размеренными шлепками плоти.

Костя выронил несколько орешков, взгляд его потемнел. Я предупреждающе взглянул на него и кивнул на заднюю дверь, приказав немедленно выйти. Он встал и вышел.

– Это из-за нее ты игнорируешь меня, так ведь? – спросила Надя из-за плеча Андрея. Теперь казалось, что она не наслаждалась его движениями, а терпела. Очевидно, его это устраивало. Он ускорился.

– Твоя ревность становится досадной помехой, – резко ответил я.

Я был удивлен тем, что Надя решила, будто меня озаботит тот факт, что она трахается с другим, ведь раньше мне было плевать. Черт, я даже наблюдал, как она трахается с другими. Либо она считала, что мои чувства к ней изменились, либо это была отчаянная попытка привлечь внимание.

– Ты неделями не приходил ко мне! – заныла она. – Что я должна была делать?

Веселье наполнило меня при мысли о том, что она считала меня лучшим вариантом. Я крепче сжал ворот Вадима, когда он попытался приподняться, чтобы лучше видеть.

– Тебе нужен психолог.

– Мне? – спросила она растерянно.

Андрей застонал, и я толкнул Вадима к задней двери, закончив разговор.

– Подожди! – взмолилась Надя. – Приходи сегодня.

– Нет, спасибо. – Я усмехнулся. – Нет желания стоять в очереди.

Я поежился от мысли о том, чтобы снова трахнуть Надю. Я бы предпочел засунуть член в дырку для анонимного секса.

Не говоря уже о том, что я никогда не использовал презервативы с Милой, и отказывался использовать их сейчас. Может, мне и не хочется думать о ней, но я знал, что у меня не хватит силы воли перестать трахать ее, а это значило, что отныне ее имя на моем члене. Твою мать… Это было похоже на моногамию. Странно, но эта мысль не беспокоила, пока Мила оставалась в моей постели.

– Андрей, у тебя минута, чтобы закончить с ней, а потом тащи свою задницу на разгрузку.

– Понял, босс.

– Ронан, подожди…

Задняя дверь захлопнулась у меня за спиной.

Костя уже помогал водителю разгружать грузовик, полный замороженного мяса и кокаина. Я отпустил Вадима, который запнулся в своем мечтательном состоянии подростковой похоти, прежде чем твердо встать на ноги.

– Проклятье, – пробормотал он и потряс головой, будто пытался придти в себя. – Кажется, я влюбился.

Я рассмеялся.

– Ты передумаешь, когда поймешь, что у тебя есть стандарты. Или про крайней мере один.

– Не знаю, что это такое, но когда ее увидел, перестал дышать. А потом почувствовал… зуд.

Костя ящиком открыл заднюю дверь.

– Звучит как лобковые вши.

Вадим нахмурился.

– Заткнись. Это не то.

– Только потому, что ты еще никогда не совал ни в кого свой член.

Парень покраснел.

– Может быть, потому что у меня есть стандарты.

– Секунду назад ты не знал, что это.

Я взял у водителя планшет, нацарапал подпись и вернул его.

– Теперь знаю, – упрямо ответил Вадим. – И понимаю, что у меня они есть.

– Тогда ты точно будешь против, если Надя Смирнова захочет, чтобы ты ее трахнул после того, как Андрей кончит.

Вадим посмотрел растерянно, что заставило всех рассмеяться.

– Не обращай внимания, – сказал Костя. – Этого никогда не случится. У тебя нет ничего, чего хотели бы женщины.

– А что хотят женщины?

Прислушиваясь к разговору, я взял у водителя сигарету и прислонился к грузовику.

– Деньги, – ответил ему брат.

Это, очевидно, стало для Вадима плохой новостью, потому что он взглянул на свои потертые ботинки, прежде чем спросить:

– Что еще?

– Большой член.

Парень вскинул бровь.

– Значит, у тебя тоже нет того, чего хотят женщины.

Я, хохотнул, выпустив кольцо дыма.

– Маленький засранец. – Костя бросил ящик и бросился к Вадиму, который убегал от него по переулку, выкрикивая, что у его брата маленький член.

Я затянулся сигаретой и подумал о том, чего хотят женщины, и теперь, когда Мила стала частью этого уравнения, мое мнение изменилось.

– Проваливай, пацан, – рявкнул водитель, закрывая и защелкивая заднюю дверь грузовика. Обмен репликами был всего лишь фоновым шумом. Мои мысли сконцентрировались на девушке, которую я держал дома в плену.

– Есть хочется, дядя.

Мила хотела свечей и, скорее всего, кучу домашних животных.

– У матери попроси.

– У меня ее нет!

– Не моя проблема.

Возможно, будь у меня маленький член, я бы нравился Миле даже больше – он бы напоминал Миле маленького птенчика, о котором нужно заботиться.

– Эй, отпусти, толстяк!

Неприятный осадок остался, когда я понял, что Миле все равно, есть ли у меня деньги.

– Твоя мать шлюха! – орал пацан. – Жирная уродина, которой платят за то, чтобы она не раздевалась!

Это, наконец, привлекло мое внимание к драке в переулке. Я оттолкнулся от грузовика и увидел, как водитель тащит прочь мелкого пацана, а тот бьет его кулаками в живот, пытаясь высвободиться. Это был голодный сирота. Изобретательный на оскорбления. Он укусил водителя, и тот с грубым проклятием бросил его на тротуар. Водитель двинулся ударить его, но мое «Нет» заставило его кулак замереть на полпути.

– Мелкий сопливый ублюдок, – пробормотал он пацану, прежде чем вернуться к грузовику.

– Эй, дядя! – крикнул мне мальчик и поднялся на ноги. – Не дашь пару монет?

На вид ему было девять или десять, невысокий для своего возраста, но то, как он шагнул ближе, сложив руки ковшиком, словно сирота из телевизора, заставило меня прищуриться. Я знал, что будет, прежде чем это случилось, и все равно отреагировал слишком поздно.

Он наставил на меня пистолет, выстрелил и умчался прочь. Боль пронзила руку, заставив выронить сигарету. Я с раздражением уставился на бычок, потом на мальчика, бегущего по аллее.

– Ты скверный стрелок, пацан, – прорычал я вслед.

Он обернулся и показал два средних пальца.

Мелкий засранец.

Андрей вылетел из задней двери с незастегнутыми штанами и пистолетом в руках. Увидев убегающего пацана, ринулся за ним, но замер, когда я сказал:

– Пусть уходит.

В меня стрелял не пацан. Это стрелял Алексей. Презрение вспыхнуло в груди, когда я понял, что придется весь день разгребать его дерьмо.

Глава сорок четвертая

wild strawberry (сущ.) – земляника

Ронан

Похлопывание по щеке выдернуло меня из глубокого сна.

Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто меня разбудил. Она пахла клубникой. Раньше я не любил запах этой ягоды, но теперь от него разгорался голод. Сильный. Ее волосы ласкали кожу. Я собирался обернуть пару прядей вокруг ладони и притянуть ее губы к своим, но шанса мне не представилось.

Она дала мне пощечину.

– Что за черт, Мила? – прорычал я, полностью просыпаясь.

Я лежал на диване в гостиной, пульсирующая рука свисала. Странно, я не помнил, как сюда попал. Когда я подумал, что буду разгребать дерьмо Алексея, я имел в виду именно это. Последнее, что я помнил, – как мне пришлось разбираться с одним из вагонов, который сошел с рельсов, разбился, а затем взорвался, когда я прибыл. Маленькие белые таблетки падали с неба как снег. Огорченно пискнув, Мила толкнула меня в грудь. Я сцепил зубы. Очевидно, сегодня она встала не с той ноги. Девушка попыталась отстраниться, но я схватил ее за запястье.

– Я не могла тебя разбудить! – воскликнула она, задыхаясь. – Я думала… Я…

От вида слез, бежавших по ее щекам, у меня ком встал в горле. Она решила, что я умер. Ни за что не умру полуобнаженным, валяясь на диване. Мысль была почти забавной, если бы не слезы Милы, из-за которых я чувствовал себя дерьмово. Хотя тот факт, что это были слезы обо мне, вызвал в груди теплое чувство, которое можно было сравнить только с новогодней радостью. А я даже не отмечал Новый Год.

– Мне казалось, ты веришь, что я бессмертный, котенок, – хрипло сказал я.

Она сглотнула.

– Столько крови…

Полная луна освещала комнату почти так же хорошо, как осветила бы лампа. Кровь стекала по моей руке, покрывая грудь и ее руки. Должно быть, она сняла с меня рубашку, чтобы увидеть рану. Я был удивлен, что не проснулся, хотя и не перевязал рану так, как следовало бы. Игры Алексея сделали это невозможным.

Альберт вытащил пулю и перевязал руку, но, судя по небольшой луже на полу, кровила она знатно. А тот факт, что я мог нормально двигать рукой, подсказывал, что выглядело это хуже, чем было на самом деле.

– Не вся кровь моя. – Кровь на моей груди была чужой.

– А чья? – Вероятно, она подумала об отце. Так и должно было быть. И так будет.

– Священника. – Как бы кощунственно это ни звучало, он действительно был дерьмовым священником у Алексея на жаловании.

Она прикусила губу.

– О.

Я был уверен, что ей будет что сказать, как только она осмыслит это, но Мила молчала, сидя на краю дивана в одной моей футболке. Она выглядела как влажная мечта Микеланджело. Как обычно, на ней не было бюстгальтера, соски просвечивали сквозь белую ткань. Очевидно, кровь во мне еще осталась, и она устремилась в пах.

Щеки с дорожками слез. Блестящие глаза. Ноги, за которые я готов умереть. Она была так красива, что один ее вид ударил меня под дых. Вагон поезда взорвался словно в боевике, но когда с неба падали таблетки, я видел Милу, одетую в желтое, стоящую на потрескавшемся тротуаре и ловящую снежинки ладонью.

В мире были и более жадные мужчины – включая ее отца – но я вдруг понял, что обошел их всех, когда нетерпеливый, алчный жар вспыхнул во мне по отношению к этой плачущей обо мне девушке.

Потянув ее прикушенную губу, я провел по ней татуированным пальцем.

– Ничего не скажешь о моей почерневшей душе?

Она подняла на меня мягкий взгляд.

– Нет.

Мой взгляд стал жестче, ее ответ вызвал иррациональную вспышку раздражения. В этом было трудно признаться даже себе, но эта девушка нравилась мне до неприличия. Мне нравилось, что она живет в моем доме, даже несмотря на всю грязь, которую тащила. Мне нравилось ее полное внимание и умные высказывания. Но что действительно нравилось, это ее сердце – мягкий орган в груди, который я мог вылепить так, чтобы он идеально ложился в ладонь.

Ее слезы, доверчивый взгляд, гребаное существование – все это не давало представить, как она уходит от меня, а я смотрю на это, и на моей ладони – следы липкой желтой глины, которую мне никогда не смыть.

Мой большой палец надавил на ее губы, размазав мое смятение по внутренней поверхности ее рта. Ее отсутствие чувства самосохранения раньше забавляло меня. Теперь мне хотелось запереть ее в пуленепробиваемой комнате, куда только я имел бы доступ. А такой у меня сейчас не было.

– Глупый котенок, – растерянно прорычал я.

Кошачьи глаза, из-за которых я и дал ей это прозвище, прищурились, когда она вырвалась из моей хватки.

– Это ты глупый, лежишь здесь, истекая кровью.

Теперь она была моим котенком, потому что оставалась приторно-сладкой ровно до тех пор, пока не выпускала когти.

Схватив ее за горло, я притянул ее губы к своим. Она выдохнула мне в рот, мой язык остановил протесты. Девушка уперлась руками в диван у моей головы в попытке удержать вес тела. Меня ранили в руку, хотя рядом с ней было такое чувство, что в грудь.

Я куснул ее губы и, почувствовав влагу на ее щеках, принадлежавшую мне, понял, что у меня встал.

– Нет, – выдохнула она мне в губы, пытаясь отстраниться, но мое тело восприняло это фигурально – как будто она уходила, черт возьми, навсегда – и моя хватка стала крепче, хаос во мне всплыл на поверхность.

Она отвернулась.

– Ронан… нет.

– Что я говорил по поводу этого слова?

– Ты истекаешь кровью. Сильно. – Ее голос звучал так расстроенно, что я ослабил хватку, но не смог удержаться и не пробежать губами вниз по ее шее, оставив метку единственным способом, который знал.

Отпустив ее плоть и царапнув зубами, я сказал:

– Это случается, когда в тебя стреляют.

– Тебе надо в больницу. – Она сопротивлялась. – Серьезно, что ты делаешь, лежа тут?

– Пытался поспать. Но теперь у меня есть настроение для другого. – Я подхватил ее бедра и потянул, чтобы Мила оседлала меня, игнорируя свою руку. Боль была ничем по сравнению с внезапной жаждой оказаться внутри нее. Странно, я не думал, что это желание имело что-то общее с членом.

– Я не буду сейчас заниматься с тобой сексом.

Опустив ее на стояк, я сказал:

– У меня был херовый день, котенок. Исправь это.

– Я вызываю врача. – Она попыталась отстраниться, но я не дал ей.

– У тебя нет телефона.

– Ронан… пожалуйста. Пожалуйста, просто позвони врачу.

Твою мать. Звучало так, будто она вот-вот разразится новыми слезами. Это сбило настрой, хотя теплое ощущение вернулось, став еще более похожим на ожидание праздника. Хотя член был все еще твердым как камень, теперь я чувствовал себя так, словно меня ждало специальное новогоднее эротическое шоу.

– Я напишу ему, – сказал ей. – Но только если поможешь занять время, пока он не приедет.

Равнодушный взгляд, который она бросила на меня, не был тем, что я привык получать от женщин, которых собирался трахнуть, но, тем не менее, он был очарователен.

– Этого не может быть в списке рекомендаций сайта здравоохранения.

Я хохотнул.

– Если ты их последователь, уверен, там найдется инструкция, как зашить огнестрельную рану. «Хорошенько вымойте руки и найдите иглу».

Она вздохнула, бросила взгляд на кровь, капающую с пропитавшейся насквозь повязки и сдалась.

– Ладно. Но напиши ему прямо сейчас. Тут нужен дьявольский экспресс, а не неспешная прогулка в пригород. Понял?

Я прищурился. Я не привык подчиняться приказам – особенно с гребаным «понял» в конце – но нелепость того, что она сказала, пересилила раздражение. Я вытащил из кармана телефон и отправил сообщение Кириллу, воспользовавшись фразой Милы. Он поймет. А может, и нет. Все, что меня сейчас волновало – женщина, скользнувшая вниз по моему телу и принявшаяся возиться с пряжкой ремня.

Я бросил телефон на пол.

Мила освободила меня от боксеров и обхватила ладонью вставший член, медленно лаская меня, как апатичный флаффер, выполняющий свою работу на площадке порнофильма.

– Это мило, котенок. Но не совсем то, о чем я думал.

Она взглянула на меня. Ее глаза были окном в душу. Я вдруг понял: если когда-нибудь умру, ее глаза будут иметь к этому прямое отношение. И почему-то я готов был это принять.

– Покажешь, что тебе нравится? – спросил она с беспокойством.

Она опустилась на живот между моими ногами, и когда я понял ее намерения, то почти простонал.

– Да. – Твою мать, да.

Мне казалось, что я подросток, которому вот-вот сделают первый минет. Мое сердце билось с удвоенной силой, вероятно, заставляя еще сильнее истекать кровью, но понимание этого я бы унес с собой в могилу, иначе, я знал, Мила остановится.

Этого точно не было в рекомендациях на сайтах здравоохранения.

Первое скольжение ее языка по стволу пронзило словно огненное копье. Остаточное тепло разлилось по животу, заставив напрячь пресс. Я откинул голову на спинку дивана и стиснул зубы, пытаясь не издавать ни звука, пока она лизала член, словно леденец на палочке. Я никогда бы не продержался до трехсот восьмидесяти восьми.

Руки сжались в кулаки, пока я боролся с порывом скользнуть пальцами в ее волосы, придержать голову и начать трахать ее рот. Я бы сделал это с любой другой женщиной, но не мог обращаться с Милой как с другими, даже учитывая то, как мучительно она облизывала каждый сантиметр моего члена.

Ее свободная рука скользнула вверх по моему прессу. Тонкие пальцы цвета слоновой кости казались невинными. Мягкими, словно бархат. Неокрашенные подпиленные ногти. Безупречная кожа. И все же их прикосновение к моему животу прожгло дорожку, такую же горячую, как и ее губы. Впервые я обращал внимание на руки женщины, а не на ее рот на своем члене. Может быть, я правда истекал кровью.

Ее взгляд встретился с моим, когда она лизнула головку члена. Я сдержал стон, зная, что в тот момент, когда заговорю, выложу все требования. Включая, но не ограничиваясь: «Заглотни член… Сделай мне глубокий минет, котенок… Похлопай меня по бедру, когда тебе нужно будет вздохнуть».

Лунный свет отбрасывал ореол на каждый сантиметр ее тела. Это выглядело так, будто ангел сосал мой член – член Дьявола. Я знал, что настоящий Дьявол никогда бы ее не отпустил. Он отрезал бы ей крылья и запер в темнице. Идея имела смысл, если бы Алексей не был такой сукой и если бы карма не вмешалась с гребаными чувствами, напомнив, что Миле это не понравится. Как бы я ни ценил пролитые обо мне слезы, мурашки бежали по коже при мысли о том, что это снова заставит ее плакать.

Казалось, она все больше приноравливалась и тоже начала наслаждаться процессом. Подушечка ее ступни скользнула по лодыжке, пока она мучила меня легкими движениями языка, которые лишь усиливали томление.

Ее взгляд поднялся ко мне.

– Ты такой тихий. Очень… пассивный. – Она подняла голову, в ее глазах мелькнуло легкое беспокойство. – Ты нормально себя чувствуешь?

Мне показалось, что она сейчас коснется моего лба, чтобы проверить температуру.

Я был не требователен, а значит, болен? Господи Иисусе.

– Я в порядке, Мила, просто соси мой член, ладно?

Она нахмурилась.

– Ты не говоришь, что тебе нравится.

– Мне нравится все. – Это было правдой отчасти. Она могла просто дышать на мой член, и мне бы это понравилось. Если бы этот день не пошел насмарку, она могла бы лизать мой член часами, и я бы не возражал. Но прямо сейчас я хотел кончить в ее хорошенький ротик.

Оно озорно приподняла бровь.

– Правда? Подруги говорили, некоторым парням нравится минет с зубами.

– Не мне.

– Уверен? – Она провела языком вверх по члену и очаровательно щелкнула на меня зубами.

Я хотел поцеловать ее. Я хотел, чтобы она и дальше сосала мой член. Я хотел всего и сразу.

Впервые в жизни попытался быть джентльменом, но она назвала меня «пассивным», и еще и зубы показала. Да пошло оно все.

Откинув волосы с ее лица, я потребовал:

– Возьми член в рот и соси.

Не сводя с меня глаз, она без слов подчинилась. Обхватив меня губами, она скользнула вниз на несколько сантиметров, втянула как профи. Твою мать. Я сгреб ее волосы в кулак, заставив ее голову снова скользнуть вниз. И вверх. И вниз. Я сдерживал движения, щадя ее. Но когда она обхватила ртом член и сжала бедра крепче, я понял, что ее это заводит. Мои ограничения слетели.

– Глубже, котенок, – хрипло потребовал я.

Подчинившись, ее рот скользнул ниже, поглощая последние несколько сантиметров. Она поперхнулась, когда сделала это. Жар, нараставший у основания позвоночника, становился все более горячим и нестабильным. Я знал, что мне не понадобится много времени.

– Расслабь горло, – прохрипел я.

Я пробежал пальцем вниз по мягкой шее, чтобы показать ей, чего хочу. Она вздохнула и в следующий раз, когда взяла в рот, скользнула вниз, сумев принять в себя каждый гребаный сантиметр.

– Твою мать, котенок, – прорычал я. – Твой сладкий ротик заставляет меня кончить.

Она отстранилась, чтобы сделать прерывистый вздох. Ее глаза наполнились слезами, потекшими по щекам. Мое сердце заколотилось, я мягко отвел волосы с ее лица, мой голос был глубоким и хриплым.

– После этого остается только кончить тебе в задницу.

Она издала хриплый стон и заерзала бедрами, прежде чем облизать член и снова полностью взять его в рот. Я зашипел сквозь зубы. Она поперхнулась, ее горло сжалось вокруг меня, и игра была окончена. Жар внутри меня разгорелся так сильно, что зазвенело в ушах, когда я слегка отстранился, чтобы кончить ей в рот, а не в горло, неуверенный в том, как она воспримет это.

Она посмотрела на меня, из глаз потекли тонкие струйки слез, она сглотнула. Я издал сквозь зубы резкий стон, каждая клеточка во мне горела удовлетворением и… чем-то еще. Она вытерла рот тыльной стороной ладони, ее волосы непослушными кудрями ниспадали до талии. От этого зрелища меня вывернуло наизнанку. Как будто кто-то сунул руку мне в грудь и вырвал мое небьющееся сердце.

Твою мать.

Я обхватил ее затылок и притянул ее губы к себе, целуя глубоко, скользнув языком ей в рот. Ее пальцы запутались у меня в волосах, от чего меня пробрала дрожь. Я проглотил ее вздох. Это словно якорь закрепилось в моей пустой груди.

Отстранившись, я смахнул влагу с ее щек.

– Это единственные слезы, которые мне нравятся.

Ее глаза на мгновение встретились с моими, но там, где обычно была прозрачность, я увидел отсутствующий взгляд, который презирал. Я знал, эту стену воздвигло не беспокойство, а нечто совершенно иное.

Я стер еще одну слезу с ее щеки и сказал.

– А теперь садись мне на лицо.

Она нахмурилась.

– Я сделала это не чтобы получить что-то взамен. Я хотела… сделать приятно.

Я улыбнулся. Она была мила. Моя идеальная маленькая мученица. Но кое-что она понимала превратно. Она взвизгнула, когда я подхватил ее бедра и потянул, чтобы она оседлала мое лицо.

– А теперь я сделаю приятно тебе, – сказал я, зарычав, оттягивая стринги в сторону и всасывая клитор в рот.

– О боже, – простонала она.

– Ты мокрая, котенок, – упрекнул я ее. – И все из-за того, что ты отсосала мне?

– Да.

Мне захотелось улыбнуться. То, как она говорит по-русски, нравилось мне больше, чем следовало. Раздвинув пальцами половые губы, я принялся легонько лизать и посасывать так, что она задрожала.

– Твою мать, – выдохнула она.

