Иван Забелин

История города Москвы. От Юрия Долгорукого до Петра I

При подготовке данной книги редакция, придерживаясь оригинальной версии издания, по возможности сохранила его внутреннее оформление, а также авторскую орфографию, грамматику и пунктуацию

Предисловие

Московская Городская Дума еще в 1877 г. по предложению почтеннейшего своего гласного Н. А. Найденова в заседании мая 25 озаботилась необходимостью иметь подробное историческое описание города Москвы. В ответе на это предложение, очень сочувственно принятое и Городским Головою С. М. Третьяковым, тогда же (10 июня) для обсуждения этого дела была избрана особая Комиссия в составе председателя Н. А. Найденова и членов: И. С. Аксакова, В. Д. Аксенова, П. Н. Батюшкова, А. П. Богданова и Д. А. Наумова.

Кроме Н. А. Найденова, положившего благое начало этому городскому предприятию, живейшее участие в его обсуждении и разъяснении и в постановке всего дела на правильную твердую дорогу принимал также гласный Думы М. П. Щепкин, издававший в то время «Известия Городской Думы».

Вопрос обсуждался неторопливо, и в 1880 г. Комиссия представила в Думу доклад, определявший следующие предположения:

«Все сколько-нибудь известные описания Москвы, издававшиеся до сего времени, далеко не обнимают собою всех сведений, которые должны найти место в полном описании; что последнее, во всяком случае, должно быть подробным во всех отношениях – историческом, топографическом, статистическом; что такое обширное ученое предприятие не может быть исполнено непосредственно силами Городского Управления, а должно быть поручено посторонним лицам; что город должен принять на себя в этом предприятии участие только материальное…»

Затем Комиссия указывала, что первым делом этого предприятия должно быть собрание и разработка еще никем нетронутого архивного материала с составлением надлежащей программы для предстоящих работ.

В самом начале 1881 г. руководство этим делом и составление самого описания Москвы Дума возложила на автора предлежащей книги, который и составил требуемую программу или краткий обзор предметов и тем, долженствующих занять свое место в предположенном описании города. Эта программа заключала в себе следующее:

Предполагаемые задачи историко-археологического и статистического описания города Москвы

Общая задача этого труда обнимает подробную историю и статистику города Москвы, то есть ход его исторического развития с первых времен и обзор его состояния в последовательные периоды его жизни во всем объеме его бытия и быта политического и религиозного, умственного и нравственного, общественного и домашнего, торгового и промышленного, ремесленного и художественного, экономического или хозяйственного и материального или строительного.

Эта общая задача в раскрытии, распределении и обработке ее подробностей может быть выполнена в двух видах:

I. Под видом исторического повествования, в котором будут представлены полные и подробные, но общие обозрения истории города и его состояния в последовательные периоды этой истории, с присовокуплением историко-археологического описания существующих памятников и замечательных в историческом отношении местностей.

II. Под видом собрания в одно целое разнородных материалов, касающихся истории, археологии и статистики города Москвы:

А) не обработанных, в составе летописных и других сказаний, разного рода актов, документов, деловых записок и других бумаг, и

Б) обработанных, в составе особых исследований, изысканий, описаний, извлечений, сокращений из деловых архивных бумаг по различным крупным и мелочным частным вопросам и задачам истории, археологии и статистики города.

Отдел исторического повествования, или общего историко-археологического и статистического описания города, и этот второй отдел частных специальных исследований и собрания материалов по истории и статистике города Москвы будут иметь в виду следующие задачи:

Москва-Город прежде всего есть место и жилище, стены и дома; поэтому первая из частных задач предположенного труда заключается в истории постепенного топографического распространения города, начиная с его первосельцев, аборигенов этой местности.

Сюда входят все дробные истории каждого городского места-урочища, каждого храма, в смысле основы поселения, каждой площади, улицы, переулка, по возможности каждого сколько-нибудь замечательного двора и дома, с показанием происходивших перемен в расположении и устройстве заселенного пространства.

Сюда входят: история и способы постройки городских стен, ворот и башен; способы постройки домов, устройства дворов, садов, прудов, огородов; способы мощения улиц, способы их освещения в ночное время; способы уборки нечистот; способы предупреждения и тушения пожаров; способы водоснабжения и, вообще, история и статистика всех статей и порядков, служивших внешнему строительному городскому благоустройству.

С другой стороны, общая задача рассматривает Москву, как совокупность людского общежития. Это город-люди с их знаниями, нравами, обычаями, мыслями, чувствами, с устройством и уставом их городского быта и управления во всех его видах и потребностях.

Исторический и статистический обзор этих подробностей сам собою распределяется на многие отделы и особые статьи.

Впереди других здесь должна стоять история городского правительства и управления или история городской власти, земской, посадской и государевой. Сюда относятся:

Виды и порядки самоуправления в древнее время.

Устройство Приказного управления.

История главных начальников Москвы и их деятельность на пользу города.

История Московской Полиции, как особого учреждения.

История Городской Думы, как особого учреждения.

История и статистика городского хозяйства, поскольку они выражаются в числовых данных городского бюджета. Городские сметы и отчеты. Городские доходы и расходы. Городские капиталы. Законы, правительственные и административные меры и распоряжения, касающиеся городского хозяйства.

История Управ купечества, мещанства и ремесленных цехов. История и статистика их хозяйства.

Состав городского населения и его статистика с древнего и до последнего времени. Городское землевладение.

Тяглое и свободное население, посадское и служилое. Тяглые, белые, церковные и крепостные земли. Внутреннее устройство посадского населения.

Слободы и Сотни: торговые (гостиная, суконная Сотни), промышленные, ремесленные, казенные и черные или земские. Ямские и стрелецкие слободы. Их земли.

История и статистика каждой Слободы и Сотни в отдельности.

Братские съезжие дворы.

Иноземческие Слободы и места поселений: Немецкая, Армянская, Грузинская, Цыганская, колония Французов и пр.

История Стрелецкого населения как гарнизона Москвы. Последующая история военной комендантской части. Военные постои и казармы.

История церковных приходов, существующих и упраздненных. Историко-археологическое описание храма в каждом приходе. Церковная земля. Состав причта.

Состав приходского населения с указанием известных и знатных личностей, живших в приходе. Так как многие приходы были собственно городскими слободами, то их история необходимо сливается с историей упомянутых слобод.

Уставы, порядки и обычаи приходского общежития. Приходское призрение бедных и другие дела и действия приходского мира.

Приходские кладбища.

Убогие дома.

История существующих загородных кладбищ с указанием известных памятных и знатных лиц, погребенных на каждом кладбище.

История Московских монастырей, существующих и упраздненных.

Историко-археологическое описание храмов и всех других памятников древнего и нового времени в каждом монастыре.

Монастырские кладбища.

Городские монастырские земли и подворья.

Приходские и монастырские праздники, крестные ходы, особые местные церковные обряды.

История Московских блаженных, юродивых, затворников и других лиц древнего благочестия, пользовавшихся общею известностью.

История Московского нищенства.

История и статистика Московской благотворительности и попечительства о призрении бедных и нищих.

Попечительство о тюрьмах.

Благотворительные учреждения: богадельни, приюты, школы и пр.

История благотворительных обществ, каждого в отдельности.

История больниц каждой в отдельности.

История врачебного искусства в Москве. Известные и знаменитые Московские врачи. Лечебные заведения.

История Московских аптек.

История и статистика Московского торга.

Местоположение главного торга.

Гостиные дворы.

Торговые ряды.

Торговые места по улицам и площадям города.

Мелочной торг становой и ходячий, разносный.

История и статистика каждого товара в отдельности. Способы торговли. Торговые нравы и обычаи.

Сведения об известных и знатных торговцах с древнего времени.

История капиталов. История Биржи. Связи Московской торговли с иноземными и Русскими городами.

История цен на товары и всякого рода припасы и материалы с древнего и до позднейшего времени.

История и статистика городских промыслов: извоз, постоялые дворы, съестные лавки, харчевни, трактиры, рестораны, хлебопекарни и пр.

Питейная продажа: квасы, меды, вина, пиво, погребки фруктовые, овощные и питейные, питейные дома.

Сведения о заведениях этого рода, пользовавшихся славою и известностью.

История и статистика Московского садоводства и огородничества[1].

Охотный ряд, как средоточие всякого рода охотничьих промыслов.

Ловля и продажа певчих птиц, соловьиная охота, голубиная охота.

Петушьи и гусиные бои.

История и статистика в отдельности всякого ремесла и мастерства, изделия, производства.

Дело: золотое, серебряное, сусальное, медное, котельное, колокольное, пушенное, кузнечное, бронное, железно-резное, слесарное, оружейное, плотничье, столярное, деревянно-резное, токарное, каменное, каменно-резное, кирпичное, изразцовое и проч.

Портное, сапожное, башмачное, шорное и проч.

Монастырские рукоделия.

Фабрики и заводы.

Сведения об известных и славных по времени мастерах, ремесленниках, фабрикантах, заводчиках.

История художеств в их Московском развитии и характере.

Зодчество деревянное и каменное, церковное и гражданское.

Иконопись и живопись.

Гравирование.

Художественные школы и училища, древние и новые. Сведения о художниках и мастерах известных и малоизвестных.

Краткие обстоятельные жизнеописания известных и славных Московских художников. Указание и описание их произведений.

История Московских картинных галерей и других собраний произведений искусства, общественных и частных, бывших и существующих. Каталоги этих собраний, полные или в общем обзоре. Известные и малоизвестные собиратели.

Антикварные лавки и магазины древних и новых произведений художества.

История и статистика грамотности и образованности в Москве.

Первые училища.

Славяно-Греко-Латинская Академия.

Духовные училища.

Первая Европейская школа на Сухаревой башне.

Светские казенные и частные училища последующего времени: городские училища, пансионы, гимназии, музыкальные училища и др.

Университет.

Ученые и Литературные Общества.

Опыты публичного преподавания.

Известные и славные проповедники, соборные и приходские.

История и статистика книжной торговли. Известные места этой торговли. Книжные лавки и магазины. Известные и малоизвестные книгопродавцы, их деятельность на пользу книжного дела.

Известные и малоизвестные издатели полезных книг и их заслуги на пользу просвещения.

История и статистика типографий и литографий, объем их производства и количества изданных книг, эстампов, картин и пр.

Литература в Московском облике. Журналы и газеты от первого времени.

История литературных Московских приходов или кружков.

Московское масонство и его литература. Масонские песни.

Простонародная Московская литература и ее лубочные издания.

Промышленно-книгопродавческая литература.

История и статистика Московских библиотек, печатных и рукописных, общественных и частных, бывших и существующих. Известные и малоизвестные собиратели книг и рукописей.

Московская история старообрядства. Старообрядческая литература. Старообрядческие монастыри, кладбища, богадельни. История разнородного сектаторства в Москве.

Хроника общественной жизни в Москве[2].

История и места народных гуляний и разных увеселений, городских и загородных, от древнего и до последнего времени.

Народные игры и зрелища.

Народные театральные представления.

Балаганы. Репертуар народных представлений.

История и статистика Московского Театра. Казенные и частные сцены. Репертуар.

Славные артисты и артистки.

Цены местам.

Хроника приезжих артистов всех профессий: музыкантов, актеров, чудодеев, фокусников и т. п.

Общественные и частные увеселительные собрания и заведения. Балы, маскарады, концерты и пр.

История Московского Благородного Собрания.

История и статистика клубов, каждого в отдельности.

Казенные и частные общественные сады, бульвары, увеселительные места.

История полицейских порядков для охранения городской обывательской безопасности, здоровья и благочиния с древнего времени.

Наказы и другие полицейские постановления и узаконения по этому поводу.

Уличные и воротные решетки, сторожевые избы, будки, ночные и денные сторожа.

Уличная служба обывателей. Последующее и современное состояние полицейских порядков. Их уставы и их бытовая практика.

Хроника воровства, мошенничества, грабежей, разбоев и всяких уголовных дел.

Особенно памятные воры и разбойники. Места их притонов в Москве и по Московским дорогам.

Хроника бедствий города. Пожары, бури, наводнения, моровые язвы, голод, нашествия иноплеменных.

Хроника воздушных и вообще метеорологических явлений.

В половине того же 1881 г. согласно указанию Комиссии начались работы по изысканию и расследованию архивного материала, которые потом в 1884 г. дозволили издать первую часть «Материалов для истории, археологии и статистики города Москвы» в объеме 93 печатных листов.

Вторая часть в объеме 103 печатных листов появилась в 1891 г., значительно запоздавши, так как подбор материалов для определенной цели, именно по истории церквей, очень медлительно поддавался настойчивым работам.

После издания этой второй части материалов редактор пришел к убеждению, что дальнейшее их издание с большей экономией и пользой должно составляться в обработанном виде, т. е. в извлечениях только одних фактических сведений, устраняя канцелярские формальности, которые беспрестанными повторениями одного и того же и разных титулов напрасно обременяют содержание старинных бумаг. При этом и фактические сведения должны группироваться или подбираться в отделы, указанные программой.

Само собой разумеется, что такое собирание материалов по крупицам, особо в каждый отдел или на каждую тему, требует, кроме усердной работы, и много-премного времени. Вот причина той медлительности в этой работе, какая доныне продолжается относительно издания собираемых материалов.

В ожидании достаточного накопления этих материалов, редактор приступил и к изложению самой истории «Города Москвы».

Эта задача по своему содержанию столь обширна, разнообразна и сложна и настолько мелочна в своей обработке, что выполнить ее в желанном порядке возможно только в течение долгого времени, главным образом по той причине, что не существует полных подробных источников, и истории приходится собирать по крупицам, рассеянным во множестве книг и рукописей, не говоря об архивном материале, где и самые крупицы добываются с утратой премногого времени.

По тем самым причинам и предлежащая книга потребовала немалого времени для ее обработки и выходит гораздо позднее, чем предполагал автор.

Должно заметить, что при изложении рассказа автор имел в виду основные указания составленной им программы и потому вдавался по местам во многие мелочные статистические, бытовые и другие подробности, определявшие характер излагаемых фактов или событий. Такие подробности хотя и обременяли течение речи, но зато всегда более или менее ярко окрашивают быт населения.

Историю города сооружали люди, поэтому о них больше, чем о столбах и разных постройках, должен говорить и историк. Вот основания, почему автор отделил не малое место и для биографии домовладельцев. Местами автор не мог также избежать некоторых повторений, оставляемых для необходимой обстоятельности описаний.

К этому второму изданию нашей книги мы присовокупляем собрание рисунков, помещаемых отчасти в самом тексте и затем в особом Альбоме Старинных Видов Кремля.

По этому поводу приносим глубокую благодарность А. В. Орешникову за его любезное и заботливое сотрудничество при содействии А. И. Станкевича по изысканию упомянутых видов и в особенности за составленный им список этих видов с указаниями источников, откуда они заимствованы. Здесь мы и помещаем этот список в качестве указателя собранных рисунков.

I

Первобытное время

«Приди ко мне, брате, в Москову!..»

«Буди, брате, ко мне на Москву!»

Таково первое и самое достопамятное летописное слово о Москве. С тем словом первый же устроитель древнесуздальской земли, Суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий, приказал звать к себе на честный пир дорогого своего гостя и союзника, Северского князя Святослава Ольговича, того самого Святослава, сын которого Игорь прославился в последующее время несчастным походом на половцев (в 1185 г.) и воспет в знаменитой песне о полку Игореве.

Достопамятный зов на честный пир в Москву, случайно записанный летописцами в повествовании о событиях 1147 года, служит в своих выражениях как бы провозвестником последующей истории, которая после бесконечных усобиц и всяческой земской розни только в Москве нашла себе доброе пристанище для устойчивого, сосредоточенного и могущественного развития Русской народности.

«Приди ко мне в Москову! Буди ко мне на Москву!»

В этих немногих словах как бы пророчески обозначилась вся история Москвы, истинный смысл и существенный характер ее исторической заслуги. Москва тем и стала сильною и опередила других, что постоянно и неуклонно звала к себе разрозненные русские земли на честный пир народного единства и крепкого государственного союза.

В то время оба князя, и Юрий, и Святослав вели горячую усобицу со своими же родными князьями, Киевскими Мстиславичами и Черниговскими Давидовичами, за раздел волостей, за Киевский великокняжеский стол, особенно за Святославова брата Игоря Ольговича, которому по порядку наследования доставалось Киевское старшинство, а этому особенно и противились и Мстиславичи, и Давидовичи. Оба князя помогали друг другу и оба не всегда были счастливы в кровавой борьбе.

На этот раз особенно не посчастливилось Святославу Ольговичу. Он прибежал в Лесную Суздальскую землю бесприютным изгнанником, ограбленным и разоренным до нитки. Князья родичи, злейшие его враги, из конца в конец опустошили его Новгородсеверскую волость.

В Путивле они разграбили собственную его усадьбу, где запасов всякого товара было столько, что не можно было двигнуть, т. е. забрать все разом на возы. Одного меду в погребах грабители достали 500 берковцев, да 80 корчаг вина, да захватили в плен 700 человек княжеской дворни и многое множество товару и всякого имущества. И церковь княжескую, как выразился летописец, облупили дочиста, пограбили, как простую кладовую. В стадах Святослава и брата его Игоря, враги забрали кобыл стадных 3000 и 1000 коней. Напали и на Игорево усадебное сельцо, где этот несчастный князь, вскоре потом убитый в бою возмутившимися киевлянами, на славу устраивал свое хозяйство. Было там готовизны (всяких запасов) много, в бретьяницах и в погребах вина и медов, и всякого тяжелого товару, и железа и меди, говорит летописец. И здесь грабители не знали, как управиться с награбленным добром, не могли всего вывезти и велели потом зажечь княжий двор, и церковь и княжие гумно, на котором оставалось 900 стогов жита. Так богато бывало хозяйство древних князей и так обыкновенно они воевали друг с другом, распространяя без конца свои усобицы и поднимая ненависть и месть на целые поколения.

Ограбленный и разоренный до конца, Святослав не знал, куда и как скрыться от нападавших врагов, и едва успел захватить с собой жену и детей. С остатком дружины он прибежал к Суздальской Оке на устье Поротвы, куда Юрий выслал ему почетную встречу и богатые дары для всех прибывших с ним, и для семьи его, и для дружины – паволокою и скорою, т. е. различными дорогими тканями и дорогими мехами. Так как Смоленские князья и Новгород держали сторону их общих врагов, то Юрий, чтобы не оставаться без дела, тут же решил, по последнему зимнему пути, Святославу воевать Смоленскую волость вверх по Поротве, а сам ушел воевать Новгородские волости, где взял Новый Торг и повоевал всю Мету, самую богатую из Новгородских волостей. Святослав в то же время дошел до верха Поротвы, где взял город Людогощь[3], захватывая по пути множество пленных.

Достаточно было одного месяца, и союзники натворили не мало бед мирному населению упомянутых волостей в месть за то самое, что их враги точно также без всякой пощады опустошили волости Святославова княжества. Такова была обычная внутренняя политика разрозненной древней Руси: князья ссорились и дрались, а неповинный народ должен был отвечать за их ссоры и драки своим разорением.

Возвращаясь с богатою добычею из Нового Торга домой, в Суздаль, Юрий шел через Волок Ламской, откуда, вероятно, и посылал звать доброго союзника в Москву, на первый Суздальский стан, в свою княжескую усадьбу.

Святослав приехал в малой дружине и с дитятем своим, малюткою Олегом, который послан был вперед и когда явился к Юрию, то на радостях приезда получил в дар пардус, вероятно, пестрый красивый мех барса, употреблявшийся в походах в виде полости или ковра[4].

Это было 4 апреля 1147 г., в пятницу на пятой неделе Великого поста, накануне праздника Похвалы Богородицы. Князья радостно встретились, любезно целовались и были веселы «и тако возвеселишася вкупе». Наутро Юрий повелел устроить обед силен и сотворил честь великую дорогим гостям, одарил их всех, и князей, и дружину, многими дарами. Тут же по всему вероятию дитя Олег был сосватан отцами на дочери Юрия, такой же малютке, и был обвенчан с нею спустя три года, в 1150 году.

Сильный обед, пир великий, должен свидетельствовать, что Москва уже в это время представляла такое поселение, которое в избытке могло доставить все хозяйственные удобства для княжеского пированья. Как видно, это было княжеское хозяйственное село, составлявшее личную собственность князя, его вотчину, а потому можем с большою вероятностью предполагать, что княжеское хозяйство этой первичной Москвы было столько же обширно и богато, как оно бывало богато и полно и у других владеющих князей в таких же их собственных селах. Мы упомянули о хозяйственных городских и сельских запасах Святослава Ольговича и его брата Игоря, именно об Игоревом разграбленном сельце. Нельзя сомневаться, что таким же княжеским вотчинным сельцом была Юрьева Москва, в которую он звал Святослава словами: «Приди ко мне в Москову» ясно тем обозначая, что Москва была его собственным хозяйственным селом, исполненным всеми надобными запасами.

В действительности Московская местность представляла в первое время много сельских удобств для основания широкого сельского хозяйства. Так называемый Великий Луг Замоскворечья, лежавший против Кремлевской горы, доставлял обширное пастбище для скота и особенно для княжеских конских табунов. Окружные луга, поля и всполья с пересекавшими их речками и ручьями служили славными угодьями для хлебопашества, огородничества и садоводства, не говоря о тучных сенокосах. Нет сомнения, что прилегавшее к Кремлевской горе Кучково поле было покрыто пашнями.

Итак, княжеская История Москвы начинается от первого упоминания о ней летописи в 1147 году. Но Московский и именно Кремлевский поселок существовал гораздо прежде появления в этих местах княжеского Рюрикова племени.

Глубокая древность здешнего поселенья утверждается больше всего случайно открытыми в 1847 году, при постройке здания Оружейной Палаты и неподалеку от первой по древности в Москве церкви Рождества Иоанна Предтечи, теперь не существующей, несколькими памятниками языческого времени. Это две большие серебряные шейные гривны или обручи, свитые в веревку, и две серебряные серьги-рясы, какие обыкновенно находят в древних курганах.

Другой поселок, столь же древний, находился за Неглинною на месте нового храма Спасителя, где был прежде Алексеевский монастырь, тоже на береговой горе и при устье потока Черторыя. На этой местности при рытье земли для фундаментов нового храма в числе других предметов найдены два серебряных арабских диргема, один 862 г., битый в городе Мерве, другой 866 г.[5]

Эти находки должны относиться, по всей вероятности, к концу 9-го или к началу 10-го столетия. Кроме того, шейные гривны и серьги по достоинству металла и по своей величине и массивности выходят из ряда всех таких же предметов, какие доселе были открыты в курганах Московской области, что может указывать на особое богатство и знатность древних обитателей Кремлевской береговой горы.

При этом должно заметить, что форма упомянутых серег-ряс о семи лепестках составляет отличительный признак древнего женского убора, находимого только в Московской стороне чуть не в каждом кургане и очень редко в других более отдаленных от Москвы местностях, так что по этим серьгам мало-помалу можно выследить границы собственно примосковского древнего населения, имевшего, как видно, особый тип в уборе, указывающий на особенность культуры этого племени.

Таким образом, благодаря этим памятникам курганной эпохи, мы получаем достовернейшее свидетельство не только о тысячелетней древности Кремлевского поселка, но и о бытовых особенностях окружавшего его населения.

Однако таких древнейших поселков, подобных Кремлевскому, в виде городищ, рассеяно по Русской земле и даже Московской стороне великое множество. Все они исчезли и составляют теперь только предмет для археологических изысканий.

Почему же Кремлевский зародыш Москвы не только не исчез, но, несмотря на жестокие исторические напасти, разорения, опустошения огнем и мечом, остался на своем корню и развился не то что в большой город, а в могущественное государство?

Такие всемирно-исторические города, как Москва, зарождаются на своем месте не по прихоти какого-либо доброго и мудрого князя Юрия Владимировича, не по прихоти счастливого капризного случая, но силою причин и обстоятельств более высшего или более глубокого порядка, для очевидности всегда сокрытого в темной, мало еще разгаданной дали исторических народных связей и отношений, которые вынуждают и самих князей-строителей ставить именно здесь, на известном месте тот или другой город. Главным двигателем в создания таких городов является всегда народный промысл и торг, ищущий для своих целей добрых сподручных путей или доброго пристанища и который, повинуясь естественным географическим путям и топографическим удобствам международного сообщения, всегда сам указывает, сам намечает, сам избирает место, где и устраивает узел своих работ и действий, именуемый городом.

Такой узел-город всегда существует до тех пор, пока существуют создавшие его потребности промысла и торга. Как скоро они исчезают или переменяют направление своих путей, так упадает, а иногда и совсем исчезает и созданный город[6].

Но если эти потребности остаются по-прежнему деятельными и живыми, то их узел-город, несмотря на жестокие исторические случайности, остается тоже всегда живым и деятельным. Разрушат, сожгут, истребят его, сотрут с лица земли – он мало-помалу зарождается снова и опять живет и еще в большей красоте и славе. Истребят его на одном месте, он перенесет свою жизнь на другое, но все в тех же окрестностях, где двигается создавший его промысл и торг.

Город, таким образом, и своим зарождением, и своим богатством, и процветанием всегда является только выразителем проходящих в этой местности торговых и промысловых народных сношений и связей, и само собой разумеется, что бойкий перекресток таких связей и сношений особенно способствует возникновению даже не одного, но многих городов.

Во всем мире все знаменитые и господствующие и до сих пор города нарождались и развивались силою указанных причин и обстоятельств. Наша русская страна, лежащая широкою равниною между северными и южными морями, с незапамятных для истории времен служила перекрестком в сношениях запада с востоком и севера с югом. Лет за 500 еще до Р. X. античные греки чрез эту равнину с берегов Черного моря сносились с приуральскими народами и где-то около Саратова имели значительный деревянный город, Гелон, со смешанным населением, в котором, однако, преобладали те же эллины – греки. Впоследствии те же греки, около времени Рождества Христова, из Азовского моря плавали до верховьев Дона, и в их преданиях сохранялось сведение, что аргонавты, возвращаясь с Кавказа домой в Грецию, проплыли по Дону до его вершины и там перенесли свои лодки в другую реку и по ней поплыли в океан (в Балтийское море), а оттуда вокруг европейского материка в Средиземное море. Вот еще в какое время проложен был круговой около Европы путь «из Варяг в Греки», из Балтийского в Черное море. Торговые связи древнего мира способствовали устройству многих значительных городов по нашему побережью Черного моря, особенно при устьях Днепра, Днестра и Дона. Мед, воск, мягкая рухлядь, пушной товар, т. е. дорогие меха, рыба, невольники, хлеб исконно привлекали сюда греческую предприимчивость. Прошло два тысячелетия, древние города и целые государства исчезли, а между тем потребности торга и промысла в этих местах остаются в своей силе, и вот причина, почему если не прямо на развалинах, то поблизости, здесь же, создавались новые города. Вместо древнейшего греческого Танаида в устьях Дона теперь здравствует Ростов-на-Дону, всего в 12 верстах от прежнего; вместо древнейшей Пантикапеи на ее же развалинах существует Керчь; вместо древнейшей Ольвии в устьях Буга и Днепра и существовавшего после нее византийского Херсонеса-Корсуня (у Севастополя) теперь является их наследницею Одесса, да, вероятно, такими же наследниками явятся и Николаев, и Севастополь, и Феодосия (Кафа).

Когда с течением веков зародилась политическая и промысловая жизнь и в варварской Европе и именно по Балтийскому морю, то промысловое и торговое движение тотчас же перешло и в нашу Русскую равнину, где пролегала дорога с запада Европы к далекому востоку, даже к Индии богатой. Этому движению особенно способствовали промышленные Арабы, завоевавшие в VII веке почти все богатые закаспийские страны. Оттуда они направили свои торги от устья Волги и до самой Камы и далее по Волге же к самому Балтийскому морю. Арабские монеты (VII–XI века), находимые во множестве по этому пути, особенно в Русской равнине, удостоверяют о живых и деятельных некогда сношениях друг с другом всех здешних народностей. Этот торговый путь, пересекавший в разных направлениях нашу страну по Волге, Западной Двине и особенно по Неману, протягивался и далее по берегам Балтийского моря, по южным и северным, вплоть до Великобритании и далее до Испании, в царство Мавров.

Естественно, что на торной и бойкой дороге этого торга и промысла сами собою в разных, наиболее удобных местах зарождались города, так сказать, станции и промышленные узлы, связывавшие в одно целое окрестные интересы и потребности.

На востоке, на Камской Волге, всею торговлею в IX и Х веках владели Болгары, у которых главный узел-город находился поблизости устья Камы. В этом городе закаспийские Арабы были свои люди, а еще больше своими людьми здесь почитались наши древние Славянские племена, так что и население древней Болгарии, по словам Арабов, наполовину было Славянское. У Арабов в 10-м столетии Волга так и прозывалась рекою Славян, Славянскою рекою. Это показывает, что плавателями по этой реке были если не исключительно, то главным образом только Славяне, как в то же время они были полными хозяевами плавания по Днепру и Дону и, несомненно, также по Неману и по Двине Западной. Достоверно известно, что в 10-м веке днепровские суда строились у Кривичей в Смоленске и во всех верхних лесных местах, так и волжские суда необходимо строились в таких же лесных местах верхней Волги, где тоже сидели Кривичи.

Эти Смоленские Кривичи, таким образом, являются сильными промышленниками того времени, что вполне подтверждается и многочисленными находками различных вещей в их курганах, например, поблизости самого Смоленска, где при селе Гнездове (12 верст от города) найдены не только предметы так называемого Скандинавского стиля, но и цареградская, если не сассанидская, поливная чашка, которую можно видеть в одной из витрин 4 залы Исторического Музея, в своем роде единственный памятник, при чем были найдены и арабские диргемы Х века.

Болгарская ярмарка, а теперь Нижегородская, находившаяся, как мы упомянули, в тамошнем главном городе, называемом Болгар, привлекала к себе не одних Кривичей, но и все население Балтийского побережья – и Славянское, и Литовское, и Скандинавское. Дороги оттуда пролегали по Неману и Вилие, с переволоком в Березину, и по Западной Двине и сосредоточивались у Кривичей в Смоленске. Отсюда по Днепру шел торговый путь к Корсуню и Царьграду, возродивший на своем месте город Киев; отсюда же торговый путь направлялся и к Болгарской ярмарке к устью Камы[7].

Из Смоленска к этим Болгарам можно было идти и по Оке, спустившись рекою Угрою, и по Волге, спустившись рекою Вазузою. Но это были пути не прямые, очень обходистые, и притом, особенно по Оке, очень длинные, потому что нижнее течение Оки было заселено мордовскими племенами, Мещерою и Муромою.

От Смоленска прямо на восток к Болгарам существовала более прямая и в то время, быть может, более безопасная дорога, именно по Москве-реке, а потом через Переволок по Клязьме, протекающей прямо на восток по самой середине Суздальской страны. По этому пути в Суздаль и Ростов из Киева хаживали князья в XII ст., напр., Андрей Боголюбский, когда переселялся совсем на житье во Владимир, а из Чернигова и не было другой дороги в эти города, как через Москву.

Надо перенестись мыслью за тысячу лет до нашего времени, чтобы понять способы тогдашнего сообщения. Вся Суздальская или по теперешнему имени Московская сторона так прямо и прозывалась Лесною землею, глухим Лесом, в котором одни реки и даже речки только и доставляли возможность пробраться, куда было надобно, не столько в полные весенние воды или летом, но особенно зимою, когда воды ставились и представляли для обитателей лучшую дорогу по льду, чем даже наши шоссейные дороги, когда, несомненно, по тем же причинам, еще по свидетельству Константина Багрянородного, и начиналось из Киева особое торговое движение во всей нашей равнине[8].

По сухому пути и летом прокладывались дороги, теребились пути, как выражаются летописи, т. е. прорубались леса, по болотам устраивались гати, мостились мосты, но в непроходимых лесах и в летнее время полки рати заблуждались и, идя друг против друга, расходились в разных направлениях и не могли встретиться. Так именно случилось однажды в начале июня между Москвою и Владимиром во время княжеской усобицы в 1176 г. Князь Михаил Юрьевич с Москвы шел с полком к Владимиру, а Ярополк, его сопротивник, таким же путем ехал на Москву и «Божиим промыслом минустася в лесех», отмечает летописец, сердечно радуясь этому обстоятельству что не случилось кровопролития.

Зато зимою в темном лесу без всяких изготовленных дорог легко и свободно можно было пробираться по ледяному речному руслу, по которому путь проходил, хотя и большими извивами и перевертами, но всегда неотменно приводил к надобной цели. Очень многие и большие войны, особенно с Новгородом, происходили этим зимним путем и вдобавок, если путь лежал вверх рек, почти всегда по последнему зимнему пути, с тем намерением, что с весеннею талою водою можно было на лодках легко спуститься к домам.

Как мы сказали, древнейший и прямой путь от Смоленска или собственно от вершин Днепра к Болгарской ярмарке пролегал сначала долиною Москвы-реки, а потом долиною Клязьмы, которых потоки направлялись почти в прямой линии на восток. Из Смоленска ходили вверх по Днепру до теперешнего селения Волочек, откуда уже шло сухопутье – волоком верст на 60 до верхов Москвы-реки. Так путешествовал Андрей Боголюбский (Сказ о чудесах Владимирской иконы Богоматери). Но более древнейший путь мог проходить из Смоленского Днепра рекою Устромою, переволоком у города Ельни в Угру, потом из Угры вверх рекою Борею, вершина которой очень близко подходит к вершине Москвы-реки, даже соединяется с нею озером и небольшою речкою. Затем дорога шла вниз по Москве-реке, начинающейся вблизи города Гжатска и текущей извилинами, как упомянуто, прямо на восток. Приближаясь к теперешней Москве-городу, река делает очень крутую извилину на север, как бы устремляясь подняться поближе к самому верховью Клязьмы, именно у впадении в Москву-реку реки Восходни, где теперь находятся село Спас и знаменитое Тушино, столица Тушинского вора. Из самой Москвы-города река направляется уже к юго-востоку, все более и более удаляясь от потока Клязьмы. Таким образом, Московская местность, как ближайшая к потоку Клязьмы, являлась неизбежным переволоком к Клязьминской дороге. Этот переволок, с западной стороны от города, в действительности существовал вверх по реке Восходне, несомненно так прозванной по путевому восхождению по ней в долину Клязьмы и притом, как упомянуто, почти к самой вершине этой реки[9].

По всем приметам, в глубокой древности, по крайней мере, в IХ и Х веках, здесь уже завязан был узел торговых и промысловых сношений.

Из подмосковных окрестностей устье и течение Всходни – самая замечательная местность и по историческим (Тушинским) воспоминаниям и главное по красоте местоположения. Вот где в незапамятные времена Москва, как торговый и промысловый узел, намеревалась устроить себе первоначальное свое гнездо. Вот где сношение Балтийского запада и Днепровского юга с Болгарским приволжским востоком и с Ростовским приволжским же севером, на перевале в Клязьму, встречали необходимую остановку, дабы идти дальше, устраивали стан и отдых, а следовательно надобное поселение и сосредоточение промысловых сил и интересов. Свидетелями такого положения здешней местности остаются до сих пор земляные памятники, раскиданные по окрестности вокруг группы курганов и места древних городищ.

Устье Всходни, как упомянуто, впадает в Москву-реку под знаменитым селом Тушиным, где еще существуют валы и разные земляные укрепления Тушинских воров. Но должно полагать, что в древнее время Всходнею прозывалась не самая река, а особая местность, лежащая выше по Москве-реке, перед которою на крутом берегу Москвы-реки и над глубоким оврагом стояла каменная шатровая церковь Андрея Стратилата[10] и где в XVI веке существовали церковь и монастырь Спас Преображения на Всходне, прозываемый также одним именем Всходня. Этот монастырь на Всходне или монастырь Всходня находился более чем на версту от самой реки, теперешней неправильно называемой Сходни.

В писцовых книгах начала XVII ст. он обозначается монастырь Всходня на р. Москве, что и дает повод предполагать, что такое имя монастыря обозначало особую местность, но не реку, которая в древности, по всей вероятности, прозывалась Горедвою, так как вверху теперешней Всходни в нее впадает река этого имени более значительным потоком, чем верховье самой Всходни[11].

Всходнею, по-видимому, именовалась местность, составляющая обширный поемный луг Москвы-реки, версты на полторы в квадрате, вверх по течению, с отлогим, постепенно возвышающимся берегом, который под деревнею Пенягиною разделен долом и ближе к стоявшей церкви, под ее горою, прорезан глубоким оврагом и речкою Борышихою. По этому долу, который впадает в целую систему далее идущих долов, возможно было восходить к руслу Всходни, минуя ее устье, отстоящее от Пенягинского дола более чем на три версты, и сокращая путь по извилистому руслу реки еще верст на семь. Здесь-то собственно по всему вероятию и находилась Всходня, то есть место, с которого начинался Всход, Восход по реке Всходне, дабы прямее достигнуть потока Клязьмы. Эти всходные долы, сокращая значительно речной путь, приводили в местность теперешнего села Братцева, откуда уже дорога шла по руслу реки вверх до перевала у села Черкизова на Петербургском шоссе, где вблизи теперь существует полустанок железной дороги Сходня. Около этой Всходни, на высотах берега Москвы-реки и упомянутого ручья Борышихи, расположено несколько групп древних курганов, которых в одном месте, на той же высоте, где стоял монастырь Всходня, в полуверсте против него, насчитывается до 40, что вообще указывает на значительное поселение, когда-то здесь существовавшее, быть может на самом том месте, где впоследствии основался монастырь Спаса. Всходный поемный луг Москвы-реки ограничивается еще выше по ее течению речкою Банею, которая на этом же лугу и впадает в Москву-реку. Здесь также по речке, по ручьям и долам могли существовать особые всходы к руслу Всходни, а потому и здесь встречается немало древних курганов, особенно при впадении в Баню широкого Русинского оврага у старой Волоколамской дороги.

Как бы ни было, но вся эта местность между селами Черневым на реке Бане и Спасским на Всходне, на пространстве пяти верст, в разных углах над речками и долами усеяна группами курганов, свидетельствующих вообще об особенной населенности этого подмосковного угла.

Его Высочество Великий Князь Сергей Александрович в 1890 году изволил производить расследование нескольких курганов вблизи села Чернева, в которых были открыты, кроме обычных, очень примечательные вещи, каковы: серебряный шейный обруч-гривна из пластины, скрепленной обоймицами, указавшими назначение некоторых особых блях, найденных при таких же гривнах в местности села Зенина, лежащего в таком же расстоянии с восточной стороны от Москвы. Затем найден был железный серп, дорогой свидетель земледельческой культуры, объясняющий, что здешнее население не было столь диким, как это представлялось Шлецеру и всем ученым немцам, писавшим о первых временах нашей истории.