Я усмехнулся.

– Кажется, я плохо на тебя влияю.

Она вцепилась мне в волосы и потерлась о мое лицо, взвизгнув, когда я укусил ее за нетерпение там, где тазовая кость соприкасалась с внутренней стороной бедра. Она вздохнула, когда я провел по месту укуса языком. Затем я вернулся к ее киске, втягивая в рот каждую губу, снова и снова облизывая их и легонько прикусывая зубами. Она со стоном опустила лоб на подлокотник дивана.

– Ронан, я сейчас кончу.

– Боже, женщина, – прохрипел я. – Я даже не начал с азов.

– Не знаю, о чем ты, но я точно не хочу сейчас учить алфавит.

Я едва не рассмеялся.

– Начнем с «А».

Она разочарованно застонала.

– Ронан, нет… – Остальное было прервано хриплым стоном, который поднял бы и мертвого. И, вероятно, Юлию. Даже плотские стоны Милы звучали невинно. Сексуально, женственно, совершенно. Я никогда бы не смог забыть их.

Я нарисовал языком букву «Б» на ее клиторе, прежде чем перейти к «В». Ее бедра дрожали, пока она бормотала сквозь сдавленные стоны. Она была близка к оргазму, я сильно всосал клитор, и она задрожала. Скользнул пальцами внутрь нее, просто чтобы почувствовать горячую пульсацию, высвободив их только тогда, когда она прекратилась. Задыхаясь, девушка отходила от разрядки.

Внезапный стук в дверь заставил Милу скатиться с дивана, и я не смог сдержать смешок. Я знал, что с моей стороны это будет не по-джентльменски. Увидев в дверях Кирилла, я натянул на член трусы. Врач стоял с портфелем в руке и выражением огромного разочарования на лице.

Очевидно, он разделял позицию сайта здравоохранения.

– Он заставил меня! – выпалила Мила с пола.

– У нее овуляция, – объяснил я. – Она практически изнасиловала меня.

Кирилл недоверчиво прищурился.

– И ты не смог от нее отбиться.

Я улыбнулся.

– Она сильнее, чем кажется.

Мила вскочила на ноги и сердито на меня посмотрела.

– Овуляция? Да если хочешь знать, это у тебя непрекращающаяся овуляция.

Я рассмеялся. Очевидно, она не поняла ничего про «изнасиловала», иначе ей было бы что добавить. Мое веселье улетучилось, когда я вспомнил, что на ней нет ничего кроме моей тонкой футболки.

Мой взгляд стал жестче.

– Надень гребаные штаны, Мила.

Она проигнорировала меня. Проигнорировала. Меня. Если она думала, что огнестрельное ранение сделало меня настолько пассивным, что я не потащу ее задницу вверх по лестнице, она ошибалась. Но ее слова остановили меня.

– С ним все будет в порядке? – спросила она.

Врач понял вопрос, но, к сожалению, не смог перевести свой в высшей степени бесполезный ответ.

– Если выстрел в руку убьет его, я разведусь с любимой женой и трахну известную ВИЧ-инфицированную шлюху. Потом перееду в Сибирь и буду выращивать репу, пока не умру.

Я расхохотался.

Мила нахмурилась.

– Это значит «нет»?

– Он сказал, что если выстрел в руку меня убьет, он разведется с любимой женок и трахнет известную шлюху с ВИЧ. Затем уедет в Сибирь и до самой смерти будет выращивать репу.

Чтобы скрыть улыбку, она прикусила губу.

– Он тоже считает тебя бессмертным.

Я хотел улыбнуться в ответ, но не стал. Я пережил очень много смертельных моментов. Когда был моложе, даже считал, что смерть меня не хочет. Теперь я думал, что борьба за то, чтобы выбраться с низов леденящей Москвы, наградила меня железной волей к жизни.

– Нет, котенок. Он просто видел меня в гораздо худших состояниях.

Она сглотнула, ее взгляд скользнул по моей груди, как будто она впервые увидела шрамы. Некоторые из следов были длинными и тонкими от тайком пронесенных за решетку лезвий. Несколько пулевых. Один в боку, один в спине, один в руке и еще один в сантиметрах от сердца. Мила провела по нему пальцем. От прикосновения мурашки побежали по коже.

– Кто? – спросила она дрожащим голосом.

Я знал, что она спрашивала, кто стрелял в меня – кто почти убил меня. Но что-то во мне протестовало против того, чтобы сказать ей правду. Мила хотела жить в сверкающем пузыре. Пузыре, в котором можно было бы выторговать ее отца. Пузыре, который был бы слегка темным, но, тем не менее, блестящим.

После смерти отца она могла бы многое узнать о том, как он вел дела. Что похищал девушек младше, чем она, и отправлял их в секс-индустрию. Ее пузырь должен был когда-нибудь лопнуть, но я не мог быть тем, кто это сделает.

Я улыбнулся и солгал.

– Ты его не знаешь.

Ее пальцы соскользнули с моей груди, оставив странное чувство опустошенности. Она отступила, чтобы Кирилл мог поставить портфель. Я безмолвно предупредил его, чтоб он не вздумал давать мне какие-либо обезболивающие. Мне ужасно не нравилось, как они на меня действовали. Раньше он возражал, но теперь привык и просто кивнул.

Мила находилась рядом, будто могла чем-то помочь. До нее я никогда не чувствовал, что обо мне кто-нибудь беспокоился. Да мне это было и не нужно. Вот он я, с четырьмя огнестрельными ранениями, и все еще живой. Тем не менее, Мила была в ударе, пытаясь сказать несколько слов по-русски, чтобы спросить Кирилла о моем состоянии. Это было ужасно, потому что нравилось мне. И это никак нельзя было назвать продуктивным. Как только она уйдет, карма оставит меня над миской пропитанных молоком фруктовых колечек тосковать по женской любви.

Мне нужно было остановить эту лавину прямо сейчас.

– Мы оба кончили, Мила, – грубо сказал я. – Не понимаю, что ты тут забыла.

От этих слов она шагнула назад, побледнев. И теперь я себя ненавидел. И что эта толика ненависти добавила к общей картине?

– Окей, – пробормотала она. – Тогда я пошла.

Секунду поколебалась, прежде развернуться, чтобы уйти так, будто это – последнее, чего она хочет. Мне тоже казалось, что это не то, чего я хочу. В дверях она бросила на меня мимолетный взгляд, от которого у меня сжалось сердце, а затем ушла.

Я задался вопросом, не эта же сцена разыграется через два дня – я мельком увижу ее желтые волосы и взгляд, прежде чем наступит гнетущее чувство опустошенности.

* * *

Два часа спустя я упал в постель в окровавленных брюках и ботинках. Кирилл сказал, что рана заживет быстрее, если он вколет мне в руку антибиотики. Он был почти уверен, что пуля не задела кость, только разорвала мышцы. Каким самовлюбленным я снова стал. Обычно после такого дня я бы с удовольствием выпил две рюмки водки и выкурил сигару, но сейчас перед глазами стояло убитое горем лицо Милы.

Меня терзало желание пойти в ее комнату, но я подавил этот порыв. Я уже извинялся перед ней. Сил на второе извинение не было. Не говоря уже о том, что сейчас, за тридцать часов до того, как я убью ее отца, извиняться было бесполезно.

Я был уверен, что она все равно не будет мне рада, а я никогда ни о чем не просил в своей жизни – даже ребенком, живя на улице. Я просто брал то, что хотел. К сожалению, Мила не была пригоршней рублей или буханкой хлеба. У нее просто обязаны были быть чувства и какая-то вудуистская власть надо мной, не позволявшая мне причинять ей боль… даже эмоциональную.

Я никогда не стану просить.

Но уже не в первый раз мне хотелось этого.

Я заснул с мыслью о том, что увижу Милу на улице. Просто возьму ее на руки и отнесу домой, в свою русскую крепость, где буду с рук кормить гранатовыми зернышками, чтобы она никогда не смогла уйти.

Меня разбудило легкое движение на матрасе. Я знал, кто это. Тяжесть в груди ослабла, когда Мила скользнула в постель рядом со мной и положила руку мне на грудь, а голову на плечо.

Моя идеальная маленькая мученица, лежащая в руках палача своего отца. У меня была работа, которую требовалось сделать, а она была шахматной фигурой, которую нужно было использовать.

Проблема была в том… что я не думал, что смогу ее когда-нибудь использовать.

Глава сорок пятая

quatervois (сущ.) – перекресток

Мила

Я сгорала в адском пламени. Было лишь одно объяснение жару, пожиравшему изнутри. Хотя ад не должен был быть таким манящим… или пахнуть русским лесом… или подходить так же хорошо, как Armani.

Хотя в нем был аромат крови.

Я зажмурилась от солнечного света, льющегося в окно. Яркий утренний свет заслоняло лишь тело Ронана, конечно же, оно было воплощением адского пламени.

Я прижималась лицом к его груди и была почти уверена, что на моей щеке останется немного засохшей крови священника. Это должно было стать последней соломинкой в этом ненормальном тет-а-тете, но откуда-то я знала, что убитый был по-настоящему дерьмовым священником.

Одну ногу я переплела с ногой Ронана и медленно задыхалась под его тяжелым бедром, мертвым весом руки, обнявшей меня, и всем этим жаром. Это было блаженством.

Мне никогда не нравился мой рост, хотя это было до того, как я осознала, что будь я хоть чуточку меньше, не смогла бы почувствовать столько сантиметров своего мужчины за раз. Близость гудела в крови, заполняя глубоко укоренившуюся пустоту в сердце.

– Ты сейчас кажешься довольно прилипчивой, котенок. – Слова звучали грубо, устало и так сексуально.

– Это ты держишь меня крепче, чем любимую мягкую игрушку, – парировала я.

– У меня нет любимых. – Легкий намек на юмор прозвучал в его словах. – Я их все люблю одинаково.

Мой смех превратился в «ох!», когда маленький человечек прыгнул на меня, выбив воздух из легких.

– Дядя! Дядя! – Маленькая девочка прыгала на мне, как на трамплине, пока Ронан не посадил ее себе на грудь. Свою покрытую кровью грудь. На нем, может, и были брюки, а на мне – его футболка, но зрелище все равно оставалось недетским. Она то ли не заметила его раненую руку и кровь, то ли просто не придала этому значения. Судя по тому, что я узнала о ней во время нашей первой встречи, я склонялась к последнему.

– Моя непослушная племянница, – хохотнул Ронан, щекоча девочку за бока. Она захихикала, ее темные косички запрыгали. На ней, словно платье, была надета футболка, на этот раз с изображением Смерти, и длинные гольфы с котятами.

Я прислонилась к спинке кровати и наблюдала за ними с чувством благоговения. Это была другая сторона Ронана, которую я не видела, и вынуждена была признать, что эта часть его была… той, которую я, несомненно, любила. Я поняла это прошлой ночью. Его руки в моих волосах, вкус у меня во рту, взгляд. Я едва не сказала это в тот момент… Я почти позволила сорваться трем словам, но что-то остановило их.

Я любила его.

Я не могла любить его.

Так что я заставила чувства остаться во мне, где им и место, а не вырываться туда, куда не нужно.

– Остановись! – взвизгнула девочка сквозь мучительный смех, пока Ронан щекотал ее пятки. Он понюхал их и, сморщив нос, притворился, будто они плохо пахнут. Она едва могла дышать от смеха.

Я никогда особо не думала о детях, но вид дяди и племянницы наполнил грудь теплой тоской. Хотя это чувство пропало, когда я вспомнила, что этот счастливый момент когда-нибудь станет просто воспоминанием, и мои дети никогда не будут детьми Ронана.

Когда пытка щекоткой прекратилась, девочка отдышалась и обернулась посмотреть на меня. Ее темный взгляд был полон осуждения. И, может быть, ревности.

– Дядя, если она не Сатана, то кто она?

Ронан бросил на меня взгляд, в глазах его чувствовался намек на веселье.

– Она моя горничная.

Я покачала головой с улыбкой.

Девочка нахмурилась.

– Почему она в твоей постели?

– Пытается застелить постель, но я отказываюсь вставать, а она слишком слабая, чтобы меня сдвинуть.

Она захихикала над дядей.

– Ты ленивый.

– Лениво-красивый.

Он подмигнул ей.

Девочка повернулась ко мне и объявила:

– Папа может его передвинуть. – Подумав, она надула губы. – Забудь.

– Почему? – весело спросил Ронан. – Это имеет какое-то отношение к его телефону в твоей руке?

Она бросила взгляд на сотовый и скорчила рожицу в ответ на вопрос.

– Папа сказал, что я могу играть в принцессу, если съем завтрак.

Я улыбнулась.

– Полагаю, ты его не съела.

Она сморщила нос.

– Я не люблю яйца. И тосты. И кашу. И…

– Окей. – Ронан усмехнулся. – Ты не любишь еду.

Обрадовавшись тому, что он понял, она кивнула, потом тихо сказала:

– Возможно, мне понравится еда после того, как я поиграю в новую игру про принцессу.

Вау. Эта девочка будет править миром. Не говоря уже о том, что в свои три у нее был большой словарный запас. Она вырастет в роскошную женщину-Эйнштейна. Или преступного гения.

Она посмотрела на Ронана большими темными глазами, против которых не устоял бы даже самый жестокий человек.

Ронан усмехнулся и покачал головой.

– Ладно, Китти-Кэт, что тебе от меня нужно?

Она широко улыбнулась и вручила ему телефон.

– Найди, пожалуйста, игру. Я могла бы это сделать, – надменно сказала она, – но папа не говорит пароль.

– Какой тиран, – протянул Ронан. – Как называется игра?

– Я не знаю. Она была в рекламе после маминого кино, где все целуются.

Ронану понадобилось три попытки, чтобы подобрать пароль к телефону брата. Я начала подозревать, что у них в семье все гении. Он открыл магазин приложений и татуированными пальцами вбил в поиск «игра про принцесс».

Его племянница заглядывала через плечо, пока он пролистывал игры, и я чувствовала себя более чем довольной, просто наблюдая за ними.

– Окей, есть «Парикмахерская принцессы», – сказал Ронан.

– Фу.

Он пролистал дальше.

– «Убираем комнату принцессы»?

Она сморщила нос. Я тоже.

– «Конный клуб принцессы»?

– Нет, дядя, – пожаловалась она. – Это была не розовая игра. – Она разочарованно вскинула руки. – А тут все розовое.

– «Макияж принцессы»?

– Нет, – вздохнула она.

– Она была не розовая, – возразил он.

Она закатила глаза.

– Фуксия – это почти розовый.

Эта маленькая девочка заставляла меня чувствовать так, будто мой IQ мог бы быть и повыше.

Ронан продолжил прокручивать список игр, прежде чем остановился на той, где не было и намека на розовый.

– «Царство ужаса принцессы»?

Ее глаза загорелись.

– Она!

Я не смогла сдержать смех.

Она выхватила сотовый из рук Ронана и погрузилась в игру. Секундой позже из телефона донеслись звуки: скрежет лезвий, стоны боли и крик «Отрубите ему голову!».

– Выглядите уютно.

Я обернулась и увидела в дверном проеме Кристиана, одетого в идеально сидящий костюм-тройку. Я заерзала, немного смущенная тем, что он застал меня в постели брата, куда я забралась сама, брата, который связал меня голой, когда Кристиан был тут в последний раз. Хотя он, казалось, не был удивлен или даже заинтересован во мне, что сгладило всю неловкость.

Кристиан был из тех мужчин, при одном взгляде на которых у женщины пересыхает во рту, но как бы безупречен он ни был, я предпочитала несовершенства его брата. Шрам на нижней губе. Татуировки. Измученная душа, которую видела только я.

Кристиан выглядел как архангел Гавриил. Ронан всем своим существом был Дьяволом. Я знала, что, если бы они стояли по разные стороны дороги, а я убегала от опасности… я прыгнула бы в руки Дьявола.

– Твоя дочь жаловалась на эмоциональную травму, которую ты ей нанес, – сказал Ронан. – Каким бы я был дядей, если бы отвернулся от нее?

– Плохим, – сказала девочка, не поднимая взгляда от игры.

Я закусила губу, чтобы сдержать улыбку.

– Кэт, – предупреждающе сказал Кристиан.

Она посмотрела на него и невозмутимо ответила:

– Папа.

– За стол, немедленно.

– Там есть оладушки? – с вызовом спросила она.

Кристиан прищурился. Его дочь выдержала взгляд. Передо мной развернулась напряженная безмолвная битва отца и дочери, и это выглядело завораживающе.

– От тостов и овсянки у меня болит животик, папа, – тихо сказала Кэт. Она посмотрела на него из-под ресниц, и, казалось, именно в этот момент ее отец выкинул белый флаг.

– Отлично. Оладьи. Но ты закончишь игру после того, как поешь.

Она широко улыбнулась, спрыгнула с постели и прыгнула в объятия отца. Он поднял ее, и она поцеловала его в щеку.

– Люблю тебя, папа.

Его взгляд смягчился.

– Я тоже тебя люблю, маленькая волчица.

Когда он развернулся чтобы уйти, Кэт обняла его руками за плечи и сказала:

– Хочу шоколадные хлопья в оладушках. И фруктовые колечки. Я буду так рада, папа!

По влюбленному выражению лица Кристиана было ясно, что в оладушках его дочери будут и шоколадные, и радужные хлопья, что бы ни случилось. Ронан откинул голову на спинку кровати и усмехнулся тому как брата уложили на лопатки. Кристиан мрачно посмотрел на него, бросил взгляд на меня, затем посмотрел на брата. Ронан прищурился. Легкая улыбка тронула губы Кристиана, затем он вынес Кэт из комнаты.

Их уход оставил в моей груди гложущую дыру. Я подумала о своем папе и о том, что его любовь никогда не была такой глубокой, как та, что я только что увидела в глазах Кристиана. Я могла по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз он говорил, что любит меня. Как я тосковала по его ласке и редко получала даже объятия. Из-за таких мыслей в груди росло чувство вины. Папа пожертвовал собой ради меня. Разве это не самое сильной выражение любви?

Тем не менее, меня пронзила тоска по той явной любви, которой у меня никогда не было и которая скоро будет потеряна для меня навсегда.

– Ронан, – сказала я с беспокойством. – Я хочу поговорить с папой.

Он посмотрел на меня, держа в руке телефон. Блеск в его глазах был молчаливым «нет».

Я сглотнула.

– Пожалуйста… Возможно, я больше никогда его не увижу, и мне это очень нужно. – Мой голос дрожал от эмоций. – Мне правда нужно поговорить с ним.

Он смотрел на меня мгновение, затем потянулся к тумбочке, вытащил мой телефон и вручил его.

– Включи громкую связь.

Я облегченно выдохнула.

– Ладно.

Дрожащими руками включив телефон, я оказалась завалена массой входящих. Больше всего от Картера. Очень много от Картера. Этот мужчина едва уделял мне время, если только у нас не было обязательного свидания. Мне стало интересно, не было ли у него неприятностей от своего отца из-за того, что он позволил своей почти невесте исчезнуть.

Найдя номер папы, мой большой палец заколебался, затем я нажала «вызов» и включила громкую связь. Положила телефон на бедро, живот крутило от каждого пронзительного гудка. Затем они прекратились.

– Алексей.

В горле встал ком.

– Папа.

Он выдохнул с облегчением.

– Мила…

Слеза скатилась по щеке. Краем глаза я заметила, что Ронан встал на ноги и отошел выглянуть в окно.

– Привет, папа. – Я не знала, что еще сказать и почему все казалось таким неловким.

– Как ты?

– Я в порядке. – В постели твоего врага по собственной воле. Вина разъедала внутренности.

– Это правда? Или ты говоришь так только потому, что ублюдок слушает?

Я поежилась от оскорбления, горло сжало от потребности защитить Ронана, но я не знала, как это сделать. Слишком много враждебности окутало комнату, все могло взорваться от одного неверного слова.

– Он тут, слушает. Но клянусь, я в порядке.

Я практически слышала, как проворачиваются шестеренки в голове у папы в попытке понять, почему Ронан разрешил поговорить с ним. Этот телефонный звонок не мог дать Ронану никаких преимуществ. Должно быть, папа поверил, потому что ответил:

– Хорошо. Мила, нам надо кое-что обсудить. То, что касается тебя после того, как меня не станет.

Еще одна слеза скатилась по моей щеке.

– Ладно.

– Тебе нужно выйти за Картера, ангел.

Плечи Ронана напряглись, он повернулся посмотреть на меня, но я не смогла найти в себе смелости взглянуть на него.

– Я знаю, он не лучший выбор…

– Он никогда не был моим выбором, – ответила я, впервые в жизни перебив папу.

Я услышала, как он скрипнул зубами.

– Твои желания теперь не имеют значения. Значение имеет твоя безопасность.

– И как ее обеспечит Картер? Он профессиональный плейбой.

Ронан мерил шагами пол, и каждый шаг все сильнее выводил меня из себя.

– Отец Картера занимает очень влиятельное положение в Майами. Вот почему я с самого начала хотел помолвку. Все было бы уже скреплено, если бы ты не помчалась в Москву прямиком в руки Дьявола. – Его голос стал тише, что означало – внутренне он кипел.

Его гнев казался шепотом по сравнению с гневом другого человека в комнате. И оба они заставляли меня гореть от разочарования, заставив произнести:

– Так почему бы мне тогда не выйти за отца Картера?

Долгая пауза.

– Он женат.

– Облом. Я поняла, что мне нравятся парни постарше. – Я позволила своему взгляду встретиться с глазами Ронана, сверкнувшими темным жестоким светом. Не в силах вынести их напор, я отвела взгляд.

– Папа… Я не хочу выходить за Картера.

– Ты не понимаешь, Мила. Если не хочешь жить на улице, ты выйдешь за него. Когда меня не станет, не останется денег. Я воспитал тебя правильно, но, боюсь, облажался в том, что касается твоих братьев.

Братьев.

Я уже дошла до состояния, когда спокойно воспринимаю то, что у меня есть братья. Несколько. Было такое чувство, будто вся моя жизнь – ложь, и только тут начиналась настоящая я.

– Они все обчистят, Мила. Дом в Майами. Все. Я должен знать, что о тебе позаботятся.

Я потерла гусиную кожу на бедре.

– Мне казалось, ты сказал, что обо мне позаботится Иван.

Он замолчал.

Стало так тихо, что у меня упало сердце.

– У Ивана теперь другие заботы.

Это значило, что Иван больше не хочет иметь со мной дела. Было такое чувство, будто меня ударили ножом в грудь. Может, я и не любила Ивана в романтическом смысле, но любила как друга. Я теряла папу и лучшего друга, понимая, что останусь одна. Я никогда еще не была одна, и это осознание словно проникало в кости.