Один большой курган, названный в писцовых книгах начала XVII ст. Великою Могилою и стоявший на суходоле по направлению описанного всходного пути, идущего к селу Братцеву, был разрыт в 1879 году. В нем покоился остов, весь обернутый берестою, с горшком в головах, на дне которого вытиснена монограмма, указывающая на хорошую гончарную работу. Окружавшие эту Великую могилу малые курганы доставили при раскопке несколько вещиц из женского убора, весьма обычных во всех подмосковных курганах: бронзовые о семи лепестках серьги, бусы сердоликовые и стеклянные, бронзовые браслеты из проволоки и т. п.

Нельзя сомневаться, что более подробное расследование курганов этой всходной местности укажет и на время, когда они были насыпаны; но и без того можно с достоверностью предполагать, что курганы должны относиться по крайней мере к X или к началу XI столетия.

Кроме курганов, здесь же находим внизу Всходни близ деревни Петровской древнее Городище на ручье Ржавце и речке Городенке, впадающей во Всходню. Затем вверху Всходни, по писцовым книгам, где-то указывается пустошь Вышгород, своим именем удостоверяющая, что существовал и Нижний город (упомянутое выше городище) и что оба города, быть может, служили охраною для всего этого пути или же местами защиты населения от вражеских нашествий.

Значительная населенность этих Исходных к Клязьме мест, какой ни выше, ни ниже по Москве-реке не встречается, может указывать, что торговые и промысловые сношения нашей древности уже намечали здесь место для знатного торгового узла, связывавшего торги Балтийского моря с торгами моря Каспийского и Сурожского (Азовского), и мы не можем отказаться от предположения, что здесь закладывалось основание для древнейшей Москвы-города. Сюда торговые дороги шли не только от Смоленска, но и от Новгорода, через древнейший его Волок Ламский, с Волги по рекам Шоше и Ламе на вершину реки Рузы, впадающей в Москву-реку. Ламский Волок был древнейшею дорогою Новгородцев в московские места и по большей части прозывался одним именем Волок. Для Новгородцев Серегерским путем, т. е. с самого своего верха, река Волга была обычною дорогою к далекому востоку. Но быть может малыми караванами небезопасно было по ней странствовать, поэтому и Новгородцы должны были являться на Москворецкую Всходню, чтобы Клязьмою удобнее и безопаснее добраться до Волги Камских Болгар, захватывая в торговые руки и самую долину Клязьмы. Во всяком случае, здешний путь был короче, чем по руслу Волги, не говоря о том, что Москвою-рекою Новгородцы должны были ходить и к Рязанской Оке, и на Дон.

Когда из вольных племенных земель образовались особые княжеские или же городские волости, то все промысловые и торговые узлы народных сношений обложены были особою данью под видом мыта, т. е. пошлиною за проезд и проход как бы через мост.

Можно полагать, что такая пошлина собиралась именно за доставляемые путникам удобства для этого проезда.

У Всходного места из Москвы-реки в Клязьму по-видимому также от давнего времени существовал мыт. Важное промысловое значение этой местности подтверждается свидетельством XV и XVI веков о существовании здесь мыта Войницкого, что у Спаса на Всходне, принадлежавшего городу Волоку Ламскому, тамошней волости Войничи[12]. Это любопытное свидетельство явно указывает на древнейшие связи Москворецкой Всходни с торговой Новгородской дорогой Ламского Волока. Сказание о роде Московских бояр Квашниных дает некоторые пояснения этому обстоятельству.

Оно рассказывает, что к в.к. Ивану Даниловичу Калите, по его вызову, приехал служить один из знатных Киевских вельмож, Родион Нестерович, с сыном Иваном и с целым полком дружины в числе 1700 человек. Вел. князь принял его с радостью, посадил его на первое место в своем боярстве Москвы и отдал ему в вотчину половину Волока Ламского; другая половина принадлежала Новгородцам. Через год боярин Родион оттягал и эту другую половину, выслав оттуда и Новгородского посадника. Тогда Великий князь отдал ему в область, во владение все села вокруг реки Восходни на 15 верстах [13].

Это пространство в точности обозначает весь путь Всходни до волока или перевала в Клязьму под теперешним селом Черкизовом, на Петербургском шоссе. Становится очень понятным, почему Войницкой мыт у Спаса на Всходне тянул к Волоколамску. Сын Родюна, Иван Родионович, умер в 1390 г. в монашестве и погребен в монастыре у Спаса на Всходне.

Итак, в незапамятное для письменной истории время, верстах в 20 от теперешней Москвы, от западных путей в эту сторону, создавалось гнездо промысла и торга, где впоследствии мог возникнуть и тот самый город, который мы именуем Москвою.

Выбор места вполне зависел от топографических удобств, при помощи которых именно здесь было возможнее, чем где-либо в другом месте, перебраться с одной дороги на другую по самому ближайшему пути.

И надо сказать, что если бы и на этом Всходничьем месте расселился со временем большой город, то Москва, быть может, представила бы еще больше местной красоты и различных удобств для городского населения.

Но история присудила быть Москве в той же окрестности, но на другом месте, как и по каким причинам, – это необходимо раскроется впоследствии при более внимательной разработке промышленных и торговых отношений разных областей древней Руси.

Мы упомянули, что поток Москвы-реки протекал от вершины, особенно от Можайска, почти по прямому направлению на восток, от самого города Москвы сразу поворачивает к юго-востоку и в том направлении течет до впадения в Оку.

Снизу, от области верхнего Дона и верхней Оки, т. е. от Рязанской и Северской области, этот исток Москвы-реки также служит прямою дорогою к древнему Великому Ростову и вообще в Суздальскую землю и опять необходимым перевалом в долину Клязьмы. По крайней мере этой дорогой ходили в Суздаль и Владимир не только из Чернигова, но и из Киева. Стало быть, этот путь, хотя отчасти и обходимый, все-таки был удобнее и выгоднее других. Оттого и Рязанцы, путешествуя во Владимир, всегда делали круговой обход на Москву, как и Владимирцы, идя на Рязань. А с Донской области и из древней Тмутаракани к Новгороду, как равно и к Балтийскому морю именно через Москву был самый прямой путь, известный торговым людям от глубокой древности. Вообще промысловое движение и снизу Москвы-реки, от юга, было столько же значительно, как и от ее вершин, от запада и севера.

И здесь низовые люди у Москвы же, желая идти к Ростову или к Болгарской Волге, должны были переваливать на Клязьму, но по другому ближайшему для них месту, именно по реке Яузе. Конечно, им не зачем было ходить на 20 верст дальше до западной Восходни, если здесь встречался более близкий переволок, такая же Яузская Восходня.

Имя реки Яузы в древнем топографическом языке в известном смысле может означать то же, что означают имена Вязьма, Вязема, Вяземка, Вазуза, Вязь, Уза, т. е. вообще вязь или связь, союз одной местности с другою, или вернее одного пути с другим, хотя бы и по очень узкому потоку, какой на самом деле представляет поток Яузы.

Так река, а по ней и город Вязьма Смоленская, текущая от верхней Угры в верхний Днепр, связывала путь из Днепра в долину Оки посредством Угры. Вблизи этой Вязьмы к северу течет и Вазуза, связывающая вершину Днепра с Волгою. В свой черед, та же Вазуза связывала с Волгою и пути Московской стороны. В нее впадает река Гжат, в которую от севера течет река Яуза, соединяющая пути с вершинами Москвы-реки и реки Рузы. Другая Яуза в Клинском уезде, Московской губ., течет от востока в реку Ламу, а от ее истоков к западу течет третья Яуза, впадающая в 7 верстах от города Клина к северу в реку Сестру, Волжский приток, где был проектирован канал для соединения Волги с Москвою-рекою посредством соединения рек Сестры и Истры. Эти последние две Яузы имеют течение одна на запад, другая на восток на одной широте градуса.

Должно упомянуть, что в третью Яузу от юга течет р. Вязь, впадающая в нее неподалеку на запад от с. Ямуги и берущая свое начало у д. Негодяевой от истоков второй Яузы, что идет в Ламу[14]. Звенигородская Москва-река, принимая в себя с правой стороны реку Вяземку, соединялась этой рекою с областью подмосковной Пахры через речку Бутынку и Десну. Вязовенка-река между Можайском и Борис-городком, у которого она впадает в Протву, связывает путь от Можайской Москвы-реки с Окою, куда течет Протва. В Можайском уезде упоминается также речка Яуза, на которой в 1631 г. существовал погост Спаса. Упоминается река Явза и в Гдовском уезде Псковской области (1623 г.).

Таким образом, все эти и подобные имена, а в том числе и имя Яузы, обозначали связь древних путей. Надо заметить, что именно реки Яузы за 1000 лет тому находились в глухих, непроходимых болотах и лесах, остатки которых и доселе еще совсем не истреблены и покрывают Клинский уезд в значительной силе. Речной поток в непроходимом лесу сам собою должен был представлять своего рода узилище, узкий, тесный проход, от чего имя Явза могло обозначать также и узину пути, при чем первая буква составляла только приставку, дававшую известный, но нам пока неведомый смысл слову Уза. Простое имя Уза, Узкая, также нередко встречается в топографическом языке[15].

Что же касается приставки Я, то ее присутствие встречается явственно во многих словах, каковы: язык, ярем, якорь, ягода, яблоко, ястреб и пр., а также и в топографических именах, например.: я – горбы, я – жолобицы, я – гость, я – звоны, я – козина, я– сивцова, я – осма и т. п.

Как бы ни было, но имя Яузы очень древнее имя[16] и родственное вообще нашему древнему топографическому языку, в котором и понятие о тесном речном пути точно также выразилось в словах Теснь, Тосна, Тесна и, наконец, Цна, река, известная и в Мещерской стороне, и на западе в коренной русской Славянщине, в Минской губернии. Вообще топографический язык богат указаниями на характеристику древних речных путей относительно удобства или затруднений в проезде по известным местностям.

По Яузе, по восточной дороге от Москвы, поднимались или опять также восходили вверх по течению этой реки глухим лесом (Сокольники, Лосиный Остров) до села Танинского и далее до самой вершины Яузы, затем следовал переволок у теперешнего села Больших Мытищ на село Болышево и древнее Городище, находящееся уже на Клязьме. Или по другому направлению от вершины Яузы по болотам Лосиного Острова, которые и теперь дают превосходную воду всей Москве, а за 1000 лет назад могли заключать в себе целое значительное озеро, еще более способное для пути. Здесь у переволока в свое время явились также свои Мытищи, которые в XV столетии прямо и называются Яузским Мытищем в значении целого округа местности[17]. Множественное Мытищи может указывать на два упомянутых направления дороги к Клязьме. В Татарскую эпоху здесь явились и Баскаки, как именовалось одно здешнее уже несуществующее селение на той стороне Клязьмы. Присутствие Баскаков еще более удостоверяет о промысловой значительности этого места. Возникновение этого Яузского пути можно относить к глубокой древности. Должно предполагать, что когда еще не было города – первое здешнее поселение гнездилось около устья Яузы, где луговая местность (занятая ныне Воспитательным домом) еще в XV стол. именуется Пристанищем[18], а по ту сторону Яузы на горах упоминается существовавшее где-то Городище[19]. На этой стороне реки береговая высота, господствующая над луговиною и доселе носит имя Гостиной горы (Никола Воробино), служившей, быть может, поселением для торговых приезжих гостей. Впоследствии, когда образовалось Суздальское княжество и его сношения и связи с Киевом и Черниговом стали усложняться, особенно при Суздальском в. князе Юрии Долгоруком, эта местность получила, кроме торгового, и политическое, то есть, в сущности, стратегическое значение, как первая открытая дверь в Суздальскую область, которую необходимо было укрепить для всякой опасности в между-княжеских отношениях.

Вот почему существовавшая здесь, вблизи упомянутого Пристанища, на Кремлевской горе, Княжеская усадьба под именем Москвы или Кучкова, вскоре устраивается городом, который был срублен в 1156 году, именно в то время, когда на Клязьме основалось Андреем Боголюбским новое княжество Владимирское.

Для нового княжества такой городок был необходим: он служил сторожевою защитою со стороны входа в Суздальскую область, и от Смоленска, и от Новгорода, и от Северских, а след., и от Киевских, и от Рязанских князей. Москва, таким образом, в качестве города является крепкими воротами Владимирского княжества на самой проезжей дороге. Как княжеский город она прямая дочь Владимира, как и Владимир был прямой сын Суздаля и внук Великого Ростова. Таково было историческое родство и преемство этих городов, оставивших впоследствии все свое богатое историческое наследство одной Москве.

Начало и судьба Города Москвы принадлежат уже истории летописной. Мы в этом изыскании о первом ее поселении или о первом ее селе пытались только собрать указания, где в действительности возрождалось это поселение в незапамятные для истории времена. Как видели, оно гнездилось на перекрестном очень бойком пути всех внутренних, так сказать, серединных сношений древнего Залесского населения Русской Земли, у перевала из речной долины Москвы-реки в речную же долину реки Клязьмы, вблизи двух небольших рек: Восходни, ныне именуемой Сходнею, и Яузы, вершины которых достигали этого перевала и потому служили самою удобною дорогою в лесных непроходимых дебрях, с одной стороны от Западных торговых путей, с другой – от торгового Юга. Политические причины уже летописной междукняжеской истории указали место теперешнему городу Москве у ворот не от Запада, у древней Восходни, а от Юга к упомянутому перевалу, вблизи устья Яузы. От этого Юга берега Москвы-реки, в дальнем и близком от них расстоянии, точно так же, как и у Восходни, были сравнительно густо населены, на что указывают многочисленные курганы, рассеянные в местностях сел Царицына, Борисова, Братеева, Сабурова, Котлы и др.

II

Сказания о начале Москвы-города

Когда и как сперва произошло начало Москвы, когда и как она зародилась на своем месте, об этом книжные люди стали гадать и рассуждать только с той поры, когда Москва явилась сильною и славною, царствующим великим городом, крепким и могущественным государством, когда у книжных людей, из сознания этого могущества, сами собою стали возникать вопросы и запросы, как это случилось, что Москва-город стала царством– государством?

Таким именно вопросом начинается одно из сказаний о ее начале, более других сохраняющее в себе несомненные следы народных эпических преданий.

Ответом на этот вопрос, конечно, могли появиться только одни неученые и, так сказать, деревенские гадания по смутным преданиям или же, с другой стороны, ученые измышления по источникам старой книжности. Так и исполнилось.

И не в одной Москве зарождался этот любопытный вопрос. Едва ли не с большим вниманием старались разрешить его и западные книжные люди, у которых имя Москвы стало разноситься с нескрываемым любопытством еще со времен Флорентийского собора (1439), на котором Европа впервые узнала, что на далеком глухом Севере существует непобедимая Православная сила, именуемая Москвою. С того времени начались и ученые толкования, откуда происходит самое имя этой неведомой дотоле Московии. Писавший о Москве в тридцатых годах XVI ст. ученый историк Павел Иовий обратился за этим толкованием даже и к древнему Птолемею и писал между прочим: «Думаю, что Птолемей под своими Модоками (Амадоками) разумел Москвитян, коих название заимствовано от реки Москвы, протекающей чрез столичный город того же имени».

Наши московские доморощенные гадания о происхождении города Москвы ограничивались очень скромными домыслами и простыми здравыми соображениями, согласно указаниям летописи, существенная черта которой описание лет всегда служила образцом и для составления произвольных полусказочных вставок. Так, самое скромное мышление присвоило основание города Москвы древнему Олегу, несомненно, руководствуясь летописным свидетельством, что Олег, устроившись в Киеве, нача городы ставити и устави дани Словеном, Кривичем и Мери. Если Олег уставлял дани Мерянам и городы сооружал, то в области Мери (Ростов, Суздаль) он должен был из Киева проходить мимо Москвы и очень немудрено, что мог на таком выгодном для себя месте выстроить небольшой городок, если такой городок не существовал еще и до времен Олега. И вот в позднейших летописных записях появляется вставка: «Олег же нача грады ставити многие и прииде на реку глаголемую Москву, в нея же прилежат реки Неглинная и Яуза, и постави град не мал и прозва его Москва и посади на княжение сродников своих».

Впрочем, с таким же вероятием можно было постройку города Москвы присвоить и Святославу, который ходил на Оку и на Волгу и затем победил Вятичей, живших на Оке; но о Святославе начальный летописец не сказывал, что он города ставил. Об Олеге же догадка впоследствии пополнилась новым свидетельством, что древний князь, построив Москву, посадил в ней княжить своего сродника, князя Юрия Владимировича. Здесь выразилась еще неученая деревенская простота в составлении догадок, далеких еще от явного вымысла. Она не в силах была удалиться от летописной правды и позволила себе только нарушить эту правду неверным, но весьма существенным показанием о князе Юрие, все-таки прямом основателе города Москвы. В народной памяти хронология отсутствует.

В том же роде были обработаны и ходившие в Москве народные предания, перепутавшие события и имена в одну связь особого сказания, о котором упомянуто выше.

Но вскоре к деревенской простоте собственно Московских гаданий пришла на помощь Киевская, то есть в сущности Польская историческая ученость в лице Феодосия Софоновича, составившего в 1672 г. целую «Хронику з Летописцев стародавных, з Нестора Печерского и инших, также з хроник Польских о Русии, отколь Русь почалася», а вместе с тем и особую статью «Отколь Москва взяла свое название». Потом в лице Иннокентия Гизеля, по-видимому, сократившего это сочинение в своем знаменитом Синопсисе или «Кратком (собрании) описании о начале Словенского народа» с некоторыми своими прибавками в том же роде[20]; затем и в лице дьякона Холопьего на Мологе монастыря, Тимофея Каменевича-Рвовского 1684–1699 гг., который хотя и был Москвичом, но по прозванию, несомненно, принадлежал к ученым Киева; который поэтому в сочинительстве, как и когда произошли Словены и Руссы, превзошел своих ученых братьев богатством фантазии и необыкновенною смелостью вымысла. Конечно, его труд был только сборником тех литературных измышлений, какие в то время появлялись в Киевских школах по указанию и под влиянием Польской учености.

А эта ученость, разыскивая и объясняя, откуда взялся Москва-народ, очень усердно и с обширною начитанностью (у Стрыйковского) толковала, еще с конца XVI ст., что «Мосох или Мезех, шестой сын Иафетов, внук Ноев, есть отец и прародитель всех народов Московских, Российских, Польских, Волынских, Чешских, Мазовецких, Болгарских, Сербских, Карватских, и всех, елико есть Славенский язык; что у Моисея Мосох, Московских народов праотец, знаменуется (упоминается) такожде и у Иосифа Флавия в Древностях; что ни от реки, ни от града Москвы Москва именование получила, но река и град от народа Московского имя восприяли; что имя сие: Мосох, Мокус, Моска, Моски, Москорум, Московитарум, Модокорум и проч. все древние историки, Еврейские, Халдейские, Греческие и Латинские и новейшие Мосоха, Москвы праотца и областей того имени, во многих местах непрестанно и явно поминают; что третий брат Леха и Чеха, Рус, истинный наследник Мосохов от Иафета, великие и пространные полуночные и восточные и к полудню страны размножил и населили народами Русскими…» и так далее.

Перед такою ученостью о чем возможно было помышлять Московским простым книжным людям, начитанность которых ограничивалась церковными только книгами и боязнью прикоснуться к писателям внешних для Церкви мудрецов.

И вот ученица Польской учености, знаменитая для Москвы Киевская ученость, заполонившая Москву и ее деревенское невежество ученым ужасающим Славянским языком, обстоятельно и взаправду стала толковать о происхождении Москвы-народа и имени Москвы-города, а также и всех Славян прямо от праотца Мосоха.

Поэтому в Синопсисе Гизеля были отделены особые главы «О Мосоху прародители Словено-Российском и о племени его» и другая «О наречии Москвы, народа и Царственного Града», – в которой «Наречия это Москва, от имени праотца Мосоха исшедшее, еще оно искони вестно древним летописцем: бе, обаче на мнозе и в молчании пребываше», – но впоследствии «величеством славы престола княжения от Владимира града пренесенного, Богоспасаемый град Москва прославися и прародительное в нем имя Мосоха в народе Российском отновися».

Воспитанник Киевской учености, упомянутый дьякон Каменевич-Рвовский, пошел далее и рассказывает следующее.

Мы приводим в подлиннике его сказания, как образец литературной работы, водворенной в Москве Киевскою ученостью:

«Прииде же Мосох Иафетович, шестый сын Иафетов, господарь наш и князь первый, в страну Скифскую великую и Землю нашу сию, так предъименуемую, на места селения сего Московьского, на ней же земле мы ныне жительствуем.

И тогда же той Мосох князь Иафетович сотворил убо себе и всему роду своему, иже суть с ним пришедшему, первобытную селитву свою и основание начальное жительства своего, – патриарха бо он быв первый той и отец наш, князь великий Мосох Иафетович, и господарь всем нам.

Начать же селиться на сем предъизбранном и предлюбезном его и пренадвысочайшем и всепрекрасном месте своем Московском, над двумя реками, на нем же и ныне есть месте всепреславном, святый и предцарствующий и славою предъименитою предъвозсиятельствующий и предпреименованный всепревеликий град Москва по имени реки тоя Москвы, под ним сущия и текущия, стоит. Сию же реку тогда сущую безъимениту бывшую от исперва, он Мосох князь, во пришествии своем к ней и поселении прекрасном и излюбленном, переименовал ю Мосох князь по имени своему, самого себя и жены своей княгини прекрасныя и предлюбезныя, нарицаемыя Квы. И тако по сложению общекупному имен их, князя нашего Моса и княгини его Квы красныя преднаречеся тогда река та до них самих изначала безъименитая предбывшая, Москва река прозванием их и от тогда, даже убо и до днесь тако зовома она есть. Вторую же меншую реку, впадшую и текущую в ту же в Москву реку, преименовал ю Мосох вместо чадородий своих честных, сына своего первородного, именуемого сице Я, именем и прозванием своим так зовома Я, тогда же с ним предприбывшаго, и во имя дочери своей Вузы прекрасныя и прелюбезныя, тако предзовомыя, с ним же тогда предприбывшия. И тако же назва ю реку ту безъименитую вторым прозванием, и тех же детей своих общекупным их именованием Явуза река. И та река Явуза, даже и до ныне такожде звашеся».

И созда же тогда Мосох князь и градец себе малый над пред-высокой горе той, над устии Явузы реки, на месте оном первоприбытном своем имено Московском, идеже и днесь стоит на горе оной церковь каменная святого и великого мученика Никиты, бесов мучителя и от верных человеков тех прогонителя, иже котории от оных зло страждут и имя мученика святое призывают с верою…

Сей же Мосох князь Московский бысть и началородный нам и первый отец не токмо же Скифо-Москво-Славено-Российским людем, но и всем нашим своесродным государствам премногим и народам и землям и племенам и коленам Скифьским…»

Разыскивал о происхождении имени Москвы и ученейший академик немец Байер. Не зная русского языка, он толковал, что имя Москвы происходит от мужского монастыря – Мозсо1 от Мш (муж) и Мш1к (мужик) (Кар. II, пр. 301). Кроме того, Татищев утверждал, что «имя Москва есть Сарматское, значит крутящаяся или искривленная, от того, что течением весьма излучины делает, да и внутрь Москвы их не скудно» (Истории Российской кн. 2, с. 478).

Приведенные наивные сказки о Мосохе, составляющие полную характеристику Киевской исторической учености, были приняты Москвичами с тем доверием, какое внушала им эта почтенная ученость и в особенности ее печатная книга (Синопсис), почему и были внесены в разные летописные сборники, как начало древних лет Руси. Однако неученые и невежественные Москвичи, как их чествуют и упрекают Мосохом иные историки, и тогда уже почитали все это вздорною ложью. В одном летописном сборнике конца XVII ст., принадлежащем нашей библиотеке, есть небольшое рассуждение по этому предмету, озаглавленное так: «Написание бысть о Мосохе Афетове сыне». Автор затем говорит: «Бысть о семь сумнение, како положил (и напечатал) Иннокентий (Гизель) в Печерской обители в Киеве в лето 7182 (1674). Ничто же о сем разумеющим книжное писание требно и полезно есть, но ложь обретеся в писании его… Это у него в летописце напечатано не против божественного писания и старых древних летописцев, своим изволом, к похвале Мосоха и Москве реце. Буди то от его (Мосоха) родов вся Словенская и Русская (земля) распространилася, несть сие полезно и не праведно… А о сем Мосохе ничто же бысть в писании… ни о части его в Русийские Земли… о сем в писании в Словенских и Греческих летописцех не бысть написано до 182 года» (т. е. до первого издания Синопсиса).

Самый Синопсис здесь назван Польским Летописцем весьма справедливо, потому что он составлен главным образом из Польских источников, особенно из Стрыйковского. И все-таки за эту Киевопольскую ученость всегда укоряли и до сих пор укоряют старую Москву, указывая на Синопсис, как на образец Московского ученого невежества[21].

А деревенская простодушная Москва ни в чем подобном и не была повинна. Она гадала об Олеге, но не забывала и настоящей правды о князе Юрии Владимировиче.

По всему вероятию под влиянием той же пришлой учености, пребывавшей, как известно, и на Крутицах, сочинено было другое сказание об основании города Москвы, по которому это основание приписывается князю Данилу Ивановичу.

«В лето 6714 (1206 г.) князь великий Данило Ивановичь после Рюрика короля Римского 14 лето пришел из Великого Новгорода в Суздаль, и в Суздале родился ему сын князь Георгий и во имя его созда и нарече град Юрьев Польский и в том граде церковь велепную созда во имя св. Георгия каменную на рези от подошвы и до верху. И по создании того храма поехал князь Данила Ивановичь изыскивати места, где ему создати град престольный к Великому

Княжению своему и взял с собою некоего гречина именем Василья, мудра и знающа зело и ведающа чему и впредь быти. И въехал с ним в остров (лес) темен, непроходим зело, в нем же бе болото велико и топко и посреди того острова и болота узрел князь Великий Данила Ивановичь зверя превелика и пречудна, троеглава и красна зело… и вопросиша Василия гречанина, что есть видение сие пречудного зверя? И сказа ему Василий гречин: Великий княже! на сем месте созиждется град превелик и распространится царствие треугольное и в нем умножатся различных орд люди… Это прообразует зверя сего треглавого, различные на нем цвета, то есть от всех стран учнут в нем люди жити… Князь же Данила Ивановичь в том острову наехал посреде болота островец мал, а на нем поставлена хижина мала, а живет в ней пустынник, а имя ему Букал и потому хижина словет Букалова, а ныне на том месте царский двор[22]. И после того князь Данило Ивановичь с тем же гречином Василии спустя 4 дни наехал горы (крутицы), а в горах тех стоит хижина мала, и в той хижине (хизине) живет человек римлянин имя ему Подон… Возлюби, Князь Великий место сие, восхоте дом себе устроити… Той же Подон исполнен Духа Святаго и рече говорит: Княже! не подобает тебе здесь вселиться, то место Дом Божий: здесь созиждут Храм Божий и пребудут архиереи Бога Вышняго служители. Князь же Данило Иванович в шестое лето на хизине Букалове заложи град и нарече имя ему Москва, а в седьмое лето на горах Подонских на хижине Подонове заложи церковь Всемилостиваго Спаса и устрои ю светолепну. Ив 9 лето родися у него два сына князь Алексей и князь Петр. Он же князь великий Данило Ивановичь вельми любя сына Алексея Даниловича, во имя его созда град к Северу и нарече имя ему Олексин и тамя обрете в острове мужа именем Сара земли Иверския свята и благоговейна зело и на его хижине заложи град Олексин (сравн. Кар. II, пр. 301). И по девятом лете приде из Грек Епископ Варлам к князю Данилу Ивановичу и многия чудотворны мощи с собою принесе; и князь Данило Ивановичь принял его с великою честию и любовию и повеле ему освятити храм на горах Подонских и да ему область Крутицкую и нарекома его владыкою Сарским и Подонским: тако нарекошася Крутицы».

Очень явственно, что это сказание сочинено на Крутицах каким-либо досужим мирянином или церковником, однако же не совсем знакомым с тогдашнею ученостью, которая могла бы пространнее рассказать о зачале Москвы с непременным упоминанием о Мосохе. К тому же сочинитель указывает, что он был родом или житием от города Алексина.

Неученые Москвичи не умели складывать сказки по вольному замыслу, как составлена эта Крутицкая сказка, и держались в своих литературных опытах старого обычая летописцев, приставляя непременно к своему рассказу и лета событий. Единственным образцом для их писательства была именно не чужая, а своя родная летопись. Других образцов они не знали и, подражая летописцам, вносили в свои повести ходившие в народе предания и несомненные остатки уже забытых песенных былин.

Таким характером отличается самая обстоятельная по составу повесть «О зачале Московского Княжения, како – зачало бысть, а ныне великий пресловущий и преименитый царствующий град сияет».

Еще Карамзин заметил, что эта повесть писана размером старинных русских сказок и изобретена совершенным невеждою, то есть не согласно с достоверными летописцами, что, конечно, и подтверждает ее сказочное былинное происхождение. Она внесена между прочим в летописный Сборник, принадлежащий нашему собранию рукописей и составленный главным образом из Новгородских летописцев позднейшего состава.

Здесь повести дается другое краткое заглавие вверху страниц «О зачале Москвы и о князе Даниле Суздальском», которое еще больше указывает на ее былинный характер.

Как летописная же Запись, она начинается следующим годом по порядку собранных годов: «В лето 6789 (1280 г.) месяца Октября в 29 день по Владимере Князе во Владимере граде державствовав князь Андрей (1294–1304) Александрович, а в Суздале граде державствовав князь Данило Александрович Невского». После этого летописного вступления автор начинает свою повесть былинным складом:

«Почему было на Москве царством быти и кто про тое весть что Москве Государством слыти?

Были на этом месте по Москве реке села красныя, хорошия, боярина Кучки. У того ж боярина были два сына красны зело; не было таких красных юнош ни во всей Русской Земле. И сведал про них князь Данила Александрович Суздальской и спросил у Кучка болярина двух сынов его к себе во двор с великим прещением. И сказал ему: если не дашь сынов своих мне во двор и я на тебя войною приду и тебя мечем побью, а села твои красныя огнем пожгу. И болярин Кучко Степан Иванович, убояся страха от князя Данила Суздальского и отдал сынов своих обоих князю Данилу Александровичу Суздальскому. И князю Данилу полюбились оба Кучкова сына. И начал их князь Данила любити и жаловати, и пожаловал единого в стольники, а другого в чашники. И полюбились те два юноши Данилове княгине Улите Юрьевне; и уязви ею враг на тех юнош блудною яростию, возлюби бо красоту лица их, и диаволим раззжением смесися любезно.

Умыслили они со княгинею, как бы им предати князя Данила смерти. И начали звать князя Данила в поле ездить ради утешения, смотреть зверского уловления заецев. И бысть ему на поле. И егда въехали в дебри и начали они Кучковичи предавать его злой смерти. И князь Данила ускочив от них на коне своем в чащу леса. И бежал от них подле Оки реки, оставя коня своего. Они же злые человеки и убийцы, аки волки лютые, напрасно (нежданно) хотяху восхитить его. И сами были в ужасе многом, искавши его и не обретоша, но только нашли коня его.

Князь же добежал с трудом до перевоза. Не имел он что отдать перевознику за перевоз, только был у него на руке золотой перстень; и хоть перстень давал перевознику. А перевозник говорил ему: «Лихи де вы люди оманчивы, как де вас перевезу реку, и вы, не дав, так и уходите не отдав», а познав его, что он князь Данил Александрович.

Князь обещал ему тот золотой перстень вдать, если перевезет его Оку реку. Перевозник, приехав близко к берегу от другой стороны Оки реки и быв против князя, протянул весло к нему и говорит: “Подай перстень на весло, перевозного (отдай) вперед и я перевезу Оку реку”. Князь Данило мнил, что он правдивый человек, мнил, что не солжет и положил ему перстень на весло. Перевозник, взяв на весле перстень, отвалил от берега в перевозне (лодке) за Оку реку и не перевез его.

Князь Данил побежал подле реки Оки, бояся за собою погони людей его. И прошел тот день к вечеру темных осенних ночей. И не имел князь где прикрыться; пусто было место в дебри; и случайно нашел он в том дебри струбец мал стоящ; под ним же погребен был некоторый мертвый человек. Князь влез в тот струбец и закрылся в нем и забыл страх мертвых. И почил тое ночь темную осеннюю до утрия.

А сыновья боярина Кучка Степана Ивановича были в сетовании и в печали и в скорби великой, что упустили князя Данила живого от рук своих, ранена. И пришли в раскаяние и реша в себе: “Лучше было благо и не мыслити и не творити над князем такого дела смертного, потому что утече от нас князь Данило ранен во град Владимер к брату своему князю Андрею Александровичу. И придет нам за то зло князь Андрей с воинством и будет нам от них злая казнь и смерть различная и лютая; а княгине Улите повешеной быть на вратах и зле растленой; или в землю до плечь живой закопаной быть, что мы напрасно умыслили зло на князя неправедно”.

И злая княгиня Улита, наполнил дьявол ея сердце злой мысли на мужа своего князя Данила Александровича, аки люту змею ядовитую. Распалися сатанинским наваждением блудныя тоя похоти, возлюбив бо окаянная малодобрых наложников Кучковых детей любовников своих; исповедала им все тайны мужа своего, сказала: “Есть у мужа моего пес выжлец. И как он князь Данила ездил против врагов своих на грозныя побоища на Татар, или Крымских людей, приказывает мне, отъезжая, когда де я от Татар или Крымских людей убит буду, или каким иным случаем придет смерть мне безвестная, или на бою в трупах человеческих сыскать и познать меня не можно, или в плен буду взят от Татар; и которым путем в которую землю свезут меня живого и в которую страну, – и ты пошли на взыскание меня дворян своих с тем псом и вели им пустить того пса пред собою просто, а самим ехать за псом и где будет жив свезен и пес тою дорогою дойдет до меня; или на поле буду мертв безвестно или на бою убит и во многом трупии человеческом, образ от кровавых ран пременился, или не познают меня, – и тот пес отыщет не ложно, и мертвому мне начнет радоваться и тело мое лизать начнет радостно”.

И на утро княгиня Улита того пса отдала тем своим любовникам и твердо им приказывает, где бы князя с тем псом не нашли, там его скорой смерти и предайте без милости. Они же злые убийцы, злого ума той злоядницы княгини Улиты наполнившись, пустили того пса скорей. Приехавши на то место, где вчера князя Данила ранили и с того места пса пустили наперед себя… Пес бежит перед ними, они за ним скоро едут. И бежал пес по берегу Оки реки и набежал оной струбец, где ухоронился князь Данил, и увидел князя Данила и начал шеею своею махати, радуяся ему. Те же искатели его, увидев пса радующегося и хвостом машущего, скоро вскочивши, скрывают струбец и находят тут князя Данила Александровича. И скоро князю смерть дают лютую, мечами и копьями прободоша ребра ему и голову отсекоша, и опять в тот струбец покрыли тело его.

Благоверный князь Данил был четвертый мученик, принял мученическую смерть от прелюбодеев жены своей. В первых мучениках Борис и Глеб и Святослав убиты были от брата своего окаянного Святополка, рекомого Поганополка. Так и сии Кучковы дети приехали во град Суздаль и привезли ризу кровавую князя Данила и отдали ее княгине Улите и живут с нею в том же прелюбодеянии беззаконном по прежнему.

Не скоро ходит весть во Владимер град ко князю Андрею Александровичу, что сотворилось таковое убийство над братом его князем Данилом Александровичем. Сыну же его князю Иоанну Даниловичу, внуку Александрову, оставшемуся младу сущу. Токмо, и яр и лют, приял младенца от рождения его, храняше его, верный раб отца его именем Давыд Тудермив.

По смерти Данилове прошло уже два (месяца). И сжалился тот верный слуга Давыд о сыне князя Иоанне Даниловиче и взяв его тайно ночью и паде на кони и гнав с ним скоро ко граду Владимеру, ко князю Андрею Александровичу, к стрыю его. И сказал все слуга тот по ряду, что сотворилось во граде злое таковое убийство над братом его князем Данилом Александровичем.

Князь Андрей сжалился по брате своем, как князь Ярослав Владимирович по братии своей Борисе и Глебе, ратию отмстил кровь братий. Також и сей новый Ярослав, князь Андрей Александрович, прослезился горько по брате своем князь Даниле Суздальском и воздев руки свои на небо и рече со слезами: “Господи Владыко Творец всех и содетель, отмсти кровь… сию неповинную брата моего князя Данила”…

И собрал князь Андрей во граде Владимере своего войска 5000 и поиде ко граду Суздалю. И слышат во граде Суздальцы и болярина Степана Ивановича Кучка дети, что идет с воинством; и взял их страх и трепет, что напрасно пролили кровь неповинную. И не возмогли они стать против князя Андрея ратоваться; и бежали к отцу своему боярину Степану Ивановичу Кучку. А князь Андрей пришел в Суздаль град. Суздальцы не воспротивились ему и покорились ему, государю князю Андрею Александровичу: “Мы не были советниками на смерть князя своего, твоего брата князя Данила, но мы знаем, что жена его злую смерть умыслила с любовниками своими Кучковичами и мы можем тебе Государю пособствовать на тех злых изменников”.

Князь Андрей повелел княгиню Улиту поимать и казнить всякими муками и предал ее смерти лютой, понеже она, злая таковая княгиня Улита, безстудная дела соделала и не устрашилася Бога Содетеля, и вельмож, и великих людей не устрашилась, и от добрых жен укоризны и посмеху не постыдилась, своего мужа предала злей смерти, и сама окаянная княгиня ту же злую смерть приняла.

И собрали Суздальцы 3000 войска, князь Андрею в помощь пошли. Князь Андрей со всем воинством идет, на боярина Степана Ивановича Кучка. И не было у Кучка боярина кругом красных его сел ограды каменныя, ни острога древяного; и не возможе Кучко болярин против князя Андрея боем битися. И вскоре князь Андрей всею силою и емлет приступом села и слободы красныя, и самого Кучка боярина и с его детьми в плен; и повелел их оковать железы крепкими, и потом казнил боярина Кучка и с детьми его всякими казнями различными и лютыми. И тут Кучко болярин и с детьми своими лютую смерть принял.

В лето 6797 (1289) марта в 17 день князь Андрей Александрович отмстил кровь брата своего, победил Кучка боярина и злых убийцов, что убили князя Данила брата его. И все их имение и богатство разграбив. А сел и слобод красных не пожег. И воздал славу Богу в радость и препочил тут. И на утрие возстав, и посмотрел по всем красным селам и слободам и вложил Бог в сердце князю Андрею, и те красныя села ему князю полюбились и разсмотрев, помышлял в уме своем на том месте град построить, видев бо место прилично, еже граду быти. И вздохнув из глубины сердца своего, воздев руки на небо моляся Богу со слезами и сказал: “Боже Вседержитель Творец всем и создатель! Прослави Господи место сие и подаждь Господи помощь хотения моего устроить град и создать святыя церкви”. И оттоле князь Андрей сел в красных тех селах и слободах, начал жительствовать. А во граде Суздале и во Владимере посадил державствовать сына своего Георгия. А племянника своего, братия сына, князя Иоанна Даниловича к себе взял и воспитал его до возраста в добром наказании.

Тот же благоверный князь Андрей Александрович воздвиг церковь древяну Пречистыя Богородицы Честного Ея Благовещения и невелику сущу… Также повелел град основати около тех красных сел по Москве реке и имянование граду тому положил. А в то время был во Владимере Максим Митрополит всея Русии, его благословением. Ему же способствовали Суздальцы, и Владимерцы и Ростовцы и все окрестные. И так совершиша град Божиею помощию. А состроен град в лето 6799 (1291) июля в 27 день. И оттоле нача именоватись граду Москве.

Пожил тот благоверный князь Андрей во граде Москве и устроил Божия церкви многия и преставился в лето 6813 (1305). Оставляет град Москву и приказываете державствовать племяннику своему князю Иоанну Даниловичу. А сын Андреев Георгий, нарицаемый Юрий, Суздальской и Владимерской, преставился прежде смерти отца своего Андрея Московского за одно лето; но только у него остался наследник по нем, сын его Дмитрий Юрьевич, еще млад, четырех лет и двух месяцов. А тот князь Иоанн Данилович, дошел полного возраста. И даровал ему Бог добрый разум и премудрость и был благодарствен и верен, благочестив и нищелюбив, аки златой сосуд исполнен доброго и честного бисера. И взял к себе Димитрия Юрьевича Суздальского, сродича своего и воспитал его в добром наказании. Под сию же Московскую область принял державствовать грады и Суздаль и Владимер».

Затем сокращенно из Степенной Книги излагаются события из жития Петра митрополита о написанной им иконе Богородицы и о посвящении его в митрополиты. Его прибытие в Москву обозначено годом 6816 (1308). «Марта в 22 день прииде из Владимера града к Москве преосвященный Петр митрополит, благослови князя и нарече его Великим Князем Московским и всея Русии. Его же виде блаженный Петр в православии сияюща, всякими добрыми делы украшена, милостива до нищих, честь подающа Божиим церквам и служителем и нача больше иных мест жити в том граде, и зело возлюби его Божий Святитель».

Известное пророчество святителя о Москве значительно распространено новыми прибавочными словами, «яко по Божию благословению Всемогущия и Живоначальныя Троицы и Пречистыя его Богоматери и церквей Божиих будет и монастырей святых безчисленное множество и наречется сей град вторый Иерусалим и многим державством обладает не токмо всею Россиею, но и во вся страны прославится в восточныя и южныя страны и северныя, и пообладает многими ордами до теплого моря и до студеного окияна, и вознесется Богом державство десницы его отныне и до скончания миру»[23].

Другое Московское сказание о начале Москвы также носит характер летописной записи с обозначением годов и представляет в своем роде сочинение на заданную мысль знающего книжника, который старается доказать, что Москва, подобно древнему Риму, основана на крови, с пролитием крови. Ниже мы увидим, что в своем вступлении к сказанию он воспользовался речами старца Филофея, доказывавшего, что Москва в действительности есть Третий Рим. По этому поводу сочинитель рассказывает следующее.

«О зачале царствующего града Москвы, како исперва зачатся» (по другому списку: “Зачатие великого царства Московского”).

Все убо христианския Царства в конец доидоша и снидошася во едино царство нашего великого Государя. По пророческим книгам это есть Российское царствие.

Два убо Рима пали, а третий стоит, а четвертому не быти. По истине град Москва именуется Третий Рим, понеже и над сим было вначале то же знамение, как над первым и вторым. И если оно и различно, но в сущности одно и то же, – это кровопролитие.

Первый Рим создан от Рома и Ромила… Начали копать, Алиан (аЫа – дворец, палаты) здати, обретоша главу только что убитого человека, свежая теплая кровь текла из нея, и лице являлось, как живое. Волхвы – мудрецы, искусные толкователи подобных знамений, сказали: “Сей град глава будет многим, но не вскоре, а по времени, после многих убийств (закланий) и пролития кровей многих”.

Так и второму Риму, т. е. Константинополю основание и зачало было не без крови же, но по убийстве и по пролитии кровей многих.

Точно так и нынешнему, сему третьему Риму, Московскому Государству зачало было не без крови же, по пролитии, и по заклании и убийстве»[24].

А что некоторые от окрестных стран, враждуя и понося (Московское Государство), говорят: Кто чаял, или кто когда слышал, что Москве граду царством слыть, и многими царствами и странами обладать, так это говорят, не разумея Божией силы и пророческих речений, ибо Всемогущ Господь и от несуществующего в существующее привести, как искони Вселенную.

«Был на Великом Княжении в Киеве сын Владимира Мономаха князь Юрий. Он старшего своего сына Андрея посадил в Суздале. В лето 6666 (1158) ехал князь Юрий из Киева во Владимир к сыну Андрею и наехал по дороге место, где теперь град Москва по обе стороны реки. Стояли тут села, а владел ими некий зело богатый боярин, имя ему Кучко Степанов (Иванов, по другому списку). Тот Кучко встретил Великого князя зело гордо и не дружелюбно. Возгордевся зело и не почтил в. князя подобающею честию, а к тому и поносив ему. Не стерпя той хулы в. князь повелел того боярина ухватить и смерти предать. Так и было. Видев же сыновей его, млады суще и лепы зело и дщер едину, такову же благообразну и лепу, в. князь отослал их во Владимир к сыну своему Андрею. Сам же князь Юрий взыде на гору и обозре с нее очима своима, семо и овамо, по обе стороны Москвы реки и за Неглинною, возлюби села оныя и повеле вскоре сделати град мал, древян, по левую сторону реки на берегу и прозва его званием реки Москва град». Потом князь идет во Владимир к сыну Андрею, женит его на дочери Кучковой, заповедует ему град Москву людьми населити и распространити и возвращается в Киев и с сыном Андреем. Затем рассказывается история Андрея Боголюбского, как он из Киева принес во Владимир икону Богородицы, как был благочестив и как потом убит злодееми Кучковичами в союзе с его княгинею, которая негодовала на него за то, что перестал разделять с ней брачное ложе, отдавшись посту и молитве. В лето 6684 (1176) пришел из Киева во Владимир брат Андрея князь Михайло Юрьевич, избил убийц и вверг их в озеро (в коробех), а жену его повелел повесить на вратах и расстрелять из многих луков.

Затем идет краткий перечень последующих князей включительно до Ивана Калиты, выбранный из летописцев и не содержащих ничего особенного.

В заключение упомянуто, что от сыновей Калиты по степеням дошло и до сего последнего великого и приснопамятного и святопрожившего Государя Царя Феодора Ивановича, при котором, следовательно, и была составлена эта летописная повесть.

По-видимому, эта повесть сочинена, как упомянуто, книжным человеком с целью в точности приравнять Москву – Третий Рим к двум первым Римам, именно по поводу пролития крови при их основании. Если Москва явилась Римом, то и характер ее первоначалия должен быть такой же, вполне Римский, то есть кровавый. Поэтому надо было отыскать, сочинить обстоятельство, которое могло бы доказывать надобное совпадение случаев кровопролития в древнейшем Риме и в новой Москве.

Если легенда о казни или убийстве боярина Кучка и идет из народного предания, то сказание о третьем Риме наводит большое сомнение в народном происхождении этой легенды и указывает больше всего на прямое сочинительство события с боярином Кучком. По наследству от первого Рима явилась кровь и для основания Третьего Рима.

Карамзин заметил, что эта сказка, вероятно, основана на древнем истинном предании. Действительно, несомненные свидетельства летописей указывают, что бояре Кучковичи существовали и именно в большем приближении у князя Андрея Боголюбского. В 1155 г. они переманили его переехать из Киева в Залесский Владимир «без отча повеления, лестию подъяша»; а в 1174 г. они являются главными руководителями заговора против Андрея и его убийцами. Тверская летопись рассказывает несколько иначе это событие. Она говорит, что Андрей был убит от своих бояр от Кучковичев, по научению своей жены, которая однако ж была не Кучковна, как говорит приведенная легенда и позднейшие летописи, а Болгарка родом, и держала на князя злую мысль особенно за то, что он много воевал Болгарскую землю «и сына своего посылал туда (Мстислава, в 1172 г.) и много зла учини Болгарам», – так что она является мстительницею за разорение своей родины, что весьма вероятно. Княгиня жаловалась на князя втайне Петру, Кучкову зятю, следовательно, она была в том же злодейском заговоре против князя. Ближайшею причиною заговора и злодейства летопись обозначает то, что Андрей велел казнить одного из Кучковичей, именно брата возлюбленного своего слуги, Якима Кучковича[25]. Яким и решает дело. На пиру у Петра, Кучкова зятя, он поднимает всех речью: «Как нам быть с князем? Вчера он брата моего казнил., а нынче, пожалуй, казнит и нас. Промыслим о своей жизни». Таким образом, Яким Кучкович, упоминаемый в легенде, является мстителем за смерть своего брата, имени которого (Петр по легенде) летопись не называет, но указывает, что месть совершена в Петров день, на другой день после казни.

Если по летописи существовали двое Кучковичей, указанных легендою, то могло случиться и событие, в ней описанное: неверен только год. В 1158 году Юрия уже не было в живых; он умер в 1157 г.[26] Но зато в Тверской же летописи находим весьма любопытное свидетельство. В 1156 г. «Князь великий Юрий Володимерич заложи град Москву на устниже (на устьи, ниже) Неглинны, выше реки Аузы» [27].

Ошибка в годе незначительна, но весьма значительно обстоятельство, что Кучковичи (по легенде, млады сущи, в год построения Москвы, т. е. в 1156 г.) еще в 1155 г. переманивают Андрея во Владимир, действуя против воли его отца.

Московские предания и былины, ходившие в народе в течение веков и дававшие материал для сочинительских сказаний, должны были хорошо помнить имена первых героев Москвы, ее основателей и устроителей, князей Юрия, особенно Андрея (Боголюбского), Данилу, Ивана и бояр Кучковичей.

Былины и предания не могли помнить только года, не могли последовательно расставить события, перепутали их, как перепутали имена, и вспоминали одно главное, что при основании Москвы произошел роман, совершено убийство, пролита кровь. Но очень видимо, что главным источником для этих сказаний и былин послужили обстоятельства убийства Андрея Боголюбского, где главными героями являются именно Кучковичи.

Зерно рассматриваемого сказания заключается в том, что основание или построение города Москвы связано с убийством ее прежнего владельца, – из-за женщины, из-за любовных связей, как стали сказывать о том боле поздние сочинители. У Татищева (История, кн, II, 300) находим основанное на этой же легенде романическое повествование.

«Юрий, – говорит историк, – хотя имел княгиню любви достойную и ее любил, но при том многих жен поданных своих часто навещал и с ними более, нежели с княгинею, веселился, ночи сквозь на скомонех (музыка) проигрывая и пия, препроводил… Между всеми полюбовницами жена Тысяцкого Суздальского Кучка наиболее им владела и он все по ее хотению делал».

Когда Юрий пошел к Торжку (в 1147 г.), Кучка не последовал за ним, а возвратился в свое село, посадил свою жену в заточение и сам хотел бежать к врагу Юрья, Изяславу. Услыхавши об этом, Юрий в ярости воротился из похода на Москву-реку в Кучково жилище и тотчас убил Кучку, дочь его выдал за сына своего Андрея и, облюбовавши место, заложил здесь город. По случаю Андреева брака он и позвал к себе на веселье Святослава Ольговича. Рассказывая эту повесть, Татищев ссылается на свой раскольнический манускрипт или летопись, полученную им от раскольника. Повесть потом была внесена и в «Записки касательно Российской Истории Императрицы Екатерины II» (часть II, 112) и повторена у Стриттера в его «Истории Росс. Государства», ч. I, с. 253, как повторялась и у многих других писателей.

Можно было бы поверить этому сказанию, если бы не приводили к сомнению другие, совсем подобные же повести, рассказанные историком про других князей. Так, на с. 242 того же тома своей «Истории» Татищев такими же чертами, как горячего сластолюбца, рисует и вел. князя Мстислава Великого, который точно также от жены не скупо чужих жен посещал…

Приводим это повествование по рассказу Карамзина (II, пр. 256), много смягчившего подлинный цинический рассказ.

«Один евнух – так повествует наш Историк, хотя и другими словами, – говорит Карамзин, – сказал Мстиславу: “Ты, князь, воюешь, занимаешься делами или веселишься с друзьями, а не знаешь, что делается у твоей княгини: с нею видится наедине Прохор Васильевич”. Мстислав отвечал с улыбкою, как философ: “Я любил свою первую жену, Христину; однако ж, будучи молод, любил и других красавиц; она видела и молчала. Теперь моя очередь видеть и молчать на старости, советую и тебе не говорить о том”. Однако же Тиун Прохор был сослан в Полоцк и скоро умер. Наши Летописцы не выдумывали таких непристойных басен. Сия сказка взята из Длугоша (Hist. Ро1., с. 463); но там дело идет о короле Польском».

Таким образом, сочинение Татищева о похождениях великого князя Юрия Долгорукого при основании Москвы города есть чистейший вымысел, представляющий попытку украсить Историю о зачале Москвы новым, наиболее любопытным сказанием.

Надо заметить, что все печатные сказания, поступившие в оборот исторической литературы, когда требовалось говорить о начале царствующего города, пользовались, по преимуществу, только тем сказанием, о котором идет речь.

Писатели сокращали повествование, прибавляли некоторые подробности в объяснение темных или недосказанных, мест и, заимствуя друг у друга вкратце содержание повести, по местам искажали его подлинные указания.

Обстоятельнее всех других воспользовался этим старым сказанием, как и другими, изложенными выше, знаменитый Сумароков. В своей «Трудолюбивой Пчеле» (январь 1759 г.) он напечатал небольшую статью «О первоначалии и созидании Москвы», где, с некоторыми своими домышлениями изложив содержание упомянутого сказания, передает и Крутицкие Сказания о пустыннике Букале, Подоне, Саре, епископе Варлааме и пр. Затем вкратце следует История созидания города включительно до царя Федора Ив.

В другой статье «Краткая Московская Летопись» он слово в слово поместил свой пересказ помянутого сказания с тем же добавлением имен Кучковых сыновей – Петр, Хоаким и дочери Улита. А в новом пересказе добавил имена Кучковых сел: «Селения Кучки были Воробьево на Воробьевой горе; Симоново, где Симонов монастырь; Высоцкое, Петровский монастырь; Кудрино и Кулижки, тако и по ныне именуемые; Сухощаво от пересыхания речки, ныне Сущово; Кузнецкая Слободка, где Кузнецкий Мост. И тамо были еще селения, где Вшивая горка, Андрониев монастырь, тамо где Красный пруд и где был Чистый пруд. А жилище Кучково у Чистого пруда было».

Прибавим также, что Москва река прежде называлась Смородиною, по всему вероятию, заимствуя это сведение из народной песни о злосчастном добром молодце, как это увидим в нижеследующем изложении. «Имя Москвы, – рассуждает автор, – производят некоторые от Мосоха; однако, того ни каким доводом утвердить невозможно и кажется то вероятнее, что Москва имеет имя от худых мостков, которые на сем месте по болотам положены были… В сем, от чего сей город восприял свое имя, преимущество есть равное, от Мосоха ли или от мостков; но то удивительно, что худые мостки целому великому Государству дали имя». О худых мостках автор в другом месте рассуждает, что Москва-река, протекая чрез Московские воды, имела мостки, где ломалися оси, колеса и дроги, ради чего при мостке чрез Неглинную поселились и кузнецы, отчего и поныне мост через ту реку называется Кузнецким мостом. От сих мостков главная река получила наименование, а от реки и город[28].

Так подлинные Рукописные Сказания пополнялись новыми уже печатными домышлениями.

Сумароков писал о первоначалии Москвы, по всему вероятно, в ответ ходившим в его время вопросам и запросам со стороны любопытствующего общества. Его писания и составили основу для объяснений первоначальной Истории Москвы.

«Сама Императрица (Екатерина II), по-видимому, очень желала знать наиболее достоверную и обстоятельную историю о первоначалии города и потому именным указом повелела Надворному Советнику Михаилу Ильинскому написать Историческое описание о начале города Москвы, как и по каким причинам она основалась, кем и когда Престол туда перенесен? И отчего сей город получил тогда свое возвышение. Пребывание в нем митрополита, (вообще) дела по церкви, в Москву стекаясь, не были ли главнейшею причиною как умножения силы сего города, так и соединения княжеств?»

В ответ на эти вопросы сочинитель представил «Опыт исторического описания о начале города Москвы», небольшую книжку в 100 с. в 1/8 д. л. М. 1795 г., в которой, основавшись на историях Татищева и Щербатова и на некоторых летописцах, изобразил собственно политическую Историю города, довольно рассудительно очерченную. За свой труд он получил Всемилостивейшую награду – тысячу рублей, которые были препровождены князем Потемкиным к митрополиту Платону для передачи автору.

Между тем, писания Сумарокова повторялись во всех сочинениях, касавшихся этого предмета, конечно, с различными вариантами и новыми домыслами.

Тогдашний не менее знаменитый критик исторических сочинений генерал-майор Болтин, разбирая Историю кн. Щербатова, сказавшего, что кн. Святослав Ольгович был призван кн. Юрием в Москву, писал следующее:

«Святослав Ольгович приезжал к Георгию в село Кучково, а не в Москву, и не для свидания, но яко званый гость на свадьбу к его сыну. На сем месте, где ныне Москва, было тогда село Кучково, прозванное так по имени его владельца, Тысяцкого кн. Юрия, Кучки. В самое сие время кн. Юрий приехал в село Кучково, оного Кучку за некоторое его преступление казнил, жену ж его (уже не дочь) выдал за сына своего Андрея, приглася на свадьбу и сказанного Святослава Ольговича, бывшего на то время в области Смоленской. Между тем кн. Юрий, полюбя местоположение села Кучкова, определил быть тут городу и при себе положил ему основание, однако ж сей новозаложенный град остался при старом имени и долго потом назывался Кучковым».

В другом месте Болтин пишет, что кн. Юрий, построив городок, «однако ж от детей Кучковых его не отнял, и они владели им до самого того времени, как за убийство кн. Андрея, у которого супругою была их сестра, они были казнены. И во все то время городок сей назывался прежним своим именованием Кучково. После казни детей Кучковых переименован по имени реки Москвою и более, может быть, для того, чтоб название цареубийц Кучков из памяти истребить, подобно, как Яик прозван Уралом» (Критические примечания на первый том, с. 190, на второй том, с. 183).

Подобные, уже от учености, сказания продолжались и в новейшее время. Беляев (Ив. Дм.) по поводу рассматриваемых здесь старых сказаний представил целую обстоятельную не малого объема повесть «О борьбе земских бояр с княжескою властию».

Он говорит, что «Кучко был богатый боярин и могущественный землевладелец в здешнем крае, по словам предания, не только не думавшей признавать княжеской власти, но и прямо в глаза поносивший князя Юрия Влад. Долгорукого. Таковое отношение Кучка к Юрию прямо говорит, что Кучко был не дружинник князя, а старинный земской боярин, по всему вероятию, древний колонист Новгородский, принадлежащий к роду первых насельников здешнего края, пришедших сюда из Новгорода еще до приглашения Рюрика с братьями»[29].

Далее рассказывает автор, что пришел в этот край кн. Юрий и начал заводить новые, собственно княжеские порядки, «начал строить города и приглашать поселенцев из Приднепровья и других краев Русской Земли и тем стеснять полное приволье здешних старожильцев, особенно богатых земских бояр, из старинных Новгородских колонистов. На эти стеснения и новости, вводимые поселившимся здесь князем, земские бояре, не привыкшие ни к чему подобному, конечно, отвечали или глухим неповиновением, или явным сопротивлением и даже оскорблением князя…

Народное предание, конечно, не без причины указало на села и слободы боярина Кучка, как на главное гнездо боярского сопротивления княжеской власти, и олицетворило это сопротивление и боярскую надменность в мифе боярина Кучки.

Но здешние бояре, слишком самонадеянные и гордые, не были в силах дать надлежащее сопротивление князю и даже не имели достаточных укреплений, за которыми бы могли успешно обороняться; и потому, как и следовало ожидать, при первой же встрече они потерпели поражение, и Степан Иванович Кучко за свою дерзость поплатился головой; а князь Юрий Влад., управившись с нежданным противником, в самых имениях Кучка построил княжий город, чтобы таким образом утвердить за собой и своим потомством ту самую местность, где встретил сильнейшее сопротивление своей власти». Вот в чем заключалась вся борьба земских бояр с княжескою властью! (Русский Вестник 1868 г. Март.)

И это баснословие также поступило в оборот сказаний о первоначалии Москвы. В книге «Москва. Исторической очерк» (М., 1883 г.) оно поместилось в сокращении на первых страницах.

К числу новейших сказаний должно отнести и уверение историка Д. И. Иловайского, что Москва-город основалась именно там, где на Москве-реке существовал некогда каменистый порог. «Около средины своего течения (ближе к устью?), – говорит автор, – извилистая река Москва в одном из своих изгибов преграждается небольшим каменистым порогом. Вода с шумом бежит по этому порогу и только в полую воду покрывает его на значительную глубину. Этот-то небольшой порог (ныне подле храма Спасителя, под бывшим Каменным мостом) и послужил первоначальною причиною к возникновению знаменитого города. Выше порога река по своему мелководью только сплавная, а ниже его она судоходна». Описывая далее судоходство по рекам в Москву, автор указывает, что «Окою суда спускались до устья Москвы, поднимались вверх по этой реке и доходили до помянутого порога. Здесь путники опять покидали суда и сухопутьем отправлялись в стольные города Ростов, Суздаль и Владимир…»[30].

Этот порог в действительности существует и доныне. Он состоит из нескольких рядов деревянных свай, набитых в разное время по случаю устройства Каменного моста. Русло Москвы-реки на самом деле течет над сплошным пластом горного известняка, который в иных местах обнаруживается на дне реки, но порогов нигде не устраивает. Если возможно было набить в дно реки деревянные, хотя бы и короткие по длине, сваи, то это прямо указывает, что до пласта горного известняка остается еще значительный слой песков и глин, лежащих над этим пластом.

По поводу всех изложенных выше рукописных преданий и печатных домышлений можно сказать словами автора книги «Москва или Исторический Путеводитель» (М., 1827 г., ч. I, с. 1), что «достоверные летописи не сообщают нам никаких точных известий ни об основателе Москвы, ни о времени ее начала, почему важное сие событие и остается под завесою темных догадок, основанных на разных сохранившихся до наших времен “неверных повестях”, не говорим о новейших повествованиях, в роде повести о земских боярах, или о том, что у Каменного моста существовал каменистый, а на самом деле только деревянный порог».

Самое событие, передаваемое рукописною легендою, что князь Юрий казнил боярина Кучку, подвергается большому сомнению, так как оно явилось для доказательства, что и Третий Рим, Москва, тоже основан на пролитой крови. По всему вероятию, это такой же вымысел, как и борьба земских бояр с княжескою властью.

Таким образом, остается более ценным народное предание о князе Данииле, которое в сущности есть спутанный пересказ истинного события – убийства Кучковичами князя Андрея Боголюбского.

О Москве – Третьем Риме стали толковать, что эту легенду придумали сами Москвичи, вдохновляемые своею невежественною гордынею. Это так же верно, как и сказание о происхождении имени Москвы от Мосоха, которым упрекали Москвичей тоже в качестве их непомерной гордыни и круглого деревенского невежества.

Легенда, а вернее сказать, народная мысль о Москве, как о Третьем Риме, возникла и стала распространяться во всем Православном мире еще со времени Флорентинского Собора (1439 г.), когда второй Рим, знаменитый Царьград, в лице своего императора и главных своих представителей, променял свое православное первенство на чечевичную похлебку врагу Восточной церкви, Риму первому, а теперь папскому Риму, и когда этот папский Рим узнал, что Православная крепкая сила еще существует, именно в далекой и дотоле почти совсем незнаемой Москве, непоколебимо отринувшей недостойную Флорентинскую сделку, на которую второй Рим – Царьград так бесславно согласился.

Все православные народности Востока, Греки и Славяне, в это же время узнали, что единственным защитником и поборником Православия явилась далекая Москва, прославленная на соборе уже могущественным государством, о чем для своей же пользы должен был рассказывать и самый изменник Православию, Исидор, хотя сама по себе Москва еще только зарождалась настоящим Государством. Затем погибель Второго Рима от завоевания Турками уже окончательно утвердила в понятиях Православных народностей, что далекая Москва остается единственным могучим Государством, способным охранять Восточную веру от всяких находящих напастей.

По крайней мере, все упования верующих в одной Москве находили точку опоры, в одной Москве чувствовали непобедимую Православную силу, к покровительству которой и потекли все обездоленные и разоренные от Турецкого владычества или притесненные от Папы. С той поры Москва явилась щедрой благотворительницею для угнетенных народностей, особенно для Греков, не перестававших появляться в Москве за милостыней.

Очень естественно, что люди, потерявшие свой Рим, обращали свои упования на Москву, как на новый Третий Рим и могли высказывать эту простую мысль Московским книжным людям.

К тому же и ход событий очень благоприятствовал распространению и укреплению такой мысли. После брака Ивана III на Греческой Царевне Софье Москва на самом деле явилась наследницей второго Рима, т. е. исчезнувшего Византийского Царства. Брак был устроен Папою в видах привлечения Русской Церкви к подчиненно Папской Церкви, но он послужил только к новому возвеличению Москвы в глазах всего Православного мира.

Прибывшие с царевной греки разве не могли помышлять о Москве, как о настоящем Третьем Риме, в виду разраставшейся политической силы Московского Государства, крепкого охранителя Православной Церкви.

Как бы ни было, но в Москве с того времени стали ходить толки и рассуждения о значении двух Римов, древнего и нового – т. е. Цареградского; новым назвал его сам царь Константин, строитель Византии. Ходили толки и о наследстве, кто будет наследником и восстановителем этого нового Цареградского Рима, завоеванного теперь Турками. И так как Московский Государь являлся теперь единым на всем Христианском Востоке независимым Православным Государем, то простая мысль уже прямо указывала, что таким наследником и восстановителем православного Рима может быть и должна быть только одна Москва. Другого могучего представителя и охранителя Восточного Христианства теперь не было. Это сознание вырастало у всех покоренных Турками православных народностей. Оно принесено было и в Москву и таким образом и в Москве между книжными людьми воцарилась мысль о Третьем уже Московскою Риме.

В первой четверти XVI ст. в Псковском Елеазаровом монастыре жил старец Филофей, человек сельский, как он писал о себе, учился только буквам, а Еллинских борзостей не текох, а риторских астрономий не читал, ни с мудрыми философами в беседе не бывал, учился только буквам благодатного закона, т. е. книгам св. Писания.

Несмотря на такой скромный отзыв о своей особи, старец однако, судя по его писаниям, принадлежал к образованнейшим книжникам своего времени.

Он написал обширное послание к жившему во Пскове (1510–1528 г.) царскому дьяку Мих. Мунехину о звездочетцах в ответ на вопрос дьяка, как разуметь приходящие от Латыни астрономические гадания, предсказывавшие, что в тот 1524 г. последует пременение всего видимого мира.

Разрешая этот вопрос, на основании Бытейских книг, и опровергая кощуны и басни Латинских астрономов, старец касается и вероисповедных различий с Латинством, а также и о переменении в судьбах царств и стран, что не от звезд это приходит, но от Бога.

Обращаясь затем к своей современности, старец пишет, что Греческое Царство раззорилось и не созиждется, потому что греки предали Православную Греческую Веру в Латынство; что если стены и столпы и палаты Великого древнего Рима не пленены, зато души их от дьявола были пленены опресноков ради; что вместо Римской и Константинопольской церкви ныне в богоспасаемом граде Москве Православная церковь едина во всей вселенной паче солнца светится; что Моск. Государь теперь во всей поднебесной единый христианам царь и браздодержатель Святых Божиих Престолов св. Вселенские церкви. «Все христианские царства преидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Российское Царство. Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти… Христианские царства потопишася от неверных, токмо единого нашего Государя царство, благодатию Христовою, стоит. Подобает Царствующему держати сие с великим опасением и не уповати на злато и богатство исчезновенное, но уповати на Вседающего Бога».

То же самое старец писал и к самому вел. князю и первоназванному царю Василию Ивановичу.

«Старого убо Рима Церковь пала неверием Аполлинариевой ереси, второго Рима Константинова града Церковь агаряне секирами и оскордами разсекоша. Сия же ныне третьего нового Рима державного твоего царствия Святая Соборная Апостольская Церковь во всей поднебесной паче солнца светится.

Ведай и внимай, благочестивый царь, что все царства Православной Христианской Веры снидошася в твое единое царство; Един ты во всей поднебесной христианам Царь». Эти самые речи потом в 1589 г. повторены и в речи к царю Феодору Ив. от Константинопольского патриарха Иеремии при установлении в России патриаршества[31].

Таким образом, идея о Третьем Риме в Москве не была праздною мыслью каких-либо досужих книжников, но представляла крепкое убеждение всего духовного чина Русской Церкви, и старец Филофей высказывал только укоренившееся уже в сознании Русского высшего духовенства мнение о первенстве Русской Церкви во всем Восточном Православном Мире, именно по тому поводу, что Московский Государь оставался единым державным представителем в Православном Христианстве.

После того, как распространились такие мысли о Третьем Риме в Москве, явилась надобность доказать, что Третий Рим – Москва и по своему зачалу не отдаляется от двух своих собратий, а точно также основан на пролитии крови, о чем и толкует приведенное сказание о зачале Московского Царства.

Уподобление шло дальше: Второй Рим Царьград в древних писаниях по своему местоположению нередко прозывался Седмихолмным и Седмихолмием.

И по нашей летописи известно, как Царь Константин Великий сооружал Царьгород. Пришедши в Византию, он увидел на том месте седмь гор; и повелел горы рыть, равнять место для будущего города. Потом повелел размерить местность не три угла, на все стороны по семи верст. Во время работ внезапно вышел из норы змий и пополз по размеренному месту. Но в тот же час с высоты упал на змия орел, схватил его, полетел на высоту и исчез там из глаз на долгое время. Потом он упал вместе со змием на то же место – змий его одолел. Собравшиеся люди убили змея и освободили орла. Царь был в великом ужасе перед этим явлением. Созвал книжников и мудрецов и рассказал им явившееся знамение. Мудрецы, порассудивши, объяснили царю, что эта местность будущего города назовется Седмохолмный и прославится и возвеличится во всей вселенной… Орел есть знамение христианское, а змий знамение бесерменское; а что змий одолел орла – это значит, что бесерменство одолеет христианство; а что христиане змия убили, а орла освободили, это значит, что напоследок опять Христианство одолеет бесерменство и Седмохолмного возьмут и в нем вцарятся.

Так был построен Новый (второй) Рим. Он погиб от бесерменства. Но явился Третий Рим, который, по сказанию, как христианская сила, необходимо должен победить бесерменскую силу.

Об этом стал мыслить и стал питать надежду, что так и совершится, почти весь угнетенный бесерменством Христианский Восток, именно в то время, когда стал усиливать свое могущество любезный нам Третий Рим. До наших дней, замечает легописец XVI ст., Греки хвалятся государевым царством благоверного царя Русского и надежду на Бога держат.

В том же Цареграде обявились сами собою предсказания, что победу над бесерменством исполнит никто иной, как именно русский род. Очень естественно, что наш летописец воспользовался этими гаданиями цареградских христиан и внес в летопись их же свидетельство, что если исполнились предсказания (Мефодия Патарского) о погибели Цареграда, то исполнится и последнее предсказание, как пишут, что «Русский род Измаилита победят и Седмохолмного приимут и в нем вцарятся» (П. С. Л. VIII, 126, 143. Никон. V, 222–227).

Таковы были ходячие легенды о Седмохолмном. Ясное дело, что по этим легендам и Третьему Риму, славному городу Москве, надо быть также Седмохолмному.

Топографическое расположение Москвы в действительности представляет как бы очень холмистую местность, где легко обозначить не только семь, но и более разнородных холмов. По-видимому, эта мысль о семи московских холмах уже ходила в народе с того времени, как было составлено приведенное выше сказание о Третьем Риме. Один из иноземных путешественников в Москву, Яков Рейтенфельс, еще в семидесятых годах XVII ст. упоминает уже о семи холмах и пишет, между прочим, что «Город (Москва) расположен на семи средних по высоте холмах, кои тоже не мало способствуют наружной его красоте». Другой путешественник Эрколе Зани (1672) тоже повествует, что город «заключает в своей окружности семь холмов»[32].

Иностранцы едва ли могли сосчитать Московские холмы, не очень явственные и для тутошних обывателей, а потому несомненно они записали только ходячее сведение у тогдашних грамотных Москвичей, которые очень хорошо знали свои урочищные горы, напр., Красную горку возле университета, Псковскую гору в Зарядье, Гостину гору у Николы Воробино, Лыщикову гору на Воронцове, Вшивую при устье Яузы и т. д. и по этим горам могли насчитать полных семь гор или семь холмов. Однако, нам не встретилось никаких указаний на такое старинное перечисление Московских холмов.

В наше время толки о семи холмах особенно настойчиво были проводимы известным историком Москвы Ив. М. Снегиревым.

В разыскании московских семи холмов принимали участие естествоиспытатель Фишер фон-Вальдгейм, журналист Сенковский, историк Погодин.

Вероятно, при содействии Снегирева естествоиспытатель Фишер в месторасположении города нашел именно семь холмов, маковицы которых, т. е. самые высокие места, он указывает – для первого холма колокольню Ивана Великого. Другие маковицы находятся: для второго холма на Покровке церковь Успения Богоматери, для третьего – Страстной монастырь, для четвертого – Три горы, для пятого – Вшивая горка; для шестого – Лафертово, т. е. Введенские горы, и, наконец, для седьмого холма местность от Нескучного до Воробьевых гор.

Погодин вместо Трех Гор указывал возвышенность от Самотеки и Трубы к Сухаревой башне. Сенковский насчитал девять холмов, полагая Три Горы за три холма.

По мнению Снегирева вообще «Москва составляет такую котловину, коей дно усеяно холмами с их пригорками»[33].

Таковы новейшие сказания собственно о месторасположении Москвы. По этому поводу мы приводим здесь наши наблюдения, изложенные в критическом разборе сочинения Снегирева по изданию г. Мартынова.

Москва, действительно, лежит «на горах и долинах», но эти горы и долины образовались собственно от потоков ее рек и речек. В сущности же, в общем очертании Москва большею частью занимает ровную местность, что замечали и иностранные путешественники еще в XVI ст. В ее черте нет даже таких перевалов, какие находятся, напр., в ее ближайших окрестностях под именем «Поклонных гор». Горы и холмы Москвы суть высокие берега ее рек; долины и болота – низменные, луговые их берега; таким образом, эти горы будут горами только в относительном смысле. Кремль – гора в отношении к Замоскворечью, так как местность Ильинки или Варварки – гора в отношении к низменному Зарядью; Маросейка в отношении к Солянке (Кулижкам); но и Кремль, и Ильинка, и Маросейка суть ровные места в отношении к Сретенке, Мясницкой и т. д. Поток Москвы-реки, как и всех почти мелких рек Московской области, в своем извилистом течении, беспрестанно поворачивая в разных направлениях, образует почти при каждом более или менее значительном повороте обширные луга, долины, которые нередко своим общим видом, окруженные высокими берегами, представляют действительные котловины. В отношении таких-то котловин высокие берега, разумеется, становятся горами.

Месторасположение Москвы и состоит из таких гор и долин; в этом и заключается общая характеристика ее топографии, но это же самое не дает точного основания представлять местность Москвы «котловиною, усеянною на ее дне холмами».

Ровная местность, на которой, главным образом, расположена Москва, бежит к Москве-реке с севера от Дмитровской и от Троицкой (Ярославской) дороги.

Оттуда же, с севера, от боровой лесистой стороны к югу, в Москву-реку текут – Неглинная посредине; к востоку от нее – Яуза, а к западу – речка Пресня. Приближаясь к городу, эта ровная местность начинает распределяться потоками упомянутых трех рек на несколько возвышений, т. е. возвышений лишь относительно русла этих потоков, относительно их небольших долин, которые ими промыты.

Главная, так сказать, становая возвышенность направляется от Троицкой и Миусской заставы сначала по течению речки Напрудной (Самотека), а потом Неглинной прямо в Кремль; проходит Мещанскими через Сухареву башню, идет по Сретенке и Лубянке (древним Кучковым полем) и вступает между Никольскими и Ильинскими воротами в Китай-город, а между Никольскими и Спасскими воротами – в Кремль, в котором, поворачивая несколько к юго-западу, образует при впадении в Москву-реку Неглинной, – Боровицкий мыс, – срединную точку Москвы и древнейшее ее городище, где, на месте нынешней Оружейной палаты, против разобранной церкви Рождества Иоанна Предтечи на Бору, первой на Москве, были найдены даже курганные серебряные вещи: два витых шейных кольца (гривны) и две серьги, что, разумеется, служит свидетельством о незапамятном поселении на этом же Боровицком мысу или остроге.

С восточной стороны эта продольная возвышенность, образуя посредине, в Земляном городе, между Сухаревой башней и Красными воротами или между Сретенкой и Мясницкой Дебрь или Дербь (Никола Дербенский) с ручьем Ольховцем, постепенно скатывается к Яузе, сходя в иных местах, в верхней северной части, почти на нет, а в иных, по нижнему течению Яузы, образуя довольно значительные взгорья, особенно подле Маросейки в Белом-городе и подле Зарядья в Китай-городе, и, выпуская от себя в Яузу, в верхней части несколько речек и ручьев: прежде Рыбенку, текущую через Сокольничье поле, потом Чечеру, на которой Красный пруд, с ручьями Ольховцем и Кокуем, теперь уже забытым, текущим в Чечеру с севера из Елохова (Ольхова), потом ручей Черногрязку и, наконец, ручей – Рачку (на котором Чистый пруд), текущий через Кулижки и впадающий в Москву-реку подле устья Яузы.

По сторонам этого ручья Рачки возвышенность образует в Земляном городе береговое взгорье: Воронцово, Воробино, Гостьину гору, а в Белом – взгорья древнего урочища Бор и Сады у Ивановского монастыря, впереди которых к Яузе лежит обширная низменность Кулижка и Васильевский луг (где Воспитательный дом). В Китай-городе та же возвышенность образует Псковскую гору, по которой идет улица Варварка с низменностью урочищ: Мокрое, Болото (Зарядье). Затем возвышенность с той же стороны делает по Москве-реке Кремлевское береговое взгорье с низиною впереди к реке, называемою Кремлевским Подолом.

Другая часть той же северной ровной возвышенной местности идет в город от северо-запада, от дорог Дмитровской и Тверской, почти параллельно правому берегу Неглинной, который спускается к реке, вообще, довольно покато. С западной стороны этой возвышенности, также от севера, течет Пресня, с ручьями, опуская местность постепенно к Пресненским прудам.