– Хотел бы я, чтобы все было иначе. Но должно быть так.

– Мои братья… Они не помогут мне?

Пауза.

– Мне жаль, ангел.

Сердце покинуло тело, затрепыхавшись где-то в отдалении, тогда как по щекам текли слезы. Отрицание впилось когтями в холодную кожу.

– Ты сделаешь это для меня, Мила. Не дай мне умереть, не зная, что с тобой будет.

Я не собиралась выходить замуж за Картера. Даже если стану нищей и буду жить на улице. Я бы никогда не обрекла себя на жизнь, в которой буду чувствовать себя потерянной. Но у меня также не было духу отказать в последнем желании папы. Даже если это будет ложь.

– Ладно, – тихо сказала я. – Я выйду за него.

Ронан вцепился в изголовье кровати, и я услышала треск.

Папа выдохнул.

– Я рад, ангел. А теперь мне пора.

– Подожди, – выпалила я. Мне не требовалось разрешения, чтобы задать этот вопрос. Он рвался из меня как извержение вулкана. – Женщина, которую ты убил в ту ночь, была моей матерью?

Мне не нужно было уточнять, что я говорила о блондинке, лежавшей в луже крови на полу библиотеки. Он знал, о ком я, судя по тягучему молчанию, повисшему на другом конце линии, но у него не было возможности ответить.

Ронан выхватил у меня телефон и завершил звонок.

Оцепенев, я сидела, чувствуя, как по венам растекается лед. Потому что я знала правду, я знала, что папа убил маму. Я знала, что это ее кровь запятнала мягкую игрушку и детские воспоминания.

И Ронан тоже это знал.

Глава сорок шестая

induratize (глаг.) – ожесточать свое сердце против любви

Мила

– Как ты узнал? – спросила я отошедшего от меня Ронана, его спина была каменной как гранит. Он знал, что я спрашиваю о матери и о том, как отец убил ее практически у меня на глазах.

– Ничего я не знаю, – вот и все, что он сказал, прежде чем выйти в ванную и захлопнуть за собой дверь.

Я уставилась ему вслед и поняла, что он не хочет, чтобы я знала правду. Он пытался защитить мое представление об отце. Он знал, что значит для меня папа, и хотя у меня не было сомнений в том, что Ронан свершит месть, он все же не хотел разрушать мое представление об отце.

Папа убил маму.

Бессердечно застрелил ее в том же доме, где была я.

Острая боль в груди искала выхода. Было трудно понять, как отец, которого я знала и любила, мог сделать это… хотя, в глубине души я всегда знала. Это знание окутало все, что, как мне казалось, я поняла. Мысль об этом вызвала резкую пульсацию в голове. Я не могла осмыслить это сейчас и потому задвинула на задний план.

На первый план вышло то, что пытался сделать для меня Ронан. Он не мог вести себя так, будто ему было все равно, теперь, когда я любила все его оттенки черного. Он не мог отбросить так много серого, когда я изо всех сил пыталась сдержать сердце в груди.

Он не мог поступить со мной так.

Он мог использовать, сдерживать и мучить меня… но не мог вести себя так, будто ему плевать. Не сейчас. Не тогда, когда мультяшные сердечки грозили обрушиться на меня кирпичным дождем.

С жжением в груди я встала на ноги и ворвалась в ванную, распахнув дверь настежь. Опустив голову, Ронан стоял под душем, вода красными струйками стекала по его обнаженному телу.

– Я знаю, ты пытаешься защитить мои чувства, – рявкнула я. – И мне кажется это отвратительным.

Он медленно поднял на меня темный взгляд. Теперь я имела дело с Дьяволом. Отлично. Он крепко держался за свою серость – так же, как и за свою реакцию, когда не хотел отвечать. По выражению его лица я поняла, что он не хочет меня видеть, поэтому продолжила.

– Ты худший похититель, которого я когда-либо встречала.

Его глаза вспыхнули, прежде чем он отвернулся, чтобы продолжить смывать с груди кровь священника.

– Это говорит девушка, дурно отзывающаяся обо всех пленниках. Распространяет по моему дому солнечный свет и извиняется на каждом шагу. Давай не будем забывать, как ты пришла в комнату к своему похитителю и умоляла его трахнуть тебя. По крайней мере ты неординарна.

Жар обжег мою спину.

– Это называется «стокгольмский синдром». А у тебя какие оправдания? Гангстерское расстройство порядочности?

Он стиснул зубы, обратив ко мне прищур.

– Стокгольмский синдром стал причиной, по которой ты забыла, что помолвлена?

– Технически я не помолвлена. И нельзя сказать, что эта помолвка возникла естественным образом.

Его глаза были темными озерами.

– Технически это значит, пока нет.

Это я должна была злиться, как так вышло, что злится он? За что? Я сомневалась, что его благородная совесть осудила его за то, что он переспал с почти обрученной женщиной. Мысль о том, что он не стал бы спать со мной из чистого уважения – если бы только знал – была комичной, но мне не было весело.

Я отдала этому мужчине девственность и множество других первых разов. Разве он не понимал, что будет преследовать меня вечно? Очевидно, этого ему было недостаточно. Он должен был контролировать меня издалека, гарантировав, что я никогда не забуду его и не найду замену, пока он будет жить с кем-то вроде Нади. От этой мысли стало тошно.

Ронан в конце концов забудет меня. И это ощущалось как самое большое предательство, опалившее самое ядро моего сердца. Уязвленная гордость заставила меня бросить:

– По крайней мере Картер не убивает людей для того, чтобы заработать на жизнь.

Ронан невесело хмыкнул и едва не оскалился на меня.

– Да пошла ты, Мила.

Я ощетинилась.

– Пошел ты! И пошла твоя порядочность. Сыта по горло. – Он подскочил ко мне так быстро, что у меня даже не было шанса ускользнуть. Не то, чтобы я хотела. Я не боялась Дьявола, и это было главной проблемой.

– Не хочешь моей порядочности? – зарычал он мне в ухо, прижимаясь ко мне влажным телом. – Да будет так.

Дрожь пробежала вдоль позвоночника. Гнев, правда о родителях, тревога за будущее – все это было запутанным, ошеломляющим, истощающим. У меня не было ни сил, ни желания сопротивляться, когда Ронан наклонил меня над туалетным столиком. Мрамор впился мне в бедра, но пустая боль в груди пересилила эту боль.

Ронан стянул стринги, задрал до бедер футболку и вошел в меня одним толчком. Я зашипела наполовину от удовольствия, наполовину от боли, когда его рука сжала мое горло. Вода стекала по ключице, словно слезы.

Я оперлась руками о зеркало, пока он жестко трахал меня сзади, каждый шлепок плоти источал его гнев. В этом не было никакой интимности. Почти никакого удовольствия. Но я приняла его ярость, мое сердце внезапно решило, что нуждается в нем любым возможным способом.

Он дернул мою голову назад за волосы и зарычал мне в ухо.

– Маленькая лгунишка… помолвлена.

Слова прозвучали как проклятие, но тонкая нотка в его голосе достигла моего сердца, потянув за каждый потрепанный край. Под его яростью скрывался намек на уязвимость.

Я нашла еще одну его слабость.

Он был слаб, когда его бросали.

Задыхаясь, я скользнула пальцами вниз по стеклу, из горла вырвались слова:

– Я никогда не хотела этой помолвки.

– Поздравляю, – процедил он сквозь зубы.

Слово «поздравляю» ударило меня насмешливой вульгарностью. Папа убил маму и скоро будет убит сам.

Поздравляю… Иван ненавидит меня. Поздравляю… Меня бросят братья. Поздравляю… Ронан снова будет на другой стороне одинокой Атлантики. Поздравляю…

От последней правды по щекам потекли горячие слезы. Я опустила голову, чтобы Ронан не мог их видеть. Мои пальцы еще скользили по зеркалу, когда я заплакала из-за неопределенного будущего и мужчины, трахающего меня физически и эмоционально.

Ронан замер на секунду прежде чем медленно приподнять мою голову, чтобы видеть мое отражение. Грязное зеркало. Красные слезы проложили дорожки по засохшей крови на моем лице. Татуированные пальцы схватили меня за горло.

– Твою мать. – Он вышел из меня, повернул и взял мое лицо в свои руки. – Я сделал тебе больно?

Я покачала головой.

– Я не говорю о физическом, Мила.

От его слов навернулись новые слезы, и я снова покачала головой.

– Тогда почему ты плачешь?

С комом в горле я пожала плечами, закусив губу, чтобы сдержать внезапный порыв всхлипнуть, но нежность его рук на моем лице прорвали меня как дамбу.

Грубо рыкнув, Ронан прижал мое лицо к своей груди.

– Никогда не встречал женщину, которая плакала бы столько. Ты как кран.

Он позволил мне долго рыдать у себя на груди. Когда слезы иссякли, он спросил:

– Это из-за твоего отца?

Я сглотнула.

– Отчасти.

– Из-за чего еще?

Я не хотела говорить об отце, матери, убийстве, так что ушла от вопроса.

– Иван теперь меня ненавидит. – Минуту царило молчание, но он ждал, пока я продолжу, откуда-то зная, что это не все. – Я всегда хотела семью… братьев и сестер. – Мой голос переполняли эмоции. – И, кажется, они тоже меня ненавидят.

Скатилась единственная слеза.

Ронан приподнял мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза и стер слезу большим пальцем.

– Львы не теряют сон от того, что думают о них овцы.

Мое тело успокоилось, каждая клеточка во мне впитывала его слова и оставляла позади невесомость. Он снова вел себя достойно, но в этот раз я не жаловалась.

Для этого было уже слишком поздно.

Я любила его черное, серое и все оттенки между. Я любила его так сильно, что он впитался в мою кожу. Я любила его и, даже зная, что потеряю его, чувствовала, что мое сердце остановится, если я не скажу ему.

Со вздохом я открыла рот, но тут же медленно закрыла от того, что я увидела в его глазах или, скорее, от того, что он увидел в моих. Его мягкость испарилась, вернулся холодный, бесчувственный Дьявол. Не сказав ни слова, он ушел, оставив меня мокрой, замерзшей и тонущей под тяжелым грузом предательства.

Я не знала, как долго стояла, прежде чем поймала свое отражение в зеркале. Оглушенная, повернулась, чтобы встретить его с поднятой головой. Должно быть, это были остаточные слезы. Или игра света. Хотя я поняла, что это ни то, ни другое, когда смех мадам Ричи вернулся, эхом зазвучав у меня в ушах. Ее кудахтанье превратилось в колдовское крещендо «поздравляю», тогда как я смотрела в свои льдисто-голубые глаза и видела в них блеск, которого им всегда не хватало.

Думаю, блеск дает страсть. Пусть даже та, которая в конце концов уничтожит тебя.

Стекло разбилось от одного удара руки. Оно зазвенело как расстроенный музыкальный инструмент, когда я вышла из комнаты.

Глава сорок седьмая

acrasia (сущ.) – недостаток самоконтроля

Мила

Юлия остановила меня в дверях спальни, насмешливо оглядев с головы до ног.

– У нас гости, – строго сказала она. – Ты должна сделать что-нибудь со своими… – Она махнула рукой на мою грудь. – грудями.

Я опустила взгляд на пресловутые груди и не увидела, что с ними не так. Для разнообразия на мне даже были штаны – расклешенные брюки с завышенной талией. Можно было бы подумать, что Юлия воспринимает это как победу. Я знала, что Ронан воспринял бы.

Я подняла взгляд на нее.

– Уже десятилетия не говорят «груди», чтобы ты знала. И, учитывая тот факт, что я была привязана к постели обнаженной в последний раз, как у нас были гости, нахожу твое требование несколько лицемерным.

Она уперла костлявые руки в бедра.

– Это было в гостевой. Тогда ты не выставляла на показ свои груди по всему дому.

Распятая настежь, чтобы гости могли полюбоваться. Я не надела бюстгальтер под футболку, когда спускалась вниз.

Это имело смысл.

Я вздохнула.

– И что, по-твоему, я должна сделать со своими грудями, Юлия?

– Упакуй их в лифчик, – сказала она, как будто это было очевидно. – И не в прозрачную тряпку, призванную лишь распалять мужчин.

Когда она начала разглагольствовать о том, что грудь надо поддерживать, я подняла палец, чтобы успокоить ее, и ответила:

– Я подумаю об этом.

Она нахмурилась, нетерпеливо постукивая ногой. После более продолжительной, чем необходимо, паузы, я наконец опустила палец.

– Ну? – рявкнула она.

– Нет. – Я протиснулась мимо нее дальше по коридору.

– Невыносимая потаскушка, – пробормотала она.

– Старая летучая мышь, – парировала я.

Я направилась в столовую завтракать, но остановилась в коридоре, когда увидела Дженну и Кэт на диване в гостиной с огромным блюдом еды перед ними.

– Мила! – воскликнула Дженна, Хитрая улыбка появилась, когда она оглядела меня. – Я же говорила тебе, что в следующую нашу встречу будет меньше веревок и больше одежды. – Затем появилась хмурая гримаса, и она щелкнула пальцами. – Знала, что стоит на это поставить, но ты, кажется, тогда была не в настроении.

У меня было чувство, что она говорит серьезно.

– Я, очевидно, останусь нищей, так что много бы ты не выиграла.

– Не беспокойся. Сегодня я сняла пенку с кошелька Юлии, – сказала она. – Не позволяй ее образу скромной экономки одурачить тебя. У нее в шкафу гора пятитысячных купюр, и она охраняет их как тролль.

Сегодня я уже готова была поверить во что угодно.

Я села в кресло напротив нее и стащила виноградину с блюда, подтянув ноги под себя.

– Хочу ли я знать, на что ты ставила?

Джианна задумчиво поджала губы.

– Обычно мне нравится сила игры с человеческим сознанием, но ты мне нравишься, поэтому я пока оставлю это в секрете.

В голове у меня и так был полный беспорядок, так что я не стала жаловаться.

– Наверное, спасибо. – Я отправила виноградину в рот.

Она рассмеялась.

Из-за телефонного звонка и сцены с Ронаном живот скрутило таким узлом, что виноградину пришлось проталкивать силой. Но в попытке притвориться, будто мой мир не рушится, я наполнила маленькую тарелку свежими фруктами. Когда я покончила с ними, то переключила внимание на Кэт, которая запихивала в рот сложенный радужный блинчик, не отрывая глаз от безумной игры в принцессу.

– У тебя прекрасная дочь, – искренне сказала я, зная, что когда-нибудь она станет ошеломительной. Или ошеломляющей.

Джианна тепло улыбнулась Кэт и пробежала пальцами по ее косичке.

– Приму это как комплимент, потому что мы с ней, кажется, очень похожи. Но характером она целиком в папу.

Вовремя прозвучавшее из телефона «Голову долой» заставило нас рассмеяться.

Когда веселье стихло, Джианна потерла живот. Либо ребенок был крупным, как отец и дядя, либо она должна была родить со дня на день.

– Когда у тебя роды? – спросила я.

– Через три недели, но у меня такое чувство, будто я никогда не рожу. Когда вернусь завтра домой, надо будет начать заниматься йогой. – Она вздохнула, как будто эта мысль выводила ее из себя. – Но этого, вероятно, не произойдет, потому что меня отлучили от студии, а я никогда не умела мотивировать себя.

– Наверняка в Нью-Йорке не одна студия йоги.

Она нахмурилась.

– Полагаю, стоило сказать, что меня отлучили от всех студий.

– О…

После короткой паузы мы снова рассмеялись.

Джианна излучала тепло, и мне уже стало легче, но все шансы на то, что настроение улучшится, лопнули и сгорели, когда в уравнение вступил знакомый чувственный голос.

– Надеюсь, я ничему не помешала.

Я медленно перевела взгляд на дверь, чтобы увидеть Надю. Ее черные волосы были зачесаны набок гладкой волной, доходившей до талии. Темно-красные губы. Подведенные глаза. На ней было облегающее платье телесного цвета под длинной норковой шубой. Мне стало интересно, не Ронан ли купил ее. От этой мысли скрутило живот, угрожая вытолкнуть единственную виноградину.

Оперная певица была великолепна, источая сексуальность каждой своей порой. Она была из тех женщин, с которыми сравнивают себя все. Один взгляд на нее обезоруживал. Почему Ронан удостоил меня вниманием, когда эта женщина была рядом? Я отвергла эту мысль так же быстро, как отвергла меня моя семья.

«Je suis parfaite comme je suis. Tu es parfaite comme tu es. Nous sommes parfaites comme nous sommes. – Я настолько совершенна, насколько совершенна. Ты настолько совершенен, насколько совершенен. Мы настолько совершенны, насколько совершенны».

Чувствуя, как спряжение французских глаголов творит свою магию, я подняла взгляд на Джианну, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закатывает глаза.

– Конечно, нет, Надя. Похоже, тебя сердечно приглашают войти.

Заметив сарказм в ее голосе, я наконец увидела Павла, стоящего позади Нади. Он неловко переступал с ноги на ногу. Очевидно, Нади не должно было быть тут, но, похоже, он не знал, как ее убрать. Он был выше нее, несмотря на то, что она носила двенадцатисантиметровые шпильки, так что его смятение, очевидно, было вызвано эмоциональной, а не физической битвой.

– О, хорошо. – сказала Надя с очаровательным русским акцентом, провальсировав к нам. – Каждый раз забываю, как долго сюда ехать. – Она поджала губы. – Хотя обычно еду не одна, как говорится, счастливые часов не наблюдают.

Меня тошнило. Буквально.

Я бы не стала сравнивать себя с ней, но все же не могла переварить мысль о ее руках на теле Ронана. Или о его руках на ней. Эта мысль камнем упала мне на грудь. Желание встать и уйти жгло каждый нерв, но это лишь позволило бы Наде победить, поэтому я заставила себя остаться.

Надя сняла экстравагантную шубу, повесив ее на спинку кресла рядом с моим, и села, скрестив ноги, словно королева. Маленькая подарочная коробка выпала из ее шубы на пол.

Джианна вскинула бровь.

– Я пропустила чей-то день рождения?

Надя рассмеялась.

– Нет. Увидела кое-что в магазине и подумала о Ронане, так что просто обязана была это купить.

– Ну, не оставляй нас теряться в догадках, – сказала Джианна.

– О. Ладно. – Надя говорила таким тоном, будто на нее давили, чтобы она поделилась, хотя было ясно, что она отчаянно хочет рассказать. – Не говорите ему, но это шарф от Louis Vuitton с винтажными потертыми концами, – гордо объявила она.

Мы обе уставились на нее. Единственное, что Ронан мог сделать с шарфом – задушить им кого-то.

– Вау, – невозмутимо ответила Джианна. – Уверена, ему понравится.

Надя улыбнулась и сообщила:

– Боже, я умираю с голоду. – Не говоря больше ни слова, она начала накладывать на тарелку блины, которые не были окрашены в радужный цвет, очевидно, не обращая внимания на напряжение, повисшее в воздухе.

– Так что же, помимо подарка, привело тебя сюда? – Джианна потягивала свой чай. – Уверена, твой французский повар так же хорош, как и Полина.

Идеальные брови Нади озабоченно нахмурились.

– Пришла проведать Ронана после того, что случилось вчера. Не могу поверить, что у этого мальчишки хватило наглости выстрелить в него. – Затем она легкомысленно добавила: – Хотя мы все знаем, что его нанял Алексей. – Она отстраненно и щедро намазала оладушки маслом.

Я бесстрастно смотрела на нее, хотя ее слова ранили меня в сердце. Тем, что в Ронана стреляли по указанию папы и что Надя была с ним вчера. Если у них такие крепкие отношения, где она была прошлой ночью, когда Ронан истекал кровью?

Неловкое молчание, должно быть, подсказало Наде, что она задела за живое – не то чтобы она этого не знала. Она посмотрела на меня так, будто видела меня впервые в жизни, и изобразила извиняющуюся гримасу.

– О, точно. Я забыла, что Алексей – твой папа. Ронан мало о тебе вспоминает. Должно быть, выскользнуло из памяти.

Я наблюдала за ней. Она была красавицей, но сочилась фальшью, словно приторные духи. Когда она заерзала, я поняла, что ей неуютно под моим пристальным взглядом.

Может быть, она слышала, что я ведьма.

С неловким смешком она отвела взгляд и махнула рукой, державшей вилку.

– Как бы там ни было, надеюсь, ты не обиделась. Уверена, ты понимаешь, почему Ронан не любит говорить о тебе.

Я едва не рассмеялась. Всю жизнь меня окружали пресыщенные женщины высшего общества. Возможно, я была среди них самой тихой и незаметной, но мое положение позволяло наблюдать. Я знала, как играть в эти игры.

– Я не обиделась, – мило ответила я. – Было бы глупо с моей стороны не понимать.

– Абсолютно глупо, – согласилась она с оттенком удовлетворения.

– Хотя я уже несколько недель живу в одном доме с Ронаном, не слышала, чтобы он много говорил о тебе. – Я задумчиво нахмурилась. – На самом деле, если подумать, ни разу. Думаю, у нас с тобой есть что-то общее, не так ли?

Вилка с оладьями замерла перед губами Нади, ее прищур скользнул ко мне.

– Естественно, он не делится с тобой личным. Ты дочь его врага… – Ее взгляд замерцал жалостью. – Уверена, он не со зла. Просто этикет «пленник – похититель», не так ли?

Джианна рассеянно откусила кончик клубники, она с наслаждением впитывала наш разговор.

– Я бы так не сказала, – рассмеялась я. – Не уверена, что Ронан знаком с этикетом «пленник – похититель».

– Правда? Из наших совместных игр мне всегда казалось, что он прекрасно справляется.

Не обращая внимания на тошноту, которую вызвали ее слова, я изобразила на лице озарение.

– Может быть поэтому он и не говорит о тебе. Похоже, нет ничего, чем можно было бы поделиться. – Я посмотрела сочувственно. – Уверена, это лишь потому, что ты кажешься такой пустышкой, что он не может рассмотреть твоих глубин.

Подведенные глаза вспыхнули огнем.

– Без обид, – добавила я.

Надя поставила чашку на блюдце с большей силой, чем это было необходимо, Кэт отвлеклась от игры. Она бросила на оперную певицу зловещий взгляд, прежде чем вернуться к «Царству Ужаса» и сказать:

– Мама, она мне не нравится.

Я ожидала нагоняя, но забыла, что этот мир бросает вызов всем нормам.

– Как бы я ни ценила твою честность, cara, – тихо сказала Джианна, – пассивная агрессия позволяет донести суть. Так мы выглядим лучше.