Та же местность, приближаясь с западной стороны к Москве-реке по сю сторону Пресни, образует крутые берега в Дорогомилове (горы Варгуниха, Дорогомиловская, Бережки), которые, идя дальше, постепенно понижаются к Девичьему монастырю. За Преснею те же берега делают урожище Три горы, с новым Ваганьковым.

Проходя по Занеглименью, эта же возвышенность делится у Белого-города на две ветви Сивцевым вражком и Черторьею (по Пречистенскому бульвару). Одна ветвь, восточная, в Белом-городе образует урочище Красную горку (Университет) и Остров (Воздвиженка), а при впадении в Москву-реку Черторьи – мыс, где теперь новый храм Спасителя и где найдены арабские монеты половины IX века. Другая, западная ветвь, в Земляном городе, образует возвышенность Пречистенки и Остоженки, за которыми на юго-запад уходит в Девичье поле и в Москворецкие луга за Девичьим монастырем к Воробьевым горам.

Левый восточный берег Яузы, вообще довольно возвышенный, оканчивается у Москвы-реки мысом же с горками Лыщиковою и Вшивою, от которых береговое взгорье идет и по Москве-реке, образуя Красный холм, Крутицы, Симоново, откуда прекрасные виды.

Замоскворечье представляет луговую низменность, где по берегу против Кремля и Китая находился великокняжеский Великий луг и Садовники. В средине, ближе к западу, на Полянке, эта низменность имела также Дебрь или Дербь (церковь Григория Неокесарийского, что в Дербицах), а к Москве-реке, с той же западной стороны, оканчивается береговыми взгорьями– урочищами: Бабьим городком, Васильевским (Нескучное), Пленицами (связки плотов дровяного и строевого леса), где Андреевский монастырь, проходя такими же взгорьями к Воробьевым горам. Такова общая характеристика месторасположения Москвы (Наши Опыты изучения Русских Древностей и Истории, II, 224–228), «замечательно верная», по отзыву специалиста-исследователя рельефа города Москвы, почтенного Межевого Инженера Д. П. Рашкова.

Закончим наш краткий обзор сказаний о начале Москвы и обзор ее месторасположения толкованием, откуда происходит самое имя Москвы.

Имя Москвы вероятнее всего, как утверждал еще Ходаковский, происходит от слова мост, мосток. Буслаев, напротив, утверждал, что такая этимология, без сомнения, ошибочная, потому что слово Москва, вероятно, финского происхождения. Однако в древнем топографическом языке находим, напр., в местах Ряжского города Рязанской области речку Мостковую Рясу, упоминаемую и во множественном числе Мостковые Рясы, а также с опущением буквы т – Московые Рясы. В тех же местах находим речку Мостейку. В 1504 г. в межах городов Кашина и Ростова упомянуто болото и именно болото Мостище. Это имя нередко упоминается в межевых спорах и препирательствах, относящихся к первой половине XVI ст., где находим также Мостище с прозванием Старое, Мостище с воротцами; потом Мост Осиновый (лес); Мостки, Мостицы, речку Мостовку с названием ее устья Мостовским. Далее Мостовку в Угличском уезде, Бродово и Высокая тож: Мостовку, речку, приток р. Исети; Мостовую р. приток Яйвы[34].

Под самою Москвою в Горетовом стану находилась пустошь Мостково, упоминаемая в 1547 г. Летописцы именуют Москву и Московою.

Ходаковский, собирая имена мест при городищах, упоминает, между прочим: Мосток, речка в Тарусском уезде; Мостянка, речка во Владимирском уезде; Мосты (бор) в Бобруйском уезде; Мосткова, пустошь в Старицком уезде; Москва речка в Осташковском уезде; Мостова в Ржевском уезде; Измосты, речка в Мещовском уезде, и, наконец, Моства река, впадающая в Припять выше Турова.

При самых истоках московской Москвы-реки он нашел болотистое урочище с именем Калиновый Мосток, который, однако, нередко поминается и в песнях, и в сказках, как ходячее присловье.

Ходаковский указывает несколько подобных имен и в западных Славянских землях. Он утверждает, что, вообще, название рек объясняется при источниках оных и что имя Москва есть сокращение Мостковы, Мостквы, производного от слова Мост (Русский Исторический Сборник, VII, 336).

В каком смысле речки и реки, а также болота и даже бор приобретали название от слова Мост, на это должны ответить исследования в неведомой еще области топографического языка. Само собою разумеется, что приведенные имена прямее всего указывают на обыкновенный мост, как на удобную переправу через реки и речки и особенно через болота, но, может быть, в тех же именах, по крайней мере в некоторых, скрывается понятие о местности, служившей добрым мостом-распутием для сообщения во все стороны и во все края старинных народных сношений. Такой местностью, по-видимому, и являлась древняя Москва.

Другое, собственно эпическое, имя Москвы-реки – Смородина – сохранилось в былинах и песнях. В одной из былин сказывается, как:

Князь Роман жену терял;

Жену терял, он тело терзал,

Тело терзал, во реку бросал,

Во ту ли реку во Смородину…

В былинной же песне о бесприютном и злосчастном добром молодце река Смородина прямо называется Москвою-рекою и описываются подробности ее местоположения и нрава: молодец похулил ее и зато потонул в ней.

Бесприютный молодец, отставший от отца и от матери, от рода и племени, от соседей и друзей, как потерянная личность в древнерусском обществе, поехал искать счастья на чужую, сторону:

Как бы будет молодец у реки Смородины,

А и взмолится молодец:

А и ты мать быстра река,

Ты быстра река Смородина!

Ты скажи мне, быстра река,

Ты про броды кониные,

Про мосточки калиновы,

Перевозы частые…

Провещится быстра река

Человеческим голосом,

Да и душой красной девицей:

Я скажу те, добрый молодец,

Я про броды кониные,

Про мосточки калиновы,

Перевозы частые.

С броду кониного

Я беру по добру коню;

С перевозу частого

По седеличку черкескому;

С мосточку калинова

По удалому молодцу,

А тебя безвременного молодца

Я и так тебя пропущу.

Переехал молодец

За реку за Смородину.

Он отъехал как бы версту-другую,

Он глупым разумом похваляется:

«А сказали про быстру реку Смородину—

Ни пройти, ни проехати,

Ни пешему, ни конному,—

Она хуже, быстра река,

Тое лужи дождевыя!»

Скричит за молодцем в сугонь

Быстра река Смородина

Человеческим языком,

Душой красной, девицей:

«Безвременный молодец!

Ты забыл за быстрой рекой

Два друга сердечные,

Два остра ножа булатные,—

На чужой дальней стороне

Оборона великая!»

Воротился молодец

За реку за Смородину…

Нельзя чтоб не ехати

За реку за Смородину:

Не узнал добрый молодец

Того броду кониного,

Не увидел молодец

Перевозу частого,

Не нашел молодец

Он мосточку калинова,

Поехал молодец

Он глубокими омуты… (и стал тонуть).

А и взмолится молодец:

«А и ты, мать, быстра река,

Ты быстра река Смородина!

К чему ты меня топишь

Безвремянного молодца?

Провещится быстра река

Человеческим языком

Она душой красной девицей:

Безвремянный молодец! Не я тебя топлю.

…Топит тебя, молодец,

Похвальба твоя – пагуба…

Утонул добрый молодец

Во Москве-реке Смородине[35].

Не описывается ли здесь то местное свойство рек, почему они получали наименование мостов и мостков, то есть способность безопасной переправы?

III

Старый город Кремль

Исторический обзор его местностей

1. Общий обзор

Первоначальное Кремлевское поселение города Москвы в незапамятные времена основалось на крутой береговой горе, на мысу Кремлевской высокой площади, которая некогда выдвигалась к устью речки Неглинной крутым обрывом у теперешних Кремлевских Боровицких ворот.

На таких излюбленных местностях, на крутых высоких мысах, при слиянии рек и речек или глубоких оврагов основывались все древние Русские города, как и малые городки, находившие в этом расположении местности не малую защиту и оборону в опасных случаях. Теперь Московской крутой угловой горы не существует. В течение веков она постепенно теряла свой первоначальный вид и окончательно была срыта и уравнена пологим скатом уже на нашей памяти, в 1847 году, по случаю постройки нового Кремлевского дворца, лицевая сторона которого стоит именно на том высоком уровне площади, какой некогда высился и у Боровицких ворот.

От древнего времени осталось неизменным только одно имя горы, сохраняемое и доныне помянутыми Боровицкими воротами. Вся гора была боровая, покрытая в древнее время, конечно, дремучим бором.

На это указывает и другой свидетель, стоящий неподалеку, древний храм Спаса на Бору во дворе Нового дворца.

Урочище Бор, стало быть, обозначало всю площадь древнейшего помещения Москвы.

По-видимому, к этому Бору относится и древнее замоскворецкое урочище церквей Иоанна Предтечи под Бором и Черниговских Чудотворцев тоже под Бором. Выражение под Бором, а не на Бору, вернее всего указывает, что обозначенная местность, лежащая хотя бы и за рекою, в действительности находилась под сенью Кремлевского бора. Часть этого бора, вероятно, произрастала и по замоскворецкому берегу, но главный сплошной бор все-таки простирался по Кремлевской нагорной стороне реки, почему и явилось урочище под Бором. Это урочище, как местность древнего поселения, должно относиться к той же отдаленной древности, как и Кремлевское урочище на Бору[36].

Упомянутые прозвания «на бору» и «под бором» и прозвание ворот – Боровицкие остаются древнейшими памятниками Московской топографии, а прозвание ворот вместе с тем служит свидетельством, что самые ворота на том же месте существовали от того времени, как была выстроена первая ограда для здешнего поселка. По всему вероятно, в начальное время они открывали путь не прямо на гору, а только на Подол Кремля, как это заметно и теперь по закладенной арке в Боровицкой башне, проводившей и в позднее время к тому же Подолу.

Надо также упомянуть, что прозвание ворот неподвижно сохранялось в течение веков именно только памятью Московского народа. Царь Алексей Мих., следуя своим благочестивым побуждениям, указом 17 апреля 1658 г., повелел эти ворота писать и называть Предтечинскими, во имя стоявшей перед ними церкви Иоанна Предтечи; однако не только народ, но и канцелярские официальные записи не всегда следовали этому указу и по-прежнему прозывали ворота Боровицкими.

Какая же была ограда у первого Кремлевского поселка? На это дают ответ во множестве рассеянные в близких и дальних окрестностях Москвы так называемые городки и городища, то есть древние места таких же поселков, каков был и первый Кремлевский. Они также устраивались на мысах или угловых высоких местах при слиянии рек, речек и оврагов, в лесной глуши, и всегда были укреплены валом и рвом. На валу, конечно, ставился еще деревянный частокол, тын, или острог из бревен, стоймя, остро отесанных вверху. Так, несомненно, был укреплен и первый поселок Кремля. Остатки его вала и рва были найдены близ юго-западного угла церкви Спаса на Бору при постройке Нового дворца[37], при чем оказывается, что церковь Спаса стояла вне окопа или ограды этого первичного поселка.

Городок и до постройки деревянных стен мог именоваться Кремником, Кремлем и Кремлевником, так как это имя в коренной форме Кремь и доселе в северном областном языке обозначает тот же бор или крепкий и крупный строевой хвойный лес в заветном бору, растущий среди моховых болот [38], которые и у Кремля оставили свое имя в улице Моховая.

У Ивановского монастыря Кулижки также обозначали болотистую местность.

Стало быть, прозвание Кремля идет не от крепких стен, не от крепости в смысле крепостной твердыни, а от имени бора – кремника.

В половине XV века (1461 г.), по случаю постройки вблизи Боровицких ворот упомянутой каменной церкви Рождества Иоанна Предтечи, летописец записал очень достоверное предание, что та церковь «была прежде деревянная, первая церковь на бору, в том лесу и рублена, и была соборная при св. Петре митрополите, и двор был Петра Чудотворца близко туто же[39].

Можно с вероятностью предполагать, что эта церковь была здесь выстроена вскоре по крещении тутошнего населения. Когда в 1847 г. каменный храм был окончательно разобран, то «под кирпичным полом каменного жертвенника (у Предтеченского престола) найдены скотские кости: лошадиная голова и две голени, из которых одна признана была за бычачью, а другая за коровью»[40]. Не воздвигнута ли первая деревянная церковь на самом месте древнего языческого капища? Воименование Рождества Предтечи также может служит указанием на бывавшее здесь языческое празднество, какое с именем Купалы совершалось накануне христианского празднования в честь Предтечи 24 июня. Известно, что во времена первого крещения русских племен христианские храмы повсюду поставлялись на местах прежних языческих требищ, о чем прямо свидетельствует, первый митрополит Русин, Иларион: «Начат мрак идольский от нас отходити», говорить он. «Уже не сотонинская капища сограждаем, по Христовы церкви зиждем… капища разрушилась и церкви поставляются, идоли сокрушаются и иконы святых являются…»[41]

По-видимому, Предтеченская церковь занимала серединное положение в этом древнейшем городке Москвы, несомненно, как упомянуто, и в то время обнесенном земляным окопом, валом и рвом. Замечается также и общий городовой обычай ставить главные соборные храмы по самой средине города. Если так было и в Московском первом городке, то это обстоятельство дает возможность, хоть приблизительно, определить пространство первоначальной Москвы, пространство, так сказать, ее зародыша.

Этот зародыш занимал Боровикий острый угол Кремлевской местности на протяжении не много более ста сажен и составлял острый трехуголыник, вершина которого направлялась к Ю. 3., к устью речки Неглинной, а основание примыкало к С. В., к уровню всей площади Кремля, где, не доходя церкви Спаса на Бору, был открыт, как упомянуто, ров и вал. Таким образом, весь городок помещался между Боровицкими воротами и Новым Императорским дворцом, занимая всю площадь, перегороженную теперь чугунной решеткой. Стороны этого трехуголыника – южная, к Москве-реке, и западная, к Неглинной, где высятся стены Кремля и здание Оружейной Палаты – спускались к потокам рек береговыми кручами, вышиною от уровня реки почти на 15 саж. или – по другому измерению – почти на 20 сажен, как это еще заметно со стороны Кремлевского сада.

От Боровицких ворот идите прямо к Новому дворцу, держа линию на среднее окно Государева кабинета, выходящего на угол дворца, и через 120 мерных шагов вы остановитесь на том самом месте, где находилась упомянутая первая церковь Москвы во имя Рождества Иоанна Предтечи. Как упомянуто, она разобрана в 1847 г. единственно по той причине, что будто бы, как за очень достоверное рассказывали некоторые из строителей Нового дворца, нарушала красоту вида на вновь построенный дворец из Замоскворечья и в особенности с Каменного моста. Действительно, этот небольшой старинный храм, дорогой памятник Московской древности, не был уже в архитектурном согласии с новыми постройками и казался каким-то случайно здесь забытым остатком исчезнувшей первобытной Московской старины.

История исчезновения этого храма любопытна.

«2 октября 1846 г. Государь Император Николай Павлович при осмотре Нового дворца, даже и из Замоскворечья и с Каменного моста, Высочайше повелел соизволил церковь св. Иуара (как в это время прозывался древний храм по имени предела) перенести в башню Боровицких ворот, ныне же существующее ее строение разобрать» (Судьба первой церкви на Москве, А. И. Успенского. М., 1901, с. 15).

Однако у начальства Московской Дворцовой Конторы естественно возникло опасение, не произойдут ли по этому поводу разного рода волнения и толки в народе. Такие опасения возникали и прежде по таким же поводам, напр., при Императоре Александре I по случаю предполагаемого Валуевым уничтожения некоторых старых зданий Кремля.

Имея это в виду, вице-президент Конторы, непосредственно заведывавший всей постройкой Нового дворца, гофмаршал барон Боде доносил Министру Двора 12 авг. 1847 г. следующее: «Находящуюся в Кремле церковь во имя св. Иоанна Предтечи Высочайше повелено сломать и перевести в Боровицкую башню. А как этот храм принадлежит к первейшим Московским древностям, то, дабы совершенно отстранить все могущее возникнуть по сему предмету в народе разного рода толки, я полагал бы на стене башни, обращенной ко Дворцу, сделать на особо вделанных камнях надписи, объясняющие причину сего перенесения».

Митрополит Филарет одобрил эту мысль и составил две надписи, которые по Высочайшему соизволению и помещены на свои места.

Сердечным печальником о разорении храма явился известный любитель святыни А. Н. Муравьев.

Он обращался с ходатайством о спасении древней Церкви к Владыке митрополиту, но получил от него ответ в следующих выражениях: «Простите меня, что я поклоняюсь древним иконам и прочей святыне, а не расседшимся камням Василия Темного». Владыка знал о построении церкви только один 1461 год. В примечании к этому ответу Владыки Муравьев, между прочим, пишет: «Ее (церковь) хотели сохранить ради древности при устройстве Нового Кремлевского дворца и потом вдруг ради ветхости разобрали, хотя она простояла бы еще многие годы. Узнав об этом намерении, я всячески старался спасти древний храм, обращался о том и к Владыке и к князю С. М. Голицыну, но не успел, потому что двор был за границей и слишком скоро исполнилось данное повеление».

Барон Боде в особом докладе о ветхости храма доказывал, что «всякое малейшее движение (т. е., вероятно, езда по площади возле церкви) причиняло бы быстрое разрушение зданию церкви». Владыка со своей стороны произнес при освящении нового помещения храмовой Святыни на Боровицкой башне утешительное и назидательное слово Москвичам, скорбившим о разрушении церкви.

Когда церковь разобрали, то вид на дворец из Замоскворечья стал еще непригляднее. Обнаружилась обширная и пустынная кривая площадь древнейшего помещения Москвы, среди зданий, расположенных по кривым линиям, не имевших правильного фасада или лица. Все это по необходимости заставило устроить здесь, в качестве фасада, существующую теперь чугунную решетку с двумя воротами.

А тут близко, возле сломанной церкви, находился и двор святителя Петра Чудотворца, основателя всего величия и могущества Москвы. Это было в 20-х годах XIV столетия. Но тут же близко еще раньше, в 1147 г., несомненно находился и тот двор вел. князя Юрия Владимировича Долгорукого, в котором и он устраивал сильный обед и пир своему несчастному другу Новгород-Северскому князю Святославу Ольговичу. Можно с достоверностью полагать, что княжий и впоследствии митрополичий дворы с их хоромами стояли с западной стороны храма, то ест между храмом и Боровицкими воротами. Очень также вероятно, что митрополиту Петру, когда он поселился в Москве, был отдан для житья прежде бывший княжеский дворец, или же самое место этого дворца. Летописцы ХV века свидетельствующие что дворец Чудотворца Петра находился на том самом месте, где в их время стоял двор кн. Ивана Юрьевича Патрикеева, перед самою церковью Иоанна Предтечи. А этот двор в прежнее время принадлежала вел. княгине Софье Витовтовне, супруге вел. князя Василия Дмитриевича, потом ее внуку князю Юрию Васильевичу, сыну вел. князя Василия Темного[42], что вполне подтверждает принадлежность двора и в древнее время Великокняжеской же семье. Отданный митрополиту этот двор после переселения митрополита на новое место, возле Успенского Собора, по всему вероятию, поступил опять во владение великого князя.

Когда Москва в 1147 году сильно и широко угощала Новгород-Северского князя, она в то время была еще только княжеским селом, хозяйственным княжеским хутором, а потому все ее население несомненно состояло только из одних дворовых слуг князя с ключником или дворецким во главе. Но когда, через 10 лет, в 1156 г. князь Юрий Долгорукий или собственно Андрей Боголюбский устроил из своего села город, т. е. обнес село крепкими, хотя и деревянными стенами, то это значило, что Москва с той поры становилась уже не княжеским селом, а целым полком княжеской военной дружины. В то время город и дружина-полк были однозначущи. Постройка города показывала, что окрестные близкие и дальные местности были уже достаточно населены и в опасных случаях требовали безопасного убежища, каким и являлись крепкие стены города. О весьма значительном населении подмосковных мест свидетельствуют многочисленные курганы, особенно по верхнему и нижнему от города течения Москвы-реки, в местностях сел Спас-Тушина и Царицына. В случае нападения и нашествия врагов вся населенная окрестность сбегалась обыкновенно под защиту городовых стен, унося с собою все дорогое и ценное из своего имущества и оставляя на произвол судьбы только постройки своих дворов. Так бывало в древней Руси во все время княжеских усобиц и Татарских и Литовских нашествий.

Но кроме того, Московский первый город ставился, как передовая сторожевая крепость со стороны Смоленских (Литовских) да и Новгородских неприятелей, для защиты нового стольного города Владимира Суздальского, а также и со стороны южных врагов, потому что дорога с юга к Владимиру пролегала через Москву и от Северской области, и от Рязани.

С того времени господствующим населением города являются уже не княжеские дворовые слуги, но дружинники, дружинное боярское сословие со своим тысяцким во главе или боярином-воеводою.

Само собой разумеется, что с устройством города к нему мало-помалу стало тесниться и окрестное население, стало садиться вблизи его стен, водворяя таким образом зародыш будущего обширного Посада.

Мы упомянули, что замоскворецкое поселение под Бором могло существовать еще в то время, когда Кремлевская гора была покрыта Бором.

Спустя 20 лет после постройки города, в 1176 г., во время наставшей по смерти Андрея Боголюбского княжеской усобицы, город Москва в лице своей дружины принимает живое участие в этой усобице, отстаивая права своего старшего города Владимира. Под именем Московлян, Москьвлян, дружина однажды выступила было в поход, сопровождая во Владимир своего излюбленного князя Михалку Юрьевича, но, услыхав, что к ее родному городу Москве идет соперник Михалка, Ярополк, поспешно поворотила назад, возвратилась вспять, блюдучи домов своих.

Однако как ни береглись Московляне, на другой же год (1177) осенью к ним внезапно пришел Рязанский князь Глеб «и пожже город весь и села».

Этим пожаром открывается длинный ряд пожаров, опустошавших весь город из конца в конец. В 1209 г. князь Рязанский Изяслав и Пронский Михаил снова приходили к Москве ратью, но были отбиты и едва спаслись бегством[43]. В это время Москва была только пригородом Владимира и потому находилась в непосредственном владении вел. князя, сначала Андрея Боголюбского, а затем его брата, Всеволода, потом второго Всеволодова сына, Юрия. По-видимому, и тогда уже она являлась городом настолько значительными, что 4-й сын Всеволода, Владимир, получивший по смерти отца в надел город Юрьев, не захотел в нем оставаться и перебрался в 1214 г. в Москву, действуя в усобице враждебно против Юрия, который, однако, осадил его в Москве, принудил сдаться и отправил его на княжение в Переяславль Киевский[44].

Как был обширен этот первый город Москвы, охранявший дома дружинников, об этом мы не имеем даже и косвенных указаний.

Должно полагать, что он занимал едва ли половину, а быть может, вернее, только третью долю теперешнего Кремля.

Со стороны речки Неглинной черта городских стен могла доходить до теперешних Троицких ворот, мимо которых в древнее время, вероятно, пролегала простая сельская дорога по Занеглименью в направлении к Смоленской и к Волоколамской или Волоцкой старым дорогам.

С другой стороны, вниз по Москве-реке, такая черта городских стен могла доходить до Тайницких ворот или несколько далее, а на горе включительно до Соборной площади, так что весь треугольник города, начиная от его вершины у Боровицких ворот, мог занимать пространство со всех трех сторон по 200 сажен, т. е. в окружности более 600 сажен.

Но это одни предположения, очень вероятные, но не имеющие за собою точных оснований.

В Батыево нашествие 1238 г. город был пленен и опять сожжен, сгорели и церкви, и монастыри все, и села. Эта летописная отметка, что погорели монастыри все, может указывать на значительность пригородного расселения Москвы, а стало быть и на достаточную населенность самого города. Как пригород стольного Владимира, Москва и до Татар, и во время первых десятилетий Татарщины оставалась не отменно во владении великого князя. После Батыева разгрома Вел. Княжение получил Ярослав Всеволодович, распределивший перед кончиною Великокняжеские волости своим сыновьям, при чем Москва досталась седьмому его сыну, Михаилу, прозванием Хоробриту, вскоре погибшему в битве с Литвою (1248 г.). Второй сын Ярослава, Великий князь Александр Невский († 1263 г.), вероятно по духовному завещанию, отдал Москву своему младшему сыну, двухлетнему ребенку Даниилу (родился в 1261 г.), который по малолетству и с своим городом находился под опекою дяди, Ярослава Ярославича Тверского, занявшего великокняжеский стол по кончине Александра. Если припомним древний обычай оставлять по своей кончине свой собственный двор младшему сыну, то можем предположить, что Москва в этом случае является собственным особым домашним гнездом Невского героя.

Тверская опека над Москвою продолжалась 7 лет и город управлялся тиунами Ярослава до его смерти в 1271 г., когда уже 10-летний Даниил Александрович основался в своем городе самостоятельным князем. С этого времени (1272 г.) и настало быти уже непрерывное Княжество Московское.

Даниил, живя в дружбе с Тверью, очень миролюбиво прокняжил в Москве с лишком 30 лет (33 года по свидетельству Родословной книги) и скончался в 1303 г. марта 5, оставив наследниками пятерых сыновей – Юрья, Александра, Бориса, Ивана и Афанасия.

Летописцы не оставили никаких свидетельств о том, каков был город Москва в эти 30 лет. Они упомянули только, что в 1293 году, во время усобицы сыновей Невского, Андрея и Дмитрия, она была взята Татарами в числе 14 городов, составлявших область Великого Княжества Владимирского.

По смерти Даниила тотчас же начались усобицы с Тверью из-за Переяславской вотчины, отказанной любимому дяди Даниилу его племянником, Переяславским князем Иваном Дмитриевичем. А вслед затем поднялся спор из-за Новгорода и о Великом Княжении между Тверским князем Михаилом и Московским старшим сыном Даниила, Юрием.

В этом споре Тверской князь два раза приходил к Москве. В первый раз в 1305 г. он отступил, помирившись с Данииловичами, а во второй, в 1307 г., после упорного боя под стенами города, он также ушел без всякого успеха для своих целей и города взять не мог.

Город, стало быть, и в то время был укреплен, как подобало хорошему городу.

В отчаянной борьбе с Тверским князем Московский Юрий Дан. все-таки успел утвердить за Москвою Великокняжеский стол, получив в Орде ярлык-грамоту на Великое Княжение, за что и погиб от руки Тверского князя, Михайлова сына, Дмитрия.

С этого самого года (1325), как был убит Юрий Дан., и начинается заботливое устройство города Москвы в том виде, какой сохранялся в ней и в последующие столетия и в основных чертах достиг нашего времени.

Начало положил святитель Петр, уже несколько лет до того времени живший в Москве у доброго и богомольного Юрьева брата, Ивана Даниловича.

Деревянный город с своими деревянными стенами, храмами и всеми жилыми зданиями, всегда готовая жертва для опустошительного пожара, не имел даже хотя бы и малого, но каменного соборного храма, соответственного по своему благолепию высокому положению пребывавшего в нем митрополита всея Руси. Об этом уже к концу своих дней сердечно и озаботился святитель Петр. Первый каменный храм в Москве во имя Успения Богоматери был заложен 4 августа 1326 г.[45] его собственными руками. Святитель, чувствуя приближение своей кончины, собственными же руками уготовал себе и гробницу в новом храме, с северной его стороны, близ жертвенника, и зимою того года 20 декабря почил, не увидев его совершения, но упокоился в той гробнице, послужившей как бы основным камнем для могущества и величия дотоле мало заметного города Москвы.

Таким же краеугольным основным камнем будущего величия Москвы являлась и гробница первого великого князя Москвы, Юрия Даниловича, погребенного в том же храме с южной стороны, в пределе св. Великомученика Димитрия Солунского, древнего страдальца за свое отечество, город Солунь.

Великий князь Юрий Данилович был убит в Орде Тверским князем Дмитрием Михайловичем 21 ноября 1325 г. Тело его было привезено в Москву для похорон в феврале 1326 года.

В это время приехал в Москву к митрополиту ставиться в архиепископы избранный Новгородский владыка Моисей, для чего собрались в Москве и другие владыки. При них и привезено было тело Юрия Даниловича. Владыка Моисей или один из его спутников записал это событие в свою Новгородскую летопись (I, 73) такими словами:

«И погребоша его митрополит Петр и архиепископ Моисей и Тверской епископ Варсонофий, Ростовский Прохор, Рязанский Григорий, в субботу первую (Великого) поста (8 Февраля 1326 г.). И плакася по нем брат его князь Иван (Калита) и весь народ плачем великим, от мала и до велика: убил бо его в Орде князь Дмитрий Михайлович без царева слова. Не добро же бысть и самому, ибо что сеет человек, тоже и пожнет. Но добро есть послушати рекшаго: Да любите друг друга яко же аз возлюбих вы. Иоанн же Богослов глаголет: Братие! Бог любовь есть, пребываяй в любви с братом в Бозе пребывает и Бог в нем. И паки инде в Писании глаголет: иже имать ко всем любовь, таковый без труда спасется».

О месте погребения вел. кн. Юрия в летописных свидетельствах существует разногласие. Некоторые летописцы прямо и верно указывают, что вел. князь был погребен в церкви Успения в пределе св. Димитрия. Другие, позднейшие, неверно указывают на Архангельский собор, по соображению поздних лет, что все Московские князья хоронились в этой Великокняжеской усыпальнице. Предполагаем, что погребение совершилось если не в новозаложенном храме, то на определенном для храма месте и что предел храма во имя св. Димитрия Солунского был построен над гробом вел. князя[46]. Несомненно, что благочестивая мысль Святителя указала и святое воимя для этого предела, ибо память о Солунском Мученике по многим обстоятельствам соответствовала печальному событию, так как великий князь Юрий погиб именно за свое отечество, за свой город – Москву.

Таким образом, первый неутомимый труженик Москвы, омывший все грехи своего исторического труда своей кровью за то именно, что выдвинул свой незаметный город на историческое поприще, по всем правам исторического деятеля удостоился погребения в том же храме, который по благословению св. Петра соделался святым покоищем первосвятителей всея Руси. И с каким торжественным почетом древняя Москва хоронила безвременно погибшего своего первого политического деятеля: отпевали с митрополитом владыки четырех главных областей: Новгородской, Тверской, Ростовской и Рязанской.

По-видимому, собрание в Москве владык для поставления Новгородского владыки Моисея произошло именно с целью встретить привезенное тело вел. князя. Владыка Моисей был избран Новгородцами еще в феврале 1325 г. и с того времени ожидал, когда позовет его митрополит для ставленья. Святитель Петр позвал его к прибытию в Москву тела покойника.

Выраженное приведенными выше словами Новгородского летописца сочувствие к тогдашней Москве со стороны Новгорода основывалось на заслугах вел. князя Юрия Дан., оказанных им вольному городу и на ратном поле с Немцами, и в мирных переговорах со Шведами, и постройкою Орешка, а главное оно основывалось на давней неприязни Новгорода к Тверским князьям, вследствие чего и отчаянная борьба Москвы с Тверью происходила собственно из-за Новгорода. Боролся с Тверью Новгород, и Московский князь в сущности был только подручником вольного города, главным его воеводою.

Как упомянуто, святитель Петр не дожил до совершения заложенного им соборного каменного храма. Совсем оконченный постройкою, храм был освящен уже в 1327 году 4-го, а по другим летописям 14 августа, накануне празднования Успения Богородицы, что вероятнее. Освящение совершил тот же Ростовский епископ Прохор.

Около того же времени в Твери произошло побиение Татар и грозного посла Шевкала – событие несчастное и роковое для Тверского княжества и решительное для возвышения Москвы, так как с этого времени Великое Княжение, т. е. старейшинство над всею Русскою Землею, уже навеки утвердилось в ее руках. Это старейшинство в то же время утвердилось и в церковном Управлении. Преемником митрополита Петра был поставлен в Царьград Феогност, родом Грек, который, придя на святительский Русский престол Киевский, а теперь, по местопребывании митрополитов, Владимирский, остался в Москве у Пречистой Богородицы Успения и у Чудотворцева гроба Петрова, севши на его кафедральном соборном месте и поселившись в его митрополичьем дворе.

И новый святитель благословил Московское дело и несомненно имел не малое влияние на политику нового Московского вел. князя Ивана Даниловича, как и на воспитание и поучение боярской среды в интересах крепкого единения, чего неуклонно требовала сама Церковь.

Само собою разумеется, как замечает и летописец, это поселение в Москве первосвятителя всея Руси, церковного властодержца, не было по сердцу другим князьям, особенно тем, кто простирал свои права на владычество и старейшинство в Русской Земле[47].

Приезд на жительство в Москву митрополита из Греков, кроме политического весьма сильного значения, был не менее важным событием и в культурном отношении. Феогност водворил в Москве греческое художество иконописное, а вместе с ним несомненно и другие художества, служившие церковному благолепию.

С этого времени Москва не только строила каменные храмы, но и богато украшала их иконами и стенописанием и различною кузнью из дорогих и недорогих металлов.

В 1329 г. вел. кн. Иван Данил., возвратившись из похода на Псков, то есть порешив трудное Псковское дело с беглецом Александром Мих. Тверским без пролития крови, в память этого события 21 мая заложил новую вторую каменную церковь в Москве во имя Иоанна Лествичника, которому празднуют 30 марта. Храм был построен в три месяца, так что 1 сентября он был уже освящен. По всему вероятию, этот небольшой храм был воздвигнут по обету, быть может, в благодарение Господу за мирное и во всех отношениях благополучное окончание всех затруднений по делу с Тверским беглецом.

Весть о погибели в Твери Шевкала, царева племянника, привела Царя Узбека в неописанную великую ярость, рыкаше аки лев на Тверских князей. Он тотчас же послал за Московским князем Иваном Дан., которому и пришлось быть водителем многих Татарских полков, опустошивших в наказание всю Тверскую область.

Александр побежал из Твери сначала в Новгород, но там его не приняли и он удалился в надежное убежище для всех изгнанников, к Псковичам.

После татарского разгрома Тверского княжества Московский Иван Данилович и Тверской Константин Михайлович и даже Новгородский посол отправились в Орду ожидать распоряжения, кому быть Великим князем. Царь отдал В. Княжение Московскому Ивану Данил., а Тверское – Константину и вместе с тем повелел отыскать и доставить в Орду беглеца Александра. Иван Данилович и Новгородцы послали к Александру послов с повелением Царя идти в Орду.

Но беглец за охраною Псковичей не послушал этого повеления и не пошел в Орду. Чтобы исполнить царево повеление, грозившее в противном случае новым опустошением уже всей Земли, оставалось идти на Псков ратным походом, для чего и собралась теперь вся Земля, и Суздальская, и Новгородская, и двинулась в поход в сопутствии самого митрополита Феогноста. А это явно обозначало, что кровавой междоусобной битвы не случится. Предводительствуя полками, Иван Данилович прибыл в Новгород 26 марта, т. е. за три дня до празднования Иоанну Лествичнику.

В Новгороде и решено было тотчас идти на Псков, но мирным путем. Известно, что митрополит Феогност победил упрямых, но великодушных Псковичей и Александра Мих. церковною клятвою. Александр ушел в Литву, а Псковичи заключили мир с вел. князем.

Таким образом, и повеление Царя было исполнено, и Тверской князь остался жив и невредим.

В нравственном отношении дело было в великой степени трудное и тяжкое. Немудрено, что в тягостных помышлениях о жгучих затруднениях этого события припоминалась многострадальная Лествица св. Иоанна, написанная и изображенная для спасения от греховных бед, окружающих человека, освобождавшая от этих бед по степеням восхождения к желанному спасению, как все и происходило в препирательствах с Псковичами.

Немудрено, что, достигнув такого спасенного освобождения из надвинувшихся очень опасных для Русской Земли и лично для вел. князя затруднительных обстоятельств, Иван Данилович в благодарение Господу дал обет увековечить это событие построением храма в честь Иоанна Лествичника.

Некоторые предполагают, что храм мог быть построен в честь тезоименитства второго сына Калиты, Ивана Иван., который, однако, родился еще в 1326 году и потому теперь, в 1329 г., спустя три года, едва ли представлялся какой-либо повод увековечить его тезоименитство[48].

Подтверждением тому, что обетный храм Иоанна Лествичника явился памятником упомянутого Псковского похода, может служить и другой небольшой, но также обетный и также каменный третий храм, пристроенный к Успенскому соборному храму с северной стороны, возле гробницы Петра митрополита, в честь спадения вериг св. апостола Петра и поклонения им, т. е. в честь освобождения апостола и от вериг, и от темницы. Едва ли возможно сомневаться, что и этот храм был основан в благодарение Господу по поводу спадения тяжких затруднений по делу с Псковичами о беглеце Тверском Александре, вообще по доводу умиротворения возникавшей вражды, готовившей страшный гнев со стороны Ордынского царя[49].

Этот третий храм был заложен того же (1329) года 13 августа (в то время, когда второй храм уже оканчивался строением) и совершен 14 октября, т. е. через два месяца после основания. Малое время, употребленное на постройку обоих храмов, указывает с одной стороны на малый размер их строения, а с другой, именно, на те обстоятельства, как в старину вообще строились обетные храмы: деревянные, напр., строились обыденкою, т. е. в один день, и так прозывались обыденными, а каменные, при более затруднительном сооружении, в два-три месяца.

Если не самые храмы, то их места и с их же именованиями сохраняются и до сих пор. Церковь Иоанна Лествичника впоследствии была устроена колокольнею для всех соборов, почему и обозначалась выражением, что под колоколы и прозывалась Иваном Святым. Затем при Годунове на ее месте выстроена высокая колокольня Иван Великий, в основании которой, в нижнем ярусе, и помещен престол Иоанна Лествичника. Церковь спадение вериг составила в новопостроенном в 1479 г. Успенском соборе предел с. Петра Апостола.

В том же достопамятном для Москвы 1329 году после постройки двух упомянутых обетных храмов возникла у Ивана Данил. мысль и о постройке четвертого каменного храма возле своего двора во имя Спаса Преображения, вместо обветшавшей, быть может, деревянной церкви Спаса на Бору, в которой еще в 1319 г. временно пребывали мощи убиенного в Орде Тверского вел. князя Михаила. Новый храм был заложен в том же году (1329), а по другим свидетельствам 10 мая 1330 года по благословению митрополита Феогноста, к которому вел. князь за этим благословением посылал даже в Киев, где тогда пребывал владыка. Прилагаем здесь старинный вид этой церкви Спаса Преображения или Спаса на Бору.

Вместе с постройкой храма здесь был тогда же основан и знатный монастырь со степенью архимандрии.

При церкви Спаса и прежде существовал монастырь, по всему вероятию, самый древний из всех монастырей Москвы, так как он находился возле первоначального ее городка, вблизи первой ее церкви Рождества Иоанна Предтечи, и был построен в самом Кремлевском бору.