– Что такое пассивная агрессия?

– Дорогая, это то, что продолжается уже несколько минут. Не обращай внимание.

– Ладно.

Мы с Надей притворились, будто этого разговора не было. Я потянулась взять виноград. Она поставила тарелку с недоеденной едой на стол, нахмурившись, как будто ей не понравилась еда.

– Почему оладьи на вкус как бумага? – спросила Надя.

– Мила веган, – гордо объявила Кэт.

– Это… мило. – Сморщенный нос говорил о противоположном.

Она махнула рукой на журнальный столик.

– Тут все веганское?

– Ага, – сказала Кэт.

Когда оперная певица осознала это, в ее глазах появилась нотка негодования. Можно было бы подумать, что она голодает и у нее аллергия на все веганское, но я знала истинную причину ее гнева. Ей было ненавистно то, что я имела какое-то влияние на семью Ронана.

– Это… – Надя была так растеряна, я подумала, что она снова скажет «мило», но она выдавила улыбку. – Я действительно ценю твою гуманность, но тебе не кажется это немного… эгоистичным подчинять весь дом своим взглядам? – Она заботливо положила свою наманикюренную руку на мою. – Хотя, я уверена, ты об этом не подумала.

Впервые я почувствовала порыв ткнуть кого-нибудь вилкой. Вместо этого я стряхнула ее руку прежде, чем ее фальшь передалась мне.

– Я не устанавливаю тут порядки. Я пленница, помнишь?

Она нахмурилась.

– Очевидно, персонал сочувствует тебе… Только подумай, сколько хлопот доставляет бедняжке Полине твоя диета. Она становится старше и… крупнее каждый день. – Надя бросила взгляд на живот Джианны. – Без обид.

– Мама не толстая! – крикнула Кэт прежде, чем кто-нибудь успел вставить хоть слово. – Она растит моего брата. А ты грубая!

– Кэт, что я тебе говорила? – упрекнула Джианна с легкой улыбкой.

Малышка перестала хмуриться на Надю, она изобразила притворную жалость, которую я часто наблюдала этим утром.

– Уверена, ты такая грубая только из-за множества «моциональных травм». – Затем она добавила: – Без обид.

Стоило мучительных усилий не рассмеяться, зная, что эти «моциональные травмы» она получила от Ронана. Надя прищурилась, собираясь выплюнуть что-то в адрес малышки, но угрожающий взгляд Джианны заставил ее передумать.

– Кроме того, – вмешалась Кэт, – Полина любит веганские блюда. Она мне так и сказала. – Кэт посмотрела на Надю исподлобья. – Даже дядя говорит, что он веган, потому что кладет на свой стейк веганское масло.

Легкая улыбка тронула мои губы. Я видела, как он делал это, и это было так похоже на него – с минимальными усилиями занимать высокую моральную позицию.

Надя закатила глаза и, разглядывая ногти, спросила:

– Так где Ронан? Надеюсь, отлеживается в своей комнате.

Мы с Джианной рассмеялись. Как и Кэт, хотя я подумала, что она просто поддержала нас. После вчерашнего ранения Ронан, скорее, рубил дрова. Или делал что-нибудь другое, требующее меньше сил и более смертоносное.

– Дядя гуляет с папой, – объявила Кэт.

– О… я, должно быть, забыла. Он сказал мне что-то в этом роде, когда заезжал ко мне вчера.

Интересно. Мне было любопытно, пошел он к ней до того, как я отсосала ему и оседлала его лицо, или перед тем, как я отключилась вместе с ним в его постели.

– Тогда я, наверное, подожду, пока он вернется, – вздохнула Надя.

Я бы предпочла, чтобы меня похитил настоящий Дьявол, лишь бы не сидеть тут еще хотя бы минуту.

– Итак, Мила, куда ты планируешь отправиться после всего этого? – холодно спросила Надя.

– О, я не знаю. Москва мне так нравится, что я могу остаться. – Я врала сквозь зубы, но ядовитое выражение ее лица того стоило.

– Ты. Остаешься. – Это был не вопрос.

– Почему бы и нет?

– Ты Михайлова, – она сказала это как нечто само собой разумеющееся. – Ты здесь чужая.

– Где это сказано? – спросила я, нахмурившись. – Что-то я не видела ни одного указателя, запрещающего Михайловым находиться в Москве.

Ее взгляд ожесточился.

– Он не позволит тебе остаться.

– Кто? – Я разыгрывала дурочку.

– Ронан, – прорычала она. – Ты для него всего лишь залог. И, может быть, мимолетное развлечение вроде новой модной игрушки, но, уверяю тебя, его интерес пройдет.

Я уронила тарелку на журнальный столик.

– Все сегодня задались целью испортить мой завтрак? – воскликнула я. – И к твоему сведению, Надя, я на него никогда не претендовала. – Я вспомнила, как он недавно ушел, воспоминание все еще жгло грудь. – Можешь забирать его, мне все равно.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

Жар, охвативший мою спину, заставил меня подняться на ноги.

– Поздравляю… гангстер целиком в твоем распоряжении. – Я прищурилась. – Теперь все, что тебе осталось, придумать, как его удержать, потому что не похоже, что ты с ним справляешься.

Вспыхнув, она вскочила на своих шпильках. Даже босиком я была намного выше. Учитывая ее взгляд, когда она была вынуждена поднять глаза, чтобы посмотреть на меня, ей это не нравилось.

– Думаешь, я не смогу его удержать? – насмешливо спросила она.

– Мама, – прошептала Кэт. – Это пассивная агрессия?

– Нет, cara, это просто агрессия. А теперь веди себя тихо и дай мне оладушек.

Я напряженно рассмеялась.

– Давай-ка посмотрим… – Я начала загибать пальцы. – Раз, ты ничего о нем не знаешь. Два, ты настолько ревнива, что пристаешь к пленнице, которую он собирается обменять как залог. И три, тебе нужен психолог. Так что, нет, не думаю, что ты можешь его удержать. Но желаю удачи.

Изложив все это, я пошла прочь, но резкий рывок за волосы заставил меня остановиться.

Она. Дернула. Меня. За. Волосы.

Я скрипнула зубами, когда меня захлестнула ярость негодования.

Глубоко вдохнув, я решила быть выше и пошла…

– Ты практически рабыня, – злобно выплюнула Надя. – Я хочу выпить. Налей мне.

Что там насчет того, чтобы быть выше?

Не задумываясь, я схватила прядь ее нелепо блестящих волос и потянула, дернув ее голову в сторону. Она затравленно взглянула на меня, а потом глаза ее наполнились злобным огнем. Она схватила, потянув, еще одну мою прядь, из-за чего мы обе потеряли равновесие и упали на пол.

Мы врезались в журнальный столик. Тарелки с едой соскользнули и посыпались на пол. Надя схватила горсть каши и размазала ее по моей футболке, рыча:

– Не нужен мне психолог!

– Это первое, что говорят психи! – Я оседлала ее и ударила головой об пол.

– Ты дикарка! – взвизгнула Надя, шлепнув меня, словно девчонка. – Не поверю, что он хоть когда-нибудь захочет тебя!

– Давай, Мила! – подбадривала Кэт с дивана.

Надя так сильно дернула меня за волосы, будто пыталась выдрать их, заставив меня скатиться с нее, чтобы сохранить пряди.

– Этот смайлик с высунутым языком был для тебя, да? – спросила она, пнув меня шпилькой в бок.

– Не знаю, о чем ты, чокнутая, – прорычала я, впиваясь ногтями в ее бок так, чтобы она отпустила мои волосы. Затем я взгромоздилась ей на спину и начала возить ее лицом по каше на полу.

– Сучка! – Она повернула голову, чтобы не задохнуться в каше. – Жду не дождусь завтрашнего дня.

Что-то в ее тоне заставило меня вздрогнуть.

Заметив, она рассмеялась.

– Ты не знаешь? Завтра ты уходишь… как там говориться? – Когда она вспомнила фразу, та прозвучала как насмешливое хихиканье. – Бай-бай.

Холод исходил из моей груди, поглощая меня всю. Я едва почувствовала, как кто-то оттащил меня от Нади.

– Нет, дядя, – пожаловалась Кэт. – Всё только началось.

Мои ноги оторвались от пола, когда Ронан подхватил меня за талию. Обычно он был таким теплым, но сейчас его рука горела, словно ледяные кандалы. Все в комнате обменивались резкими репликами, но их заглушал звон в ушах. Моя грудь вздымалась от напряжения, хотя гнев исчез, оставив после себя холодную отстраненность.

Надя встала и вытерла кашу с лица, ее глаза злобно блестели.

– Она не знала, – расхохоталась она, затем надулась. – Надеюсь, это не должно было стать сюрпризом.

Ронан зашипел, ярость вибрировала в его груди.

Надя метала в меня убийственные взгляды.

– Следовало догадаться, что ты будешь прямо как мать.

Она уловила оттенок неуверенности в моем взгляде и рассмеялась.

– Ничего не знаешь о своей дорогой старой матушке?

– Заткнись, – зарычал Ронан.

– Нет, – ответила я. – Я хочу услышать, что она хочет сказать.

Надя удивленно вскинула бровь.

– С чего бы начать?

Когда Ронан повернулся, чтобы вынести меня из комнаты, вулкан взорвался в моей груди из-за оставшихся без ответов вопросов и необходимости знать правду. Я начала яростно сопротивляться, проклиная его, и когда сказала ему, чтобы он больше никогда не прикасался ко мне, он, наконец, опустил меня на пол.

Надя наблюдала за этой сценой с ядовитым выражением лица и наконец посмотрела на меня.

– Начать с плохих или не очень плохих новостей?

– Просто выкладывай, Надя, – рявкнул Ронан.

– Ну… – Она опустила взгляд на ногти. – Ходили слухи, будто Татьяна – шлюха, любящая пожестче. И когда я говорю «жестче», я имею в виду ножи и животных. – Она сморщила нос. – Но, полагаю, по-настоящему она стала известна благодаря тому, что делала для твоего отца. Она видела симпатичную девушку на улице, обманом завлекала, чтобы та села в ее Bugatti, и – пуф! – больше эту девушку никто не видел.

Я уставилась на нее. Мое сердце неслось галопом, но разум был парализован.

– Всего лишь слухи… хотя, говорят, в любых слухах есть доля правды. – Надя изобразила сочувствующий взгляд. – К сожалению, в случае с твоей матерью это все правда.

Папа торговал девушками.

А мама помогала ему.

Мне казалось, комната кружится, пока я пытаюсь осознать это. Мне требовалось пространство. Немедленно.

Ронан повернул меня к себе и вытер с моей щеки кашу. Я не могла выносить этого. Просто не могла. Хотя попытки вырваться из его хватки оказались такими же тщетными, как и всегда.

– Скажи мне, что ты в порядке, – потребовал он.

– Я в порядке. Теперь, пожалуйста… отпусти меня.

Похоже, он собирался отказать, но что-то в моих глазах заставило передумать. Он приподнял мой подбородок и коротко, сладко поцеловал меня в губы, игнорировав возмущенное «АХ!» Нади, прежде чем позволить мне выскользнуть из пальцев.

Двигаясь на автопилоте, я поднялась по лестнице, фрагментарно улавливая нечеткий фоновый шум.

– Я скучала по тебе, – захныкала Надя.

– Это последний раз, когда я тебя вижу, – прорычал Ронан. – Или, клянусь богом, твоя карьера разрушится у тебя на глазах.

– Но…

– Нет. Убирайся из моего дома, Надя. И ради всего святого, найди психолога.

– Мне не нужен ГРЕБАНЫЙ психолог!

Несколько минут спустя я сидела обнаженная на полу душа, позволяя воде омывать себя. Одна. Это слово было монстром, угрожавшим однажды поглотить меня. Сидела, пока Юлия не опустилась на колени рядом со мной и не искупала меня, словно ребенка, пока слезы продолжали литься… пока я скорбела о потере отца, которого, думала, что знаю… и его палача.

Глава сорок восьмая

que sera (фразеол.) – будь что будет

Мила

– Может быть, я проеду через всю Европу с одним рюкзаком, – объявила я.

Опустив голову на лапы, Хаос не казался впечатленным идеей. Я протащила его через заднюю дверь в свою комнату. Если это была моя последняя ночь здесь, я не хотела проводить ее в одиночестве. Хаос занял приличную часть кровати и уже везде разбросал свою шерсть. Мне это нравилось.

Даже узнав, что за бизнес вел папа, было трудно смотреть на него иначе, чем на отца, который мыл мне голову, когда я была ребенком. Я не могла смириться с мыслью о том, что он умрет завтра, или с правдой о матери, так что я сосредоточилась на том, что могла контролировать.

Лежа на животе, я опустила подбородок на руку.

– Наверное, для того, чтобы путешествовать с одним рюкзаком, нужна какая-то финансовая подушка… или талант и шляпа. – Я огорченно вздохнула. – Ничего из этого у меня нет.

– А как насчет колледжа? – оживилась я. – Может быть, удастся получить стипендию. Я вроде как умная… по крайней мере, начитанная. Не могу сказать, что умудрена опытом, иначе не оказалась бы тут… Но если бы я получила стипендию, которая покрыла бы проживание, питание, веганскую еду и туалетные принадлежности…

Хаос вскинул уши, будто отвечая: «Удачи».

– Хотя все равно, наверняка слишком поздно подавать заявление. И нереалистично. С окончания школы я занималась лишь тем, что смотрела «Медицинский детектив» и занималась сексом с русским криминальным авторитетом. Отстойное резюме.

Я громко вздохнула и задумалась, чем бы хотела заняться. Мне много что нравилось, но решив составить список приоритетов, прежде всего подумала о картошке фри.

– Может, меня наймет «Макдональдс», – бесстрастно заметила я. – И если мои братья будут достаточно порядочны, чтобы оставить мне одну из папиных машин, мне даже будет, где спать. – Я провела рукой по шерсти Хаоса и прижалась к его боку. – Видишь? – Я заставила себя говорить с оптимизмом. – Все получится.

– Мила. – Это прозвучало как ругательство.

Я подняла голову, чтобы увидеть в дверях прищурившегося Ронана.

– Как долго ты там стоял? – спросила я, при мысли о том, что он мог слышать мой жалкий монолог, меня охватило смущение.

– Достаточно долго, чтобы узнать, что трах с мафиози будет плохо смотреться в твоем резюме.

Фу.

– Ты подслушивал, – пробормотала я.

– Что я тебе сказал об этой собаке? – резко сказал он.

– Его зовут Хаос. И мы с ним теперь ладим.

– У тебя осталось пять швов после его укуса, – бесстрастно ответил он.

Нахмурившись, я бросила взгляд на запястье.

– Да, когда, кстати, их снимут?

– Мила. – Его мягкий, но серьезный тон привлек все мое внимание. – Идем.

Одно-единственное слово пронеслось в крови смесью горячей и холодной воды. Как бы сильно меня ни подмывало упасть в постель к Ронану, просто чтобы ненадолго забыть обо всем, мое сердце не выдержит, если сегодня я попрощаюсь с ним телом, а завтра – словами.

Я не в силах была прощаться дважды. Я покачала головой.

Его взгляд стал жестче.

– Это была не просьба, котенок.

Горло сжалось, я снова покачала головой, сказав:

– Я не могу.

Ронан шагнул в комнату, вызвав рычание у Хаоса. Ронан проигнорировал его.

– Пойдешь, даже если мне придется вынести тебя.

Чувствуя себя уверенно рядом с рычащей немецкой овчаркой, я ответила:

– Нет. Сегодня я остаюсь в своей комнате.

Конечно, Ронан направился ко мне, не остановившись даже когда Хаос вскочил на постели и оскалил клыки в угрожающем рычании.

– Ронан, стой. – Мое сердце бешено забилось. – Он готовится укусить.

– Я остановлюсь, когда ты пойдешь со мной.

Он сделал еще шаг, и, когда рык Хаоса стал смертельно опасным, а шерсть встала дыбом, я выпалила:

– Ладно! Ладно, я иду с тобой.

Боже. Этот человек был невыносим.

Я соскользнула с кровати и пригладила шерсть Хаоса.

– Все в порядке, приятель. Он меня не обидит. – По крайней мере, не физически. Когда немецкая овчарка немного успокоилась, я повернулась к Ронану. – Я пойду, если Хаос останется здесь сегодня. Ему нравится моя кровать. – Я даже принесла ему чашку воды и тарелку с тыквенным пирогом, которые нашла на кухне.

На Ронана это не произвело впечатления.

– Ладно. Но закрой дверь. Мой брат и его семья еще тут. А твой пес чокнутый.

– Это ты чокнутый.

– Это ты сегодня участвовала в драке кашей сегодня.

– Она схватила меня за волосы, – объяснила я и закрыла за собой дверь.

Его взгляд потемнел.

– Этого больше никогда не повторится. Никто не смеет хватать тебя за волосы, кроме меня.

Очевидно, Ронан собирался притворяться, будто завтра не настанет. Копье негодования, пронзившее меня, лишь укрепило в решении поставить точку и до утра просидеть в каком-нибудь укромном месте. Я не могла спать с Ронаном сегодня. Я не выдержала бы этого эмоционально, физически… как угодно.

Он повернул к своей комнате.

Я ринулась по коридору в противоположном направлении.

Резкий выдох. Рык: «Мила». А потом его размеренный топот у меня за спиной. Я слетела вниз по лестнице, лихорадочно пытаясь придумать, где бы спрятаться. В спешке я ворвалась в столовую и резко остановилась, увидев Джианну, Кристиана и Кэт, наслаждающихся семейной трапезой.

Я задыхалась, моя грудь тяжело вздымалась. Джианна подавила смешок.

– О-о-о, – пробормотала Кэт. – Мила в беде.

Ронан схватил меня за талию и оторвал от пола.

– Обязательно попробуйте ватрушки, – небрежно сказал он. – Лучшее блюдо Полины.

Кристиан бросил на своего брата странный взгляд, когда Ронан подхватил меня на руки и понес вверх по лестнице. Я могла бы сопротивляться, но теперь его мужской запах окружал меня и смущал. Его тепло впиталось в мою кожу, растапливая сопротивление внутри.

Он уронил меня на постель и оседлал бедра.

– Ты не должна была ничего из этого слышать.

Я знала, он говорит о том, что сказала мне Надя. Я сглотнула.

– Потому что слишком слаба, чтобы вынести это?

Он сцепил мои запястья над головой.

– Потому что ты такая милая, что, мать твою, светишься. – Его взгляд потемнел. – И я убью любого, кто попытается потушить в тебе этот свет.

– Не убивай Надю.

– Я еще не решил, но прямо сейчас… – Его губы пробежали по моему горлу. – Ты мне нужна.

Глубокий хриплый голос прошелся по коже, обжег сердце и принял решение за меня. Я подставила шею, чтобы ему было удобнее, дала то, что ему было нужно, даже зная, что он станет тем, кто уничтожит меня.

Глава сорок девятая

fanaa (сущ.) – саморазрушение ради любви

Мила

Вода стекала по стеклу машины, размывая вид далекой России, пока Альберт вез нас. Снег покрыл верхушки сосен, очертил горизонт и укрыл землю.

Зимняя страна чудес таяла и превращалась в грязь у меня на глазах.

Мои мысли вернулись на час назад, когда Ронан сунул мои руки в таинственно-желтую шубу из искусственного меха. Я не сказала ни слова, когда он застегнул молнию и сунул мои ноги в новую пару ботильонов. До тех пор я не осознавала, насколько грязными и изношенными были все мои вещи. Он поднялся во весь рост, поправил мои волосы и сказал:

– Пойдем.

Выйдя на улицу, я обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на дом и увидеть грозную каменную крепость в другом свете. Тут проявлялась эксцентричность Юлии. Слышались крики Полины и можно было найти домашние блюда. Нетронутыми лежали смятые черные простыни. Были разбиты двери, зеркала и сердца. Зажглись искры…

Я повернулась, чтобы пойти к машине, но замерла, когда в двери появилась Юлия. Мы так и не поговорили о том, как она вчера позаботилась обо мне в душе. Можно было бы сделать вид, что этого никогда не было, но я запомню это навсегда.

Ее неизменное суровое выражение лица не дрогнуло, когда она закрыла дверь. Я продолжила путь к машине, не в силах взглянуть на вольеры, куда вернула Хаоса этим утром, но знала, что он сидит там и наблюдает за мной. Я бы сломалась, если бы мне пришлось прощаться с ним. Я хотела забрать его с собой, но понятия не имела, куда вообще иду, не говоря уже о том, смогу ли позаботиться о нем должным образом.

Слезы скатывались по щеке время от времени, пока я наблюдала за тем, как за окном машины снег превращается в грязь. Я вытирала их, зная, что если позволю им течь, они никогда не прекратятся.

Ронан был неестественно тих, пробегал пальцем по нижней губе и наблюдал за проплывающем мимо пейзажем. Я задавалась вопросом, волнует ли его, что он разрушает мою жизнь, убивая отца. Поступки моего отца могут быть бессовестными и непростительными, но Ронан не был судьей и присяжным. Я задавалась вопросом, волнует ли Ронана, что это будет последний раз, когда он меня видит. Из-за его безразличия я не могла поверить, что он вообще думает обо мне.

Может, я была лишь мимолетным развлечением. Столько неуверенности и страхов сеяли хаос в моем сознании. В этом состоянии ничто не имело смысла – грудь сжимало от ужаса при мысли, что будет, когда машина остановится.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, я спросила:

– Мой папа все еще женат?

– Да.

– Какая она?

– Насколько я помню, у нее агорафобия и кокаиновая зависимость, – ответил Ронан, не глядя на меня.

О. Звучало мило. Хотя, может, ее тоже травмировал образ жизни моего папы.

– Сколько у меня братьев и сестер? – продолжила я.

– Три брата.

– Они будут там сегодня?

– Адриан и Дмитрий – вероятно. Митя в тюрьме.

Когда я представляла, что у меня будет семья, мне и в голову не приходило, что они будут мафиози. Я подумала, что мне следовало снизить уровень ожидания, думая о волшебных семейных рождественских праздниках. Я сама себя сглазила.

Ронан обменялся с Альбертом русскими фразами. Я уловила лишь мельчайшие обрывки разговора, но по их серьезному тону понимала, что они обсуждали детали сделки. Я подумала, что все, должно быть, довольно просто. Обменять меня на папу. Хотя, чем больше они говорили, будто готовились к худшему, тем сильнее леденела у меня кровь.

Мы свернули с дороги на пустой участок земли, занятый парой потрепанных сараев. Две черные машины были припаркованы на дальней стороне участка, их дворники двигались взад и вперед. Мое сердце бешено заколотилось в груди, когда под шинами захлюпала грязь.

Когда мы остановились, Ронан наконец повернулся ко мне. Он расстегнул молнию на моей шубе и сунул во внутренний карман пачку денег. Включив мой телефон, он протянул его мне. Я безмятежно наблюдала, как он застегивает на мне молнию, будто я ребенок.

Он ничего не сказал, и боль, разрывающая грудь, пересилила все остальные страхи. Прежде чем он успел открыть дверь, боль, идущая из сердца, сорвалась с губ отчаянным вздохом.

– Прощай. – Слово прозвучало тихо, но в его значении была пронзительная нотка. Это значило «расстаемся навсегда».

Положив пальцы на ручку двери, Ронан смотрел на меня долгую секунду. Я практически видела, как на поверхность его глаз поднимается Дьявол. Бездушная утонченность.

Когда он не ответил, в горле у меня встал ком. Он должен был ответить что-нибудь. Он должен был дать мне знать, что это… я… имела для него какое-то значение. Я заслужила эти слова, иначе, я знала, это будет преследовать меня вечно.

– Разве ты не попрощаешься?

– Нет. – Ответ был так холоден, что его лед заставил слезы подступить к глазам, одна из них пробежала по щеке. Только когда он проследил ее взглядом, я заметила напряжение в его плечах, смятение, которое он так хорошо прятал за Giovanni.

Грубая подушечка большого пальца стерла слезу.

– Я не говорю того, чего не имею в виду.

Затем он открыл дверь и вышел, жестом пригласив следовать за ним. Я сделала это без единого слова, мысли слишком путались, чтобы я могла размышлять над тем, что он сказал. Я оставалась рядом с Ронаном, когда двери захлопнулись и вышли мужчины.

Я знала, что Виктор вел другую машину, которая следовала за нами. Я надеялась, что это просто мера предосторожности, а не знак того, что мы пришли воевать. В своей ярко-желтой шубе я бы стала легкой мишенью.

Шестеро мужчин стояли напротив. Папа и Иван в центре. На папе был серый твидовый костюм, который я купила в прошлом году. Серебро в волосах было более заметно, чем мне помнилось, но, казалось, больше ничего не изменилось. Он все еще был похож на папу, которого я всегда знала и любила.

Хотя, когда мой взгляд встретился с его взглядом, в голове пронесся образ замученного мальчика. Затем безликие девушки, которыми он торговал. И воспоминание о матери, лежащей мертвой на полу нашей библиотеки.

– Папа, твоя подруга… она моя мать?

Его взгляд смягчился.

– Нет, ангел.

Правда заключалась в том, что мое сердце оплакивало папу с тех самых пор, как я была той маленькой девочкой. Я оплакивала отца, каким хотела его видеть. Я оплакивала любовь, которая была мне нужна. И теперь мне приходилось оплакивать его смерть.

Ветер свистел в сараях, а дождь капал на землю. Грязь отделила нас от людей, которые должны были быть моей семьей. От тех, которые должны были спасти меня из лап Дьявола. И все же нутром я чувствовала, что принадлежу этой стороне.

– Мы уж не думали, что вы появитесь. Опоздали на час, – сказал один из темноволосых мужчин, хрустнув костяшками пальцев. Татуировки тянулись по его шее, а нос был свернут, как будто его ломали много раз.

– Это называется «стильное опоздание» Адриан, – сказал Ронан. – Только не говори, что ты тот парень, который приходит на вечеринку на пять минут раньше.

Я догадалась, что говоривший был моим братом. Стало сомнительно, что я когда-либо увижу его в рождественском свитере.

Адриан насупился.

– Тебе повезло, что мы вообще пошли на эту сделку, после того как ты использовал нашу сестру, как шлюху…

– Заткнись, – прорычал папа.

Ронан рядом со мной даже не моргнул, но от него исходило едва уловимое напряжение.

– Неужели ты думаешь, что мы не станем для тебя большей проблемой лишь потому, что ты убьешь нашего отца? – спросил другой мужчина. Его взгляд был пуст, как будто он видел столько смертей, что безжизненность прокралась в его глаза. Я знала, что это Дмитрий, еще один мой брат, еще одно вероятное «нет» рождественскому свитеру.

Ронан усмехнулся.

– Вы обед организовать не сможете, не то что восстание.

С рычанием Дмитрий бросился к нему, но Иван его удержал. Иван едва взглянул на меня с тех пор, как я вышла из машины. Он либо чувствовал себя виноватым за то, что оставил меня на произвол судьбы, либо был не тем человеком, которого, как мне казалось, я знала.

Папа, должно быть, испытывал некоторое уважение к сыновьям, потому что оскорбление, нанесенное Дмитрию, заставило его вскипеть. Он ядовито глянул на Ронана.

– Пара сантиметров. Пара сантиметров, и ты был бы мертв. До смерти буду жалеть об этом.

Мне казалось, будто я перенеслась в другой мир. Полный грязи и с настолько большой гравитацией, что она разрывала мне сердце. Этот мир вращался в противоположном направлении. Вращался все быстрее и быстрее.

– Тогда, полагаю, ты должен быть рад тому, что скоро избавишься от этого сожаления.

– Мы пришли покончить с этим, – рявкнул папа. – Так что давай уже к делу.

Ронан отдал свой пистолет Альберту, так же как папа свой Ивану.

Отстраненно я последовала за Ронаном, чтобы встретиться с отцом посередине, между враждующих сторон. Папа избегал моего взгляда, мне было все равно. Этот мир казался тяжелым и нестабильным. Когда Ронан посмотрел на меня, вращение прекратилось. Его глаза не отпускали меня. Темно-синие, цвета единственной серьги в форме сердца в моем ухе. Взгляд, полный невысказанного. Я не хотела отводить свой, но была вынуждена сделать это. Взрыв отбросил меня на шаг назад, и земля задрожала. С проклятием Ронан толкнул меня за спину. Куски силоса полетели в воздух, в грязь падал раскаленный металл. А затем воздух пронзил более близкое «бах!», едва не сбившее меня с ног. У меня зазвенело в ушах, и я, поморщившись, дотронулась до одного, когда из него пошла кровь. Дезориентированная, я сморгнула, вглядываясь в густой дым.

Мир кружился и горел.

Оба сарая были охвачены огнем, от взрыва в воздух полетели острые осколки жести. Ронан схватил меня и укрыл мою голову от летящей шрапнели. Дым рассеялся ровно настолько, чтобы увидеть папу и серебряный отблеск пистолета, нацеленного Ронану в спину.

«НЕТ» – пронеслось по всему моему телу. Я не смогла бы вынести такую скорбь. Только не Ронан.

Не Ронан.

Мое сердце приняло решение за меня. Я оттолкнула его в сторону как раз в тот момент, когда прозвучал выстрел.

Затем все затихло. Дым развеялся.

Шрапнель упала. Мир больше не вертелся.

Он был холодным, тихим и темным.

Глава пятьдесятая

absquatulate (глаг.) – уйти, не попрощавшись

Мила

Я думала, что Ронан даст мне утонуть. Что он будет смотреть, как я погружаюсь на дно. Но именно его голос вытащил меня из темноты.

– Проснись, Мила. Проклятье, проснись.

С тех пор как мы встретились, Ронан требовал от меня так много – так много приказов, которые, он был уверен, будут выполнены – но в этой просьбе была трещинка уязвимости. Это было вовсе не требование. Это была потребность.

Я обнаружила еще одну слабость. У него была слабость ко мне.

Сделав неглубокий вдох, я попыталась открыть глаза. Я заставила их открыться и обнаружила, что лежу на полу едущей машины, и пол вибрирует подо мной. Желтый и красный. Новая шуба была испорчена, искусственный мех покрыт пятнами крови. Вокруг меня были разбросаны пропитанные багрянцем бинты. Моя рубашка была разорвана, и вид дыры в животе, из которой хлестала кровь, вызвал такое головокружение, что меня едва снова не утащило под воду. Хотя голос Ронана, когда он что-то бросил Альберту, вернул меня. Мой взгляд поднялся на Ронана, который зубами разорвал новую стерильную повязку и использовал ее, чтобы зажать рану. Я напряглась в ожидании боли, но почувствовала лишь укол в животе, когда все мое тело начала сотрясать дрожь.

Наши взгляды встретились.

Русская рулетка.

Один шанс и…

Мне будет не хватать лишь его.

Темный измученный взгляд задержался на мне на долгое мгновение. Наконец до него, казалось, дошло, что я очнулась и стала дальше от порога смерти, чем он предполагал. Продолжая давить на рану, он прислонился к заднему сиденью, облокотился и уронил голову на грудь, закрыв глаза.

– Она очнулась, – резко выдохнул он. – Твою мать. Она очнулась.

– Мы почти на месте, – объявил Альберт с переднего сиденья.

Я ожидала, что мне будет очень больно, но все мое тело покалывало, будто накаченное новокаином.

Когда Ронан открыл глаза, они пронзили меня яростью.

– Зачем ты это сделала? – процедил он сквозь зубы. – Зачем?

– По-английски, – тихо ответила я.

– Зачем, мать твою, ты это сделала, Мила? – зарычал он глубоким, хриплым голосом. – ЗАЧЕМ?

– Ты не бессмертный, – прошептала я сквозь ком в горле. – Я не хотела, чтобы ты умер.

Он уставился на меня со смесью недоверия, злости и чего-то неопределяемого.

– Ты не должна жертвовать собой ради меня. – Он стиснул зубы. – Ты НЕ должна умирать ради меня, котенок. – Его взгляд распял меня. – Если кто-то из нас и умрет, это буду Я. Понимаешь?

Я не понимала, поэтому покачала головой.

– Тогда позволь тебе объяснить, – сказал он, сверкая тенью во взгляде. – Ты выживешь без меня. Ты пойдешь дальше. – Его тон стал жестче. – Я не могу представить мир без тебя и твоего гребаного желтого. Так что, если умрешь, я умру вместе с тобой. Твое самопожертвование не будет значить ничего, котенок. НИЧЕГО.

Слеза скатилась по щеке, когда в мою внутреннюю дрожь начал вторгаться холод. Мой мозг леденел, я отчаянно задрожала.

– Мне так холодно, Ронан… – Веки отяжелели, и я закрыла их.

– Нет, – прорычал Ронан, хватая меня за лицо. – Мать твою, не закрывай глаза.

– Я так устала, – прошептала я, вялость сковала каждый мускул тела. – Я не думаю…

– Если умрешь, Мила, – резко сказал он, – усыплю Хаоса.

Мое сердце стукнуло.

– Ты не сделаешь этого.

– Сделаю.

Когда машина остановилась, Ронан не терял ни секунды. Он подхватил меня и понес в больницу. Я видела, как врачи и сестры бросились к нам, сыпля вопросами по-русски. Я не могла разобрать ничего, кроме того, что Ронан угрожал, пока холодная невесомость поглощала меня, дергая, таща, пытаясь утянуть вниз.

– Не поступай так с Хаосом, – слабо взмолилась я, прерывая медиков.

– Не умирай, и я не стану, – ответил он, следуя за врачами по коридору.

Это было нечестно.

– Ронан… – Слеза скатилась по моей щеке.

Он вытер ее, голос у него был хриплым.

– Таковы условия. Тебе выбирать.

Как я могла выбрать не умирать? Сегодня мог быть этот день, и даже Дьявол не мог бы остановить судьбу. Возможно, у меня так и не будет семьи или любви, которых мне всегда хотелось, но, по крайней мере, я могла сказать, что сделала все, что было в моих силах.

Ронан положил меня на каталку, и медсестра повезла в операционную. Когда хирург попытался помешать Ронану войти, он вынул пистолет и направил его в голову врача.

– Если она умрет, ты тоже умрешь, – прорычал он.

Хирург сглотнул, ушел с дороги и коротко кивнул туда, где мог встать Ронан.

Сестра надела мне на лицо маску, чтобы погрузить в сон. Я попыталась снять ее, но ей не потребовалось особых усилий, чтобы удержать, что-то говоря мне по-русски. Газ начал тянуть сознание вниз, вниз… Встретившись взглядом с Ронаном, я поняла, что мне нужно сказать. Я люблю тебя. В конце концов лишь одно слово вырвалось из страха, что я никогда не проснусь.

– Прощай…

Последнее, что я услышала, прежде чем анестезия утащила меня на дно, было:

– К черту твое «прощай», Мила.

* * *

«Бип».

«Бип».

«Бип».

Ровные сигналы вырвали меня из туманного сна, оповестив, что я не умерла. Или у Сатаны просто извращенное чувство юмора.

Мое тело было спокойно, боли не было, но я не решалась открыть глаза – так разыгралось мое воображение. Может быть, хирургам пришлось ампутировать конечность. Может быть, я парализована. Может, я очнулась после тридцати лет комы. К сожалению, то, что я увидела, было хуже того, что могло придумать воображение.

Алексей Михайлов и Дьявол сидели в одной комнате.

Папа в темно-синем костюме и с подбитым глазом занял стул у двери. Он пристально смотрел на собственные руки, излучая чувство раскаяния. Глядя на него, я не чувствовала ничего. Ни ностальгии. Ни уважения. Ни привязанности.

Все, что он сделал, испортило мое представление о нем. По правде говоря, я не думала, что он вообще планировал пожертвовать собой ради меня. Телефонный звонок был очередной ложью и манипуляцией, чтобы заставить Ронана поверить, будто он уступил. Так оно и вышло.

Жив он или мертв, моя скорбь по нему закончилась.

Мой взгляд скользнул к Ронану, который сидел рядом в костюме Tom Ford, глядя устало. Он молча наблюдал за мной. Я откуда-то знала, что он был рядом все то время, пока я оставалась без сознания. Этот человек, которого я когда-то ненавидела, стал человеком, которого я любила.

Ронан ошибался.

Я не могла вынести мысли о жизни без него.

Это пугало меня – любовь, грозившая зависимостью. Преданность была ярким сиянием, согревавшим душу, хотя она также заставляла чувствовать себя уязвимой, будто грудь разорвалась бы, если бы я любила чуть больше.

Я не жалела, что приняла ту пулю за Ронана, но тот факт, что я едва не умерла, заставил меня иначе взглянуть на жизнь. Правда была в том, что я еще не жила по-настоящему. Я не испытала ничего, кроме вида на запертые золотые ворота, комнат русского особняка и зарождения любви.

Если я не найду себя, у меня не будет ничего, кроме любви.

Я знала, что должна делать, хотя от одной этой мысли у меня разрывалось сердце. Меня тошнило, оттого что я собиралась ударить по одной из слабостей Ронана. Он был самым сильным человеком, которого я когда-либо встречала, и все же я не могла вынести мысли о том, чтобы сделать ему больно.

– Полагаю, Хаоса не придется усыплять, – наконец сказала я, мой хриплый голос скрывал душевную боль.

При звуках моего голоса папа вскинул голову, глаза его наполнились облегчением.

Стоическое выражение лица Ронана не дрогнуло. Внутри все сжалось, когда я поняла – он знал, с чем я смирилась в ту же минуту, как приняла решение.

– Как долго я была без сознания? – спросила я.

– Три дня, – бесстрастно ответил Ронан.

Мой папа поднялся на ноги, подошел к краю постели и взял мою руку с воткнутой в нее иглой капельницы.

– Мне жаль, ангел. Мне так… – Его голос дрогнул. – Никогда не прощу себя за это.

Я уставилась на его руку, держащую мою, не в силах вспомнить, когда в последний раз он прикасался ко мне по собственному желанию. И все, что потребовалось, – получить пулю из его пистолета, чтобы завоевать расположение.

Онемев, я отдернула руку.

– Я прощаю тебя, папа.

Его полные боли глаза встретились с моими.

– Всегда удивлялся, как у меня родилась такая сострадательная девочка как ты.

– Я сострадательна, папа, но не забывчива. Я не ненавижу тебя… ни за то, что ты сделал с мамой, ни за ложь, ни за то, что тебя вечно не было, ни за то, что я оказалась тут. – Мой голос был неестественно спокойным. – Но я не забуду.

Он молча впитывал мои слова.

– Ты всегда будешь моим отцом… но, думаю, лучше будет, если мы разойдемся. – Меня удивило, что я смогла сказать это без каких-либо эмоций. Хотя я была уже не той девушкой, которая с надеждой во взгляде садилась на самолет в Москву.

Он посмотрел несколько ошарашенно, но затем вдруг кивнул.

– Если ты этого хочешь.

– Хочу.

Не сказав больше ни слова, мой отец пошел к двери.

– Почему ты сделал это? – выпалила я.

Он помедлил, его тело напряглось. Он понимал – я хочу знать, почему он убил маму. Его промедление наполнило комнату тяжелой тишиной, будто он не был уверен, сказать ли правду. В конце концов я знала, что он сделал это.

– Она была беременна от другого.

Затем он вышел из комнаты и моей жизни, оставив меня в оцепенении от ответа. «Ты была слишком похожа на мою Татьяну…» Его Татьяну. Мой папа, может, и заботился обо мне, но никогда не любил меня по-настоящему. Я была просто символом его отравляющей одержимости знаменитой оперной певицей. Теперь мне казалось, что он бросил меня много лет назад, но в этом осознании и том, что я видела, как он уходит, была какая-то окончательность, осколком стекла пронзившая сердце. Хаос в груди убедил меня в том, что следующий разговор должна начать я.

Глядя вслед ушедшему папе, я сказала:

– Если торопишься, может, нагонишь его на парковке.

– Обойдусь. – Тон у Ронана был насмешливым.

– Теперь он знает, что ты не причинишь мне вреда. Ты потерял козырь.

– Он был тут весь день, – рявкнул Ронан. – Если б я хотел убить его, мог бы сделать это уже несколько раз.

Я отвела взгляд. Вид его наполнял меня тяжелым томлением, разливавшимся по венам: желанием, чтобы он прикоснулся ко мне, обнял, показал, что ему не все равно. Хотя напоминание о том, что я не могу позволить себе этого, было похоже на удар в грудь.

Я сглотнула.

– Так ты забил на месть?

Он стиснул зубы.

– По-твоему, я сейчас о мести думаю?

– Ты подбил ему глаз, – бросила я с вызовом.

– Это было нужно, чтобы сохранить сосредоточенность.

– Сосредоточенно наблюдать, как я сплю?

– Да, – прорычал он.

Его ответ был бы забавен, если б мое сердце не горело и не протестовало против принятого решения. Нервничая, я принялась сосредоточенно теребить ленту, удерживавшую капельницу в руке.

– Так если ты сейчас думаешь не о мести, то о чем?

– Я жду.

Я бросила на него взгляд.

– Чего?

Он прищурился.

– Речи о прощении, «но лучше нам разойтись».

Я отвела взгляд, не в силах видеть смятение, вспыхнувшее в его глазах. Ему не нравилось, когда его бросали… и все же, казалось, он был рядом со всеми, кто имел для него значение. И осознание того, что я – всего лишь еще одна из их числа, встало комом к горле, жгло глаза слезами.

Только когда он встал и положил на прикроватный столик серьгу в форме сердца, у меня в груди зародилась паника. Что я делала? Зачем это делала? Когда он направился в двери, сердце закричало, чтобы я остановила его. Стой. Прошу, стой… Но хватка на горле отказывалась пропускать слова.

Ронан на секунду задержался в дверях. Он обернулся, чтобы встретиться со мной взглядом, и пообещал:

– Это не «прощай».

Пулевое ранение не могло сравнится с той болью, которую я испытывала, когда смотрела, как он уходит. Боль зародилась в сердце, грубая, кровоточащая пульсация, вцепившаяся в стенки грудной клетки.

Это не «прощай».

Прямо сейчас это обещание ничего не значило.

Я хотела вернуть его. Отчаяние жгло кровь, требуя, чтобы я побежала следом и сказала, что это ошибка. В отчаянии я потянула капельницу, когда боль сердца пронзила меня, а к горлу подступили разрывавшие грудь рыдания.

Это не «прощай».

Как только я выдернула капельницу, хаос в груди исчез, оставив меня столь опустошенной, что я могла лишь прикрывать рукой рот, пока слезы текли по щекам. Я игнорировала резкую пульсацию в животе. Монитор начал пикать, предупреждая о том, что скоро появится медсестра, но я не ожидала увидеть собаку.

Хаос запрыгнул на постель и лег рядом со мной. Всхлипывая, я пробежалась рукой по меху, крепко обняла его и сказала:

– Это не «прощай»…

Глава пятьдесят первая

lacuna (сущ.) – пустое место, отсутствующая часть

Ронан

Огнестрельная рана в руке пульсировала и кровила сквозь рубашку. Должно быть, я разорвал пару швов, когда ударил Алексея. А потом Альберта, который открыл мне дверцу машины, после того как Мила вычеркнула меня из своей жизни. Я не знал, как избавиться от этого раздражающего зудящего ощущения под кожей, кроме как насилием – и даже это не избавило меня от тугой, пустой боли в груди.

Мне казалось, она крадет у меня что-то. Боль я мог стерпеть.

Ограбление – нет.

– Я прилетел по «важному» делу просто, чтобы смотреть, как ты молча размышляешь о своих жизненных выборах, – сказал брат, сидя на диване в моем кабинете. – Не хочешь поделиться?

Я не знал, как еще объяснить это, так что откинулся в кресле и сказал:

– Она меня ограбила.

Он вскинул бровь.

– Твоя зверушка?

– Ее зовут Мила, – прорычал я.

Кристиан потягивал водку, пытаясь скрыть улыбку.

– Так что она взяла? У тебя есть хорошие хрустальные бокалы.

Я не знал, зачем вообще открыл рот. Очевидно, все это было не в моем стиле, и брат наслаждался каждой секундой. Я закрыл глаза и постучал по столу ручкой, потому что это тревожное чувство царапало грудь.

Брат посмотрел на меня серьезно.

– Может, ты считаешь, что это мне не повезло в детстве, но ты забываешь, что это ты годами жил в шкафах и это тебя избивала мать и ее клиенты.

Я вскинул бровь.

– Мы предаемся воспоминаниям?

– Думаю, самое время, разве нет?

– Нет.

– Возможно, я немного не в ладах с человеческими эмоциями, но, по крайней мере, я их понимаю.

Я зло взглянул на него.

– Прекрасно это понимаю.

– Сказал человек, который объясняет безответную любовь к Михайловой тем, что она его обокрала.

Когда меня обвинили в «любви», я почувствовал себя… неловко, и поэтому уклонился от ответа.

– Во-первых, здесь нет ничего безответного. – Если бы было, я бы это изменил. – Во-вторых, я смотрел фильмы Hallmark. Любовь так не работает.