Поздние предания от древних старцев рассказывали, что первоначально этот монастырь был устроен за Москвой-рекой с небольшим верстах в 4-х от Кремля еще отцом Ивана Даниловича, Даниилом Александровичем, у церкви св. Даниила, им же поставленной во имя своего тезоименитства, и что Иван Данилович в этом 1330 году перевел Даниловскую архимандрию в Кремль.

Однако Даниловский монастырь остался монастырем же на своем прежнем месте и предание, по всему вероятию, относило перемещение монастыря к перемещению в Кремль Даниловского архимандрита и избранной братии.

Любомудрия желатель и иноческого жития ревнитель Иван Данилович избрал в архимандриты отца Иоанна, «мужа сановитого и словесного и любомудрого сказателя книгам, и учительного божественных писаний». Само собою разумеется, что монастырь, находившийся вблизи Великокняжеского двора, был наделен значительными вкладами, имениями и различными льготами.

Учреждение монастыря возле своих хором и водворение в нем архимандрита, разумного и словесного сказателя книгам, показывало, что Иван Данилович высоко ценил книжное учение и любил беседовать с книжными людьми. Существенное значение монастыря в нашей древности заключалось именно в просветительном его влиянии на тогдашнее общество. В своем роде монастырь являлся академией или вообще школой, где можно было услышать многое от доброго церковного учения на пользу доброй жизни и душевного спасения. Поэтому учреждение монастыря в стенах Кремля равнялось в известном смысле учреждению просветительного училища.

Вид теремов и церкви Спаса на Бору.

Гравюра 1809 г. по рисунку Фр. Кампорези из книги «Travels in various countries of Europe etc., by Clare. London, lh

Спустя с небольшим два года, в 1333 г., Иван Дан. заложил новую, уже пятую, каменную церковь во имя Михаила Архангела на набережной стороне тогдашней площади Кремля, вероятно на месте древней деревянной, которая могла быть построена еще Московским князем Михаилом Ярославичем Хоробритом, братом Невского (†1248).

Новый каменный храм был в то же лето и окончен и освящен 20 сентября митрополитом Феогностом. Этот храм воздвигнут Иваном Даниловичем не без мысли о вечном упокоении в его стенах и самому его строителю. После его кончины он и послужил общей усыпальницей для Московского княжеского рода, как и Спасский монастырский храм послужил в то же время усыпальницей для великих княгинь.

В Архангельском храме первым был погребен сам его создатель Иван Данилович, а в Спасском – первая его супруга Елена, скончавшаяся в 1332 году и погребенная марта 4.

Таким образом в течение четырех лет (1329–1333) в Великокняжеской Москве было построено четыре каменных храма (в том числе один предельный) и каждый из них строился в одно лето не более четырех месяцев.

Одно это обстоятельство дает уже свидетельство, что храмы были не велики и образцом их может служить существующий до сих пор храм Спаса на Бору, ныне во дворе Нового дворца, о котором хотя и есть свидетельство Летописи, что он вновь построен в 1527 г. и с пределами, но, по всему вероятию, это свидетельство относится к постройке пределов с южной его стороны, главный же храм по своим очень малым размерам напоминает первоначальную постройку при Иване Даниловиче Калите.

Все такие постройки обнаруживали значительную бедность Московского князя и вообще бедность всего населения Суздальской Земли, столько раз опустошенной татарскими нашествиями из конца в конец. Теперь уже не было возможности вел. князю создавать такие храмы, как был воздвигнут при Андрее Боголюбском в маленьком же Владимире великолепный дивный Успенский Собор.

В Твери, успевшей обогатиться раньше, чем Москва, каменный храм во имя Спаса заложен еще в 1280 г. и окончен в 1290 г., а в 1292 г. украшен стенописью, судя по употребленному времени на его постройку, это был храм более обширный, чем даже Московский соборный храм Успения, Москва с малыми средствами могла строить из камня только малые храмы, которые оставались ее украшением почти целые полтораста лет.

Но кроме упомянутых каменных храмов, в городе Кремле не мало было храмов деревянных, о количестве которых мы узнаем из летописных известий о пожарах.

Как только Москва стала устраиваться твердым гнездом, так и начались пожары, происходившие и от несчастных случаев, и, вероятно, также и от злодейских поджогов. В течение 13 лет случилось четыре больших пожара, о чем, как бы с недоумением и намеком, отчего они могли происходить, заметил и летописец. Первый пожар случился 3 мая 1331 г., при чем летописец впервые наименовал: погорел город Кремник, Кремль. Второй пожар был в 1335 г. Третий – в 1337 г. июня 13, когда сгорело 18 церквей, а Новгородский летописец к этому присовокупляет, что тогда вся Москва погорела, после чего случился сильный дождь, так что все спрятанное в погребах или вынесенное на площадях, «все потопло что было где выношено от пожара».

Это свидетельство любопытно в том отношении, что, стало быть, Новгородцы были свои люди в Москве и заносили в свою летопись даже такие обстоятельства, о которых другие летописи совсем не упоминают. Второй пожар Москвы, случившийся в 1335 г., записан только в одной Новгородской летописи[50].

Четвертый большой пожар случился через два-три года после кончины Ивана Даниловича, при его сыне Симеоне, 31 мая 1343 г., когда также погорел весь город, одних церквей сгорело 28, по другим свидетельствам только 18.

Число церквей должно указывать и на численность городского населения, которое, кроме Великокняжеского двора, состояло главным образом из сословия дружины и богатых гостей-купцов, имевших как те, так и другие значительные достатки и потому строивших и на своих дворах особые домовые храмы. Один из таких храмов, как увидим, оставался в Кремле до последних годов XVIII ст., именно Воздвижение во дворе Головиных.

Что касается пожаров, то необходимо припомнить, что они бывали особенно часты в годы, когда политическая сила Москвы обнаруживала свое неуклонное возрастание, конечно, всегда сопровождаемое обидами и насилием для тех, кто не хотел идти по следам Московской политики, крепко державшей в своих руках идею государственного единения. Очень заметно, что пожары, это периодическое выжигание Москвы, совершались в известных случаях из ненависти и мести.

У оскорбленных и обездоленных людей, каких не мало могло явиться при первом усилении Москвы, пожар был единственным самым удобным средством нанести обидчику и насильнику желанное возмездие. Вот почему периодические пожары при первоначальном устройстве города Москвы в княжение Ивана Калиты, а потом в государствование Ивана Третьего, когда происходило еще более сильное и более богатое переустройство города, ряды таких пожаров невольно останавливают внимание исследователя и заставляют отыскивать, раскрывать их причины в тех обидах, какими особенно было богато время Ивана Третьего. Горела Москва и от воли Божией, и от воли обиженных ею людей и по правде, и по неправде.

Заботливо устраивая свой родной город и утвердив в нем каменными храмами вековечные места и доныне существующих главнейших зданий Кремля, Иван Калита года за два, по другим свидетельствам за 4 месяца, до своей кончины, 25 ноября 1339 г., заложил град Москву дубовый, который был срублен тою зимою и окончен великим постом 1340 г., когда 31 марта последовала и кончина строителя[51].

Поздние летописцы к этому присовокупляют: «Такоже и посады в ней (в Москве) украсив и слободы, и всем утверди»[52].

При постройке Нового дворца и его отдельных апартаментов со стороны речки Неглинной были найдены остатки упомянутых дубовых стен, состоявшие из больших дубовых дерев, толщиною в отрубе почти в аршин, наполовину уже истлевших и лежавших в земле на протяжении более семи сажень (22 арш.) и в расстоянии от стены Кремля на три слишком сажени[53].

Какое пространство занимал этот дубовый Кремник, на это мы не встретили свидетельств ни в летописях, ни в других письменных памятниках. Но по некоторым указаниям можем с вероятностью предполагать, что его предельная линия с восточной стороны на ровной площади доходила до Малого (Николаевского) дворца с включением местности самого дворца и Чудова монастыря. При обновлении дворца в 1874 году на его дворе, по направлению к его воротам, под слоями жилого мусора материк оказывался на глубине от 9 и до 13 арш., что явно свидетельствовало, что здесь в древнее время проходил глубокий ров, направлявшийся к Москве-реке под гору на Подол вблизи существующей церкви Константина и Елены, где на Подоле и в XVII ст. пролегала особая улица между старинными боярскими дворами и стоявшими там церквами. В то время одна из этих церквей во имя Рождества Богородицы обозначалась что на Трубе, след. стояла как можно полагать над древним рвом, который потом был обделан трубою для стока с площади весенних и дождевых вод. Эта труба проходила и под Кремлевскою стеною к Москве-реке.

С западной, то есть с С. З. стороны, по течению Неглинной, межа дубового города оканчивалась у грота в Александровском саду или с внутренней стороны у главных ворот Арсенала, против улицы Никитской. Именно эта Никитская улица, не имеющая теперь своего продолжения в Кремль, должна указывать, что некогда она служила большою дорогою от Волока-Ламского, откуда шел торговый путь из Новгорода к древнему Москворецкому торговому пристанищу, в первое время существовавшему еще на Подоле самого Кремля, почему и дорога пролегала возле восточной стены Кремника.

С южной стороны по течению Москвы-реки дубовый город оканчивал свою межу над упомянутым рвом или трубою XVII ст., против которых направлялась из Замоскворечья также некогда большая дорога Ордынская, превратившаяся в улицу Большую Ордынку. Эта дорога подходила к берегу реки прямо против низменной подольной части Кремля, где стоит церковь Константина и Елены и где, как упомянуто, существовало древнейшее торговое пристанище Москвы, передвинувшееся впоследствии к теперешнему Москворецкому мосту.

Со стороны теперешних Никольских ворот или от С. Востока стена дубового Кремника направлялась через Арсенал к Чудову монастырю и Малому дворцу, где, как упомянуто, открыты были следы древнего рва. Предположительно таков был объем дубового города Москвы.

Иван Калита в течение своего не особенно долговременного княжения настолько успел устроить город Москву в ее строительных частях, что его наследникам оставалось продолжать его дело уже только с художественной стороны, как это и было выполнено его сыном Симеоном Гордым. По-видимому, последний пожар, истребившей не то 18, не то 28 церквей, не распространился на новые каменные храмы, или же не повредил их значительно, потому что на другой же год (1344) эти каменные храмы не только были обновлены, но их стали украшать и стенописанием.

Иконописному художеству в Москве начало мог положить еще митрополит Петр, сам хорошо знавший это художество и оставивший в Успенском соборе икону Богоматери своего письма, именуемую Петровскою, которая, как великая святыня Москвы, в ознаменование святой охраны, всегда выносилась в крестных ходах вокруг города.

Но главным насадителем иконописного художества в Москве был преемник св. Петра, митрополит Феогност. При нем, несомненно по его призыву, появились в Москве Греческие иконописцы, которые своим мастерством и основали в Москве знаменитую впоследствии школу этого художества, послужившую образцом даже и для последующих веков. Греческие мастера в 1344 г. украсили стенописью, подписали митрополичью соборную церковь Успения, окончив работу в одно лето. А вел. князь Симеон Иван тоже повелел расписать у своего двора церковь Архангела Михаила, несомненно в память своего отца, в ней погребенного. Этот храм расписывали Русские иконники, старейшинами и начальниками у которых были Захарий, Деонисий, Иосиф и Николай. В то лето эти мастера не успели докончить стенописания, «и половины не подписаша», по случаю обширности храма и мелкого письма.

В следующем 1345 г. и вел. княгиня Анастасия (Августа, Литовка), супруга вел. князя Симеона, также пожелала украсить стенописью монастырскую церковь Спаса на Бору, где в тот год по кончине своей и была погребена. И здесь работали Русские же мастера, у которых старейшинами были Гойтан[54], Семен и Иван, ученики Греков, как обозначил их летописец.

Затем было приступлено к стенописанию и в церкви Иоанна Лествичника. Работы во всех этих церквах были окончены уже в 1346 г.

Но зарождавшаяся Москва водворила у себя не одно иконописное художество, она завела у себя и колокольное литье. В этом 1346 г. вел. князь Симеон с братьями Иваном и Андреем, значит на общий братский счет, слили три колокола больших и два меньших. Лил их мастер Борис Римлянин, который еще в 1342 г. уже слил колокол великий (вседневный) в Новгороде к св. Софии по повелению владыки Новгородского Василия, призвавшего для этого дела мастеров из Москвы и во главе их упомянутого Бориса, человека добра (по мастерству), замечаеть летописец. Русское имя Борис обнаруживает, что Римлянин был уже православным.

Таким образом и богатый и знатный Новгород, процветавший торговлею, воспользовался художеством колокольного литья все-таки из Москвы, успевшей начать самостоятельную независимую работу и на этом поприще народного развития.

Художники Греки появились в ней с митрополитом Феогностом, который сам был родом Грек и несомненно призвал к своему двору мастеров различных художеств, каких недоставало в Русской стране.

Художники Итальянцы появились в Москве по случаю торговых сношений с южными Черноморскими краями, особенно с Сурожем и с Генуэзскою Кафою, с тамошним богатым торгом. О прибывших в Москву гостях Сурожанах летописцы упоминают под 1356 г. Но по всему вероятию и раньше этого года Генуэзские торговцы уже хорошо знали дорогу в Москву, так как северный торг, направлявшийся прежде, до ХIII ст., на Киев по Днепру, теперь изменил это направление и шел уже через Москву по Дону, чему еще до нашествия Татар очень способствовали именно те же Итальянские генуэзские торги, сосредоточившие свои дела в устьях Дона и в Крымских городах Суроже и Кафе.

Сурожцы в качестве Итальянских торговцев упоминаются в 1288 г. по случаю кончины Волынского князя Владимира Васильевича, когда по нем во Владимире Волынском плакали Немцы, Сурожцы, Новгородцы и Жидове.

Надо вообще заметить, что первая Москва, как только начала свое историческое поприще, по счастливым обстоятельствам торгового и именно итальянского движения в наших южных краях, успела привлечь к себе, по-видимому, особую колонию Итальянских торговцев, которые под именем Сурожан вместе с Русскими заняли очень видное и влиятельное положение во внутренних делах Великокняжеской столицы и впоследствии много способствовали ее сношениям и связям с Итальянскою, Фряжскою Европою. К концу XV века эти связи завершились весьма важным событием – бракосочетанием Иоанна III с Софьей Палеолог, устроенным непосредственно одними Итальянцами и еще с большею силою водворившем в Москве Фряжское влияние не только в политике, но главным образом в области разного рода художеств.

Однако участь Русского художнического развития в течение всей нашей древней Истории была очень бедственна, постоянно встречая неодолимые препоны в нашем же древнем коснении, которое целые века заставляло нас обитать в деревянных городах, молиться в деревянных храмах, благо дремучие и непроходимые леса доставляли дешевые средства для скорейшего устройства жилищ и укрепления городов. А дерево постоянно съедал вольный огонь без остатка. С деревом погибало все, и богатое, и бедное в обстановке быта. Целые столетия над Русскою землею из конца в конец ходил неустанно Божий батог, Божий бич с страшным именем пожара.

Москва только что устроилась после четвертого великого пожара и вот, спустя только 10 лет, в 1354 году она опять горит: погорел Кремник весь, церквей сгорело 13. Затем, спустя еще 10 лет, в 1365 г., снова «загореся город Москва от (церкви) всех Святых с верху (реки Москвы) от Черторьи (так прозывался глубокий овраг и ручей у нынешних Пречистенских ворот) и погоре Посад весь и Кремль и Заречье». Эта церковь стояла близ нового храма Христа Спасителя, почти на том месте, где ныне сооружается памятник Императору Александру III.

Страшное было это лето! «Было тогда знамение на небеси, солнце являлось аки кровь и по нем места черны, и мгла стояла с поллета, и зной и жары были великие, леса и болота и земля горяше, реки пересохли и был страх и ужас на всех людях и скорбь великая».

Пожар Москвы в этот сухмень и зной великий сопровождался сильной бурей и вихрем, разносившим за 10 дворов головни и бревна с огнем, так «что не было возможности гасить: в одном месте гасили, а в десяти загоралось и никто не успевал спасать свое имение, – огонь все поедал. В два часа времени весь город погорел без остатка. Так этот пожар и прослыл – от Всех Святых «Всесвятский пожар». Прежде таков пожар не бывал, записал летописец.

В тот же год, очень вероятно, что после пожара, митрополит Алексей по откровению Божию заложил каменную церковь шестую в городе, во имя Чуда Архангела Михаила в Хонех с мыслью основать здесь митрополичий монастырь.

Небольшая церковь была выстроена в одно лето на восточном краю дубового города неподалеку от его стены, на месте, где до того времени находился Царев Посольский двор или подворье Ордынских послов. Очень вероятно, что митрополит Алексей, исцелив от болезни царицу Тайдулу, выпросил у ней это место для учреждения монастыря и конечно с целью выселить из Кремля татарских послов.

Можно полагать, что эта каменная церковь построена на месте прежней деревянной, сгоревшей во Всесвятский пожар. На другой же год после этого бедствия митрополит Алексей озаботился вместо обгоревших стен дубового города построить город каменный. По его совету и благословенно, не медля нимало, стали готовить камень, по всему вероятию в подмосковных Мячковских и других тамошних каменоломнях; зимою 1366 г. возили его к городу, а весною 1367 г. заложили город и началась постройка с великим поспешением, для чего отовсюду собраны были во множестве мастера каменного дела. Причины такой торопливости по всему вероятию скрывались в недобрых вестях со стороны враждебной Твери.

Пространство города в это время было увеличено. С восточной стороны, к торговой площади, оно было отодвинуто по крайней мере сажен на 30, к теперешней линии Кремлевской стены. Должно полагать, что и в других местах город раздвинулся шире прежнего дубового. Вьше упомянуто, что дубовые стены старого города находились уже в черте каменных.

Поспешность, с которою воздвигались каменные стены, оправдалась на другой же год (1368-й), когда побуждаемый врагом Москвы, Тверским князем, Литовский князь Ольгерд, недуманно, негаданно, внезапно явился под этими стенами со множеством своих полков. Москва успела только выжечь свой посад, дабы не дать врагу способов устроить из деревянных строений примет к городу, то есть своего рода мосты к его стенам. Литовские полки стояли около города трое суток, но взять его не могли. В окрестностях Ольгерд произвел великое опустошение, пожег остатки посада, монастыри, церкви, попалил села и волости, пограбил всякое имущество и даже отогнал с собою всю скотину. Это было первое зло Москве от Литвы, то есть в сущности от Твери, с которою борьба не утихала, а все более разгоралась.

Со времен Ивана Калиты целые сорок лет Москва наслаждалась общеземской тишиною и теперь поплатилась за свои грехи против Твери.

Спустя два года Ольгерд, опять побуждаемый Тверским князем, снова явился под каменной Москвой (6 декабря 1370 г.), стоял без успеха 8 дней, наконец начал просить мира, даже вечного мира, но получил только перемирие до Петрова дня будущего года. Он, защищая Тверь, тянул для своих выгод и к Москве, желал выдать дочь свою Елену за князя Владимира Андреевича, что и устроилось в 1372 г.

Таким образом, каменная твердыня Москвы очень помогла Московскому княжеству устоять против нападений Твери и удержать в своих руках и Великокняжескую власть.

Если все наши летописцы почитали как бы своим долгом упоминать о постройке каменных церквей, находя такие случаи не совсем обыкновенными, то постройка каменного города, как случая в то время редчайшего, должна была произвести в народе большое впечатление именно в пользу Москвы, в пользу ее политического могущества. Каменные стены у самих Москвичей подняли, возвысили чувство независимости и стойкости в борьбе с врагами, укрепили верование в непобедимую силу Московского великого князя, в самом князе укрепили самодержавное направление его отношений к другим князьям; говоря вообще, каменные стены города породили в населении естественное чувство твердой опоры и безопасности, когда вокруг стояла нескончаемая вражда и усобица. Вообще можно сказать, что каменные стены Москвы явились тою славною опорою, которая тотчас же обозначила крутой и прямой поворот к идеям государственного единения, так что через десяток лет это единение достославно выразилось сборищем в Каменной Москве всенародных полков для похода на Куликово Поле. Но еще прежде, в 1375 году, оно не первый раз выразилось тем, что в походе на Тверского князя, как на главного сопротивника Московским целям, собрались под предводительством Московского князя все удельные князья со включением Новгорода; вся Русская земля в ее Московской области восстала на Тверского слушника, крепкого и горячего борца за свои Тверские цели.

Летописец заметил государственное значение каменных стен и в своей книге обозначил его такими словами: «Князь Великий Дмитрий Иванович заложи град Москву камену и начаша делати безпрестани; и всех князей Русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, и на тех нача посягати».

Однако чем сильнее становилась Москва, благодаря своим каменным стенам, тем грознее собирались над нею тучи и Русской и Татарской вражды. Небесные знамения сулили ей да и всему народу страшные бедствия. Еще в 1370 г., в год второго Ольгердова нашествия, осенью и зимою, являлись на небе кровавые столпы (северное сияние), все небо являлось кровавым, так что и снег виделся кровавым и люди ходили красные, как кровь, и хоромы представлялись как бы в крови. «Се же проявление, – замечает летописец, – проявляет скорбь великую и хотящу быть ратных нашествие и кровопролитие и междуусобныя брани, еже и бысть». А летом 1371 г. проявилось знамение в солнце: «явились на нем места чорны, аки гвозди, и почти два месяца стояла по земле великая непроглядная мгла, нельзя было и за две сажени видеть человека в лицо; птицы не видели летать, ударялись о головы людей, падали на землю и ходили только по земле; звери, не видя свету, ходили по селам и по городам, мешаясь с людьми, медведи, волки, лисицы и пр. звери. Сухмень был необычайный, зной, жар; хлеб и трава погорело, озера и болота пересохли, леса и боры и высохшия болота горели, настал голод велий».

Во все семидесятые годы мало-помалу скоплялась великая гроза Мамаева и разразилась его нашествием в 1380 году. В это время Москва впервые явилась уже не княжеством, а самым Государством, успевши на общее дело собрать народ на Куликово Поле, где Татарской Орде впервые дан был богатырский отпор. Однако такая борьба с Татарами была еще не под силу разрозненной Русской Земле. Татарин Мамай побежал с Куликова Поля без оглядки и погиб; но на его место появился новый Татарин – Тохтамыш. Он появился мстителем за разгром Орды, так как Мамаева дружина, перешедшая к нему на службу, не могла забыть своего бесславного поражения на Куликовом Поле и повела нового Мамая к Москве, чтобы улусника, Московского князя Дмитрия, как следует поустрашить и наказать за его враждебный подвиг против Орды. Тохтамьш все-таки побаивался Московской силы и именно того единения, с которым Москва стала на Куликовом Поле. Теперь этого единения уже не было. Услыхавши поход Тохтамыша, великий князь начал было собирать ратных и хотел идти против врага, но отовсюду встретил в князьях и боярах разньство и распрю, еще же и оскудение воинства. От Мамаева побоища оскудела вся Русская Земля, говорит летописец. Великий князь удалился к Костроме, Владимир Андреевич к Волоку, все-таки для сбора ратных, как всегда бывало в таких случаях.

Москва осталась без руководителя и попечителя, как рассказывает единственный в этом случае летописный свидетель, особая повесть о нашествии Тохтамьша, составленная по-видимому церковником, не знавшим всех настоящих обстоятельств события. В этой повести Москвичи являются глупыми малолетними детьми, чего по здравому рассудку невозможно допустить.

Удаляясь из Москвы, великий князь необходимо должен был устроить осадное положение города и оставить начальство кому-либо из бояр, тем более что в городе оставались, как указывает один летописец, и великая княгиня Евдокия и митрополит Киприан. Повесть главным образом описывает только возмущение черни и совершившееся неизобразимое бедствие, упоминая по именам о погибели двух архимандритов и одного игумена и ни слова не сказывая о том, был ли кто в городе из боярской среды, в качестве ли начальника или в качестве обывателя. Внезапно появляется какой-то внук Ольгерда, Литовский князь Остей, который и устраивает должный порядок среди взволнованного народа. Откуда он появился, по какому случаю стал руководителем обороны, об этом повествователь ничего не знает.

Когда пронеслась страшная весть о походе Тохтамыша, окрестный народ толпами повалил в город за каменные стены, сесть в осаду, как тогда говорили, неся с собою всякое имущество, что кому было дорого. Сбежались в город крестьяне из окрестных волостей, люди иных городов, которых застала у Москвы эта напасть, и свои люди, бояре, сурожане, суконники и прочие купцы, и архимандриты, игумены из монастырей, протопопы и попы от загородных посадских церквей, вообще приходское духовенство, а также и монашество, всякий возраст и пол, и с младенцами.

Затем посады все вокруг города были пожжены, стало все чисто, ни одного тына или бревна не осталось. Это и в Москве и во всех городах всегда делалось, дабы спасти город от примета[55].

Из множества собравшегося народа способные люди, заборольники, стали по всем стенам на заборолах[56], для защиты от осаждающих, заготовив всякие орудия для этой цели: большие каменья, каменные ядра, самострелы, тюфяки, пороки и самые те пушки. Наготовлены были также и котлы с водою, которую во время осады кипятили и поливали кипятком осаждающих, если они лезли на стены.

Но еще задолго до появления Татарских полчищ в городе произошла великая смута и замятня по тому поводу, что некоторые не захотели оставаться в осаде и намеревались по добру, по здорову уйти от предстоявшей опасности. По-видимому, первый об этом подумал митрополит Киприан, только дня за два до того прибывший в Москву из Новгорода. За ним, конечно, пожелала выбраться из осады и великая княгиня Евдокия. Святитель был ведь руководителем на всякое добро. Само собою разумеется, что за такими первыми лицами потянулись и их приближенные и многие из других чинов, более или менее знатных и богатых. Это обстоятельство до крайности возмутило всю собравшуюся чернь и всех патриотов города, потому что, по старым понятиям народа, не должно было уходить из осады именно великим людям, каков был митрополит и великая княгиня, да и всем сколько-нибудь значительным людям не должно было оставлять и бросать город на произвол судьбы. Таков был искони вечный обычай, соблюдавший древнерусские правила доброго и честного поведения. Митрополит был пришлец, внове, родом Серб и Русского обычая еще не знал.

Повесть об этом событии, написанная по всем признакам каким-нибудь клириком митрополита, возлагает всю вину на возмутившийся народ. «Гражданские люди возмятошася и всколебашеся, яко пьяни», говорит повествователь, «и сотвориша вече, позвониша во вся колоколы и всташа вечем народы мятежники, недобрые человеки, люди крамольники: хотящих изыти из града не токмо не пущаху, но и грабляху; ни самого митрополита постыдешася, и Великую Княгиню преобидеша; ни бояр нарочитых не устрашишася, не устрамишася седины старец многолетных, но на всех огрозишася; ставши на всех воротах городских, сверху камением шибаху (на беглецов), а внизу на земле с рогатинами и сулицами и с обнаженным оружием стояху, не пущающе вылезти вон из града; и потом уже едва умолены быша великим молением, выпустили их (т. е. митрополита и великую княгиню) из града и то ограбивши»…

Мятеж народа, стало быть, поднялся только против беглецов из города. Явился князь Остей и укротил волнение тем, что затворился со всеми в осаду, чего и требовали мятежники-патриоты, истые Москвичи.

Наконец появилась сила Татарская августа 23 в понедельник в пол-обеда. Граждане вострубили, давая тем весть всему городу о приближении супостатов.

В это время добрые люди, готовясь к смерти, постились и молились Богу день и ночь. А некие недобрые человеки начали обходить по богатым дворам, вынося из погребов меды господские в сосудах серебряных и стеклянных дорогих, и упивались даже допьяна, а к шатанию и дерзость прилагали, говоря: «не устрашаемся нашествия поганых Татар… Тверд город наш, стены каменные, врата железныя, не потерпят врага долго стоять под нашим крепким городом; два страха над ними будет: из внутри города бойцы, а со внешней стороны придут собранные полки наших князей».

Похмельные люди хотя и горделиво, но говорили сущую правду. Отсидеться в городе против Татар было вполне возможно. У Татар, кроме стрел и сабель, никаких стенобитных орудий не было. Они, делая приступы, осыпали город стрелами, как дождем, но вреда от этого было не много; погибали некоторые заборольники или же горожане на открытых местах, и только.

В первый день показались только передовые отряды Татарской рати. Не начиная дела, они приблизились к городу на расстояние одной или двух стрельбищ и кликнули: Есть ли в городе князь Дмитрий?

Нету, ответили с заборол заборольники. Татары поскакали вокруг города, обозревая и рассматривая приступы, рвы, врата, заборолы, стрельницы. Долго потом они смотрели на твердыню города, махая голыми саблями, давая тем знать, что так будут побиты горожане, и затем исчезли. Повесть при этом усердно описывает пьяное поведение Москвичей, которые, видя не особенно многочисленную Татарскую рать, подумали, что врагов только и есть налицо, и стали бесстыдным образом ругать Татар, поносить их царя и всячески оскорблять их.

На другой день утром приступил к городу с силою великою сам царь Тохтамьш. Началась перестрелка с обеих сторон. Татарские стрелы затмевали свет, летали на город, аки дождь великий. Вместе с тем появились лестницы и враги полезли на стены, но тотчас же были отбиваемы или камнями, или обливаемы готовым кипятком; на подступавших к стенам происходила с заборол стрельба из разных махин: из самострелов, тюфяков, пушек, которые в это время были в употреблении даже и у Волжских Болгар. Еще в 1376 г., когда Московская и Нижегородская рать осаждала Болгарский город, то с города гром пущаху, чтобы устрашить Русские полки.

Целые два дня Москва давала крепкий отпор Татарскому натиску. Враги то отступали для отдыха, то снова набрасывались к стенам, но всегда без успеха. Заборольники работали без устали и вот один из них Москвитин суконник, по имени Адам, стоя на Фроловских воротах, приметив одного знатного Татарина, натянул стрелу самострельную и угодил ему прямо в сердце. Это был нарочитый и славный Татарин, сын некоего князя Ординского. И сам царь опечалился об его смерти. Взять город силою оказывалось невозможным.

На четвертый день с утра 26 августа к городу подъехали с миром большие Ординские князья, а с ними и два князя Суздальские, сыновья тестя Московскому вел. князю Димитрию, Василий и Семен, работавшие для своих целей тайною враждою к Москве.

Начались миролюбивые переговоры с осажденными. «Царь хочет вас жаловать, – говорили Татарские князья. – Он не на вас пришел, вы ни в чем неповинны. Он пришел на своего ослушника, на князя Дмитрия. Царь ничего не требует от вас. Только выдте из города для его встречи и по обычаю дары принесите. Хочет царь видеть ваш город и побывать в нем, чтобы даровать вам мир и любовь, и для того отворите ему ворота города».

Русские князья, эти два доброхота Москвы, подтвердили клятвою, что так все будет, как повелевает царь. «Верьте нам, мы ведь ваше же Христианские Православные князи», – сказали доброхоты, при чем князь Семен снял с себя крест и поцеловал его Москвичам.

Ворота отворили, духовенство вьшло с крестами и иконами, а за ними и народ с князем Остеем во главе. Татары того только и ожидали и тут же начали свою кровавую расправу с несчастными осажденными.

Первого они убили князя Остея, перед самыми Фроловскими (Спасскими) воротами. Так рассказывает упомянутая повесть, свидетельствующая по другому списку, что Остея убили, тайно взявши его в полк свой.

Вообще же повесть рассказывает, что Остей был обольщен «лживыми речами и лживым миром».

К этому надо припомнить и то, что Рязанский князь Олег, обводя Тохтамыша мимо своего княжества, дабы спасти себя и направить его поход прямо к Москве, научал его своими советами, как без труда можно взять каменный город Москву, как победить и издобыть князя Дмитрия. Немудрено, что эти советы и были выполнены при помощи еще и Суздальских князей.

Кровавая расправа с горожанами началась тотчас же, как были отворены Фроловские ворота. Татары ворвались в город и без пощады побивали встречного и поперечного, очищая себе дорогу к грабежу церквей и богатых хором. В немногое время весь город был очищен, все было пограблено или пожжено. Между прочим, книг было многое множество отовсюду снесено со всего города и из сел, в соборных церквах до сводов наметано, сохранения ради спроважено, то все погибло без остатка. Казна вел. князя и многих бояр старейших, многих купцов богатых, сурожан, суконников и прочих, все собранные многими годами сокровища были разнесены до нитки. Церковная святыня разграблена, ободрана, поругана, кресты, иконы, драгоценные облачения и всякая утварь…

«Был дотоле Москва-град велик, град чуден, град многолюден, кипел богатством и славою, превзошел честию многою все города Русской Земли, и что же: в один день или в полдня мгновенно изменилась вся доброта его и слава его исчезла, повсюду пусто, одна горелая земля, дым и пепел, да лежат во множестве трупы мертвых». Когда вел. князь возвратился в опустевший город, расплакался горько и повелел хоронить трупы, назначив по полтине от сорока погребенных, вышло 300 руб., стало быть было погребено 24 тысячи, конечно не в одном только каменном городе, но и по всем окрестностям. Новгородский летописец, сводя счет всем потерям и убыткам от этого Татарского нашествия, заметил, что «мало сказать и тысяча тысяч».

Удалившись от Москвы, Тохтамыш распустил свои полки по всем городам Московского только Княжества, так как приходил наказывать только Московского улусника за его дерзость на Мамаевом побоище. До других больших Княжеств он не коснулся: Тверь Бог помиловал, с Суздальскими князьями Татарин дружил и досталось только одному Рязанскому Олегу, не добывшему спасения и за то, что показал Татарину добрый, легкий путь на Москву. Тохтамыш по дороге в Орду опустошил Рязанское Княжество, а Москва тотчас же и с своей стороны послала рать на Олега и отомстила так, что было ему злее и Татарской рати.

Другой виновник несчастья, спасавшийся от нашествия в Твери, митрополит Киприан, был уволен из Москвы и на его место призван Пимен, живший дотоле в заточении. Вел. князь разгневался на Киприана именно за то, что он не сидел в Москве в осаде. Но один летописец оправдывает его текстом писания: «Несть бо греха, еже бегати бед и напастей». Не так мыслил Московский Посад.

Москва-город своею добротою, то есть своим благосостоянием и славою этого благосостояния, исчезла, разграблена, опустошена, сожжена; Москвичи-горожане все порублены татарскими саблями, другие сгорели, иные потопли в реке; Москва-город превратилась в печальную пустыню, в отчаянную пустоту. Она мало-помалу могла и на самом деле запустеть и захиреть, как бывало со многими городами Старой Руси, как случилось даже с старой матерью Русских городов, с Киевом. Но с Москвой этого не случилось, потому что вокруг Москвы-города уже существовала Москва-народ, именно та сила, которая впоследствии заставила именовать и все народившееся Русское Государство – Москвою, Московскими Государством. А всего с небольшим пятьдесят лет прошло с той поры, как Московские князья укрепили за собою титул и власть великих князей. Нарождению, нарастанию, накоплению Москвы-народа послужила конечно сорокалетняя тишина, которую так умно и настойчиво содержали вел. князья города Москвы. И вот теперь, когда город разорен до запустения, его быстро восстановляет, обновляет и снова населяет Москва-народ. Оставшиеся крепкие каменные стены города и в этом случае оказывают свою притягательную силу на окрестное, и близкое, и дальнее население Московской области.

Князь великий Дмитрий Иван. поплакал вельми слезно над пепелищем разоренного города и повелел дворы ставить и град делать. Настал уже сентябрь и потому жилые помещения были построены вскоре, как и деревянные заборола на каменных стенах. Как после обычных пожаров, так и теперь деревянные постройки сооружались с необычайною скоростью. В неделю времени ставился целый двор. Окрестности Москвы богаты были непроходимыми строевыми лесами, остатки которых, наприм. Сокольники и Лосиный Остров, и теперь еще хорошо напоминают, как было за 500 лет тому назад. Посему с достоверностью можем судить, что город был обновлен и населен в течение одного следующего года.

Спустя семь лет, в год кончины вел. князя (1389), он снова был опустошен домашним врагом, обычным пожаром. Июля 21 загорелась церковь св. Афанасия (впоследствии Кирилловское подворье) и мало не весь город Кремль погорел, едва угасили. Потом, почти ровно через год (1390), 22 июня на посаде загорелся двор армянина Аврама и от него неколико тысяч дворов погорело. Спустя 5 лет в 1395 г. посад снова был опустошен пожаром и опять неколико тысяч дворов сгорело. Упомянем кстати, что в 1415 г. таким же образом «Москва выгоре», как записал об этом Новгородский летописец (Новг. 1-я, с. 105).

Такова была притягательная сила Москвы-народа к своему каменному гнезду, к Москве-городу. Через 8 лет после Татарщины, как Москвичи прозывали нашествие Тохтамыша, около города теснятся уже тысячи дворов, которые по обычаю горят и затем снова восстают теми же тысячами. Вместе с тем Москва-народ выносила и тяжелую дань по случаю полного опустошения от Тохтамьшева нашествия Великокняжеской казны. Весною 1384 г. была дань тяжела по всему княжению, всякому без отдатка, со всякой деревни по полтине. Тогда же и златом (т. е. драгоценными вещами) давали в Орду, и Черный Бор у Новгорода был взят. Именем деревни в то время обозначался один двор или много два-три двора, составлявших крестьянскую селитьбу среди лесов и полей.

К тому же в это время в Орде происходила тяжба о Великом Княжении между Тверским князем Михаилом Ал. и Московским Дмитрием, который вместо себя послал в Орду 12-летняго сына Василия Дмитр. Москва перетянула, конечно, усердною и умною работою своего боярства.

Такие отношения к Орде и к враждебным большим Княжествам, Тверскому, Рязанскому и даже к Суздальскому, не давали городу Москве никакой возможности устроиться соответственно приобретенной силе и политическому значению.

Надо было еще почти целому столетию пройти в бедственных испытаниях этой силы, в закаливании ее твердости и несокрушимости.

Неизобразимые ужасы Тохтамышева нашествия надолго оставили свои страшные следы в том безграничном трусливом опасении, с каким потом Москва встречала каждый Татарский набег.

В 1395 г., как упомянуто, в Московском посаде снова погорело неколико тысяч дворов и в то же лето снова надвинулась новая Татарская гроза. Пришел на Русскую Землю знаменитый Темир-Аксак (Тамерлан), завоеватель почти всего могометанского и христианского Востока, о чем слава разносилась повсюду и была принесена торговыми людьми и в далекую Москву.

Он уже стоял где-то на Дону в пределах Рязанской стороны и взял город Елец. «И бысть страх по всей Земле Русской!»

Однако вел. кн. Василий Дмитр. порешил встретить его и, собрав во множестве ратных, двинулся к Коломне на берег Оки с намерением дать врагу должный отпор по примеру своего отца, достославно встретившего Мамая.

Но в виду громкой побудительной славы Темира положение являлось вполне отчаянным. Предвиделось бедствие неизобразимое и оставалась одна надежда на милосердие Божие. Как и в Тохтамьшево нашествие в Москву собралось множество народа под защиту ее каменных стен.