Кристиан рассмеялся.

– Я думал, мне придется давать младшему брату советы по части секса. Не любви.

– Думаю, с сексом я разобрался, но спасибо.

Уставившись в стакан, он взболтал водку.

– Я любил Джианну много лет, прежде чем она хотя бы взглянула на меня. Любовь – это не сердечки и цветы, иногда это, черт возьми, отстой.

– Не пытайся мне это впарить, – сухо ответил я.

– Мне не нужно ничего впаривать. Ты уже влюбился в дочь Алексея Михайлова.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.

– Я знаю, ты винишь себя за то, что случилось со мной. – Повисла тяжелая тишина. – Ты чувствуешь себя настолько виноватым из-за этого дерьма, что не можешь позволить себе заботиться о других людях, ведь, раз ты не смог защитить собственного брата, почему ты должен заслуживать каких-то других значимых отношений? Что ж, тебе нужно, черт возьми, преодолеть это.

Иногда я ненавидел его неестественную проницательность. Но порой мне было легче, потому что сам я никогда бы не сказал вслух этого дерьма.

– Чувствую себя как у психолога.

– У тебя действительно есть куча эмоциональных проблем, вызванных травмой, вдобавок ко всему прочему. Если хочешь, можем их разобрать.

Я выразительно посмотрел на него.

Он улыбнулся.

– Если уж на то пошло, я должен находиться быть рядом с тобой чаще. Я твой старший брат. Я не должен был уходить, как только освободился… Особенно зная твои проблемы.

– Вот это прямо бальзам на душу.

– Хорошо. Теперь можешь прекратить бить людей и начать репетировать, как скажешь Миле, что любишь ее.

Я усмехнулся.

– К сожалению, тут нет зеркала, а мне нужно видеть себя во время репетиций.

– Кстати, добро пожаловать в клуб, – с удовольствием сказал он. – Я ждал того дня, когда тебя положат на обе лопатки.

Твою мать.

Я всегда как чумы избегал слова «любовь», но теперь, когда он вложил мне в голову эту мысль, она начала заполнять меня.

Вся та чушь, что слетела с моих губ, когда я думал, что она может умереть, была правдой. Я боролся со смертью столько раз, что уже не мог сосчитать, но знал, что буду рад умереть, если выбор будет между мной и ей. Я предупреждал ее о самоотверженности, а теперь казалось, что ради нее я практически отрекся от себя.

Приторно-милая девушка с мягким сердцем и любовью к желтому каким-то образом заполнила пустое пространство внутри меня. И я не мог смириться с мыслью о том, что она будет не со мной.

За: мой хрусталь в безопасности. Против: это действительно может быть безответно.

Мне не дали возможности подумать над этим дольше. Дверь распахнулась настежь. Мы с братом молча наблюдали, как Костя втащил отрубленную голову и бросил ее на пол. Она покатилась, словно шар для боулинга, прежде чем уравновеситься и замереть в центре комнаты.

– Что это, мать твою, такое? – раздраженно спросил я. Мой кабинет и так уже был в гребаном беспорядке.

Костя тяжело дышал, с ног до головы покрытый кровью. Кровь капала на пол с ножа в его руке. Меня охватывало раздражение. Теперь мне понадобится новый ковер.

– Дмитрий Михайлов.

Я уставился на него, хотя был в секунде от того, чтобы убить его ножом, который он держал в руке.

– У тебя проблемы со слухом? – зарычал я. – Или ты, мать твою, дурак?

Я приказал своим людям держаться подальше от Михайловых. Желание отомстить угасло в тот момент, когда Мила едва не умерла. Возмездие перестало быть единственным вариантом, после того как я увидел, что она истекает кровью. Она нужна была мне, живая и без слез, которые почему-то заставляли чувствовать себя бессильным – что, к сожалению, значило: я не могу просто похитить ее снова.

Убийство ее отца могло оттолкнуть ее навсегда, я отказывался принимать это. Хотя я не мог представить, чтобы Алексей закрыл глаза на убийство сына. Ярость захлестнула меня при мысли о том, какой ответ это вызовет. Я не мог вернуть Милу, пока воюю с ее отцом.

Костя сцепил зубы, боль блестела в его глазах.

– Дмитрий убил Пашу по приказу Алексея. А поскольку ты не сделал ничего, только трахал его дочь, я сам обо всем позаботился.

Я улыбнулся, но это была не дружелюбная улыбка. Я не хотел убивать Костю и оставлять Вадима с двумя погибшими братьями, но другого выхода, похоже, не было.

Нож выскользнул из пальцев Кости, голос прозвучал сдавленно.

– Паша был моим младшим братом… – Единственная слеза скатилась по окровавленной щеке. – Я должен был сделать это. И я готов принять наказание.

Он был готов умереть за своего брата. Я бросил взгляд на своего, который наблюдал за мной со слегка насмешливым выражением лица. Он хотел знать, как я разберусь с этим, потому что мы бы сделали друг для друга то же самое.

В дверях появился Альберт, взгляд у него был мрачным из-за фингала, который я поставил ему сегодня. Он принял удар так, будто тот сопровождался обычным «спасибо», а потом привез меня сюда.

– У нас гости, – сказал он.

Ему не нужно было говорить, кто это.

– Дай нам минуту, – сказал я Альберту, прежде чем мрачно взглянуть на Костю. – В этот раз ты серьезно облажался. Ослушаешься моих приказов или еще раз заговоришь о Миле в таком тоне, и я сам прикончу тебя самым болезненным способом, какой только смогу придумать.

Костя сглотнул.

– А теперь убирайся отсюда, – прорычал я. – Ты мне так отвратителен, что, если Алексей пришел сюда тебя убить, я позволю ему.

Косте не нужно было повторять дважды. Он вышел, оставив за собой кровавый след.

Мгновение спустя Альберт вернулся с Алексеем, за ними шел Иван. Мои плечи напряглись при виде отца Милы. Я едва не убил его, когда он появился в ее палате… но не из-за Паши, а из-за Милы. Почти месяц назад она вошла, спотыкаясь, в мой ресторан и изменила мой взгляд на все.

Алексей остановился в дверях и бросил долгий взгляд на голову сына на полу, на лице его читалась смесь боли и ярости. Он выглядел так, будто в один день постарел на двадцать лет.

Он не сказал ни слова, когда сел на диван напротив Кристиана. Алексей всегда выражал разочарование в сыновьях. Я даже видел, как однажды он выстрелил Дмитрию в бедро, когда тот облажался. Я ожидал мести лишь из принципа, но не то, что этот человек спрячет лицо в ладони и…

Алексей Михайлов плакал. Это было чертовски неловко.

Я встретился взглядом с братом и кивнул на голову Дмитрия, прося сделать с ней что-нибудь… например, затолкать за диван. Он не стал. Сухо посмотрел в ответ и глотнул водки.

Пока Алексей предавался горю, Иван прислонился к стене и пронзительно уставился на меня.

– Давно не виделись, – беспечно протянул я по-русски, затем задумчиво нахмурился. – Хотя однажды ты посетил мой дом и ушел голым, чтобы приползти обратно к своему хозяину… – Я прищурился. – И мы не можем забыть тот раз, когда ты чуть не убил Милу в неудавшейся попытке убрать меня. Но в остальном, я бы сказал, что прошло уже много времени.

Его взгляд стал жестче.

– Если бы ты не похитил Милу, она никогда бы не оказалась в таком положении.

Удручающе верно.

– Может и нет. Но мы все знаем, в каком положении ее хочешь видеть ты. Жаль, что ты предпочел ублажать Алексея, а не его дочь. Хотя у тебя все равно не будет шанса встретиться с ней.

Я был уверен, что теперь получу реакцию Алексея, но он все еще был погружен в горе.

Иван бросил на Алексея осторожный взгляд и ответил:

– Я мог бы взять ее, и не раз. Просто было не интересно.

Я рассмеялся. Он не смог ее заполучить, значит, теперь ему было не интересно.

– Знаешь, ты напоминаешь мне двуличную шлюху. Начинаю задумываться, а был ли у тебя когда-нибудь член.

– Потому что я выбрал сторону Алексея? Называй меня сукой, но ты точно так же затаил злобу.

Невозмутимо выслушав оскорбление, я мысленно вернулся в прошлое.

– Всегда знал, что с тобой что-то не так… странный одиночка, сидевший в тюрьме рядом с мусорными баками. Обвиненный в убийстве своей бабушки. Бабушки. В новостях ее изображали милой старушкой, но ты убедил всех в том, какая она злая… – Я откинулся в кресле. – Она и вправду была милой старой дамой, не так ли?

Убийственный огонь вспыхнул в его глазах.

– Что она сделала? Забыла срезать корочку с твоего бутерброда?

– Катись к черту, Дьявол.

Кристиан и Алексей теперь молча наблюдали за нами, но я продолжил, потому что мне было что сказать.

– Когда я взял тебя под свое крыло, тебе нравилось все, что нравилось мне. Я мог заявить, что мне нравится засовывать себе в задницу огурец, и ты тут же сказал бы то же самое. Это так раздражало, но ты словно был верен до конца. Вот только не был, да?

Шея Ивана покраснела.

– Я не жалею, что кинул тебя. Сделал бы это снова, не задумываясь.

– Я знаю. Потому что ты гребаная змея, которая может не скрывать свою сущность. Он любит неуравновешенных. Мне ли не знать. Я тоже работал на него. По приказу этого человека я сделал множество вещей, от которых сегодня меня тошнит.

Мой взгляд скользнул к Алексею, чтобы увидеть, как он на меня смотрит. Я задался вопросом, убивает ли он меня мысленно или тоже вспоминает прошлое. Или, может, он думал о Миле и о том, как я теперь бесконечно погружен в ее жизнь… хочет он того или нет.

Кристиан был доволен своим стаканом водки, хотя я мог ручаться, он был готов к тому, что все может пойти наперекосяк.

Иван вздохнул с горькой иронией.

– Ты называешь меня змеей. И все же, мать твою, это ты похитил невинную женщину. – Он прищурился. – Она с тобой не останется, без вариантов, – прорычал он. – Она не настолько глупа.

– Столько агрессии по поводу женщины, которую ты, предположительно, даже не хочешь, – протянул я. – Дай угадаю… Алексей пообещал тебе Милу, когда я ее забрал. А потом он передумал, решив, что Картер все же будет лучше. И ты согласился, потому что тебя устраивает целовать ему задницу.

Мрачный блеск во взгляде Ивана подтвердил это.

– Хотя, уверен, ты получил утешительный приз… рабыню, которая тебя ублажила. Ты порезал ее как свою бабушку?

Иван бросился на меня, но замер, когда Кристиан вытащил пистолет и прицелился ему в голову, все еще не выпуская из рук стакан.

– На твоем месте я не стал бы этого делать.

Алексей поднялся на ноги. Если не считать больницы, я впервые видел его таким слабым и побежденным. Месть на данный момент мне не угрожала. Этот человек медленно убивал сам себя.

Он с горечью посмотрел на меня.

– Ты убил моего сына.

Я вскинул бровь.

– Ты сам его едва не убил, когда он задушил одну из твоих дорогих девушек. – Я безразлично пожал плечами. – Я не думал, что это станет для тебя такой уж проблемой.

Его глаза сверкнули.

– Моя дочь теперь в твоих руках, так что мне не остается иного, кроме как покончить с этим немедленно. Я не могу себе позволить потерять еще и ее, развязав войну.

На самом деле у меня не было его дочери… хотя, он, должно быть, решил, что она приняла мою сторону, раз заслонила меня от пули. Эта мысль вернула меня в ту секунду, когда я увидел это, и моя грудь сжалась. Если бы она умерла и забрала с собой весь солнечный свет… твою мать. От этой мысли тошнило и бросало в жар одновременно.

– Хорошее оправдание, Алексей, но мы оба знаем, что ты потерял хватку. Если бы Москва не была моей, она бы уже принадлежала кому-то другому, не тебе.

Он сцепил зубы, сдержав ответ, затем обернулся к двери.

– Идем, Иван.

Когда Иван подобрал отрубленную голову и последовал за своим хозяином, словно комнатная собачка, я сказал с притворным беспокойством:

– Я бы пересмотрел твою кадровую политику.

– Иду к черту, Дьявол! – рявкнул Алексей.

– Не могли бы вы, ребята, внести немного разнообразия? – ответил я раздраженно. – Ваши оскорбления мне надоели.

После того, как они оба ушли, Кристиан протянул:

– Ну, это было неожиданно.

Я был согласен. Никто не умер.

Я встал и обошел стол.

– Ты куда? – спросил Кристиан.

– Репетировать, – заявил я и вышел.

Я понимал, что Миле нужно пространство. Мне это не нравилось – на самом деле каждая клетка моего тела требовала, чтобы я затащил ее обратно в свою постель, где ей было и место, просто чтобы знать – она моя. Но мне придется поработать с похищением девушки, угрозой убить ее отца и множеством других серьезных преступлений. Когда я действительно чего-то хотел, я мог быть терпеливым. Но я не хотел ее – она была мне нужна.

Если это называют «любовью», значит, так тому и быть. Я никогда не делал ничего наполовину.

Глава пятьдесят вторая

rubatosis (сущ.) – тревожное осознание собственного сердцебиения

Мила

Мне следовало знать, что от Ронана не так-то просто избавиться. Возможно, он не был со мной в одной палате физически, но его присутствие ощущалось повсюду.

После того, как врачи осматривали меня, мне часто казалось, что они выбегают из палаты с телефоном у уха, докладывая ему о моем состоянии. Только Дьявол мог получать такие спешные нервные звонки.

В первый день в больнице, который я провела в сознании, курьер принес мини-холодильник, полный веганских блюд, пакет собачьего корма и записку.

«Ешь.

Ронан».

Несколько недель назад я бы закатила глаза в ответ на это требование, но теперь оно вызвало улыбку на губах и трепет в сердце.

Ронан подергал какие-то ниточки и пригрозил кому-то, чтобы Хаосу разрешили остаться со мной, и я знала это потому, что изображение собаки на универсальной красной табличке «вход воспрещен» красовалось на стене перед моей палатой. Этот жест принес мне облегчение, потому что я не думала, будто смогу сейчас остаться со своими мыслями наедине. Хаос был единственным, кто заставлял меня удерживать себя в руках.

Большинство сотрудников держалось подальше от угрюмой немецкой овчарки, но деловая пожилая медсестра, которой перевалило за шестьдесят, вызвалась выгуливать его и даже пожурила, когда он на нее зарычал, что смутило его достаточно, чтобы они поладили.

На второй день курьер принес ноут, куда были загружены все сезоны «Медицинского детектива», и еще одну записку.

«Если хочешь знать, как кого-то убить и чтобы все сошло с рук, спроси меня.

Ронан».

На третий день курьер принес шампунь Pasifica, гель для душа и, конечно, записку.

«Прекрати спорить с медсестрами.

Ронан».

На этот раз я все же закатила глаза. Мало того, что врачи отчитывались Ронану, еще и медсестры доносили ему на меня. Я отказалась мыться после того, как один из сотрудников прочитал мне ингредиенты на упаковке больничного шампуня. Бутылка была практически набита крошечными убитыми животными. Когда я наконец вымыла волосы своим шампунем, мое сердце затрепетало от тоски.

На четвертый день курьер принес два чемодана, полных одежды. Платья, свитера, белье, туфли… практически полностью обновленный гардероб.

«Под всей этой желтизной есть три пары брюк.

Носи их.

Ронан».

Мечтай.

Хотя я испытала невероятное облегчение, сняв больничный халат. Моя рана зажила достаточно, чтобы я могла носить свободную одежду, не беспокоясь о том, что задену ее. Врачи – а когда я сказала «врачи», я имела в виду десятерых – были достаточно удовлетворены моим состоянием, чтобы через пару дней выписать меня. Как бы сильно я ни хотела выбраться из больницы, я с ума сходила от нервов, когда думала о том, что буду делать за ее стенами.

На пятый день курьер принес еще одну посылку. Кожа покрылась мурашками от ощущения дежавю, когда я открыла коробку. В ней была еще одна лимонно-желтая шуба с вышитым на воротнике словом «котенок».

«Можешь извалять ее в грязи.

Но НИКОГДА – в крови.

Ронан».

Я надела ее и упала на кровать, как сделала это месяц назад в совершенно другой ситуации, мое сердце сильно колотилось. Я уткнулась носом в мех, надеясь, нуждаясь в том, чтобы он пах Ронаном. Он им не пах. И когда боль в груди усилилась так, что обожгла глаза, Хаос толкнул меня головой. Я прижалась к нему и прошептала ему и тому, кто не мог меня слышать: «Я люблю тебя».

На шестой день курьер принес новый iPhone, паспорт, права, неприличную сумму наличными и билет на самолет до Майами, который вылетал на следующий день. Руки дрожали, когда я взяла записку и прочитала ее. Слеза упала, размазав чернила.

«Это НЕ прощай.

Ронан».

На седьмой день меня выписали. Медсестры собирали мои вещи, пока я сидела на постели, подтянув колени к груди в ожидании. В ожидании курьера, который придет и принесет мне от Ронана что-нибудь еще. Все что угодно.

Но он так и не пришел.

С тяжелым сердцем, протестующе стучащим в груди, я бросила на больничную палату последний взгляд перед уходом. Машина подобрала меня и отвезла в аэропорт, а я двигалась на автопилоте, не в силах ничего сделать, потому что меня тянуло в двух разных направлениях.

Я поднялась по трапу к самолету до Майами и застыла у входа, сердце билось так сильно, что я не могла сделать шаг.

– Девушка, вы задерживаете очередь, – сказала мне стюардесса.

Когда я непонимающе взглянула на нее, она, должно быть, осознала, что я плохо знаю русский. Хотя смятение было вызвано вовсе не тем, что я не понимала ее.

– Вы задерживаете очередь, – повторила она тихо по-английски.

С комом в горле я заставила себя идти по проходу, Хаос следовал за мной. Он получил отдельное место. Я не была уверена, что это разрешено, но, кажется, нарушение правил было одной из черт Ронана.

Я уступила Хаосу место у окна. В конце концов это был первый его перелет. Я уронила голову на его мягкий мех и отказалась плакать, даже несмотря на то, что острая боль в груди становилась все сильнее и сильнее, чем дальше мы улетали от Москвы.

Глава пятьдесят третья

saudade (сущ.) – желание быть рядом с чем-то или кем-то, кто находится далеко

Четыре месяца спустя

Мила

Теплый влажный воздух врывался в студию из открытых дверей террасы, шелестя прозрачными занавесками. Под верандой раскинулись белый песчаный пляж, кристально-голубая вода и раскачивающиеся на ветру пальмы.

Белиз был прекрасен. Рай на земле.

Хотя даже тут мыслями я была на другой стороне Атлантики. Мне было интересно, как выглядит Россия летом. Мое воображение рисовало страну, покрытую вечным льдом и снегом. И все же Москва звала меня, пока райский ветерок ласкал мои волосы.

– Хлоп! Хлоп! – Флора хлопала в ладоши, ее пончо с экзотическим рисунком приподнялось, обнажив купальник под ним. – Карлос будет тут через десять минут, а ты знаешь, как он не любит ждать.

Стилист, стоявшая позади меня, закатила глаза и побрызгала на мои локоны. Когда я приехала в Майами четыре месяца назад, я вернулась в дом своего детства, хотя Ронан дал мне денег достаточно для покупки небольшой квартиры. Но я должна была кое-что сделать, прежде чем навсегда покинуть Причалы.

Войдя в парадные двери, я обнаружила пустой дом и слой пыли. Все стояло на своих местах, но воспоминания молчали, как будто ушли вместе с Борей и горничными.

Я провела по пыли на перилах, когда мы с Хаосом рискнули подняться по лестнице. Добравшись до своей комнаты, я завела балерину в музыкальной шкатулке, заставив ее совершить последний пируэт. Потом я уронила с балкона папин подарок на день рождения. Коробка треснула, мелодия закончилась печальной нотой, и танцовщица замерла навсегда.

Она все равно никогда не хотела быть балериной.

Я подошла к двери, чтобы уйти, но задержалась, когда увидела небольшую карточку, лежащую на свободном от пыли месте, где стояла музыкальная шкатулка. Это была визитка, которую много лет назад мне сунул на улице агент модельного дома. Я спрятала ее, после того как папа запретил карьеру модели, а потом забыла о ней.

Я взяла ее и положила в карман.

Предполагалось, что в модельный бизнес трудно попасть. Хотя либо я стала очень самовлюбленной, либо помогло божественное вмешательство. Потому что вот она я, участвую в качестве модели в рекламной компании веганских продуктов. Я принимала участие лишь в тех показах и подписывала контракты с теми компаниями и модельерами, которым была не чужда гуманность. Мой агент ненавидел это, но новая искра в моем взгляде отлично меня продвигала.

Несколько месяцев назад я была уверена, что буду помолвлена с Картером – или даже выйду за него и к этому моменту стану измученной домохозяйкой. Я не знала, как Картер получил уведомление, что этого не будет, но когда я столкнулась с ним на прошлой неделе, покупая еду, он уронил свои тако, будто у него случился сердечный приступ, и тут же умчался в противоположном направлении.

Это была не совсем та реакция, которой я ожидала… но и так сойдет. Нет Картеру. Нет работе в секс-индустрии. И нет жизни за гроши. Все эти страхи растворились, но меня все еще пожирали сомнения иного толка.

Я закрыла глаза, когда визажист принялась красить ресницы тушью.

– Боже правый, нет! – воскликнула Флора. – Вы что, не слушали?

Визажист нахмурилась.

– Слушала. Выходим с чистым лицом.

– И что «чистого» в черной туши на блондинке? Для меня это «распутная клубная девица». В ней и так уже есть распутная нотка. Не стоит ее преувеличивать.

Распутная нотка?

Флора махнула рукой на мое лицо.

– Исправь это. Исправь, пока Карлос не пришел.

Затем она бросилась доставать кого-то другого. Двадцать минут спустя я надела цельный спортивный купальник и стояла на террасе, откуда открывался прекрасный вид на океан.

Щелк… Щелк… Ворчание.

– Нам нужна сексуальность, – рявкнул Карлос. – А не «я берегу себя для мужа».

Ладно… Я была «распутна» минуту назад. Не говоря уже о том, что было трудно чувствовать себя сексуально с молочными усами, держа в руках пол-литра миндального молока.

Щелк.

– Нет, нет, нет. – Карлос потер виски. – Прошу, скажи, что у тебя был секс.

Иногда я сомневалась в этой карьере, но в общем мне нравилось пропагандировать веганский образ жизни и то, что значительный доход давал мне возможность что-то изменить.

– Да, у меня был секс. – Пару раз.

– Хороший секс?

– Да.

Жар залил мою шею, потому что я знала, к чему он клонит.

– Могу я задать вопрос?

– Нет.

Я все равно спросила:

– Зачем рекламе миндального молока нужна сексуальность?

Он раздраженно вздохнул.

– Секс продает, дорогая.

– Я просто думаю о детях… Разве они не попросят родителей купить это молоко, если я буду выглядеть счастливой, а не, ну… возбужденной?

Карлос мрачно взглянул на меня.

– Тебе повезло, что для этой съемки у тебя идеальная внешность. Иначе я бы очень быстро вышвырнул тебя с террасы.

Я вздохнула.

– А теперь подумай о лучшем сексе, который у тебя когда-либо был.

Фу.

Выдохнув, я закрыла глаза и представила татуированные руки рядом с моими руками на стенке душа. Я подумала о губах Ронана на моей шее и о том, как он заполнял меня. Как его рука сжимала мое горло. Вся моя. То, как он держал меня. Каков он был на запах и вкус. Я вспомнила. И это поразило меня взорвавшимся внутри огненным шаром.

Я открыла глаза.

Щелк.

На террасе воцарилась тишина, а меня насквозь пронзала тоска. Я надеялась, Карлос получил желаемое, потому что я больше не хотела тут находиться.

– Вау, девочка… – пробормотал Карлос. – У нас определенно получилось. Но теперь мы все хотим услышать эту историю.

Все смотрели на меня, пока мое сердце медленно разрывалось на части. Я уронила молоко и отошла в сторону. Схватив сумку, я вышла из студии и судорожно вдохнула свежий воздух, направившись к вилле, которую делила с парой моделей во время этого двухдневного тура.

Я хотела, чтобы Хаос был со мной, но этой идее положил конец какой-то нелепый закон о карантине домашних животных, так что он остался с Эммой, которая все еще волонтерила со мной в приюте для бездомных. И я очень надеялась, что Хаос не загрызет одну из ее кошек. Я как раз собиралась позвонить ей, когда мой телефон в сумочке зажужжал. Я вынула его.

Папа: «Дом в Майами выставлен на продажу. Если там есть что-то, что ты хотела бы сохранить, забери до следующей недели».

Это было первое сообщение от отца, которое я получила с тех пор, как он вышел из палаты. Я была серьезна, когда сказала, что мы не должны поддерживать контакт. Отношения всегда скорее тянули меня вниз, нежели заставляли расти, и эти четыре месяца без отца сняли огромный груз с моих плеч. Это было правильное решение. Какой бы личностью ни была моя мать, я не могла взглянуть на отца без того, чтобы не увидеть ее бездыханное тело и ребенка, который так и не родился.

Я: «Ок».

* * *

Следующим утром я полетела домой в Майами.

Сняла квартиру в центре города, но пока не обставила ее ничем, кроме матраса. Я знала, что не останусь в Майами, но не была уверена, где буду жить.

В глубине души я знала.

За последние четыре месяца у меня было достаточно времени подумать, и теперь я понимала, где мое место и чего я хочу. Хотя у меня не было вестей от Ронана с его последней записки. Неуверенность поселилась в груди вместе с верой в то, что он не испытывает ко мне тех же чувств, и что, возможно, это все же было прощай.

Я бы предпочла жить со слабой надеждой, но не с прямым отказом.

Таксист встретил меня в аэропорту, и я дала ему адрес Эммы, мной овладело беспокойство. Прошлой ночью по телефону Эмма сказала мне, что все идеально, но в ее голосе слышалась нервная нотка и какое-то шипение на заднем плане. Мне точно нужно было найти Хаосу место получше, пока я буду в отъезде.

Рассеянно глядя в окно, я вдруг увидела то, от чего волосы на руках встали дыбом, и выпалила:

– Остановите тут.

Судя по взгляду, который таксист бросил на меня в зеркало заднего вида, он решил, что я чокнулась, но припарковался у края дороги и выпустил меня после того, как я сунула ему в руки деньги.

Я перешла улицу, вышла на поросший травой участок земли, где, похоже, начиналась ярмарка. Работники бросали на меня странные взгляды, пока возились с установкой палаток, разворачивали аттракционы и расставляли огромные мягкие призы на игровых полках.

Трейлер выглядел точно так же, как и шесть лет назад: выгоревший на солнце фасад, зловещая красная дверь и фиолетовые занавески из бисера.

Я уверенно поднялась по искореженной металлической лесенке и постучала. Ответа не последовало, и я постучала еще раз. Изнутри донеслись проклятия и ворчание, а затем дверь распахнулась, и на пороге, в ночной рубашке, с сигаретой в руке появилась мадам Ричи.

– Че хочешь? – рявкнула она.

– Деньги назад, – потребовала я.

Закатив глаза, она ткнула пальцем в грубо намалеванное объявление, приклеенное к трейлеру, где ярко-красными буквами было написано: «Возврат денег не осуществляется».

– А теперь до свидания. – Она попыталась захлопнуть дверь у меня перед лицом, но я помешала, подставив ногу.

– На вашей вывеске должен быть отказ от ответственности, говорящий, что как только человек войдет, он никогда не выйдет, – прорычала я. – Вы преследовали меня хуже любого фильма ужасов. Хуже «Пилы».

Она и глазом не моргнула.

– И я требую вернуть деньги. Прямо. Сейчас. – После этой речи я дышала немного хрипло, но это противостояние затянулось.

– Преследовала, да? – Она затянулась сигаретой, медленно выпустила дым и оставила дверь открытой, уйдя в трейлер. – Входи. Обсудим возврат.

Все, чего я хотела – вернуть свои чертовы пятьдесят баксов, как будто это стерло бы ее присутствие в моей жизни, но, похоже, пока мне это не светило, так что я неохотно последовала за ней внутрь.

Мадам Ричи села за круглый столик в углу, одарив долгим взглядом.

– Ах, кажется, я помню твое лицо.

Невпечатленная, я уставилась на нее.

– Надеюсь на это. Потому что вас я не забуду до конца своих дней.

– Это творит чудеса с моим эго. – Она казалась искренне польщенной, когда дымящейся сигаретой указала на кресло напротив своего. – Садись.

Я помедлила. Эта женщина была призраком, который годами преследовал меня, а я не была уверена, что хочу рассиживаться с призраками.

Ее темная нарисованная бровь вскинулась.

– Хочешь деньги назад. Сядь.

В последний раз, когда я стояла тут, я была наивной четырнадцатилетней чирлидершей. Мадам Ричи, возможно, и дала моему юному мозгу что-то, что он впитал как губка, но я уже не была прежней. И я хотела, чтобы мне вернули деньги, черт возьми. Поэтому я скользнула в кресло напротив.

– Тебе придется напомнить, что я тебе предсказала.

– Вы сказали, что я найду предназначенного мне мужчину, и у меня от него захватит дух.

Она заморгала накладными ресницами. А потом рассмеялась, запрокинув голову, зажав сигарету между пальцами. На этот раз ее смех меня не потревожил. Он вызвал мой гнев, а она смеялась так сильно, что слеза скатилась по щеке. И потому подозрение, которое всегда у меня было, вспыхнуло неоновой вывеской.

Я стиснула зубы.

– Я знала это! Знала, что это один из ваших общих ответов.

Внезапно она стала серьезной, хотя все еще боролась с весельем, вытирая слезу сморщенными от загара пальцами.

– Воспользуюсь пятой поправкой.

– Конечно, воспользуетесь, – прорычала я.

Она стряхнула пепел в чашку кофе.

– Я не могу предложить тебе возврат. Но раз уж я тебя расстроила, могу сделать еще одно предсказание.

Я нахмурилась.

– Вы с ума сошли? Зачем мне еще одно предсказание, если последнее даже не было правдой, да еще и разрушило мою жизнь?

– Откуда тебе знать, что оно не правда, раз оно так тебя расстроило. Это, возможно, была судьба.

Судьба. Я вас умоляю. Мадам Ричи просто повезло.

Она затянулась, и дым слетел с ее губ вместе со словами.

– Это мое предложение. Принимай или уходи.

Этим визитом я хотела поставить точку.

Я хотела уйти и не слышать больше в голове ее смех.

– Предлагаю тебе воспользоваться предложением, – сказала она. – Мне кажется, я вижу в твоем будущем великие свершения.

Мадам Ричи дергала перед моим носом морковкой. Или, скорее, дерьмом собачьим. Но, полагаю, в моей жизни была настолько странная полоса, что мне стало любопытно, какое еще общее предсказание она придумает.

– Хорошо, – ответила я. Потом прищурилась. – Но никакого смеха. Ни одного смешка. – Я была серьезна.

Было ясно, что именно этого она и хотела, но сдержалась, сжав губы.

– Тогда начнем.

Она передвинула укрытый тканью хрустальный шар на центр стола и с размаху сдернула покрывало. Она точно знала, как играть свою роль. Долго смотрела на меня, потом сосредоточенно заглянула в шар. Наклонила голову. Дыма, как в прошлый раз, не появилось. Вероятно, у нее не было времени подготовить салонные фокусы, так неожиданно я появилась.

Подняв голову, она затянулась сигаретой и невозмутимо объявила:

– Ты беременна.

Я пристально посмотрела на нее.

– Если бы я была беременна, живот у меня был бы размером с баскетбольный мяч.

Она поджала губы.

– Может, ребенок маленький.

– Нет. – Ребенок Ронана? Ну да, ну да.

– Стоило попробовать. – Она пожала плечами.

Отставила хрустальный шар в сторону.

– Давай посмотрим карты.

Я не знала, зачем я все еще тут, разве что хотела, чтобы она отработала за те мучения, которые причинила мне.

Мадам Ричи тасовала Таро, сигарета свисала с ее губ.

– Так что же ты хочешь узнать?

Многократно усиленное дежавю отразилось электричеством по коже, заставив волоски на шее встать дыбом. Именно это она спросила у меня шесть лет назад, но, вместо того чтобы нормально ответить на мой вопрос, дала утомительный ответ о поиске мужчины. Я решила вновь спросить ее о том же.

– Я хочу знать, каково мое предназначение.

Она вскинула бровь, будто находила вопрос совершенно невыразительным, взяла карту из верхней части колоды и положила ее рубашкой вниз.

Я уставилась на нее, все во мне оборвалось. Дьявол.

Облачно сигаретного дыма мадам Ричи заключило карту в кольцо.

– Ну… Это интересно.

Я спокойно встала и направилась к двери.

– С тебя пятьдесят долларов! – крикнула она мне вслед.

Глава пятьдесят четвертая

raison d’être (сущ.) – причина жить

Мила

По пути к Причалам я заехала забрать Хаоса. Волосы милой Эммы торчали во все стороны, когда она спокойно сказала мне:

– Может быть, для него это не лучшее место.

Хаос вышел и сел рядом со мной, строя из себя невинность, но у одной из кошек, бросавшей на него свирепые взгляды, не хватало клока шерсти. Чувствуя себя ужасно из-за того, что оставила Хаоса у Эммы, я рассыпалась в извинениях. Хотя я знала, что в питомнике ему будет плохо. Я понятия не имела, что с ним делать в следующую поездку, но у меня было две недели подумать об этом перед международной фотосессией на Ямайке.

По пути к Причалам я думала о мадам Ричи и ее дурацких картах Таро. Я мысленно пыталась вычислить вероятность того, что она вынула именно эту карту. Передумала все возможные безумные идеи – будто она годами наблюдала за мной, а потом вынула Дьявола, чтобы внести смятение в мою душу.

Расстроенная мыслями, я выдохнула и сказала себе, что это – всего лишь совпадение. Странное совпадение… Но я отказывалась продолжать думать об этом.

Мы с Хаосом стояли у дверей дома, где прошло мое детство. Я не была в восторге от того, что снова оказалась тут, хотя мне и нужно было забрать важные вещи – вроде диплома об окончании школы, свидетельства о рождении, наград, которыми я гордилась… и, может быть, пары туфель.

Когда мы вошли через парадные двери, стало ясно, что электричества нет. Ни света. Ни воды. Хуже всего, не было кондиционирования. Дом излучал тепло под жарким летним солнцем.

Я достала из сумки бутылку воды и налила в миску Хаосу.

Тяжело дыша, непривычный к жаре Майами, он плюхнулся на холодный каменный пол. Найдя картонную коробку, я собрала документы и наполнила ее всем, что хотела сохранить. Когда я закончила, спустилась по лестнице и сказала Хаосу:

– Давай. Можешь искупаться в заливе, чтобы остыть.

Он вскочил, виляя хвостом, как будто понял слова.

Держа коробку в руках, чтобы открыть дверь, я размышляла вслух.

– Может, переехать севернее, где прохладней. Как насчет Нью-Йорка?

Хаос не казался впечатленным.

– Чикаго? – спросила я, закрывая за нами дверь. – Или Аспен?

– Как насчет Москвы? – Знакомый русский акцент заставил сердце учащенно биться.

Коробка выскользнула у меня из пальцев. Все, что было внутри, вывалилось на тротуар, но я могла сосредоточиться лишь на том, что было позади. Сердце колотилось в горле. Это не мог быть он… не здесь, в Причалах, где я смотрела через залив на Россию, мечтая о чем-то, о существовании чего я еще не подозревала.

Затаив дыхание, я обернулась.

Ронан стоял перед черной машиной, припаркованной у обочины. Одетый в Oxxford, руки в карманах. Под солнцем Майами его волосы отливали синим, хотя свет не касался глаз, обрамленных темными ресницами. Его называли Дьяволом, но он казался таким совершенством, что над головой у него мог бы быть нимб.

Волны разбивались о скалы, но звук не был одиноким… Не когда этот человек был по эту сторону Атлантики. Все мультяшные сердечки слились в одно и вырвались у меня из груди.

Я даже не думала.

Я побежала через двор и прыгнула ему в руки, обхватив ногами за талию, а руками за шею. Ему пришлось шагнуть назад, чтобы не упасть.

Он усмехнулся.

– Не ожидал такого ответа. Я даже репетировал и все такое.

Я вжалась лицом ему в шею, все мое тело дрожало. Он ощущался так правильно, так тепло, так успокаивающее, что в глазах защипало. Слезы побежали по щекам, удовлетворение в груди раздувалось как воздушный шарик.

– Твою мать, – прохрипел он, запустив дрожащую руку мне в волосы и погладив по затылку. – Я скучал по тебе.

– Я тоже скучала по тебе, – выдохнула я сквозь слезы прежде чем отстраниться, чтобы увидеть его лицо.

– Твой русский стал лучше.

– Я училась. – Надеялась. Мечтала.

Он вытер несколько слезинок, пока я висела на нем, отказываясь отпускать.

– Это пригодится, – сказал он хрипло.

– Почему? – спросила я, мои слезы утихли.

– Потому что ты возвращаешься домой со мной.

Я вскинула бровь.

– Как пленница?

Злодейский взгляд, такой характерный для него, а потом он сказал три слова, от которых у меня замерло сердце.

– Как моя жена.

Я смотрела на него несколько секунд, пока меня переполнял поток мыслей и чувств. Я соскользнула вниз по его телу, чтобы твердо встать на ноги, и сделала шаг назад, чтобы смотреть куда угодно, только не на Ронана. За рулем сидел Альберт. Я задавалась вопросом, в курсе ли он, что его босс чокнулся. Хаос толкнул меня в бок, когда сел рядом, бросив на Ронана недоверчивый взгляд.

– Вау, – наконец смогла сказать я, вновь обращая взгляд на Ронана. – Это огромный скачок. Обычно цепочка такова: пленница, служанка, презираемая знакомая, соблазненная любовница…

– Все это звучит прекрасно, – перебил он, – но у меня было четыре месяца, – его взгляд потемнел, будто это время прошло хуже, чем в тюрьме, – чтобы подумать об этом, и я знаю, чего хочу.

– И ты хочешь жену, – медленно сказала я.

– Если бы я хотел жену, мог бы заказать ее по каталогу, – резко ответил он. – Я хочу тебя. И я не могу держать тебя пленницей, я хочу нечто получше.

Смех подступил к горлу, потому что… ну, я не думала, что мне сделают предложение так. Хотя это, без сомнения, намного лучше того предложения, которое, как я была уверена, сделал бы мне Картер.

– И это жена, – сказала я так, будто поняла ход его мысли.

– Да. Включая юридические аспекты.

– А. Теперь понимаю. – Я рассмеялась. – Итак, как твоя теоретическая жена, смогу ли я свободно передвигаться по дому?

Он прищурился.

– Тут нет ничего теоретического.

– Ладно, но я хочу знать, как это будет работать. Мне можно смотреть телевизор, или сначала нужно будет спросить разрешения у тебя?

Он хохотнул.

– Очевидно, у тебя какая-то травма, с которой нужно разобраться.

– Вини в этом себя, – парировала я, затем сглотнула. – Хотя, я не знаю… Это безумно, Ронан.

Он схватил меня за горло и приподнял голову, чтобы взглянуть в глаза.

– Ты свела меня с ума. И теперь тебе НУЖНО РАЗОБРАТЬСЯ с последствиями.

Он воспользовался отговоркой, которую когда-то использовала я, так что я даже не могла пожаловаться. Мне так нравилось, как он говорит по-русски, это растапливало меня изнутри, но я не могла позволить себе отвлекаться сейчас. Я должна была подумать.

– По-английски.

– Нет. Я не могу сказать это по-английски. – Его взгляд свернул внутренней борьбой, будто это было непросто сказать.

– Сказать что?

Огонь, смятение, правда в глазах – они сказали мне все, и сердце воспарило в груди.

Я провела большим пальцем по шраму на его нижней губе.

– Я люблю тебя… Эти слова?

Затем я поняла, что он, вероятно, никогда не произносил их. Я даже готова была ручаться, что он их никогда не слышал. Это осознание сдавило мне грудь.

– Я люблю тебя, – тихо сказала я. – Очень сильно.

Его собственническая хватка на моем горле стала сильнее, тогда как моя ласка на его губах стала мягче. Мне не нужны были слова от него. Я не хотела заставлять его говорить то, что ему говорить некомфортно.

– Ты не должен говорить ничего, чего не хочешь…

– Твою мать, женщина. – Он притянул меня к себе, чтобы поцеловать глубоко… просто чтобы меня заткнуть, я думаю. Тем не менее, я выдохнула ему в губы, тепло окатило меня до кончиков пальцев. Я хотела большего, но он отстранился и скользнул своими губами по моим.

– Я люблю тебя. Так сильно, что не могу думать, когда ты далеко от меня.

Несколько месяцев назад я не верила подозрениям. И все же многое убедило меня в обратном. Может быть, я тоже ошибалась насчет «долго и счастливо». Может быть, оно действительно существовало. Только не с сияющим рыцарем в доспехах, а со злодеем.

Слеза скатилась по моей щеке, и я скользнула своими губами по его губам.

– Да.

Он снова запрокинул мою голову, чтобы видеть глаза.

– Что «да»?

– Да, я буду твоей женой.

Он удовлетворенно зарычал и поцеловал так глубоко, что у меня перехватило дыхание. Я сгорала на лужайке, и вовсе не от жары Майами. Я, задыхаясь, отстранилась, чтобы сказать:

– Но у меня есть несколько условий.

Слегка удивленный, он ждал продолжения.

– Телевизор. Я правда хочу смотреть его, когда захочется.

Он рассмеялся.

Жесткий переговорщик.

– И у меня теперь есть карьера. Я снимаюсь для…

– Я знаю.

Я вскинула бровь, затем во мне проклюнулось и лопнуло подозрение. У меня были сомнения по поводу того, что я так быстро попала в модельный бизнес, и они подтвердились мимолетным проблеском в его взгляде.

– Я думала, это божественное вмешательство, – проворчала я. – Теперь я знаю, что дьявольское.

Он усмехнулся.

– Ты правда не против карьеры модели?

– Мне не нравится мысль о том, что весь мир пялится на твое тело. – Он прищурился. – И если кто-то начнет к тебе приставать, список пропавших без вести пополнится. Но если тебе нравится то, что ты делаешь, я с этим соглашусь.

Я сглотнула улыбку.

– Это был более агрессивный ответ, чем я ожидала, но также и более пассивный.

– Не стоит называть меня пассивным, когда мы будем не на улице, с учетом того, что ты заставила меня ждать четыре месяца.

Я вскинула бровь.

– Я не заставляла тебя ждать.

– Теоретически, – парировал он. – Я прикинул, сколько пространства понадобится женщине вдали от своего похитителя, прежде чем он сделает ей предложение.

Я рассмеялась.

– И ты сошелся на четырех месяцах?

Он провел большим пальцем по своей вздернутой губе.

– Результат вычислить не удалось, так что я ждал столько, сколько мог.

Я прижалась лицом к его груди, впитывая его запах, по которому так скучала. Я не могла удержаться от того, чтобы не повторить:

– Я люблю тебя.

Он удовлетворенно хмыкнул.

– Я был твоим первым, я буду твоим последним.

– Не хочешь узнать, была ли я с кем-то после тебя?

– Не была.

Он ответил так уверенно, что у меня закралось еще одно подозрение.

– Кто наблюдал за мной? – спросила я обвиняюще. – Я бы заметила Альберта. Он больше, чем дерево.

– Виктор. – Ронан даже не выглядел раскаивающимся в том, что следил за мной.

– И что бы сделал Виктор, если бы я привела к себе мужчину?

– Вышвырнул бы его в океан, – мрачно ответил он.

– А ты? – спросила я с беспокойством. Я не хотела знать, но мне было нужно. – Ты был с кем-то еще?

– Нет. Ты действительно поимела мне мозг.

Облегчение окутало и согрело сердце.

– Ты такой романтичный.

– Еще условия?

Я пожевала губу, раздумывая.

– Как насчет моего папы? Я получила от него сообщение, но кроме этого мы не общались. Но я могла бы найти его, если бы хотела, и не хочу, чтобы ты просил меня об этом.

– У меня был подготовлен великолепный диалог на эту тему, котенок, но ты все испортила, бросившись на меня.

– Это ты прилетел ко мне, – парировала я.

Он улыбнулся, потом стал серьезен и пробежал пальцем по моей щеке.

– Я больше не буду использовать тебя. Я жалею, что тебя использовал. Мне плевать, пусть Алексей живет, царя в каком-нибудь унылом сибирском городе. Переговоры окончены?

– Да, – выдохнула я. – Поехали домой.