Город готовился сидеть в осаде и каждый день приходили вести одна грознее другой, что похваляется супостат идти к Москве, попленить, пожечь, разорить ее. Живо помнилось Тохтамышево разорение. Но теперь и митрополит, тот же Киприан, оставался в городе, в осаде, и принимал святительские меры для спасения: заповедал всем людям поститься, молебны петь, милостыню творить, готовиться встретить гнев Божий в душевной и телесной чистоте.

Богомольные и благочестивые помыслы осенили и воинство вел. князя на Оке. Вспоминали великую помощь издревле Крепкой Заступницы стольного города Владимира и всей Суздальской, а ныне уже Московской Земли, Владимирской иконы Богоматери, и в этих помыслах вел. князь прислал митрополиту сказать свое богомольное решение, что было бы святым делом принести из Владимира чудотворную икону для спасения нового Владимирского же стольного города Москвы.

По общему совету с братьями вел. князя, митрополит благословил это дело и отправил во Владимир за иконою особое священническое посольство.

В самый день Успения Богородицы город Владимир далеко проводил икону с великими слезами и рыданиями, лишаясь святого «утешения и заступления и скорыя помощи и надежи».

А город Москва, весь город, все множество бесчисленное народа, с радостными слезами встретили икону 26 августа далеко на Кучкове поле, воссылая усердныя мольбы, да будет Владычица Богородица теплою Заступницею и скорою Помощницею и Покровом городу Москве.

Тамерлан слишком две недели стоял на своем месте, не подаваясь «ни семо, ни онамо», ни туда, ни сюда, и потом вдруг побежал без оглядки назад в свои степи, именно в тот самый день и в тот час, когда в Москве происходила торжественная встреча чудотворной Владимирской иконы, о чем свидетельствовали некоторые вестники, находившиеся в его стане.

В Москве стали потом рассказывать, что в тот день он видел страшный сон – гору высокую, а с горы идут к нему святители с златыми жезлами в руках, претяще ему зело, и же внезапно он видит на воздухе жену в багряных ризах со множеством воинства «претяще ему люте». Проснувшись в ужасе, он тотчас повелел всей своей силе немедля возвращаться домой, откуда приходил.

С той поры чудотворная икона, поставленная в Успенском соборе в среду местных икон на десной стороне от св. дверей царских, стала историческим знамением Москвы, как она была таким же святым знаменем и старого стольного города Владимира. Ее перенесение в полноте выразило в религиозном движении всенародного сознания ту истину, что отныне Москва становится стольным городом не одного Московского Княжества, но стольным городом и всех других Княжеств, стольным городом всей Русской Земли.

Чудотворная икона своим переселением в Москву освятила политическую твердыню города.

От Тохтамыша до пришествия Тамерлана прошло ровно 13 лет (1382–1395) и вот опять еще ровно через 13 лет от прихода Тамерлана по повелению царя Булата под Москвою явился в 1408 г. новый Татарин, Едигей, со множеством войска, с Ордынскими царевичами и прочими князьями. Это было в зимнюю пору, 1 декабря, как случилось и первоначальное Батыево нашествие. Москва не ожидала такой зимней грозы. Татарин устроил свой стан в селе Коломенском и распустил полки на грабеж по всем городам Московского Княжества, приказав и Тверскому князю идти к Москве «с пушками, тюфяками, самострелами, со всеми сосудами градобойными», чтобы до основания разбить и разорить город Москву. Однако Тверской князь, соблюдая договоры с Московским, по отзыву летописца, сотворил премудро, вьшел с малою дружиною да от Клина и воротился назад, угождал и нашим и вашим, и Москве и Едигею.

Почти все обстоятельства повторились, как было в приход Тохтамыша. Вел. князь, услыхав об опасности, ушел к Костроме собирать ратных. В осаду сел Храбрый Владимир Андреевич с племянниками, а с ним многое множество тмочисленно сбежавшегося со всех сторон народа, «ради твердости града», ради каменных его стен. Опять был выжжен посад вокруг города самими посадскими. Хорошо помня Тохтамышев разгром, все были в великом страхе и отчаянии и по-прежнему, надеясь только на милосердие Божие, молились и постились. А Едигей собирался и зимовать над городом, пока не возьмет и не разорит его. Готовя свирепую осаду, ожидая Тверской помощи, Едигей пока не приступал к городу, а стоял все время в Коломенском, целые три недели. Но милосердием Божим и молитвами Чуд. Петра грозные обстоятельства переменились. В то самое время в самой Орде настала усобица и по повелению царя Едигей должен был немедленно возвратиться с полками в Орду. Тая от осажденных это обстоятельство, Едигей запросил у них, что если дадут ему окуп, тогда он и уйдет от города. Для осажденных это было Божие помилование. Они собрали казну и отдали Татарину, вероятно по его запросу, 3000 р.

20 декабря, на память преставления св. Чуд. Петра, Едигей, стоявши под городом целый месяц, ушел со всеми своими силами, везя за собою награбленное добро и ведя пленных тысячами. Жалостно было видеть, говорит летописец, и достойно многих слез, как один Татарин вел по 40 человек пленных, крепко привязанных гуськом друг к другу.

Но еще жалостнее было разгадывать, как это нашествие по всем видимостям было устроено крамолою Московского боярства против вел. князя, т. е. против коренной Московской идеи тесного государственного единения. Московская область по этой крамоле была опустошена Едигеевыми полками от Рязанских пределов до Галича и Белоозера, «бысть тогда во всей Русской Земли всем христианом туга велика и плач неутешим и рыдание и кричание, вся бо Земля пленена бысть»…

Как упомянуто, Едигей ушел от города 20 декабря, накануне празднования св. Петру митрополиту в память его преставления. Благочистивые москвичи не могли не видеть этой особенной благодати Божией, избавившей их от конечной беды именно молитвами Святого Чудотворца, еще при жизни своей превозлюбившего Москву паче всех других городов и с того времени во всех Московских делах и бедствиях подававшего городу молебное заступление и охранение. В Московской истории не мало было случаев, где чудесная таинственная помощь святителя Петра с очевидностью подтверждала и укрепляла эту искреннюю веру Московского народа.

Как великий Христов мученик Димитрий, замечает летописец, избавлял многажды град свой Солунь от нашествия Срацин, так и сему граду Москве и людям, в нем живущим, дал Бог Чудного Святителя, могущего заступать и спасать от преходящих зол.

Едигей с дороги прислал великому князю письмо – замечательнейший памятник, ярко рисующий тогдашние внутренние дела Москвы, именно отношения прежде столько славного Московского боярства, всегда единодушного, а теперь разделившегося в своих интересах на две стороны, по той причине, что стала делиться на части и Великокняжеская семья. Старые бояре негодовали на молодых любимцев вел. князя, занявших передовые места на его лавках.

Татарин с большим выговором писал, что в Москве теперь делается не так, как было прежде. «Спросил бы ты об этом, – писал он вел. князю, – своих старых бояр, какое добро Орде было при них. Добрые были нравы, и добрые дела, и добрая дума была к Орде. А нынче ты старых не слушаешь. С молодыми засел и из их думы, из их совета и из их слова не выступаешь. Вот уже третий царь сидит в Орде на царстве, а ты ни к которому не бывал, ни сына, ни брата, ни старейших бояр не присылал. Доброе ли дело ты так делаешь? Над таким улусом старейший ты Великий Князь, а все дела твои не добры. Вперед того не делай. Собрал бы ты старших бояр и старцев Земских и думал бы с ними добрую думу о старой пошлине, чтобы твоим крестьянам в твоей державе не погибнуть до конца».

При этом Едигей наименовал некоторых бояр, кого следовало слушаться и которые по всему вероятию заявляли в Орде свои жалобы на новые порядки. Это были бояре Илья Иванович, Петр Константинович, Иван Никитич.

Здесь скрывался уже зародыш будущих смут и усобиц, выпадавших на долю несчастного сына Вас. Дм., Василия Васильевича Темного, против которого и действовали некоторые из упомянутых Едигеем бояр.

Началась и в Москве, как бывало в Киеве, домашняя усобица дяди с племянником, а потом племянника с двоюродными братьями. Началась она в тот же день, как помер вел. князь Василий Дмитриевич, и продолжалась с мирными перерывами, с переходом победы или поражения то на ту, то на другую сторону, в течение целых 27 лет (1425–1452). В то же время и татары не спали и внезапным набегами на Москву грозно напоминали свое разбойное владычество.

Во время этой усобицы, в 1439 году, в пятницу, 3 июля, внезапно пришел к Москве Ордынский царь Махмет. Гонимый от Орды своим братом, он пришел на Русь и поселился в Белеве. Вел. князь выслал на него большую рать, предводимую двумя Юрьевичами. Рать сначала одолела Татар, а потом была побита. Мстя такую встречу, Махмет появился у стен города. Вел. князь не успел собрать войско и удалился на Волгу, а в городе в осаду посадил князя Юрия Патрикеевича с бесчисленным множеством народа. Царь пожег посады, стоял под городом 10 дней, взять его не мог и ушел домой, опустошив по пути Коломну.

В 1445 г. тот же Махмет, теперь царь Казанский, с двумя сыновьями, побуждаемый Дм. Шемякою, стал опять воевать из Нижнего к Мурому. Вел. князь вышел против него. Услыхавши об этом, царь воротился в Нижний, но потом выслал на вел. князя своих двух сыновей. Вел. князь снова должен был идти в поход на этот раз с малым числом войска, вследствие чего и случился несчастный бой под Суздалем, у Ефимьева монастыря, на котором сам вел. князь попался в плен, потому что бился добре мужественно, весь был изранен. Это случилось в среду 7 июля. Татары привели его в монастырь, сняли с него кресты-тельники и послали их в Москву к матери вел. князя, Софье, и к его жене, Марье.

Татарин Ачисан привез эти кресты; плач великий и многое рыдание разнеслось по всему городу. В страхе Москвичи сели в осаду, ожидая и к Москве скорого прихода Татар. По-прежнему в город собралось множество и из других городов, кого только застала здесь недобрая весть.

К этому несчастию присоединилось еще другое. Ровно через неделю по пленении вел. князя, в среду же, 14 июля, в ночь загорелось внутри города (Кремля) и выгорело дерево все, так что и церкви каменные распались, и стены каменные упали во многих местах. Людей погорело великое множество, потому что здесь огонь, а из заградия боялись Татар и никто не знал куда деваться. Казны многие выгорели и всякого товара бесчисленно. Вел. княгини и с детьми, в числе которых был и пятилетний Иван Васил., а также и с боярами своими успели уйти к Ростову. Горожане остались опять, как овцы без пастыря, в великом волнении и страхе; как и при Тохтамыше, чернь, по-прежнему завладела положением и стала укреплять город, сколько было возможно, начав устраивать городовые ворота. «А кто хотел бежать из города, тех стали хватать, бить, ковать». Таким порядком и утихло волнение. Все сообща начали город крепить и всякий пристрой готовить. Шемяка торжествовал, тем более, что царь прислал к нему своего посла с радостною вестью, что вел. князь пленен. Шемяка отпустил посла со всем лихом на вел. князя, чтобы не быть ему на Великом Княжении.

Но Татары руководились не политикою, а жадной корыстью и потому, где надеялись больше получить, там и продавали свое слово и свое обещание, лишь было бы выгоднее. Так случилось и теперь. На Покров Богородицы, 1 октября, царь, дошед уже Курмышля, отпустил вел. князя, утвердив его крестным целованием, что даст за себя окуп сколько может больше.

В Москве в тот же самый день, в 6 часов ночи, люди слышали редкое явление: «потрясеся град Москва, Кремль и посад весь, и храмы поколебались. Спящие не слыхали, но не спавшие в большом страхе ожидали, что пришел конец мира».

На радость своей семье и всему городу вел. князь возвратился в Москву 17 ноября и, так как город еще не обстроился после пожара, остановился во дворе своей матери, Софьи, за городом на Ваганкове, а потом уже перешел в город на новый двор князя Юрия Патрикеевича.

В 1451 г. внезапно появился под Москвою Ордынский царевич Мазовша. По всему вероятию и в это время Москва содержала в степях особых сторожей-вестников из тех же Татар, получавших, конечно, щедрые награды за надобные вести. Таким путем была получена в Москве весть и о царевиче Мазовше. Вел. князь, не успев собраться ратными, все-таки пошел к Коломне навстречу Татарину, предполагая, что он еще далеко, а он уже приближался к Оке. Вел. князь поспешно воротился в Москву, дабы укрепить город в осаду, а небольшой свой полк отпустил с князем Иваном Звенигородским на Оку, чтобы замедлить Татарам переправу через реку. Князь Звенигородский рассудил однако также уйти к Москве, конечно, другой дорогой от вел. князя. Татары пришли к берегу, ожидая встретить московскую рать, и никого не встретили, кругом все было пусто. Спокойно переправившись, они быстро устремились к Москве и с восходом солнца явились под городом в пятницу, 2 июля, на праздник Положения Ризы Прч. Богородицы. В один час они зажгли все посады, а сами со всех сторон начали приступать к городу. Вел. князь Василий посадил в городе матерь свою, вел. княгиню Софью, да сына своего Юрия и множество бояр и детей боярских, а прежде всего отца своего, митроп. Иону, и Ростовского архиепископа Ефрема со всем священническим и иноческим чином и со множеством народа. Сам он с сыном Иваном по обычаю удалился к Волге собирать ратных, а свою княгиню с меньшими детьми отправил в Углич.

При пожаре посадов огонь со всех сторон объял весь город. Была при этом и великая засуха. Загорались и храмы, от дыма нельзя было и прозреть, а к городу, ко всем воротам и где не было крепости каменной приступали Татары. Горожане не знали, что делать; настало отчаянное сокрушение и скорбь. Молились к Пр. Богородице, крепкой Помощнице и Молебнице, «ее же празднику приспевшу».

Когда посады погорели, люди вздохнули свободно от великой огненной истомы и дыма и стали на вылазках отбивать Татар. Наступил вечер; в сумерках Татары отступили. А граждане, ожидая на утро приступа, начали поспешно пристрой градной готовить, пушки, пищали, самострелы, оружие всякое и щиты, луки и стрелы. Но ожидания граждан оказались напрасными. Взошло солнце и никого не было видно под городом. Горожане стали выходить, осматривали места и нигде никого не находили. Послали вестников в Татарские станы и узнали, что вся Татарщина исчезла, оставив на местах все тяжелое от меди и железа и много другого разного товара. Народ прозвал этот набег скорой Татарщиной – в какой день пришла, в тот же день и прочь побежала. И с каким усердием помолились люди, благодаря Господа и Пресв. Матерь Его и Чудотворцев за это изумительное спасение города. Митрополит Иона в ознаменование этого события в построенной им палате основал себе домовый храм в имя Положения Ризы Пр. Богородицы, который потом был выстроен особо у юго-западного угла Успенского собора, существующий и доныне.

Через 8 лет (1459 г.) те же Татары Седи-Ахматовой Орды похвалились опять идти на Русь и, конечно, разгромить Москву. На берегу их встретил сын вел. князя Иван Васил., со многими силами и не перепустил их через реку, так отбил их от берега, что они без оглядки побежали. Победа была славная, почему митрополит Иона и этот набег ознаменовал ради Татарской похвальбы постройкою небольшой каменной церкви во имя Похвалы Богородицы, пристроенной к алтарю Успенского собора возле южной двери.

Известно, как потом окончились Ордынские нашествия в 1480 г., когда пришедший на р. Угру царь Ахмат постыдно побежал от Московской рати, которая с таким же стыдом побежала в то же время и от его полков. «Дивное чудо тогда совершилось, – замечает летописец. – Едини от других бежаху, а никто не гнался. И тако избави Бог и Пречистая Русскую Землю от поганых».

Целых сто лет прошло от Мамаева побоища до этого чудного обоюдного бегства, и мы видели, сколько раз после Тохтамыша Москва в отчаянии ждала своей погибели от этих нашествий; но миловал Бог и город оставался по-прежнему нерушимою твердынею и в своих каменных стенах, и главное в народном стремлении свивать крепче и хранить твердо это гнездо Русского единения.

Как видели, народ после каждого разгрома Московского посада снова покрывал опустошенные местности тысячами жилых дворов, то есть снова неутомимо гнездился вокруг каменных стен города.

Но от времени постройки этих стен (в 1367 г.) протекло почти целое столетие, в течение которого город, постоянно испытывая неизобразимые бедствия или от Татарских нашествий, или от домашней усобицы, или от мора, голода, не упоминая о пожарах, не мог собраться с силами и средствами для должного своего устройства соответственно политическому единодержавному своему росту, быстро развивавшемуся наперекор всем затруднениям и препонам.

Столетняя бедность города явственнее всего выразилась в незначительности и малом количестве каменных построек. Летописцы заботливо упоминали о таких постройках, как о редкостях, выходящих из ряду обычных деревянных строений.

Еще до постройки каменных стен, как упомянуто, митрополит Алексей в основание своего монастыря (Чудова) построил в 1365 году небольшой каменный храм во имя Чуда Арх. Михаила.

В 1393 г. вел. княгиня Евдокия, вдова Донского, соорудила у своих хором каменную церковь Рождества Богородицы на месте, где прежде стояла малая деревянная церквица Воскрешение Лазарево, которая при новой церкви была устроена пределом близ алтаря с южной стороны. Вел. княгиня богато украсила свой храм иконами, многоценными пеленами и всякими церковными узорочьями, а также и стенописью.

Само собою разумеется, что Великокняжеский дворец после каждого разгрома или пожара немедленно приводился в надлежащее устройство и при накоплении средств украшался и новыми зданиями, но все-таки деревянными. Вероятно, около того же времени, как вел. княгиня Евдокия строила храм Рождества Богородицы у своих хором, с западной стороны дворца, ее сын, вел. князь Василий Дмит., с восточной стороны дворца построил каменную церковь Благовещения, за которой в 1404 г. поставил даже вельми чудные часы и с луною, стоившие более полутораста рублей, а потом в 1405 г. украсил новый храм стенописью. Часы своим устройством произвели такое внушительное впечатление, что летописец нашел необходимым описать их в подробности. «В лето 6912 (1404) князь Великий замысли часник и постави е на своем дворе за церковью за Св. Благовещеньем. Сий же часник наречется часомерье; на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и рассчитая часы нощныя и дневныя; не бо человек ударяше, но человековидно, самозвонно и самодвижно, страннолепно некако створено есть человеческою хитростью, преизмечтано и преухищрено. Мастер же и художник сему беяше некоторый чернец, иже от Святыя Горы пришедый, родом Сербин, именем Лазарь; цена же сему беяше вящьше полувтораста рублев».

Незадолго до своей кончины вел. княгиня Евдокия основала себе девичий монастырь возле Фроловских ворот у самой стены города и в 1407 г. заложила в нем церковь Вознесения, в которой, еще только застроенной, и была погребена. Храм этот сооружался более 60 лет. Совершала его и вел. княгиня Софья Витовтовна и довела стены и своды только по кольцо, где верху быти, но верху не сведе. Постройка с горем пополам была окончена уже в 1467 г. вел. княгинею Марьею, вдовою Василия Темного. Существующей доныне храм Вознесения, по свидетельству Арсения, архиеп. Елассонского, построен при царе Федоре Ивановиче.

Таким же образом строилась и церковь Успения в Симоновом монастыре. Она была освящена 1 октября 1404 г., по первом основании ее в 26 лето.

Все это служит достаточным свидетельством, какие затруднения в средствах переживал город в это бедственное столетие.

В 1411 г. Ростовский епископ Григорий построил в Дорогомилове на своем дворе каменную церковь Блоговещения.

В 1450 г. Владимир Ховрин заложил на своем дворе церковь каменную Воздвижения, на месте первые церкви, каменной же, что распалась в пожар 1445 г.

В тот же год митрополит Иона заложил на своем дворе палату каменную, а в ней потом, как упомянуто, устроил домовую церковь Положения Ризы Пресв. Богородицы.

В 1458 г. построена в Кремле на Симоновском подворье церковь Введения с палатою.

В 1459 г. пристроен небольшой предел у южных врат Успенского собора во имя Похвалы Богородицы.

В 1460 г. построена на Троицком подворье в Кремле церковь Богоявления.

В 1461 г. построена в Кремле же у Боровицких ворот церковь Рождества Иоанна Предтечи.

В 1462 г. была поновлена стена городная от Свибловы стрельницы до Боровицких ворот каменем, предстательством Вас. Дмитр. Ермолина (Изв. А. Н. т. VIII, кн. 4, с. 77).

В духовной вел. князя Василия Темного 1462 г. упомянута каменная церковь Егорья на посаде (Георгиевский монастырь). По случаю пожара в 1472 г. упомянута церковь Богоявление каменное, чудное, как его именовали (Богоявленский монастырь).

Вот все каменные постройки в течение столетия, о которых упоминают летописцы.

Может быть, встретятся и еще свидетельства о таких постройках, но и они не послужат опровержением той истины, что город целое столетие не обладал достаточным богатством для своего устройства.

Однако и в это небогатое устройством города время в Москве стали процветать некоторые художества, в особенности иконописное и стенописное, насажденные еще при митрополите Феогносте и к началу XV ст. достигшие полного расцвета с именем Русского мастера Андрея Рублева и под руководством и учительством иконника гречина-философа Феофана.

В 1394–1395 году он с Симеоном Черным и учениками расписал церковь Рождества Богородицы у хором вел. княгини; в 1399 г. собор Архангельский; в 1405 была расписана Благовещенская церковь на Великокняжеском дворе, а в 1408 г. собор во Владимире мастерами Даниилом иконником и Андреем Рублевым.

Очень любопытно и то обстоятельство, что Новгород и Псков при своем богатстве и при постоянных сношениях с Немцами, не успели водворить у себя надобные художества и по нужде обращались все-таки в Москву. Псковский летописец рассказывает такой случай. В 1420 г. Псковичи наняли мастеров Федора и дружину его «побивати церковь Св. Троицы свинцом, и не обретоша Псковичи такова мастера во Пскове, ни в Новгороде, кому лити свинчатые доски. К Немцем посылали в Юрьев, погании не даша мастера. И приехал мастер из Москвы от Фотия митрополита и научил Федора мастера Св. Троицы, а сам потом отъехал на Москву, И тако побита бысть Св. Троица Августа во 2 день и даша мастером 44 руб.».

Мы упоминали, что в 1342 г. Московский же мастер Борис лил колокола для Новгорода.

В то время все такие художества и ремесла сосредоточивались у Божьего храма и главным образом во дворе митрополита под защитою тех льгот, какие были даны митрополиту от Ордынских царей. Известно, что все церковные люди, состоявшие в ведомстве митрополии, были освобождены от всяких даней и пошлин, а к церковным людям принадлежали и ремесленники, писцы, каменные здатели, древоделы и иные мастера, каковы ни буди, как упоминалось в царских ярлыках-грамотах.

Очень понятно, что при этих льготах под крыло митрополичьего ведомства собиралось все сколько-нибудь выдающееся достоинством своего мастерства, и таким образом митрополичий двор становился доброю школою для всякого художества и ремесла на церковную потребность.

К концу XV ст. миновали тяжкие испытания Московской политической твердыни, миновали годы всяческих бедствий, длившиеся целое столетие.

Настало время Государя Ивана III, совсем другое время, какое было при Иване I, при великом князе, Иване Даниловиче Калите.

Но и в это другое время Московская История собственно города или его устройства в точности повторила те же основы городских событий, какими ознаменовалось время Ивана Калиты. Его праправнук Иван III Васильевич неотменно шествует в устройстве города по стопам своего знаменитого прапрадеда. Твердое основание Московскому первенству среди других Княжеств при Калите было положено в построении в Москве первого каменного соборного храма во имя Успения Богородицы, который собственными руками заложил первосвятитель всея Руси св. Петр митрополит, вскоре почивший и погребенный в недостроенном еще храме. Вскоре после того за Москвою уже навеки утвердилось и Великое Княжение, то есть великокняжеское старшинство в Русской Земле.

Божий храм на самом деле являлся как бы основным камнем для создания народного государственного единства. Прошло около полутораста лет, и это единство в полной мере укрепилось в сознании самого народа, как о том красноречиво засвидетельствовала вся история Шемякиной смуты. Здравый смысл, здравый рассудок народа, не покидавший его от древнего времени, восторжествовал. Единение, единство жизненных и всяких других сил, где бы оно ни возрождалось, от малого до великого, повсюду и всегда является созидающею мировою силою в противоположность всякой розни, которая в свой черед является везде и всегда мировою силою разложения и гниения и след. неминуемой гибели и смерти. Хорошо понимал и хорошо чувствовал жизненное действие этих мировых законов именно здравый смысл народа. А потому народное единение, политическое единодержавие уже существовало в народных умах гораздо прежде, чем начал свои подвиги в этом направлении сам единодержец или государь самодержец вел. князь. Ему оставалось только идти за общим направлением народных умов. Так и шел праправнук Калиты, Третий по имени Иван (Васильевич).

Великим, сильнейшим деятелем раздробленной древней Руси, сильнейшим деятелем именно ее раздробления, был Новгород Великий. Живя на далеком краю Русской Земли, он и в это время очень помогал политическому разъединению Земли и сам хотел уйти к Польскому королю Казимиру, то есть хотел бороться с единодержавием Москвы при помощи Литвы, как некогда боролась с Москвою не совсем счастливая Тверь.

Московское единодержавие не могло оставить эту Новгородскую попытку без должного напоминания, что Новгородская великая область искони составляет неотъемлемый край Русской Земли и не может отделяться от нее в Литовскую сторону. Дело началось ратным походом на Новгород, порешившим в битве на р. Шелоне, что замыслы разносить на части Русскую Землю теперь никогда уже не останутся безнаказанными. Это случилось в летнюю пору 1471 года, когда митрополит Филипп стал усердно помышлять о постройке нового каменного соборного храма в Москве, ибо старый, построенный Калитою, от древности и от многих пожаров грозил уже разрушением, своды его уже были подкреплены, подперты древами толстыми. А за год перед тем (1470 г.) после пожара, от которого в городе осталось всего 3 двора, разрушился совсем и зачтенный предел собора во имя Поклонения Вериг Апостола Петра. Теперь святитель Филипп прежде всего начал собирать казну для новой постройки: «Сотвори тягиню велику со всех попов и монастырей сбирати серебро на церковное создание сильно, а бояре и гости своею волею давали от своего имения. По всей своей митрополии он посылал с добром (разным товаром) Преч. Богородицы торговати (продавать), чтобы что прибыло церкви Божией в подможение».

Несомненно, это и вел. князь, получивший с Новгородцев за их вину 16 тысяч новгородских рублей, также вложил свою богатую лепту на новую постройку. Собравши премного-много серебра, митрополит замыслил выстроить храм великий и высокий, подобный собору Владимирскому, что был построен Андреем Боголюбским и его братом Всеволодом. Святитель много раз видел этот чудный храм и возгорался желанием создать такой же храм и в Москве. Призваны были мастера, каменосечцы, Ивашка Кривцов да Мьшкин, которых святитель отправил во Владимир осмотреть и исследовать тот храм и меру сняти с него, широту и высоту, и алтарь. Мастера подивились чудной постройке и взялись за дело с уверением, что выстроят еще и обширнее новый храм. Митрополит привлек к делу и множество умеющих делателей-работников всякого мастерства, нарочно для того даже и купленных им в крайность.

1 сентября 1471 г. святитель торжественно встретил вел. князя, возвратившегося на радость Москве со славою победителя Новгородских крамольников и непослушников, и тогда же осенью повелел камень готовить на создание церкви, который затем всю зиму возили к месту постройки. В ту же зиму месяца декабря, по Рождестве Христове, «явися на небеси звезда велика, а луч (хвост) от нее долог вельми, толст, светел, светлее самой звезды; а восхождаше в 6-м часу ночи (по нашему счету в 10-м часу вечера) с летняго восхода солнечного и идяше к западу летнему же; а луч от нее вперед протяжеся, а конец луча того аки хвост велишя птицы распростреся». Вслед за тем в январе по Крещении – другая звезда «явися хвостата над летним западом; хвост же ее тонок, а не добре долог, а первыя звезды луча темнее. Первая звезда за 3 часа до восхода солнечного на которое место приходила, сия другая по захождении солнца 3 часы на том же месте являлась, да к западу же идяше».

Такое чудное и страшное знамение сопровождало предпринятую постройку собора, когда еще готовился и привозился только камень для его сооружения.

Оно на самом деле предзнаменовало много важнейших событий для города Москвы.

В эту же зиму была покорена Пермь Великая и 16 января 1472 г. посланы послы в Рим за царевной Софией, сватовство с которою началось еще осенью 1471 г.

Как только прошла зима и стаяли снега в апреле 1472 г., мастера обмерили оклад или план нового храма вокруг старого обширнее даже и Владимирского собора в широту и долготу на полторы сажени, намереваясь настолько же прибавить и высоту церкви.

По порядку старого строительного дела выкопали по окладу рвы, набили в их подошву сваи и потом положили основание здания каменной кладкой. 30 апреля Митрополит с крестным ходом в сопровождении всего духовного собора, при звоне во все колокола, вышел совершить торжественно закладку храма. К торжеству прибыл и вел. князь с сыном и братьями, в сопровождении бояр и вельмож, при бесчисленном собрании народа.

После молебна святитель прежде всех своими руками положил начало, где быть алтарю, также по сторонам и по углам, укладывая основные камни. Летописец записал, что новый храм заложен спустя 146 лет без трех месяцев после основания древней церкви.

Предстательство, т. е. заведывание и попечение, о постройке вначале было поручено некоему Вас. Ермолину и Ивану Влад. Голове. Но промеж их произошла пря, разноголосица, и Ермолин отступился всего наряда, а Голова начал наряжати[57].

О чем была пря, летописец не оставил сведения, но, судя по последующему, именно по случаю несчастного разрушения недостроенного еще храма, возможно гадать, что отказавшийся от дела Ермолин, быть может, был правее Головы, так как имел более опытности и более толку в строительных делах, хотя и не был зодчим, архитектором и подрядчиком, а только предстателем, т. е. попечителем дела. Это явствует из указания, что после Ермолина предстателями, новыми попечителями, были отец Головы, Владимир Григор. Ховрин и его сын Голова.

Когда здание выведено было в рост человека, приступили к разборке древнего храма и очистили место до уровня гробниц митрополичьих. 29 мая в пятницу святитель с тем же торжественным собранием духовенства, во главе которого был Сарайский епископ Прохор[58], и в присутствии вел. князя, его матери и сына, а также и 4 братьев с служебными князьями и боярами и опять при всенародном множестве совершил перенесение гробниц из старых их мест на уготованные места в новостроящемся храме, где в стенах сделаны были для того особые киоты-впадины на тех же сторонах церкви. Мощи митроп. Киприана и Фотия поместили в одном киоте в ряд, с правой же стороны собора, у южной стены. Гробницу Феогноста митр. поставили в киоте об одну стену с гробницею св. Петра митрополита.

Когда приступили к гробу Ионы митрополита и сняли с него доску, в тот час «изыде из гроба блогоухание много по всему храму; мощи же его явились всей целы и нерушимы, прилпе бо плоть кости его и не двигнушася составы его».

Гробницу его поставили на левой стороне собора в углу северо-западном. Тут же вскоре от мощей св. Ионы последовали чудные исцеления хромого отрока 6-ти лет и некоего Рязанца, имущего внутри болячку. Множество народа стало прикладываться к мощам и при этом наметало немало серебра, которое митрополит все отобрал у попов на созидание церковное.

У митроп. Фотия обрели в теле едины только ноги, а Киприана обрели всего истлевша, оставались едины кости.

В это же время в пределе св. Димитрия Солунского вынули из стены и мощи первого великого князя Москвы, Юрия Даниловича, вложили их в деревянную раку и поставили на гробе Феогноста митрополита, где была церковь Поклонения Вериг, а потом, когда в новом здании уготовано было место для гробницы, поставили ее в стене же и на той же стороне в том же пределе св. Димитрия. Перенесение было совершено митрополитом с священным собором, в присутствии вел. князя, его сына и множества народа.

С великим освящением и с установлением даже особого празднования были перенесены мощи св. Петра митрополита.

Митрополит Филипп пожелал попревозвышено положити мощи святого в новой церкви, но на прежнем же месте, возле жертвенника, и сказал о своем желании вел. князю, который ответил, что это дело не его меры, а митрополичье и всего освященного собора, и предложил собрать для этого всех епископов и всю духовную власть, что и было исполнено.

Пока собиралось духовенство, святитель 14 июня в ночь с воскресенья на понедельник пришел к гробу святого и повелел священникам разобрать над мощами надгробницу, а сам с ними со страхом и обливаясь многими слезами помышлял: угодно ли это будет святому, что поднимут его мощи. Разобрали надгробницу и увидали гроб весь распавшийся от бывшего огня, а мощи, яко свет блещашися, ничто к ним не прикоснулось и благоухание многое исходяще от них. Говорили об этом так, что гроб в Тохтамышево нашествие Татары разорили, предполагая, что в нем скрыто какое-либо сокровище; потом в общем пожаре города погорел и гроб святого, но мощей и дымная воня не коснулась. Ризы на святом сверху также погорели, а под мощами остались целы. Митрополит со страхом и с радостью переложил мощи из распавшейся раки в новую, каменную, и поставил близ того же места, а потом, когда стали устраивать особый киот на том старом месте, в ночь же перенес до времени гробницу святого к гробнице митр. Ионы.

По этому поводу в народе говорили, что гроб св. Петра ночью ископаша и обретоша мощи его и людям не явиша, но ларец поставиша возле Ионина гроба, где ныне митр. Филипп лежит, и лобзаша его все приходящие. Однако неизвестно было, тут ли были мощи или нет. Если вправду они были тут, то нельзя было не подивиться, что такого Чудотворца положили здесь столь бесчестно и не вынесли его в другой храм, ибо делатели рабочие поверх его ходят, а что ни есть отесков каменных, то все на гроб его падает. Иону митрополита больше берегут! Иные говорили, что митрополит св. мощи Петра в своей палате поставил, а для народа явил, что они покоятся в ларце, возле Ионина гроба, чтобы толпы народа в палату не ходили. Записавший эту народную молву летописец присовокупляет, что Пахомий Сербин в своем Слове о житии Чудотворца и обретении его мощей написал, что в теле обрели Чудотворца, неверия ради людского, занеже кой только не в теле лежит, тот у них не свят, а того не помянут, яко кости наги источают исцеления.

С таким вниманием следит Московский народ за всеми порядками, какие происходили в новосозидаемом соборе.

Особый киот для св. мощей Петра митр., как упомянуто, был устроен на том самом месте, где впервые был погребен святитель, собственными руками устроивший себе гробницу. Новая гробница была помещена только значительно выше прежней, так как помост в новом здании построен был выше прежнего более чем в рост человека.

1 июля совершилось торжественное перенесение св. мощей Петра м. при служении митрополита, архиепископа, 4 епископов и всего священного собора и в присутствии вел. князя, его матери, сына, братьев, бояр и множества народа. Тогда же установили в этот день навсегда праздновать перенесение св. мощей.

Гробница в это время была открыта и всем были видимы мощи святого. Несметные толпы богомольцев теснились около гроба с желанием хотя бы только прикоснуться к святыне.

Во время перенесения мощей некоторые видели, как летал высоко над гробом святого белый голубь до тех пор, пока был открыт гроб, и затем исчез, когда были закрыты св. мощи. Литургию в новом еще только начатом постройкой здании невозможно было служить и потому митрополит служил в палате, на своем дворе в церкви Риз-Положения; епископы служили в Архангельском соборе и в других храмах Кремля.

Вел. князь закончил всенародный Московский праздник раздачей всему духовенству щедрой милостыни: и по всему городу во все церкви священникам, монастырям и нищим; а затем начальному духовенству и всем боярам на своем дворе устроил пир: «все ядоша и пиша».

Известному тогда писателю житий Пахомию Сербину поручено было написать и канон перенесению мощей Петра митр. и Слово о его житии, а также и канон Ионе митрополиту.

Невозможно было оставить св. мощи среди строящегося храма, среди повсюду лежащих каменных отесков, и потому великий князь повелел на месте будущего алтаря построить временный деревянный храм во имя Успения, приградивши к нему и гроб Петра Чуд., почему эта церковь впоследствии именовалась что у Гроба св. Петра.

В этом же деревянном храме совершилось потом и бракосочетание вел. князя с царевною Софьею.

В то самое время, как выстраивался мало-помалу новый собор, происходило и сватовство вел. князя с царевною. Посланный за царевною Антон Фрязин прибыл в Рим 23 мая, а 29 числа того же месяца последовало в соборе обретение мощей Московских святителей.

Затем 14 числа июня были обретены и мощи св. Петра митр. и в последующие дни включительно до 30 числа священство усердно готовилось к торжественному перенесению святыни на уготовленное место. За шесть дней или за неделю до этого события, именно 24 июня, с немалым торжеством отпущена была в Москву и царевна Софья.

В конце июля пришла в Москву весть, что Ордынский царь Ахмат со всей Ордой идет к Алексину. Вел. князь в тот же час, на 2 часу дня, отслушав обедню и ничего даже и не вкусив, вборзе, двинулся с полком к Коломне, к берегу, как тогда прозывалась река Ока, за которой, действительно, расстилался степной океан-море. Другие полки успели также собраться вовремя на этом берегу. Увидя множество Русских полков, аки море колеблющихся, царь быстро побежал домой.

Царевна прибыла в Москву уже в ноябре, 12 числа, в четверг. По всему пути от самого Рима и до наших городов Пскова и Новгорода везде ее встречали с великими почестями, как того требовал в своих странах сам Папа. Он отправил с царевною большого посла Антония Легатоса и дал ему честь великую, которая заключалась в том, что во время пути перед ним несли крыж, – Латинский крест. Так он шествовал по всем землям.

Первые Псковичи подивились этому Легатосу, заметив, что он был одет не по нашему чину, весь облачен в червленое красное платье, имея на себе куколь червлен, на голове обвит глухо как каптур Литовский, только одно лицо видно; и перстатицы на руках, и в них и благословляет; и крест пред ним с Распятием вылитым носят, на высокое древо взоткнуто вверх; святым иконам не поклоняется и креста на себе рукою не кладет.

Все это было не по нашему обычаю и чину.

Когда шествие царевны было уже близко Москвы, вел. князю донесли, что идет Легатос и крыж перед ним несут. Услыхавши это, вел. князь стал об этом мыслить с матерью своею и с братьями и с бояры. Одни советовали не воспрещать Легатосу: как он идет, так пусть и идет. Другие восстали против такой новины, говоря, что того не бывало в нашей земле, не бывало, чтобы в такой почести являлась Латынская вера. Учинил было такую новину Сидор, он и погиб. Вел. князь предоставил решить это дело митрополиту. Святитель дал такой ответ: «Не можно тому быть! Не только в город войти, но и приблизиться ему не подобает. Если позволишь ему так учинить, то он в вороты в город, а я в другия вороты из города выйду. Не достойно нам того и сльшать, не только видеть, потому что возлюбивший и похваливший чужую веру, тот всей своей вере поругался».