Он собрал вещи в коробку и сцепил свои пальцы с моими по пути к машине; Хаос следовал за нами по пятам. В тот момент я знала, что с этим человеком пройду даже сквозь огненные врата ада, если только он будет держать меня за руку.

Глава пятьдесят пятая

scintilla (сущ.) – крошечная яркая вспышка или искра, едва заметный след

Мила

Восемь часов спустя я выглянула в иллюминатор частного самолета.

– Ронан… в Москве уже появилась собственная Эйфелева башня?

– Никогда не позволю подобный романтичный туризм в своем городе.

– Ха. – Я подумала. – Тогда почему я вижу Эйфелеву башню?

– Мы в Париже, – безразлично сказал он.

И это было его состояние все время полета: безразличие. Он и эти глупые восклицания «Delicious!» из игры, в которую он играл, сводили меня с ума. Альберт был ничуть не лучшей компанией. Он листал Cosmo в дальнем ряду сидений в передней части самолета.

Я не видела Ронана четыре месяца. Восемь часов я сгорала в ожидании его прикосновений, поцелуев, удобной постели в задней части дома. Но он ничего этого не сделал. Когда я устала от ожидания, оседлала его колени, пробежала губами вниз по шее и накрыла ладонью эрекцию, ставшую тверже под моей рукой.

Я думала, что, наконец, получу то, что хочу, но затем он ссадил меня с себя на диван и сказал:

– Берегу себя до свадьбы, котенок.

Я сердито взглянула на него.

Он думал, что это смешно.

Расстроенная, я встала и села на диван напротив него. С тех пор компанию мне составлял только Хаос. Он тоже, казалось, скучал со мной, но, по крайней мере, терпел мое присутствие.

– Ты такая милая, когда дуешься, – сказал Ронан.

Я вскинула бровь.

– Ты такой раздражающий, когда строишь из себя джентльмена.

Он одарил меня тяжелым взглядом, выражавшим столько всего, что я ничего не поняла.

После этого мы не сказали друг другу ни слова, пока я не заметила, что мы не в Москве, куда, как я думала, мы летели. Я хотела знать, зачем мы в Париже, но воздержалась от вопросов, зная, что Ронан, вероятно, сказал бы, что мы здесь для того, чтобы осмотреть туристические достопримечательности.

Когда мы вышли из самолета, нас ждала машина. Хаос запрыгнул на переднее сиденье, как только Ронан открыл дверь.

Я подавила смешок.

– Похоже, тебе придется ехать на заднем сиденье со мной. Надеюсь, это не помешает твоему обету воздержания.

Ронан взглянул мрачно, но без возражений сел сзади. Пока Альберт вез нас в сверхсекретное место, я игнорировала Ронана, как он игнорировал меня до этого, хотя это стало гораздо труднее, когда он положил руку на мое голое бедро и медленно задрал платье, чтобы увидеть, что надето под ним. Полагаю, он обращал на меня больше внимания, чем мне казалось. Он знал, что увидит.

Ничего.

Все знают, тонкие ткани очерчивают трусики. Ронан издал грубый рык и сжал верхнюю часть моего бедра, прежде чем опустить платье.

– Молись, чтобы не было сильного ветра.

– Мы в Париже. Тут это норма.

Он не впечатлился, так что я сцеловала раздражение с его губ.

Пока мы ехали по улицам Парижа, я придвинулась к краю сиденья, чтобы полюбоваться видами. Я никогда раньше не была тут, и хотя была бы рада вернуться в Москву, от визита в Париж я бы тоже не отказалась.

Ресторан был не вполне тем местом назначения, которое я ожидала. Конечно, я была голодна, но не хотела сидеть и есть, не зная, зачем мы тут. Альберт оставался в машине с Хаосом, а я прошла за Ронаном внутрь. Нетерпеливый вопрос готов был сорваться с губ, когда мое внимание привлекла сидящая у окна женщина.

Она пристально смотрела на меня, лицо у нее было белым как снег. Она была красива, даже на пороге шестидесяти лет, одета в блеклую белую униформу, подсказавшую, что она, должно быть, горничная. Она смотрела на меня, пока слезы бежали по ее щекам.

С наполнившей меня неуверенностью я сказала:

– Ронан…

Он взял меня за руку и подвел нас к столу.

– Mon Dieu, – выдохнула она, прежде чем встать на ноги и обхватить ладонями мое лицо. – Si belle. Tellement comme ma Tatianna… – «Так похожа на мою Татьяну».

В груди у меня все перевернулось, когда я осознала. Это была мать Татьяны.

Моя бабушка.

Она притянула меня к себе и зарыдала. Шок спадал в ее мягких объятиях. Все то время, когда я мечтала, хотела, нуждалась в семейной привязанности, промелькнуло у меня в голове, словно стоп-кадры, и каждый кадр мерк, когда мою грудь будто сшивали иглой. Я даже не знала эту женщину, но слезы побежали из глаз от боли прошлого и от чувства облегчения, когда я отпустила его.

Она отстранилась, чтобы взглянуть на меня, удивление блестело в ее влажных глазах.

– Ты, вероятно, шокирована.

Не в силах сглотнуть ком в горле, я кивнула.

– Я тоже. – Она выдохнула, чтобы собраться с силами. – Прошу, сядь. Я бы с удовольствием познакомилась с тобой и ответила на все твои вопросы.

Я нервно взглянула на Ронана, который спросил:

– Ты хочешь, чтобы я остался?

Я не была уверена, почему он говорил по-русски, и не знала, понял ли вообще, что говорил по-русски. В его взгляде вспыхнула тревога, и у меня возникло ощущение, что он может решить, будто я не нуждаюсь в нем больше, когда воссоединилась со своей семьей. Он ошибался. Но это я должна была сделать сама, так что покачала головой и ответила по-русски, надеясь, что мои слова подбодрят его.

– Не уходи далеко.

Он окинул меня долгим взглядом и отошел к бару.

После того, как я села напротив бабушки, которую не знала, она долго смотрела на меня, по ее щеке сбежала еще одна слеза.

– Прости. Ты так похожа на Татьяну. Это шокирует.

– Я понимаю.

– Вероятно, ты уже поняла, что я… была… матерью Татьяны. Меня зовут Эстель.

Все, что я смогла ответить:

– Я Мила.

– Я знаю. Этот человек, – она взглянула на Ронана у бара, – связался со мной и немного рассказал о тебе. До недавнего времени я и не знала о твоем существовании. – Она нервно теребила платок. – Я злюсь, что пропустила так много в твоей жизни, но я также счастлива, что нашла тебя наконец.

– Татьяна никогда не рассказывала вам обо мне?

Она нахмурилась.

– Нет. Моя дочь оставила дом в шестнадцать, в поисках лучшей жизни, полагаю. Я никогда ее больше не видела… Ну, это не совсем так. Я видела ее в некоторых журналах. – Она печально мне улыбнулась. – Но почему ты говоришь о ней так, будто не знала ее?

Я сглотнула.

– Я не знала. Я видела иногда, как она приезжает к папе, когда была маленькой, но никогда не встречалась с ней.

Она покачала головой.

– О, Татьяна. Comment as-tu pu faire ça à ta fille? – Как ты могла сотворить такое с собственной дочерью? – Ты должна кое-что знать о своей матери. Она казалась нормальной внешне, но внутри… она была нездорова. – Она промокнула слезы платком. – Татьяне… не хватало чего-то внутри. Она не любила так же, как другие… На самом деле, я не уверена, что она любила вообще. Может, ее и не было в твоей жизни, но, ручаюсь, ее выбор от тебя не зависел.

Мне казалось, я прекрасно справлялась, не зная многого о собственной матери, но теперь поняла, что мне нужно было услышать это. Звучало так, будто моя мать действительно была психопаткой. Я не знала, как мне осмыслить это, так что принялась смотреть в окно на прохожих.

– Ты так похожа на Татьяну. Я решила, что это она, когда ты вошла. Но теперь я вижу, как ты не похожа на свою мать.

Я вновь посмотрела на нее.

– Как так?

– Ну, для начала, я никогда не видела, чтобы Татьяна плакала. Даже ребенком, когда она ранилась.

– Мне говорили, что я как кран.

Она рассмеялась.

– Это у тебя от меня. Я плачу по малейшему поводу.

Я улыбнулась.

– У тебя хорошие отношения с отцом? – спросила она.

Я поерзала, в груди стало тесно. Она не могла знать, что мой отец был тем, кто убил ее беременную дочь. Если она узнает, станет ли презирать меня? Живот скрутило.

Я закусила губу.

– Он всегда относился ко мне хорошо, но…

– Ты не обязана рассказывать.

Я вскинула бровь.

– В тех журналах я видела гораздо больше, чем просто фото Татьяны. Она зналась не с лучшими людьми. – Она поспешно добавила: – Особенно с твоим отцом.

Мне стало интересно, знала ли она, что человек, с которым я пришла, сам Дьявол. Она могла говорить о папе все что угодно, но я знала, что стану защищать Ронана даже ценой этих новых отношений.

Казалось, тайна задушит меня, если я не вытащу ее наружу.

– Я не знаю, что писали о ее смерти, но это не было самоубийство.

Она серьезно взглянула на меня.

– Я знаю, дорогая. Как только Татьяна оставила дом, я знала, она не вернется. – Слово «живой» осталось несказанным. – Если тебе известно о ее смерти больше, чем мне, нет нужды объяснять. На самом деле, я этого не хочу. Я и так уже давно скорблю. Но я смирилась с ее смертью и не хочу переживать это снова.

Я выдохнула, почувствовав захлестнувшее меня облегчение. Может быть, она уже имела представление о том, что случилось. Может, полные сплетен журналы были правы, когда обвинили в случившемся деньги.

– Знаете, – сказала я, – я годами мысленно декламировала французский, и теперь это имеет смысл.

– Конечно, имеет. Ты наполовину француженка. – Она рассмеялась, ее взгляд скользнул к бару. – Ну, расскажи мне о том, с кем ты пришла.

Я взглянула через плечо, чтобы увидеть, как Ронан стоит, прислонившись к бару, не сводя с меня взгляда. Женщина рядом пыталась разговорить его, но, кажется, дела у нее шли не очень. Я вновь повернулась к Эстель.

– Думаю, мы поженимся.

– Думаешь? – Она улыбнулась. – Разве ты не должна знать?

– Я не знаю. Это… сложно. – К сожалению, не было лучших слов, чтобы описать нашу ситуацию. – Все развивается очень быстро.

– Знаешь, когда я впервые увидела твоего деда, сразу поняла, что выйду за него. – Ее взгляд осветился улыбкой. – Он был новым монтером в отеле, где я до сих пор работаю. Я знаю, это звучит глупо, но при первом взгляде на него он показался мне внеземным… слишком идеальным, чтобы быть настоящим. – Она опустила взгляд. – Он умер несколько лет назад от рака, и теперь я жалею лишь о том, что мы не сблизились раньше. Мы потратили столько времени впустую, танцуя вокруг друг друга. Если к этому мужчине ты испытываешь подобные чувства, не теряй больше времени. Оно не вернется. – При виде ее слез я прослезилась сама.

– Я так соболезную по поводу вашего мужа.

Она рассмеялась.

– Я ожидаю много слез в нашем будущем. Но пусть они будут счастливыми.

– Мне нравится эта идея.

Она встала.

– Я опаздываю на работу, но обещай, что мы останемся на связи. Может, у меня и маленькая квартира, но, если понадобится, в ней всегда найдется место для тебя.

Я встала и приняла ее крепкие объятия.

– Большое спасибо.

Она отстранилась, провела пальцами по моей щеке и прошептала:

– Ma petite fille. – «Моя внучка». – Может, твоя мать и не могла любить тебя, как должна была бы, но я всегда буду. – Она поцеловала меня в обе щеки. – Je t’aime, Мила.

Слеза скатилась по моей щеке.

– Je t’aime.

* * *

Держа Ронана за руку, я вышла из ресторана и сделала глубокий вдох, чувствуя легкость, которой не ощущала многие годы.

Я обернулась и обняла Ронана.

– Спасибо за то, что сделал для меня это.

– Не за что, котенок.

Он приподнял мой подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

– Как все прошло?

– Ну, у нас высокие шансы на то, что наши дети будут психопатами, но за исключением этого – отлично.

Он хохотнул.

– Хорошо. Так у них будут выше шансы пережить Кэт.

Осознав, что мы создаем затор, я отстранилась от него и пошла по тротуару, игнорируя машину на обочине.

– Ты куда?

– Осмотреть достопримечательности. Потом, может, куплю что-нибудь. – Счастье расцвело в груди, и я закончила банальностью. – Куда заведет меня Париж.

Он прищурился на мое платье.

– Лучше бы не в Barbès.

Я предположила, что это район с плохой репутацией. А поскольку Ронан игнорировал меня восемь часов, пришла пора отыграться.

Я помедлила, поджав губы.

– Barbès звучит хорошо. Кто знает, может, в конце окажусь там? – Я с озорной улыбкой пожала плечами и пошла по тротуару дальше.

Ронан разочарованно зарычал, что-то сказал Альберту, а затем последовал за мной.

– Ты такая самовлюбленная, на этот раз я не обойдусь простым похищением.

– Буду репетировать притворные крики и «Нет, прошу, нет» по дороге.

Он рассмеялся.

– Меня больше пугает то, что наши дети могут пойти в тебя, а не в твою мать.

– Ты правда хочешь детей? – спросила я.

Он пробежал большим пальцем по моей нижней губе.

– Да.

– Много?

– Сколько захочешь.

Я вскинула бровь.

– Хочу полный дом.

– Могу вынуть твою спираль в этом переулке, и сразу же начнем.

Я притворилась, будто обдумываю это.

– Заманчиво. Но это я оставлю профессионалам. – Я склонила голову набок. – Мне казалось, ты бережешь себя до свадьбы.

Он бросил пристальный задумчивый взгляд, но ничего не ответил. Я нахмурилась, не понимая его. Может, он действительно сошел с ума.

Я остановилась посмотреть витрину. Это был бутик товаров ручной работы, и все эти цвета внутри манили меня.

– Эй, Ронан?

– Да, Мила?

– Хочу зайти сюда.

Он хохотнул.

– Это вопрос, вызванный травмой?

Я обернулась к нему.

– Просто не хочу, чтобы ты скучал, пока я хожу за покупками.

– Ты сама по себе достаточное развлечение. Словно ходячий цирк.

Я игриво пихнула его в грудь и вошла в магазин.

Владелицей и продавщицей была опытная индианка, которая не стеснялась говорить, что мне пойдет, а что нет. Ронан даже покачал головой вместе с ней, когда я вышла из примерочной в платье персикового цвета.

Я накупила три пакета платьев, туфель и ювелирных изделий ручной работы. У кассового аппарата завязался долгий спор, который владелица сочла весьма забавным. Ронан навязывал мне свою кредитку. Может, я и любила его, но не хотела тратить его грязные деньги. В конце концов он выиграл, заявив, что я могу пожертвовать все свои доходы от модельного бизнеса на спасение горбатых китов, если позволю ему платить за все остальное. То, что он знал о моей любви к животным, не удивило меня.

Он буквально втолкнул меня в следующий магазин. Я посмотрела на белье на полках и одарила Ронана равнодушным взглядом.

– Зачем мы тут, если ты бережешь себя до свадьбы?

– Потому что мы женимся сегодня.

Я уставилась на него. Моргнула. Затем собралась с мыслями.

– Но мы в Париже… Тебя не раздражает вся эта романтика?

Он рассмеялся.

– Нет. У нас будет традиционная русская свадьба, когда вернемся домой.

И это было все, что он хотел сказать об этой чрезвычайно безумной идее?

– Ронан…

Тени в его взгляде взяли верх. Он схватил меня за горло и притянул к себе, его хриплый голос прозвучал мне в ухо:

– В следующий раз, когда я тебя трахну, я должен знать, что ты моя. И ты нужна мне сегодня.

Я выдохнула под его напором. Поняла, что это объясняет его «храню себя». Я снова вспомнила слова Эстель. Ронан был не такой уж простой ремонтник, но все это казалось неважным, когда он был рядом. Я хотела его всеми возможными способами. Но чего я хотела больше, так это дать ему то, что ему нужно.

– Окей.

В его взгляде вспыхнуло удовлетворение, затем он поцеловал меня в губы как раз в тот момент, когда к нам неторопливо подошел продавец.

– Puis-je vous aider à trouver quelque chose? – Могу я вам чем-то помочь?

– Quelque chose de sexy et de jaune. Et pas de soie, – ответил Ронан. «Что-нибудь сексуальное и желтое. И никакого шелка».

Конечно же, Ронан говорил по-французски.

Тридцать минут спустя я вышла с таким количеством нижнего белья, которое мне было не сносить. Нагруженные пакетами, мы шли по улице, пока Ронан не заставил меня остановиться перед ювелирным магазином.

– Не хочу кольцо, – сказала я.

– У тебя будет кольцо, – ответил он. – Не обязательно бриллиант. Может быть, другой камень.

– Ни один камень не является на сто процентов бесконфликтным.

– Зачем ты такая хиппи?

– Зачем ты такой гангстер?

Он уже почти вошел в магазин, так что я невольно последовала за ним. Пока на Ронана фактически нападали две продавщицы, я заглянула в стеклянные витрины, рассматривая кольца. Указала на мужское черное обручальное кольцо.

– Celui-là s’il-vous-plaît. – Это, пожалуйста.

Человек за прилавком вынул коробочку.

Ронан появился рядом.

– Не уверен, что оно вполне в твоем стиле, Мила.

– Да. Это для тебя.

– Я так и понял. Но тебе нужно выбрать что-то для себя, или это сделаю я.

Я ослепительно улыбнулась ему.

– У меня идея получше кольца.

Пристальный взгляд продолжался как минимум тридцать секунд прежде чем Ронан сдался, купил то кольцо, которое я выбрала, и пошел за мной по улице.

Я остановилась перед витриной тату-салона.

– Нет. – Это было твердое «нет».

Я нахмурилась.

– Ты еще даже не знаешь, чего я хочу.

Он прищурился.

– Ты хочешь татуировку. Этого не будет.

– У тебя их миллион, а я не могу позволить себе одну?

– Да.

Вздохнув, я схватила его за руку и провела пальцами по татуированному ворону.

– Хочу это. На безымянном пальце.

Мне показалось, ему понравилась эта идея, но я не стала задерживаться, чтобы выяснить это. Я открыла дверь и вошла, вальсируя. Ронан взял все на себя. Мне не нужно было произносить ни слова, когда он поговорил с татуировщиком и показал ему, что я хочу. Он не угрожал, но по его тону было понятно, он запугал мастера так, что тот не перепутает ни одной черточки.

Когда мы вышли из салона, я показала Ронану свою новую татуировку и спросила:

– Тебе нравится?

Взгляд у него был темный, но ответил он мягко.

– Мне нравится.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его, настолько погруженная в любовь, что, казалось, я утону, хотя знала, что он никогда не отпустит мою руку. Когда я отстранилась, проблеск света в тени глаз Ронана был серым. Лишь мерцание, которое тут же исчезло. Но оно значило все.

Он провел большим пальцем по моим губам.

– Ты была создана для меня.

Я верила в это всем своим существом.

– Даже океан не смог разделить нас, – выдохнула я, когда он собственнически провел по моим губам большим пальцем..

Он улыбнулся.

– Даже ад, котенок.

Той ночью я вышла замуж в Париже с вороном на пальце. Хотя сердцем я знала, что этот мужчина никогда не был моим «Никогда».

Он был моим «Всегда».

Благодарности

Я думала, что писать эту книгу тяжело, хотя, кажется, писать благодарности – самая трудная часть… потому что я должна поблагодарить целую кучу людей. Без их помощи «Темное искушение», вероятно, не состоялось бы, а если бы и состоялось, то стало бы худшей моей книгой. Эти люди, те, кто спас мой две тысячи двадцатый год.

Кейтлин, однажды я назвала внезапное появление твоего письма в моем почтовом ящике божественным вмешательством, и я придерживаюсь этой мысли. У меня нет слов, чтобы выразить, насколько ты проницательна. Ты по-настоящему красива внутри и снаружи, и у тебя эйнштейновское понимание того, как писать историю. Эта книга стала намного лучше благодаря тебе. И я боюсь, что теперь ты застряла со мной на всю жизнь.

Мина, честно говоря, я чувствую, что должна заплатить тебе за все твои услуги (*Отправлю чек прямо в Мартобу*). Ты сделала все возможное как бета, и я не знаю, как тебя отблагодарить. Ты с самого начала была моим большим поклонником, но теперь я считаю тебя замечательным другом.

Тауни, моя сводная сестра. Ты была со мной с первой моей книги, и я знаю, что никогда бы не продвинулась так далеко без тебя. Я также знаю, что буду продолжать время от времени общаться с тобой по Facetime, пока не состарюсь и не поседею, так что всегда будь начеку.

Лана, Алина и Дина, вы сделали выдающуюся работу с переводом на русский. Я не могу представить, как бы говорил Ронан без вашей помощи. Огромное спасибо.

Ханна, Джоан, Келли и Ратула, вы действительно были лучшими помощниками в борьбе с моим непрофессионализмом, который включает, но не ограничивается, отправкой вам по главе в неделю в течение года. Спасибо, что поддерживаете меня и помогаете сделать эту книгу лучше, насколько это возможно.

Элис, спасибо за то, что ты отличный помощник. Я бы пропала без тебя. Брайони, я все еще не знаю, почему ты терпишь меня. Я пропускаю три четверти сроков, отвечаю тебе через неделю, а затем требую статистику моих правок. Ты потрясающий редактор, и я искренне благодарна тебе за то, как ты приводишь в порядок мой текст.

Джули и Зейнаб, большое спасибо за проделанную корректуру. Николь, ты отличная подруга, и я заставила тебя вычитывать роман в последнюю минуту, лол.

Сара, ты всегда проделываешь невероятную работу над моими обложками. Стейси, я не могу себе представить, что буду работать с другим верстальщиком.

Всем блогерам, которые помогают продвигать мою книгу, – вы меня поражаете. Даже не представляете, как много вы для меня делаете и как это здорово – просыпаться и видеть ваши отзывы и правки. Меня не было бы без вас.

Особая благодарность Би и Сильверу. Вы оба не только очень талантливые, но и невероятные люди. Для меня большая честь иметь таких поклонников, как вы.

Спасибо каждому читателю, который взял в руки эту книгу и дал ей шанс. Может, я писатель, но вы сделали меня автором.

С любовью, Даниэль.

Целую

Примечания

1

Вероятно, отсылка к «Принцессе-невесте».

Content

Даниэль Лори
Темное искушение

Часть I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть II

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятьдесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Благодарности

Примечания