Усльшав такие речи от первосвятителя, вел. князь послал к Легату с запрещением, чтобы не шел перед ним крыж. Легат сопротивлялся немного и исполнил волю вел. князя. Другой летописец повествует, что вел. князь послал с этою целью боярина Федора Давыдовича с повелением – крыж, отнявши, в сани положить. Боярин встретил царевну за 15 верст и точно исполнил повеление князя. Так твердо и крепко старая Москва отстаивала коренные идеи своего существования.

Как упомянуто, 12 ноября в четверток царевна с Легатом прибыли в город. С бракосочетанием надо было торопиться. 14 ноября наставал Филиппов пост, поэтому в тот же день 12 числа последовало обручение, а на другой день 13 числа совершилось и бракосочетание в новопостроенной деревянной церкви, среди сооружаемых стен нового собора.

Весной на следующий 1473 г., в Похвальную неделю, 5-ю Великого поста, в воскресенье, 4 апреля, в Кремле случился большой пожар. Загорелось у церкви Рождества Богородицы, на сенях у вел. княгини; по близкому соседству загорелся и митрополичий двор и двор брата вел. князя Бориса Васил., и погорело много дворов по Троицкое подворье, по Богоявленье и по городские житницы. Сгорел Житничий двор вед. князя, а большой жилой его двор едва отстояли. Выгорели и кровли на стенах Кремля и вся приправагородная.

Митрополит от пожара удалился за город в монастырь Николы Старого на Никольской. Когда пожар стал униматься, уже на рассвете другого дня, 5 апр., он возвратился в церковь Богородицы к гробу Чуд. Петра и повелел петь молебен, обливаясь многими слезами.

В то время пришел к нему и вел. князь и, видя его плачущего, стал его утешать, думая, что он плачет о своем пожарном разорении. «Отче, господине! – говорил вел. князь, – не скорби. Так Бог изволил. А что двор твой погорел, то я сколько хочешь хором тебе дам, или какой запас погорел, то все у меня бери». А святитель после многих слез стал изнемогать, тут же ослабела у него рука, потом нога, и стал просить вел. князя отпустить его в монастырь. Вел. князь не пожелал отпустить его в дальний загородный монастырь, но поместил в кремлевском Троицком Богоявленском монастыре. Святитель, чувствуя приближение своей кончины, тотчас послал за своим духовником, исповедался, причастился и соборовался маслом.

На смертном одре он говорил и приказывал вел. князю только об одном, чтобы церковь была совершена. В это время она была возведена до большого пояса, до половины, где начали делать киоты святым на всех трех стенах (для написания в киотах ликов святых).

После того святитель стал приказывать о церковном деле Владимиру Григорьевичу (Ховрину) и сыну его Ивану Голове, казначеям вел. князя: «Только попечитесь, – говорил святитель, – а то все готово на совершение церкви». Также и прочим приставникам церкви все о том, не умолкая, говорил, и о людях, которых искупил на то дело церковное, приказывал отпустить их всех на волю после своей смерти. Подав всем благословение и прощение, он скончался 5 апреля, в исходе первого часа ночи, 1473 г. Многие тогда говорили, что он видение видел в церкви.

По кончине открыли на нем два креста железные и вериги, великие цепи железные, которые и ныне всем видимы на его гробе, замечает летописец, а до того времени никто того не знал – ни духовник его, ни келейник. 7 апреля совершилось его погребение в недостроенном его храме в присутствии вел. князя, его семьи, бояр. Весь народ града Москвы собрался на погребении; но из духовных властей был только один епископ, тот же Прохор Сарайский, при котором происходила и закладка храма.

Припоминая время постройки первого храма Богородицы при св. митрополите Петре, видим, что некоторые обстоятельства сходствуют с обстоятельствами постройки и этого нового храма. И святитель Петр имел видение о скорой своей кончине и потому, призвав к себе Тысяцкого Протасия, передал ему большую сумму, завещая употребить ее на сооружение церкви и доверяя ему попечительство об этом сооружении. Так и митрополит Филипп особенно возлагал такое попечительство на Ховриных, говоря им, что для строения у него все приготовлено, только бы они позаботились, чтобы дело шло правильно к окончанию. И первый святой строитель собора и второй его строитель в более обширном объеме и виде, по воле Божией, не дожили до окончания постройки и были погребены среди еще непокрытых ее стен, и тот, и другой с северной стороны, первый в алтаре, второй в самом храме близ Северных дверей, посторонь Ионы митрополита[59].

Постройка собора продолжалась своим чередом. К весне следующего 1474 г. церковь видилась «чудна вельми и превысока зело», уже была выведена до сводов, которые оставалось только замкнуть, чтобы на них соорудить верх большой, – среднюю главу. И вдруг мая 20 в час солнечного заката церковь внезапно разрушилась, упала северная стена, над гробами митрополитов Ионы и Филиппа-Строителя, вся по алтарь; наполовину разрушилась и западная стена и устроенные при ней палати (хоры), также столпы и все своды. И Чудотворца Петра гроб засыпало, но ничем не повредило его; у деревянной церкви верх разбило, но в остальном эта церковь осталась невредимою, иконы, св. сосуды, книги, паникадила – все сохранилось в целости. Алтарь нового здания и вся южная стена со столпами и сводами, также половина западной и с западными дверьми не подверглись окончательному разрушению, но были настолько повреждены, что было страшно войти и в деревянную церковь, почему великий князь вскоре повелел и их разрушить. Один летописец свидетельствует, что в этот день, 20 мая, «бысть трус во граде Москве и церковь св. Богородицы, сделана бысть уже до верхних камор, падеся в 1 час ночи, и храми вси потрясошася, яко и земли поколебатися».

Главною причиною такого несчастья и такой печали для всего города послужило плохое искусство мастеров или, вернее сказать, полная несостоятельность тогдашнего строительного художества по всей Московской области. Старый способ постройки каменных храмов, усвоенный от древнего художества, заключался, можно сказать, в непреложном обычае класть стены снаружи и внутри с наличной стороны из тесаного камня в один ряд, наполняя середину этой облицовки бутовым камнем и даже булыжным, при чем самое существенное в этом деле был добрый раствор извести, которая в древней кладке оказывалась столь же крепкою, как и булыжный камень. Такое изготовление извести совсем было забыто в это время и многие церкви сами собою падали повсюду, и в Новгороде, и в Ростове, и в самой Москве, и к тому же церкви не столь значительной обширности и высоты.

Но, кроме того, непосредственную причину, отчего разрушился собор, современники видели в том, что мастера, сооружая северную стену, в средине ее возводили высокую лестницу на палати, или хоры, расположенные над западными дверьми по западной стене, куда также проходила эта несчастная лестница. Тощая пустотелая стена не выдержала тяжести сводов и разрушила все здание. К счастию, что это случилось в недостроенном еще храме, но и достроенный он должен был развалиться рано ли, поздно ли.

Современники видели преславное чудо и благодатное заступление Богоматери в том обстоятельстве, что при разрушении церкви никто из людей не пал жертвою этого несчастья. Весь тот день каменосечцы усердно работали: одни сводили своды, другие замыкали своды, носили камень, известь, древие; многие обыватели тут же ходили, смотрели работу. За час до солнечного захождения работающие покончили работу и разошлись с подмосток. После них многие всходили посмотреть, пока было светло, но и те по заходе солнца также сошли всего за пятую часть часа до падения стен. Однако из любопытных остался на подмостках один отрок, сын князя Федора Пестрого; он еще ходил по сводам и, услыхавши треск, в испуге побежал на южную стену и тем спасся от верной погибели.

Великий князь, митрополит, и весь город Москва очень печалились об этом разрушении, ибо шел уже третий год, а соборной церкви не было в славном городе.

Великий князь теперь остановился на мысли призвать умеющих мастеров из иных земель и сначала послать во Псков, где мастера «каменосечной хитрости» навыкли у Немцев. Однако Псковские мастера, осмотрев строение, не взялись за дело; похвалили работу, что гладко делали, и похулили только дело извести, потому что жидко она растворялась и была оттого не клеевита. Псковичи, впрочем, остались в Москве и построили сравнительно небольшие каменные храмы: Троицу в Сергиеве монастыре (1477 г.) и в Москве Ивана Златоустого (1478 г.), Сретение на Кучковом поле, Ризположение на дворе митрополита и Благовещение на дворе великого князя.

Великий князь решил, наконец, послать за мастером в Венецию, так как с Дюком Венецейским в то время происходили оживленные сношения.

Через два месяца после разрушения церкви, 24 июля, туда был отправлен послом Семен Толбузин с поручением пытать отыскивать мастера церковного.

Возвратившись с успехом в Москву (в 1475 г.), Толбузин рассказывал, что много там у них мастеров, да ни один не пожелал ехать на Русь, и только один согласился, и порядился с ним давать ему за службу по 10 руб. на месяц. Его звали Аристотелем ради хитрости его художества. Звал его к себе ради его хитрости и Турецкий царь, что в Цареграде ныне сидит.

Церковь в Венеции св. Марка вельми чудна и хороша да ворота Венецейские, сказывают его же дела, вельми хитры и хороши.

Да еще показал он ему, Семену, такую хитрость свою: позвал его к себе на дом, а дом у него добр и палаты есть; да велел принести блюдо медное на четырех яблоках, а на нем сосуд, как умывальница, как оловяник (кувшин), и начал лить из него из одного воду и вино и мед, чего хочешь, то и будет.

Венецейский князь никак не хотел отпустить его на Русь и только после многих просьб и уверений в большой к нему дружбе великого князя Москвы едва отпустил его, как бы в драгоценный дар.

Взял с собою тот Аристотель своего сына Андрея да паробка, Петрушею зовут: может быть, это тот Петр Антон. Фрязин, прибывший в Москву в 1490 г. и строивший потом башни и стены Кремля.

Пока Толбузин хлопотал, ходатайствовав об отпуске Аристотеля, прошло не мало времени, так что они прибыли в Москву уже весною на другой год, 1475, на самую Пасху, 26 марта. Возвратился посол Толбузин, замечает другой летописец, и привел с собою мастера Муроля, кой ставил церкви и палаты, Аристотель именем, также и пушечник он нарочит лити их и бити из них, и колоколы и иное все лити хитр вельми.

Радостное торжество св. Пасхи увеличилось для всех Москвичей с приездом этого славного Муроля, о деяниях которого летописцы усердно и с любовью записывали в свои сборники всякую подробность, особенно по сооружению любезного им храма.

Муроль обстоятельно осмотрел разрушенный храм. Похвалил гладость сооружения, похулил известь, что не клеевита, да и камень, сказал, не тверд. Камень был, по всему вероятию, Мячковсий из подмосковных каменоломен. Плита, т. е. кирпич, тверже камня, примолвил он, а потому своды надо делать плитою. Он не согласился строить вновь северную стену, чтобы сомкнуть ее с южной, и решил все сломать и начать дело сызнова.

Для этого 16 апреля 1475 г. последовало новое перенесение мощей митрополитов св. Петра, Феогноста, Киприана, Фотия, Ионы теперь в церковь Иоанна Святого под Колоколы.

На другой же день 17 апреля Муроль начал разбивать оставшиеся стены собора и в тот же день разбил два столпа и западные двери со стеною.

А разбивал он таким образом: поставил три дерева, совокупив их верхние концы воедино, а между деревами повесил на канате брус дубовый, с конца окованный железом, и, раскачивая этот брус, разбивал им стены. А другие стены с исподи, с низу подбирал и на бревнах ставил, потом зажигал бревны, и от сгоревшего дерева стены падали. Чудно было видеть, восклицает летописец, что три года делали, а он в одну неделю и даже меньше все развалил, так что не поспевали выносить камень, а то бы в три дни хотел развалить. Книжники называли этот дубовый брус бараном и говорили, что написано в книгах, как таковым образом Тит Ерусалим разбил.

Ездил Муроль и во Владимир смотреть тамошний собор. Похвалил дело, сказавши: «некиих наших мастеров дело».

В начале июня Муроль начал рвы копать на основание церкви, снова, глубиною в две сажени, а в ином месте и того глубже. Во рвах также набил колие дубовое, сваи.

И кирпичную печь устроил за Андрониковым монастырем, в Калитникове[60], в чем ожигать кирпич и как делать, нашего Русского кирпича уже да продолговатее и тверже, когда его надо ломать, то в воде размачивают. Известь же густо мотыками повелел мешать, как на утро засохнет, то и ножом невозможно расколупить.

После того Муроль обложил церковь продолговатую палатным образом (1475).

На первое лето он вывел постройку из земли. Камень ровный и внутри велел класть. Известь как тесто густое растворял и мазали лопатками железными. Четыре столпа внутри самой церкви заложил круглые, так, говорил, крепче будут стоять, а в алтаре два столпа заложил четыреугольные кирпичные. И все делал в кружало (по циркулю) да в правило (по линейке).

На другое лето 1476 г. Муроль вывел стены храма по кивоты, которые сделаны снаружи стен в виде пояса и представляют ряд колонок, соединенных круглыми перемычками. Внутри же стен всуцепы железные положил как правило на веретенах, а меж столпов, где кладут для связи брусье дубовое в наших церквах, то все (т. е. все связи) железное кованое положил.

На третье лето (1477) достигнув подсводной части здания, Муроль, чтобы доставлять камень и кирпич наверх, сотворил колесо, с малыми колесцами, которые плотники векшею зовут, чем на избу землю волочат, и этим снарядом посредством веревок взволакивал на верх все тяжести. Уже не носили камни на плечах, а прицепляли их к веревкам и колесами без труда притягивали их на верх, – чудно было видеть, отмечает летописец.

Чудно было также видеть, как он на столпы положил по 4 камени великих и совокупил кружало (свод) и истесал на них по 4 конца на четырех странах, одно против другого, точно на каменных деревьях, насквозь каменье то сбито.

Наконец, на четвертое лето, в 1478 г., славная постройка была окончена вчерне. Аристотель соорудил у ней 4 верха, кроме большой средней главы. Внутри вокруг шеи этой главы устроил потаенную казну, хранилище для опасных случаев; палати построил возле алтаря от южных дверей и тут же вывел лестницу, всходить на верх храма. Церковные своды свел в один кирпич; помост намостил мелким камнем (мозаично); в алтаре над митрополичьим горним местом, за престолом, крыж Лятский истесал на камени, который после митрополит стесать велел. Перед передними, западными дверьми помост (площадку) накрыл камнем и свод в один кирпич свел и середку повесил на гире железной, как это существует и до сих пор.

Кровлю делать вел. князь повелел мастерам только что совсем покоренного им Новгорода, которые и покрыли здание сначала деревом вельми хорошо, а по дереву немецким железом белым. Совсем постройка была окончена на пятое лето в 1479 г.

Была та церковь, пишет летописец, чудна вельми величеством и высотою и светлостью и звоностию и пространством, таковой прежде не бывало на Руси кроме Владимирской.

12 августа 1479 г. собор был торжественно освящен митрополитом Геронтием с архиепископом Ростов. Вассианом, епископом Суздальским Евфимием и Сарским Прохором.

Радость в этот день всего города Москвы была неописуемая, потому что минуло уже 7 лет и 4 месяца, как древний Калитинский храм был разобран и не было в городе соборного храма. Вел. князь повелел раздать милостыню на весь город и на окружные монастыри, священникам, инокам и всем нищим, а высшему духовенству и боярам дал обед, на котором и все седмь приходских соборов на его же дворе в особой храмине также ядоша и пиша у него (по другим спискам летописи все соборы 7 дней ядоша и пиша).

Через несколько дней торжественно совершилось и перенесение мощей митрополитов. В церкви Иоанна под Колоколы, где они пребывали до этого времени, мощи св. Петра в ночь были переложены из каменной гробницы в деревянную раку и на другой день, 23 августа, в понедельник, перед вечернею были несены в новый собор самим вел. князем и его сыном Иваном Ив. с помогающими, кто удостоился, при звоне во все колокола. Принесенные мощи вначале поставили среди церкви на митрополичьем амвоне, где митрополиты облачаются. По совершении следуемых церковных служб на другой день утром 24 августа, во вторник, перед обеднею митрополит с святителями и вел. князь с сыном снова подняли раку и перенесли ее на уготованное место близ св. жертвенника. Потом была совершена литургия.

Самое празднование перенесению мощей, назначенное прежде на 30 июля, было тогда же перенесено на этот день, 24 августа.

Вел. князь снова роздал щедрую милостыню духовенству всего города.

Перенесение мощей других митрополитов и кн. Юрия Даниловича происходило 27 августа, в пятницу, также перед вечернею, в 9 час дня. К этому времени собрались к церкви Иоанна под Колоколы митрополит с священным собором и все священники города, которые в присутствии вел. князя и его сына подняли

каменную раку Киприана митр. и перенесли ее в собор, поставив в юго-западном углу храма у стены. Потом Фотиевы мощи в каменной же раке перенесли и поставили с Киприановыми в ряд и устроили над ними надгробницы каменные. Затем перенесли мощи Ионы Чудотворца в деревянной раке и поставили в противоположном северо-западном углу храма поверх помоста. Мощи Феогноста митр. поставили в пределе апостола Петра на верх помоста, обложивши кирпичом, об одну стену с Чудотв. Петром, как прежде лежали. Наконец, принесли мощи вел. князя Юрия Дан. в деревянном гробе и положили в пределе св. Димитрия в застенке в землю с помостом ровно и надгробницу учинили над ним.

Гробница строителя разрушившегося храма, митр. Филиппа, не была вынесена в церковь Иоанна под Колоколы, потому что она оставалась снаружи храма, за межею северной стены Аристотелевой постройки, которая, следовательно (то есть вся постройка), по плану была отодвинута немного к югу против прежнего Филипповского плана. Теперь подняли его каменный гроб и перенесли в церковь, поставив его в ряд с гробницею митрополита Ионы у северной стены, вероятно, против того же места, где он покоился за стеной новой церкви. Когда открыли его гроб, увидели его лежавшего всего целого в теле, подобно Ионе митр., и ризы его нимало не истлели, а прошло уже 6 лет и 5 месяцев без 8 дней от времени его кончины. Увидевши это, благочестивые люди усердно молились Богу, прославляющему угодников своих. 12 дней стоял его гроб непокрытым, быть может, в ожидании чудесных исцелений, какие явились у мощей Ионы, и только в 13 день склали над ним надгробницу кирпичную.

Богомольные Москвичи очень внимательно следили за всеми подобными обстоятельствами, а потому и усердно записывали их в летопись. Для них очень важно было, кто и как был положен, кто поверх помоста, кто вровень с помостом, кто в земле.

После этого уже окончательного устройства нового соборного храма вел. князь снова оделил все духовенство и всех нищих города щедрою милостынею и кормом, а высшим властям и служившим священникам и всем соборам дал обед и в почесть всему духовному чину на том обеде стоял перед ними и с сыном своим, угощая обедавших. Таков был старозаветный обычай в великокняжеском и потом в царском быту.

Упомянем также об одном немаловажном по тому времени для верующих и богомольных Москвичей обстоятельстве, какое возникло по случаю освящения нового храма. Некие прелестники наклеветали вел. князю на митрополита (Геронтия), что не по солнечному всходу, не посолонь, как солнце ходит, митрополит ходил со крестами около церкви. Вел. князь очень разгневался на святителя, «воздвиже на него гнев велики». Оттого, говорил вел. князь, гнев Божий приходит! Возбуждены были большие споры и пререкания. Старались найти в писаниях какой-либо устав об этом, посолонь ли ходити или не посолонь, и ничего твердого не нашли.

Было много спорных речей, большинство, все священники и книжники, иноки и миряне стояли на стороне митрополита. Очевидцы, бывалые в далеких странствованиях, указывали, что так святили церковь, ходя против солнца, во святой Афонской горе. Вел. князь под влиянием владыки Ростов. Вассиана, который, быть может, и заварил это дело, и Чудовского архимандрита Геннадия, и только с ними одними, стоял против митрополита. Эта сторона никаких свидетельств не указывала.

Много и премного спорили, но истины не обретоша, каждый оставался при своем мнении.

Спор однако продолжался долгое время. Вел. князь остановил даже освящение новопостроенных церквей, целый почти год не были освящены церкви Иоанна Златоуста (в монастыре), Рождества Б-цы в Кремле с пределом Онуфрия и многие другие, в ожидании, что митрополит положит на его мысли. В ответ на настойчивость вел. князя митрополит в 1482 году оставил посох свой в соборе и съехал на Симоново в келью, взявши с собою только ризницу. Он мыслил так: если князь великий, приехав к нему, не добьет челом и роптания своего, что посолонь ходити, не оставит, тогда он совсем оставит митрополичий сан и будет жить простым монахом в келье. И так как на его стороне стоял весь священный чин и все миряне города, то вел. князь поневоле уступил и послал к святителю своего сына просить, чтобы возвратился на свой стол. Митрополит не послушал этого призыва. Тогда уже сам вел. князь поехал к нему и бил ему челом, умоляя, чтобы возвратился на свой стол, а сам «во всем виноват сотворися» и обещал слушать святителя во всем, и в хождении волю ему дал, как велит, как было в старину. После такого покаяния митрополит возвратился.

В этом обстоятельстве ярко выразилась та сторона Московского благочестия и Московских общественных интересов, которая впоследствии мало-помалу стала развиваться в невежественное староверие, послужившее к расколу верующих на множество толков и суемудрий.

Но возвратимся к истории нового собора. В 1482 г. храм был украшен иконописью. На это дело упомянутый Ростовский владыка Вассиан еще при своей жизни (он помер в 1481 г.) дал сто рублей мастерам иконникам: Денисию, попу Тимофею, да Ярцу, да Коне, которые и написали чудно вельми Деисус и с Праздники и с Пророки.

История постройки собора весьма любопытна и с другой, именно с политической, стороны.

Когда летом 1471 г. митр. Филипп крепко стал помышлять о сооружении нового храма, вел. князь уже был в походе под Новгород Великий, обвиненный в то время всеобщим мнением Низовой Руси в отступлении от Православия и в намерении поддаться Латинскому королю. Тогда 14 июля 1471 г. произошла знаменитая битва на р. Шелони, послужившая первым подвигом Москвы к упразднению Новгородской независимости.

В 1474 г. новозастроенный собор, доведенный уже до замкнутия сводов, внезапно разрушился, как бы предзнаменуя, что так с неумелым, старым строительным художеством разрушится и старозаветный вечевой порядок Русской жизни, именно в Новгороде, как сильнейшем представителе и охранителе этого порядка.

В 1475 г., когда началась уже новая Аристотелевская постройка собора, вел. князь снова двинулся в Новгород со многими людьми, но пошел туда миром пировать с Новгородским Владыкою, с тысяцкими, посадниками и житьими людьми, со всеми людьми Новгорода Великого. Среди любовных встреч и пиров он встретил там и много обиженных людей, которые, воспользовавшись присутствием в городе вел. князя, пришли к нему от целых двух улиц с большими жалобами на тамошних сильных людей, на бояр, на посадников степенных и на других сильников в грабежах и убийствах. И множество других жалобников пришли к вел. князю искать своих обид и насилий, понеже, замечает летописец, та Земля от давних многих лет в своей воле живяху и о вел. князех, своих отчинниках, небрежаху и не слушаху их, и оттого много зла в той земле происходит, между себя убийства и грабежи и домам разорение, кто кого сможет. Таким образом, вел. князь нашел в своей давней вотчине то же самое, чем она начала свою Историю почти за 600 лет тому назад. Вел. князь поставил всем обиженным правдивый суд пред лицом Владыки и посадников и виновных тотчас же отправил в Москву.

Однако почти два месяца чуть не каждый день продолжались пиры у Владыки, у посадников, у богачей бояр и у самого вел. князя, угощавшего всю знать Великого города.

Но широкие пиры не успели преклонить вел. князя на милость к осужденным и отправленным в Москву боярам, как ни упрашивали о них и Владыка и все их товарищи. Когда малые обиженные люди почувствовали державную руку вел. князя, то в городе все двинулось на перемену прежних отношений и порядков и почва для этого была уже вполне подготовлена. Теперь обиженные уже прямо шли на Великокняжеский суд, как на единую крепкую защиту в их обидах. С своими жалобами и исканием суда они теперь шли уже прямо в Москву. «А того не бывало от начала, как и земля их стала: и как вел. князи начали быти от Рюрика на Киеве и на Владимире и до сего вел. князя, который на то их привел». Так это случилось на другой же год (в начале 1477 г.), когда и собор был выстроен по кивоты, т. е. до половины здания.

В это время, Великим постом, в Москву явилось многое множество новых жалобников, житьих, посадских поселян, черниц, вдов, все преобиженные сильниками. Быть может, видя такое движение жалобников, архиепископ и весь Вел. Новгород вслед за ними прислали к вел. князю своих послов с челобитьем и называя его Государем, чего не бывало от начала как и земля их стала, ни которого вел. князя Государем не называли, но господином.

В древности это было простое рядовое обычное наименование каждого домохозяина, владыки дома или своей земли и всякой собственности. Но в это время Московский вел. князь стал уже домохозяином и владыкой не одной Москвы, но и всей Низовой Русской земли, лежавшей в речном углу Волги и Оки. Здесь уже давно, особенно после Шемякиной смуты, ходила и утверждалась в самом народе очень ясная и всем понятная идея Государя и Государства, родная идея полного домохозяина в своем владении и полной его власти в своем государстве-домохозяйстве. Повторим, что самое слово Государь или Господарь ничего другого более обширного и высокого и не обозначало, как только домо– и землевладельца. Получив такое, в сущности очень обычное, простое наименование и от вольного города, вел. князь послал к Новгородцам своих послов подкрепить данное ему вольными людьми наименование с вопросом – какого они хотят от него государства? Но вольные люди, по-видимому, были обмануты своими послами, хотя один из них был вечевой дьяк, или же скоро одумались и отвечали, что они с такими речами не посылывали и назвали то ложью.

По этому случаю возник мятеж, созвонили вече, вскричали на какого-то Василия Микифорова и тут же без милости убили его, по обговору дьяка (?) Захария Овина, а потом и этого убили и брата его у Владыки на дворе. И оттого взбесились, яко пьяные, один одно кричит, другой другое, и заговорили к королю опять поддаться.

Услыхавши о таких делах у вольных людей, вел. князь очень пожалел убиенных и даже прослезился и отдал это дело на обсуждение митрополиту и всей своей боярской Думе.

«С чем присылали сами, – говорил он, – чего и не хотел я у них, государства, и они от того заперлись и на меня лжу положили!» Разгневался вел. князь на Новгород за эту ложь и, помолясь Богу и раздав повсюду милостыню церквам, повелел собираться ратным, чтобы шли к Новгороду со всех концов но всем дорогам.

А тем временем Псковские мастера заложили у Троицы в Сергиевом монастыре новую церковь каменную, а Аристотель довел постройку собора уже до сводов. Оставалось замкнуть своды и соорудить пять куполов, пять глав над совершенным зданием, как и вел. князю оставалось сомкнуть своды Новгородской вольности и соорудить политические государственные главы над пятью концами вольного города, то есть над всем его вольным бытом.

1477 г. 30 сентября вел. князь по старому порядку отношений послал Новгородцам складную грамоту с простым подьячим, а 9 октября сам выехал из Москвы казнить ослушников войною.

Московские Низовские рати, а с ними и Псковичи окружили Новгород со всех сторон, заняли вокруг города все монастыри, стеснили город так, что в нем от собравшихся во множестве в осаду людей появился мор.

Начались переговоры с Владыкою, посадниками, со всем Новгородом Великим. Начались рассуждения о том, какой смысл заключается в словах Государь и Государство.

Новгород, находясь уже в немалой тесноте от Москвы, промолвился, назвавши вел. князя Государем, конечно из особого почтения, как величали вел. князя в Москве, употребил, стало быть, Московскую речь, а вел. князь тотчас же спросил: какого же государства хочет Новгород?

Вот на этот вопрос и должны были отвечать вольные люди, окруженные войсками, едва дышавшие теперь в Московских ратных тисках. Очень естественно, что они стали отвечать по старым привычным уговорам с вел. князьями, ограничивая и теперешнего вел. князя своими вольностями, стали указывать ему, как он должен держать у них свое государство, т. е. свою государственную власть; стали просить, если не требовать, напр., чтобы в Низовскую землю к берегу (против Татар) службы им не было, что готовы они защищать только свои границы и т. п.

«Вы нынеча сами указываете мне, – говорил вел. князь, – и чините урок нашему государству, как ему быть у вас. Какое же мое государство, когда не я вам, а вы мне указываете и урекаете, как должен я держать вас. Я хочу такого государства, как живу на Москве. Как на Москве, так хочу быть и в отчине нашей в Новгороде». Тогда Владыка, посадники и житьи, говорившие от всего Новгорода, ударили челом вел. князю и вымолвили, чтобы вел. князь сам сказал, как его государству быть в Новгороде, потому что Новгород Низовой пошлины не знают, как государи наши вел. князья держат свое государство в Низовской земле.

«Наше государство вел. князей таково, – ответил вел. князь. – Вечу, колоколу в нашей отчине в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство все нам держать и всему остальному быть как у нас в Низовской земле».

Не знали Новгородцы такого Государства только в своем политическом устройстве, но в домашних своих порядках они хорошо знали, что такое Государь – хозяин дома и владетель своей отчины, своей волости, своего села. Они хорошо знали и помнили, как распоряжались и государили со своими подвластными землями и пригородами, напр., с Двиною, в 1398 г., с Заволочьем и т. д., не говоря о вечевом буйстве, когда целые улицы подвергались государскому разгрому. И то ведь было государство, т. е. власть силы, и таким же государем было вече.

Таким образом вольный Новгород быль покорен в полной мере Московскому государству. Как и стал Великий Новгород и Русская земля, такого изневоленья на них не бывало ни от которого вел. князя, да и от иного ни от кого.

Со стороны Новгорода событие совершилось мирным порядком – войны не было.

Со стороны Москвы оно теперь совершилось несравненно успешнее, чем бывало прежде, по той причине, что теперь уже по всей Низовской земли ходило в народе мнение, что государство (единовластие, единодержавие) прибыльнее для людей, чем разновластие; что один государь, как ни бывал он грозен, своеволен, все-таки скорее даст крепкую и верную защиту обиженным, чем множество государей, неспособных и себя защитить от насилий сильного.

Как в древние времена в народных отношениях господствовала, торжествовала и являлась принудительною силою идея веча, так теперь стала торжествовать и уже являлась принудительною силою идея государя и государства, и потому самый Новгород, как политическая вечевая сила, именует себя также государем, а Псковичи, другая вечевая сила, в это время прислали вел. князю грамоту, в которой величали его не только господином-госуда-рем, но и царем всея Руссии, предупреждая даже Московские понятия о значении государевой власти.

Итак, не только вольному Новгороду, но и всей Земле теперь было растолковано не одними словами, но еще сильнее самым делом окончательного покорения вечевого порядка государственным началам, было до точности растолковано, что значит и какой смысл имеет государево государство.

Все это происходило зимою 1477–1478 г. Дело совсем окончилось 20 января, когда вел. князь поспешил послать добрую весть в Москву к своей матери и к митрополиту и к сыну, что привел вольный город во всю свою волю и учинился на нем государем, как и на Москве. Через 7 дней, янв. 27, эта весть прибыла и в Москву. Сам вел. князь прибыл в Москву 5 марта, в четверток 5 недели поста, повелев за собою и колокол их вечевой привезти на Москву, и «как привезен был и взнесли его на колокольницу на площади с прочими колоколами звонити».

В этом достославном походе был и Аристотель. Он еще в начале дела построил через Волхов под Городищем мост на судах, который и после оставался надолго целым.

Итак, постройка Московского большого собора совершалась в одно время и шаг за шагом в ряд с постройкой Московского единодержавного государства. Очень понятно, как были рады Москвичи, по крайней мере в их властной среде, окончанию сооружения храма и концу вечевого порядка. Примечательно и то обстоятельство, что, как было упомянуто, Новгородские мастера устраивали и кровлю собора, покрывая его немецким белым железом.

Как во времена митрополита св. Петра и вел. князя Ивана Калиты, так и теперь сооружением соборного храма было положено только начало новому устройству города. Воздвигнутый величественный храм одною своею массивностью и светлостью нового строения, сравнительно с остальными малыми и низменными зданиями старинной еще Калитинской постройки, отражал в сильной степени их незначительность и бедноту и необходимо вызывал мысль о сооружении соответственных ему по красоте и величию вместо старых новых зданий.

Но для таких зданий не было мастеров-строителей, так как один Аристотель, занятый в это время пушечным и колокольным литьем, денежным делом и даже походами с новой артиллерией, напр., в Новгород, под Казань, в Тверь, по всему вероятию уже не имел времени заниматься архитектурным делом, и очень вероятно также, что он указывал на свою родину, откуда возможно было добывать мастеров, не одних только архитекторов.

С Италией в то время происходили самые оживленные сношения, и потому вел. князь не мало забот положил о вызове оттуда деловых, знающих людей самых разнообразных художеств.

Мы видели, каких трудов и препятствий стоил вызов и самого Аристотеля. Проходили годы, пока в Москве наконец стали появляться эти очень надобные и желанные художники.

Между тем, в ожидании Итальянских художников, вел. князь воспользовался и искусством Псковских мастеров и 6 мая в 1484 г. повелел им построить на месте старого свой дворцовый храм Благовещения, разобрав старый только по казну и по подклет, т. е. до цоколя.

Вместе с тем около того подклета была заложена казна, особые помещения для хранения казны, и кроме того была заложена кирпичная палата с казнами, наименованная впоследствии Казенным Двором.

Храм Благовещения строился более пяти лет от заложения в 1484 г. до 1489 г., когда был освящен, а разбирать его старое здание начали еще в 1482 г. и продолжали в 1483 г. Неизвестны причины такой медленной постройки.

Следуя за вел. князем, и митрополит в то же лето и с теми же Псковскими мастерами заложил у своего двора в1484 г. церковь Ризположения, совершенную в 1485 г. и освященную в 1486 г. авг. 31.

В этих двух храмах Псковские мастера занесли и в Москву типы своих Новгородских и Псковских церквей, заметным образом обозначенные в подробностях устройства подглавий или шей, иначе и неудачно теперь называемых трибунами, барабанами. Но еще прежде, лет за пять до постройки этих двух храмов, Псковские мастера соорудили в 1479 г. храм Иоанна Златоуста в монастыре того же воимя. Этот храм был построен в честь тезоименитого Ангела вел. князя и в память покорения Новгорода, так как последние дни Новгородской свободы, когда эта свобода окончательно была упразднена, эти дни совпали с днями рождения вел. князя и его именин 22 и 27 января 1478 г.

Неизвестно, когда именно прибыли в Москву первые после Аристотеля Итальянские архитекторы Антон Фрязин и Марко Фрязин, но их работы начались уже в 1485 г. и не постройкою храмов, а сооружением новых Кремлевских стен.

Старые стены, значительно обветшавшие и от времени и от многих пожаров, теперь уже не удовлетворяли новым требованиям и могуществу государственного гнезда, каким являлся этот ветхий Кремль. А величественный собор Успенский и здесь как бы указывал на необходимость окружить его достойным венком новых сооружений. Как мы упомянули, его здание ярко освещало ветхую старину всех остальных построек Кремля. Кроме того, и в чем была главная забота Моск. государя, требовалось укрепить гнездо славного государства новыми уже европейскими способами городовой защиты при помощи европейских же строителей.

Само собою разумеется, что постройка новых стен производилась не вдруг, но частями, мало-помалу, потому что в одно время с постройкою новой стены было необходимо оставлять возле нее и старые стены, дабы на случай опасности не раскрыть городскую ограду на произвол враждебной осады. Итальянец Контарини, бывший в Москве в 1475 г. и, стало быть, видевший старые стены, описывая город, говорит между прочим, что он «расположен на небольшом холме и что все строения в нем, не исключая и самой крепости, деревянные». Это указание не иначе можно объяснить как тем, что обветшавшие стены по местам были починены деревом вместо камня.

Кроме того, надо иметь в виду, что городовые каменные стены всегда были покрываемы деревянною кровлею; из дерева же устраивались и заборолы, род разборного забора, который защищал осажденных в пролетах между зубцами стен. Все это придавало стенам вид деревянной постройки.

Сооружение и доселе существующих стен Кремля началось, как упомянуто в 1485 году, с теперешних Тайницких ворот, что над Москвой-рекой перед соборами.

В то время находившиеся здесь старые ворота именовались Чешьковыми, Чишковыми, Чушковыми и Шешковыми. По всему вероятию от имени боярского двора, здесь находившегося.

В числе знатных бояр у кн. Юрия Дм. Галицкого был Данила Чешек, являвшийся в качестве посла к вел. князю Василию Васил. Темному об утверждении мира в 1425 году. Можно предполагать, что у ворот на Подоле Кремля находился и двор этого Чешка, так как неподалеку на горе стоял двор и князя Юрия Дмитриевича, соперника Василию Темному в споре о Великом Княжении. Ворота назывались также и Водяными, как в Москве назывались и другие такие же ворота, устраиваемые не для проезда дальше по улицам, а только для добывания воды, каковы были ворота у теперешнего Каменного моста и в Китае у Зарядья.

19 июля 1485 г. Антон Фрязин вместо этих ворот заложил новые под именем Стрельницы, под которые вывел Тайник, тайный подземный проход к реке для добывания воды во время тесной осады. Отсюда и сохранившееся доныне прозвание ворот Тайницкими.

Затем в 1487 г. была совершена стрельница наугольная, вниз по Москве-реке, называвшаяся Беклемишевскою от находившегося близ нее двора боярина Беклемишева (Никиты и Семена)[61]. Строителем ее был Марко Фрязин.

На другой год (1488) мая 27 Антон Фрязин заложил другую наугольную стрельницу вверх по Москве-реке, где прежде в старых стенах стояла Свиблова стрельница, так прозываемая от боярского же двора Федора Свибла, и под нею также вывел тайник. Таким образом прежде всего город был укреплен со стороны реки, т. е. с Татарской Ордынской стороны.

Зимой, в начале 1490 г., в Москву прибыл еще Фрязин, Петр-Антоний с учеником Зам-Антонием, мастер стенной и палатный, архитектон, как его только одного величали этим именем, вероятно, за особое искусство в строительном деле.

В течение того же года он построил две стрельницы, одну у Боровицких ворот и со стеною до наугольной Свибловой стрельницы, другую над Константино-Еленскими воротами (недалеко от церкви свв. Константина и Елены), которые находились на Подоле Кремля и потому именовались Нижними, а также и Тимофеевскими от стоявшего здесь двора знаменитого окольничего при Дмитрии Донском Тимофея Васильевича роду московских тысяцких.

На следующий год (1491) Петр-Антоний и прежний Марко заложили две стрельницы со стороны Большого Посада, Фроловскую (Спасские ворота) и Никольскую, обе с воротами. По другим свидетельствам обе стрельницы были заложены одним Петром-Антонием в марте месяце, при чем Никольская была заложена не по старой основе, не на месте старой стрельницы, но, вероятно, с прибавкою городского пространства. Тогда же он заложил и стену от Никольской стрельницы до р. Неглинной. Фроловская стрельница была им окончена в том же году. На ней и доселе существуют сохранившиеся надписи на каменных досках с внутренней стороны по-русски, с внешней, загородной, по-латыни.

Приводим их старинный список: «В лето 6999 году Июля (пробел) Божиею милостию зделана бысть сия стрельница повелением Иоанна Васильевича государя и самодержца всея Росии и Великого князя Владимерского и Московского и Новгородского и Псковского и Тферского и Югорского и Вятского и Пермьского и Болгарского и иных в Л (30) лето государства его. Делал Петр-Антоние от града Медиолана».

В том же списке латинская надпись так переведена: «Иоанн Васильевич Божиею милостию Великий князь Владимерский, Московский, Новгородский, Тферский, Псковский, Вятский, Югорский, Перьмский, Болгарский и иных и всея Росии Государь в лето Л (30-е) государства своего сии стены созда. Строитель же бысть Петр-Антоние Сонъарии (Solarius) Медиоланянин в лето от Рож-ства Х-ва Спасителя 1493-е». Ошибка вместо 1491 г. (Тверского музея сборник, № 3237). В подлинной надписи, согласно ее русскому списку, вместо «сии стены» упомянуто сии башни, т. е. стрельницы. Множественное число, быть может, указывает и на отводную башню, существующую перед воротами.

Постройка стен с этой посадской стороны продолжалась и в 1492 г., когда между этими двумя стрельницами была заложена подошва (фундамента), а вместе с тем и новая стрельница наугольная над Неглинною с тайником, которая впоследствии прозывалась Собакиною, вероятно также от боярского двора роду Собакиных.

В то время, как мало-помалу сооружались стены и стрельницы, в 1493 г. Кремль был окончательно опустошен двумя пожарами, следовавшими один за другим с небольшим через три месяца. После первого пожара, случившегося на Радунице, апреля 16, когда выгорел почти весь город, для временной его защиты поставили в опасном месте деревянную стену от Никольской стрельницы до тайника на Неглинной или до Собакиной стрельницы, но в новый, небывалый по своим опустошениям, пожар всей Москвы эта стена сгорела.

Пожары явились как бы Божиим гневом по случаю новых распоряжений государя, касавшихся и до обывателей Московского посада. В том же несчастном 1493 году было приступлено к укреплению местности и к постройке стен со стороны течения р. Неглинной, где теперь расположен Кремлевский Александровский сад. Для этой цели был вырыт глубокий ров от Боровицких ворот до Москвы-реки, так как здесь течение Неглинной значительно удалялось от Кремлевской горы и от стен города, а за речкой Неглинной, для безопасности города от пожаров, государь повелел очистить посадское пространство по всей линии городских стен так, чтобы строения отстояли от стен по мере на 110 саж., по другим, вероятно ошибочным, указаниям на 109 саж. Для этой цели были снесены все деревянные дворы в этой местности и разобраны самые церкви, о чем духовный чин очень печалился, как увидим ниже.

Наконец в 1495 г. была заложена и последняя городовая стена возле Неглинной, не по старой основе, но с расширением городового пространства[62]. В тот же год была очищена вся местность и за Москвой-рекой против стен Кремля также для безопасности от пожаров, причем были снесены все дворы и разобраны церкви и на чистом месте разведен государев сад, существовавший там до конца XVII ст. уже с именем Царицына Луга.

Ровно десять лет продолжалась постройка новых стен Кремля и по случаю принудительного разрушения близ стоявших на посаде церквей возбудила в благочестивых людях большие сетования и суеверные толки о том, что не подобает так разрушать святые места.

Архиепископ Новгородский Геннадий, бывший Чудовский архимандрит, писал по этому поводу к митрополиту Зосиме следующие строки, весьма любопытные для характеристики носившихся в то время мнений даже в высшем духовенстве. Главным образом он жаловался на то, что в Новгороде его одолевали еретики, жидовствующие и стригольники, и указывал, что «на Москве еретики живут в ослабе, почему и из Новгорода все они сбежали к Москве, да и ходят там в ослабе. Например, Денис поп, тот в Архангельском соборе служит да на литургии за престолом плясал да и Кресту наругался». Замечая такую Московскую распущенность, владыка кстати писал и о государской распущенности:

«А ныне беда стала земская да нечесть государская великая: церкви старые извечные выношены из города вон, да и монастыри старые извечные с места переставлены; а кто веру держит ко святым Божиим церквам, ино то писано сице: “Освяти любащая благолепие дому Твоего и тех прослави божественою Твоею силою”. Да еще паки сверх того и кости мертвых выношены на Дорогомилово, ино кости выносили, а телеса ведь туто остались, в персть разошлись; да на тех местах сад посажен; а Моисей писал во Втором Законе: “Да не насадиши садов, ни древа подле требника Господа Бога твоего”. А господин наш отец Геронтий митрополит о том не воспретил; то он ведает, каков ответ за то даст Богу. А гробокопателям какова казнь писана! а ведь того для, что будет воскресение мертвых, не велено их с места двигнути, опричь тех великих Святых, коих Бог прославил чудесы; да Божиим повелением и ангельским явлением бывает перенесение мощем на избавление людем и на утверждение и на почесть градовом. А что вынесши церкви, да и гробы мертвых, да на том месте сад посадити, а то какова нечесть учинена! от Бога грех, а от людей сором. Здесе приезжал жидовин новокрещенной, Данилом зовут, а ныне хрестьянин, да мне сказывал за столом во все люди: “понарядился де есми из Киева к Москве, ино де мне почали жидова лаять: собака де ты, куда нарядился? Князь де великий на Москве церкви все выметал, вон”, а сказывал то пред твоим сыном боярским пред Вяткою: ино каково то безчестие и нечесть Государству великому учинена?.. А церкви Божии стояли колико лет! А где священник служил, руки умывал, и то место бывает не проходно; а где престол стоял да и жертвеник и те места непроходны же; а ныне те места не огорожены, ино и собаки на то место ходят и всякий скот. А что дворы отодвинуты от града, ино то и в лепоту; а церкви б стояли вкруг города, еще бы честь граду болшая была. А егда бывает по грехом нахожение иноплеменник, ино, выносив иконы, да сожгут стены. А что которые церкви были в городе, а то також бы подняти на подклетех да сени нарядити вокруг церкви да переходы с Великого князя двора, да поп бы ходячи пел у тех церквей и коли случится Великому князю или Великой княгине саду посмотрети, и он бы посидел у церкви, ино лепо видети. А ныне розговорити того некому Государю Великому князю, разве тобя господина отца нашего, с Божиею помощью; а нам, твоим детем и сослужебником, пригоже тебе о том воспоминати; а ты, господин отец наш, сыну своему Великому князю накрепко о том воспоминай, понеже должно ти есть».

В начале своего послания Геннадий упоминает, что церкви и из города, т. е. из Кремля, были вынесены, а вместе с ними и гробы погребенных возле них покойников, как можно судить по упоминанию Геннадия о таких гробах. Все это, конечно, являлось необходимостью, когда происходила постройка новых стен с распространением городской местности за пределы старых стен, в окружности которых и стояли, вероятно, упоминаемые церкви. Что касается переставления извечных монастырей, то это указание должно относиться к монастырю Спаса на Бору, который был переведен на новое место вниз по Москве-реке на горы возле Крутиц, отчего и стал прозываться Новоспасским.

Весною в 1491 г. по повелению государя Спасский архимандрит Афанасий заложил церковь каменную на Новом Преображение Спаса. Она строилась медленно в течение пяти лет и в 1496 г. сент. 18 была освящена.

Поводом к этому переставлению древнего монастыря послужило решение государя выстроить себе новый более обширный дворец, к чему было приступлено в 1492 году. При новых порядках государева быта теперь уже не совсем было удобно оставлять среди нового дворца, так сказать в своих комнатах, сторонние жилища монастырской братии.

Полное устройство Кремлевской крепости окончилось уже в 1508 г., когда с весны Фрязин Алевиз вокруг города, особенно со стороны торга и Красной площади, выкопал глубокий ров и выложил его камнем белым и кирпичом, а со стороны Неглинной устроил обширные глубокие пруды, из которых по рву Неглинная была соединена с Москвой-рекой, так что крепость со всех сторон окружилась водой и Кремль стал островом.

Глубина этого рва, как обнаружилось при измерениях, произведенных в 1701 году, простиралась до 4 саж:., ширина показана в 17 саж. вверху и 15 саж. внизу.

Об этом новопостроенном Кремле находим, к сожалению, очень краткие свидетельства почти от современников его окончательного устройства.

Итальянец Павел Иовий, писавший о Москве в 1535 году, рассказывает следующее:

«Город Москва по своему положению в самой средине страны, по удобству водяных сообщений, по своему многолюдству и, наконец, по крепости стен своих есть лучший и знатнейший город в целом государстве. Он выстроен по берегу реки Москвы на протяжении пяти миль, и домы в нем вообще деревянные, не очень огромны, но и не слишком низки, а внутри довольно просторны, каждый из них обыкновенно делится на три комнаты: гостиную, спальную и кухню. Бревна привозятся из Герцинского леса; их отесывают по шнуру, кладут одно на другое, скрепляют на концахъ, – и таким образом стены строятся чрезвычайно крепко, дешево и скоро. При каждом почти доме есть свой сад, служащий для удовольствия хозяев и вместе с тем доставляющий им нужное количество овощей; от сего город кажется необыкновенно обширным. В каждом почти квартале есть своя церковь; на самом же возвышенном месте стоит храм Богоматери, славный по своей архитектуре и величине; его построил шестьдесят лет тому назад Аристотель Болонский, знаменитый художник и механик. В самом городи впадает в р. Москву речка Неглинная, приводящая в движение множество мельниц. При впадении своем она образует полуостров, на конце коего стоит весьма красивый замок с башнями и бойницами, построенный итальянскими архитекторами. Почти три части города омываются реками Москвою и Неглинною; остальная же часть окопана широким рвом, наполненным водою, проведенною, из тех же самых рек. С другой стороны город защищен рекою Яузою, также впадающею в Москву несколько ниже города… Москва по выгодному положению своему, преимущественно пред всеми другими городами, заслуживает быть столицею; ибо мудрым основателем своим построена в самой населенной стране, в средине государства, ограждена реками, укреплена замком и по мнению многих никогда не потеряет первенства своего». Все это Иовий рассказывает о Москве со слов Москвича Димитрия Герасимова, отправленного из Москвы в 1525 г. посланником к Папе Клименту VII. Иовий говорит, что он составил свое сочинение о Московии из ежедневных беседах с Димитрием, а потому оно и вышло очень достоверным и обстоятельным, так наш

Димитрий оказался по тому времени очень образованным и знающим человеком, заслужившим большие похвалы от Иовия. Автор говорит, что сохранил в своем сочинении ту же простоту, с какою вел свой рассказ Димитрий. Это признание Иовия дает нам повод заключать, что сочинение Иовия есть собственно сочинение Димитрия, за исключением средневековой учености о Страбоне, Птолемее и т. п. Особенно дорого высказанное убеждение старого Москвича, что Москва по мнению многих никогда не потеряет своего первенства.

Тем временем, когда началась и продолжалась постройка городских стен, и в самом Кремле и на посаде в разных местностях сооружались новые каменные храмы, конечно, на старых от века местах, ибо, как мы видели из толкований владыки Геннадия, перестановка храма на новое место почиталась чуть не грехом.

В Кремле, кроме упомянутых выше Благовещенской и Ризположенской, за это время были построены: в 1480 г. ц. Богоявления на Троицком подворье. В 1481 г. сент. 8 заложены два обетные предела у Архангельского собора – Воскресение да Акила апостол, в память победы над Новгородцами на р. Шелони, случившейся 14 июля 1471 г. в воскресенье, на память св. апостола Акилы. Вел. князь тогда же дал обет построить церковь св. апостола, а воеводы Данила Холмский и Федор Давыд. Палецкий – церковь Воскресения. Неизвестно, где первоначально была сооружена эта вторая церковь, памятник боярского благочестивого усердия. Можно с большою вероятностью предполагать, что этот храм, быть может, только деревянный, существовал на том месте, где в 1532 г. был заложен, а в 1543 г. окончен строением храм тоже Воскресения, возле колокольни Иоанна Лествичника, или святого Ивана, впоследствии известной под именем Ивана Великого. Новый храм был выстроен также для колокольни, более обширной, которая существует и доныне, вмещая в себе самые большие колокола. Подробности об этой постройке мы помещаем ниже.

В 1483 г. архимандрит Чудовский Геннадий Гонзов заложил каменную церковь во имя Алексея Чуд. да и трапезу каменную заложил. В 1491 г. совершили церковь Введения Б-цы и палату каменную на Симоновском дворе у Никольских ворот. Освящена 13 ноября.

В 1501 г. по повелению государя в Чудовом монастыре разобрали старую церковь Чуда Архангела Михаила, строение Алексея митрополита, и стали сооружать новую, доныне существующую. Освящена в 1503 г. сент. 6.

В 1504 г. была разобрана старая церковь Козмы и Демьяна, стоявшая против задних ворот Чудова монастыря, и заложена новая, повелением вел. князя.

Наконец, незадолго перед своею кончиною, вел. князь 21 мая 1505 г. повелел разобрать уже ветхую соборную церковь Архангела Михаила, строение Ивана Калиты, и заложил в октябре на том же месте новую более обширную.

Тогда же и другую церковь разобрали, также строение Ивана Калиты, св. Иоанн Лествичник, иже под Колоколы, и заложили новую не на старом месте, отмечает один летописец (П. С. Л. VI, 50). Другие летописцы указывают, что на старом месте.

Через пять месяцев, 27 октября 1505 г. вел. князь Иван Вас. скончался и погребен в новозаложенном соборе Архангела Михаила, как и митроп. Филипп в только что начатом постройкою Успенском соборе.

Постройка храма продолжалась и по кончине вел. князя и совсем была окончена уже в 1508 г., когда ноября 8 храм был освящен. Но за год прежде, когда храм был доведен до верхних камор, 1507 года октября 3 в него были перенесены и мощи прародителей государевых, гробы вел. князей, начиная с Ивана Калиты. Не упомянуто в летописях, где до того времени находились их гробы. Вероятно, оставались на своих старых местах и были перенесены на новые, устроенные возле стен более обширного храма. Строителем храма был Фрязин Алевиз Новый.

Таково было неутомимое строительство Ивана Третьего, совсем изменившее облик старого Кремля, который теперь больше походил на европейский замок, чем на старинный русский город. Действительно, замком и называли его путешественники-иностранцы.

Этим именем обозначался, так сказать, каменный облик вновь устроенного города Кремля. Дотоле Кремль носил облик обычного на Руси города, построенного из одного дерева. Старые и ветхие каменные его стены, как упомянуто, уже не отличались своим видом от остальных деревянных сооружений, а старые каменные храмы по своим малым размерам совсем исчезали в общей массе деревянных хором великокняжеских и боярских, строившихся высоко и широко.

Вообще, каменные строения в древней Москве столь были редки, что летописцы старательно заносили в свои сборники временных лет всякую подобную постройку, даже ворота и в особенности, конечно, Божии храмы.

Вне Кремля на посаде каменная церковь являлась такою редкостью, что обозначалась как особое урочище: Егорий каменный в Георгиевском, Богоявление каменное в Богоявленском монастыре указывались как памятники, заслуживающие удивления и особого примечания. Что касается жилых каменных зданий, то о них и в самом Кремле никто не помышлял. Даже и вел. князья нимало об этом не заботились.

Древняя Москва был город деревянный со всеми ее жилищами и со всеми очень многочисленными ее храмами, а потому всегда во время пожаров выгорала из конца в конец.

Казалось, что именно непрестанные пожары должны были научить горожан какой-либо правильной борьбе с этой бытовой стихией, и, однако, более чем целые полтораста лет от пожаров при Иване Калите все оставалось по-старому и после каждого пожара горожане, как бы сохраняя заветы отцов и дедов, строились опять из дерева и опять старым же порядком сгорали дотла.

Это изумительное деревянное коснение не одной Москвы, но и всех других городов объясняется, впрочем, великою дешевизною в то время строительного деревянного материала, а вместе с тем и необыкновенной скоростью постройки не только обывательских жилищ, но и самых церквей, нередко очень обширных и высоких, а также и городских стен, еще более обширных.

В свою очередь это самое обстоятельство очень препятствовало развитию строительного каменного дела, которое, не встречая нигде особого попечения и привета и ни с какой стороны никакой потребности в его художестве, принуждено было год от году слабеть и, если можно так выразиться, едва двигало ногами даже при постройке небольших храмов, а с большими и совсем не могло совладать, как это обнаружилось при начальном сооружении Успенского собора в Москве, что подтверждают также и нередкие падения новостроенных храмов и в Московской области и в Новгороде.

Тип хорошей каменной жилой постройки должны были выработать богатые Новгородцы, но и они в течение веков точно также, одолеваемые беспрестанными пожарами, по-старому оставались в тех же деревянных жилищах. Само собою разумеется, что в каменных зданиях никто не решался жить, когда более удобно, более просторно и более полезно для здоровья можно было жить в вековечных деревянных хоромах.

Впрочем, в первой половине ХV века Новгородский владыка архиепископ Евфимий начал строить и на своем дворе каменные здания, но только приемные и служебные палаты, оставляя самое жилье все-таки в деревянных постройках. Быть может, по его примеру и старая Москва мало-помалу стала строить и для своего обихода каменные палаты и первым начинателем этого подвига явился сам митрополит Иона, положивший столько труда и забот для установления и утверждения в Москве государственной идеи, отчего его святое имя и возглашается вместе с его святыми предшественниками, Петром и Алексеем, создателями Русского государственного единения.

Первоначальник каменных жилых построек митрополит Иона еще в 1450 г., во время. Шемякиной смуты, заложил на своем дворе палату каменну, в которой впоследствии устроил и обетную церковь Ризположения в память избавления Москвы от Татарского нашествия царевича Мазовши.

Не скоро этот первый опыт нашел себе последователей. Прошло слишком 20 лет, когда, наконец, и граждане положили основание для таких построек. В 1471 г. купец Тарокан заложил себе палаты кирпичные, у городовой стены, у Фроловских ворот, в одно лето и построил их.

По всему вероятию место этих палат занимает теперь небольшое здание Дворцового ведомства, стоящее возле старинной еще стрелецкой сторожки, или гауптвахты.

Затем в 1473 г. новый только что возведенный на стол митрополит Геронтий на том же святительском митрополичьем дворе заложил новую палату и у двора поставил, нарядил врата кирпичные кладены кирпичом ожиганым. Эта палата также кирпичная на четырех каменных подклетах была окончена постройкою на другой 1474 год, когда 13 ноября владыка и перешел в нее жить.

Можно полагать, что святитель, достраивая в 1474 г. эту палату и ворота, воспользовался материалом от разрушившейся соборной церкви, так как этот материал, камни и кирпичи, оказался для новой уже Аристотелевской стройки негодным в дело для большого храма, но очень пригодным для рядового строения. Впоследствии, в 1493 г. после пожара митрополит Зосима поставил на своем дворе три кельи каменные с подклетами.

Должно упомянуть, что после Геронтиевых построек и монастыри стали сооружать полужилые палаты, называемые трапезами. Такие трапезы были сооружены в 1483 г. в Чудовом монастыре, в 1485 г. – в Симоновом монастыре, в 1504–1506 гг. – в Андроникове.

В 1485 г. начали строить себе каменные хоромы и большие бояре. Сын государева казначея Владимира Ховрина, Дмитрий, построил в этом году палату кирпичную и ворота кирпичные. Следом за ним тогда же заложили кирпичные палаты старший брат Дмитрия, Иван, прозванием Голова, и боярин Василий Фед. Образец[63].

Наконец и вел. князь решился построить себе вместо деревянных каменные помещения для жилья, конечно на старом прапрадедовском месте у церкви Благовещения, сооружением которой в 1484 г. и началась перестройка всего дворца. В тот год под церковью были устроены казны, а возле нее с набережной стороны – Казенный двор, на котором в 1485 г. был заложен обширный каменный погреб.

Перед тою же церковью с западной стороны внутри государева двора в 1487 г. Марко Фрязин заложил палату велику на месте, где терем стоял, то есть по набережной стороне. Эта большая палата впоследствии именовалась Набережной.

После того дворцовые здания были выдвинуты на соборную площадь, где в 1491 г. Марко Фрязин и Петр-Антоний построили большую палату, названную Грановитой по случаю обделки ее наружных стен по-итальянски гранями.

Весной на следующий 1492 г. вел. князь окончательно решил выстроить себе каменные жилища и 5 апреля со всею семьею перебрался из своего двора в новый двор Ивана Юрьевича Патрикеевича, стоявший против церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот, а старый свой двор, деревянный, велел разобрать и на его месте ставить каменный двор.

Однако в новом и притом в чужом жилище, вероятно было тесно, почему тогда же вел. князь поставил себе временной деревянный двор за Архангелом, т. е. с восточной стороны Архангельского собора, на месте, некогда принадлежавшем сыну Калиты, Андрею, и потом сыну Андрея, знаменитому Владимиру Андреевичу Храброму, герою Куликовской битвы. Теперь это было опальное место, отобранное у провинившегося перед государством внука Храброго воеводы, Василия Ярославича. Место так и прозывалось Ярославичевским.

С небольшим через год 16 апреля 1493 г. нутрь Кремля весь выгорел, остался только этот новый двор за Архангелом, где вероятно уже и пребывал вел. князь.

Красное Крыльцо и Грановитая Палата.

Из издания «Виды Москвы, изданные Академией наук (в 1755–1761 гг.) по снимкам ее ландкартного мастера М. Махаева»

А потом ровно через три месяца, 16 июля случился опять такой пожар в Кремле, какого не бывало с тех пор, как и Москва стала. Погорел не только весь Кремль и с упомянутым новым двором, но почти и весь посад вокруг Кремля. Очень трудно было при таких губительных обстоятельствах продолжать даже и производимую постройку каменных стен Кремля, а о продолжении постройки дворца нельзя было и помышлять. Поэтому закладка каменного дворца совершилась уже в последний год XV ст., в 1499 г. в мае месяце, когда вел. князь заложил двор свой камен, палаты каменные и кирпичные, а под ними погреба и ледники, на старом дворе у Благовещения, да и стену каменную заложил от двора до Боровицкой стрельницы, для защиты двора с набережной стороны, откуда из Замоскворечья могли достигать и татарские стрелы и горевшие головни.

Строителем всего жилого дворца быль Алевиз Фрязин от града Медиолана.

Постройка продолжалась несколько лет, по одному известию (Устюж. Лет. 179) даже 12 лет, и была окончена в 1508 г., через два с половиною года по кончине основателя этих строений вел. князя Ивана Васильевича.

7 мая 1508 г., во второе воскресенье по Пасхе, новый государь Василий Ив. перешел на житье в эти кирпичные палаты, которые сохранились и до нашего времени, составляя три нижних этажа ныне существующего так называемого Теремного дворца (Альбом видов, № XIV).

С кончиною вел. князя Ивана III, первого Московского государя, не произошло никаких перемен и ни малейшего ослабления ни в делах развития государственности, ни в домашних делах по устройству гнезда этой государственности, отныне славного и преименитого города Москвы.

Достойный преемник первого государя, Василий Ив., рожденный от Царевны Грекини, прямо уже стал именовать себя Царем, т. е. прямо обнаружил могущество и силу водворенной его отцом государственной идеи.

В городском устройстве Москвы он также неутомимо следовал по направлению, указанному и утвержденному отцом, которое ставило необходимою задачею по крайней мере хотя одни Божии храмы строить каменные и кирпичные.

Всего через 8 месяцев по кончине отца он начал свои строительные работы сооружением в Кремле кирпичной церкви во имя Чуд. Николы, которая была заложена 21 июня 1506 г. на месте, где прежде стояла деревянная старая церковь, прозываемая Никола Лняной и Елняной. Храм был выстроен в 9 недель и освящен 1 октября. Вел. князь поставил в ней чудотворную икону Николы Гостунского, отчего храм стали прозывать Никола Гостунский. Затем в 1508 г. окончены были строением Архангельский собор и колокольница Иоанн Лествичник, которую строил Фрязин Бон. Несомненно, что и тогда она была выстроена столпом.

В том же 1508 г. Фрязин Алевиз Новый построил церковь Иоанна Предтечи у Боровицких ворот. Освящена ноября 5.

В 1508 г. весной вел. князь велел Алевизу Фрязину вокруг града (Кремля) ров делать камением и кирпичем и пруды чинити вокруг града. В 1516 г. на Неглинке для этих прудов заложили третью плотину против Ризположенской стрельницы (Троицких ворот) и мост каменный, а ниже по течению две плотины были прежде заложены.

Пользуясь пребыванием в Москве Итальянских мастеров и в особенности славного Фрязина Алевиза, государь со многим желанием и верою повелел в 1514 г. весною заложить и делать каменные и кирпичные церкви не только в Кремле, но и на обширном близком и далеком посаде. В Кремле таким образом была заложена на сенях дворца церковь Рождества Богородицы с пределом св. Лазаря. На посаде в разных местностях были заложены девять церквей, строителем которых был тот же Алевиз.

В то же время в Кремле, как упомянуто, Юрий Григорьев Бобынин, вероятно богатый гость, поставил кирпичную церковь св. Афанасия Александрийского, на Кирилловском подворье.

После того в 1519 г. государь повелел разобрать старую ветхую церковь Вознесения в Вознесенском монастыре и заложил новую.

В 1527 г. государь поставил церковь камену с пределы на своем дворе во имя Преображения Спаса (Спас на Бору) и другую у Фроловских ворот св. муч. Георгия.

Подобно тому, как после Ивана Калиты сын его Семен старательно украшал построенные отцом церкви иконами и стенописью, так и новый государь Василий Ив. с таким же старанием стал украшать стенописью и иконами новые храмы, сооруженные его отцом. Переселившись весною 1508 г. в новый кирпичный дворец, он тогда же повелел подписывати свою дворцовую церковь Благовещение. Мастер этой подписи был Феодосий Денисьев с братиею. Другое свидетельство об этом рассказывает, что вел. князь с великою верою и желанием повелел церковь подписати златом и все иконы церковные украсить и обложить серебром и златом и бисером, Деисус и Праздники и Пророки, повелел и верх церковный покрыть и позлатить.

В 1514 г. с такою же щедростью был украшен и Успенский собор, в котором его святое сокровище Владимирская икона Богоматери была благоговейно поновлена митрополитом Варламом и богато украшена, при чем устроен был для нее и особый кивот, украшенный серебром и златом, а весь собор вел. князь повелел украсить стенописью, которая была исполнена уже в 1515 г. августа 27, «вельми чудно и всякой лепоты исполнена». Изумительно было видеть, говорит современник-летописец, каждому входившему в храм созерцая превеликое пространство соборной церкви и многочудную подпись и целбоносные гробы чудотворцев, воистину можно было думать, что не на земле, а на небеси стоишь.

Само собою разумеется, что постройка в это время многих новых церквей влекла за собою не малые заботы об их внутреннем устройстве не только иконами, но и различною церковною утварью, для чего требовались мастера разнородных художеств. Мы видели, что Итальянские мастера проживали и работали в Москве еще со времен Ив. Калиты. Римлянин Борис лил колокола еще в 1340-х годах. С той поры Итальянцы, по-видимому, не оставляли Москвы, приезжая в нее и по призыву и по своей воле. Особенный их наплыв последовал со времени прибытия в Москву знаменитого Аристотеля. Путешественник Итальянец же Контарини в 1476 г. нашел в Москве золотых дел мастера, по имени Трифона, Катарского уроженца, который работал для вел. князя прекрасные сосуды.

Вызывая из Италии первее всего архитекторов и пушечных литейщиков, вел. князь Иван Вас. вместе с ними призывал и других техников, особенно по отделу металлического производства, которое больше всего требовалось и для литья колоколов и для украшения икон окладами, и для изделий всякой церковной и домовой утвари.

В 1490 году, если еще не раньше, вел. князь посылал даже двух немцев, Ивана да Виктора, на Печору отыскивать серебряную руду, которые и нашли руду на р. Цимле, серебряную и медную, в 1491 г., на пространстве 10 верст, за 3½ тысячи верст от Москвы.

В 1490 г. зимой прибыли в Москву с нашими послами архитектор Петр-Антоний, ученик его Зам-Антоний, мастера стенные и палатные; пушечный мастер Яков с женой, серебряные мастера: Христофор с двумя учениками от Рима, Олберт Немчин из Любека, Карл с учеником из Медиолана, Петр Райка Грек из Венеции, каплан белых чернцов Августинова закона Иван Спаситель, органный игрец, и затем лекарь жидовин Мистро-Леон из Венеции[64].

В 1493 г. в мае снова были посланы наши послы в Венецию и в Медиолан призывать мастеров. На этот раз в 1494 г. прибыл в Москву стенной мастер Алевиз и Петр пушечник и иные мастера.

Надо заметить, что вызов мастеров, кроме затруднений в приискании охотников ехать в неведомую Москву и в уговорах с ними, сопровождался еще более важными и несносными затруднениями в том, что добрые наши соседи не пропускали их через свои земли – на северной границе немцы, на средней Литовско-Польское государство, на юге Валашские владетели. Так в 1493–1495 г. наших послов с мастерами не пропустили Поляки, почему послы должны были поворотить к Стефану воеводе Валашскому, который, пользуясь случаем, задержал их у себя и велел мастерам делать ему, кто что умел. Это продолжалось года три-четыре. Вел. князь принужден был просить Крымского Менгли-Гирея, дабы выручил их из плена. Гирей исполнил его просьбу и забрал послов и мастеров к себе в Перекоп, откуда, вероятно, они и были доставлены в Москву. Однако воевода Стефан все-таки оставил у себя четырех мастеров лучших да насчитал расходов на 150 тысяч, будто издержал на послов во время их пребывания у него, им же и задержанных (Сборник Истор. Общ., т. 95, с. 22, 54–56).

В ноябре 1504 г. опять наши послы привели с собой из Заморья многих мастеров серебряных, пушечных и стенных.

О пушечном литье летописцы оставили мало сведений. Они упомянули только о великой пушке, слитой в 1488 г. Фрязином Павлином Дебосисом.

Наибольшее их внимание было обращено на литье колоколов. Между прочим они записали, что в 1503 г. слит колокол большой Петром Фрязином, меди в нем 350 пудов, кроме олова.

В 1532 г. Николай Фрязин слил колокол в 500 пудов.

В 1533 г. Николай Немчин слил колокол большой благовестник весом в 1000 пудов, поставленный дек. 19 на деревянной колокольнице.

Эти обозначения Фрязин и Немчин с одним именем Николай по всему вероятию относятся к одному лицу.

Василий Иванович скончался 3 декабря 1533 г. Трехлетнему сыну своему Ивану, будущей кровавой грозе для всего царства, он оставил город Кремль в полном устройстве. Стены, храмы, дворец – все было ново, крепко и красиво. За год до своей кончины в 1532 г. он заложил на площади возле Ивана Святого новую обширную колокольню с храмом во имя Воскресения.

Оканчивая этим новым храмом каменные постройки в Кремле, Василий Ив. в то же время помышлял обнести крепкой оградой и Торговый посад. Однако его кончина помешала исполнению этого намерения. В правление его вдовы вел. княгини Елены (Глинских) Торг был обнесен земляным городом, т. е. по древнему способу земляными стенами, хитро связанными плетеницами из хвороста, по тому месту, где мыслил ставить Василий Ив. Город был устроен в 1534 г., но на другой же год (1535) весною заложен вокруг этого земляного города каменный город, строителем которого был Итальянский мастер Фрязин Петрок Малый, новокрещенный.

Этот же Петрок Малый строил и упомянутый храм Воскресения. Он окончил постройку уже в 1543 г., не доделав только каменной же лестницы к храму, которую, как и двери в храм, приделали уже Московские мастера в 1552 году. Неизвестно, по какому обстоятельству храм был устроен на высоте третьего яруса всего здания и для каких потребностей оставались нижние два яруса, возле которых построена упомянутая лестница. Летопись не упоминает при этом, что здание было построено для колоколов, и именно для больших колоколов, какой, напр., был слит в 1533 г. с именем Благовестник, помещенный до времени на деревянной колокольнице за алтарем Архангельского собора, по всему вероятию в ожидании, когда построится упомянутое здание новой колокольни. Должно заметить также, что колокольня была выстроена в стенообразном виде на четыре угла по древним Русским образцам Новгородским и Псковским. Что здание строилось именно для такой колокольни, это вполне подтверждает весь склад его основания необычайной фундаментальности и прочности. Строительная масса нижнего этажа состоит из сплошной кладки камня или кирпича и имеет стены толщиною в 4 арш. Основные стены Ивана Великого имеют 3 арш. толщины.

По-видимому, свидетельство о постройке этого здания в 1543 г. описателями Московских достопамятностей было забыто, так что здание обозначалось именем пристройки к Ивану Великому, сооруженной будто бы при царе Михаиле Фед. и при патриархе Филарете, почему здание стали именовать Филаретовской пристройкой и Филаретовской башней[65]. Между тем в действительности выходило наоборот. Самый Иван Великий, построенный в 1600 г., являлся пристройкой к этому коренному древнему зданию с южной стороны, а с северной его стороны при Михаиле Фед. была сооружена так называемая Филаретовская патриаршая пристройка, что и составило одну связную группу колоколен, состоявшую из трех отделов: из Ивановского Столпа, из здания, сооруженного Фрязином Петроком, и из Филаретовской пристройки, как это в том же виде существует и доныне. В 1812 г. Наполеон, просвещеннейший из европейцев, старался взорвать всю эту группу и достиг цели только наполовину. Были разрушены Филаретовская пристройка и верхняя половина здания Фрязина; Иван Великий оказал только неопасную трещину, о чем будет сказано в своем месте (Альбом видов, № XVI).

Благодаря особенному пристрастию к постройкам всякого рода на укрепление и украшение города, чем прославили свое время вел. князь Иван III и сын его Василий Ив., благодаря постоянному пребыванию в Москве Итальянских архитекторов, стенных и палатных и разных других Итальянских или Фряжских мастеров, Русские люди настолько хорошо усвоили себе строительное дело, что к началу царствования Ивана Грозного основательно выработали свой самобытный, своеобразный Русский стиль церковных построек, превращая старозаветные типы и образцы своих деревянных строений в кирпичные сооружения с прибавкою к ним фряжских образцов, что касалось мелких деталей по преимуществу в так называемых обломах по отделке и украшению поясов, карнизов и всяких подзоров[66]. В таком виде явился построенный в 1555–1561 гг. собор Покрова (Василий Блаженный) в память покорения Татарских царств Казанского и Астраханского. Нельзя сомневаться, что замышление построить этот собор в том виде, какой существует, принадлежало сколько художеству строителя-архитектора, столько же и мыслям самого царя. Все сказания и легенды о том, кто был строителем этого удивительного храма, теперь упразднены открытием летописного свидетельства, что его строили русские мастера: один по прозванию Барма, другой по прозванию Посник[67]. Несомненно, что это тот Посник Яковлев, церковный и городовой мастер, которому в 1555 г. была поручена постройка нового города Казани, каменного (Доп. Акт. Истор., I, 136). Таким образом еще не совсем Грозный царь в одно время ставил каменную Казанскую крепость и строил в Москве памятник взятии Казани.

В Кремле государь выстроил для двух своих сыновей внутри дворца с набережной стороны на взрубе особые хоромы и при них каменный храм во имя Сретения Господня (1561 г.). Потом надстроил над папертями Благовещенского собора 4 предела (1563–1564 гг.) и соорудил в 1565 г. Посольскую палату возле Ивановской колокольни. Не упоминаем о других менее значительных постройках (Альбом видов, № XVII).

По смерти Грозного, как все скоро поняли и почувствовали, настало царствование Бориса Годунова под именем смиренно-убогого царя Федора Ив., которому поэтому и приписывались все дела, совершенные при его жизни. Годунов, всеми правдами и неправдами расчищая и укрепляя себе путь к царствованию, очень заботился о том, чтобы своими деяниями на пользу народа и государства привлечь на свою сторону и народное сочувствие. Для достижения этой цели виднее всего была особенная заботливость именно о добром устройстве города Москвы, о безопасности парадного жилища и вообще о городском благосостоянии народа. И как бы ни было, упомянутая его заботливость о Москве ознаменовалась такими сооружениями, которые после сооружений Ивана III и его сына Василия Ив. составляют новую эпоху в истории городского строительства.

Патриарх Иов в житии царя Федора Ив., восхваляя со всех сторон выше меры управление Годунова и его самого, говорит между прочим: «Сей изрядный правитель Борис Федорович своим бодроопасным правительством и прилежным попечением, по царскому изволению, многие грады каменные созда и в них привеликие храмы, и словословие Божие возгради, и многие обители устрои – и самый царствующий богоспасаемый град Москву, яко некую невесту, преизрядною лепотою украси, многие убо в нем прекрасные церкви каменные созда и великия палаты устрои, яко и зрите их великому удивлению достойно; и стены градные окрест всея Москвы превеликия каменные созда, и величества ради и красоты проименова его Царь-град; внутрь же его и палаты купеческие созда во упокоение и снабдение торжником, и иное многое хвалам достойно в Русском государстве устроил».

Народная молва, а глас народа – глас Божий, объясняла некоторые события и подвиги Годунова его давнишним хитростройным замыслом достигнуть царского престола. Эту общенародную молву засвидетельствовал и современник Годунова, усердно восхвалявший его благочестие, Арсений архиеп. Елассонский. В самом деле, почти все, что ни происходило в это время, само собою как бы указывало на него как на виновника очень дальновидных и очень хитрых дел, приводивших мало-помалу к задуманной им злонамеренной цели.

Чтобы отвлечь внимание народа от создаваемых злодеяний, вроде, напр., разгрома в 1586 году знатных боярских родов и самого митрополита, за которых стояли гости Московские и все купецкие люди, вся чернь Москвы, Годунов тотчас же, в тот же 1586 г., устрашив волнение ссылками и казнями (семи человекам гостей были усечены головы), он тотчас же начинает сооружать «град каменный около большого Посада», подле, т. е. по черте Земляной осыпи, или земляного вала, какой существовал до того времени. Это был Белый город, белокаменный, получивший наименование Царев град. Его сооружали семь лет. Мастер был из Русских людей Федор Конь. Для купцов и Московской посадской черни это было великим благодеянием, почему ропот и неудовольствие народа мало-помалу умолкли. Сооружение каменных стен почти на пять верст по окружности потребовало множество рабочих сил при добыче камня, при его провозе к городу, при употреблении камня в кладку и т. д., что, конечно, произвело в народе, вместо гневного ропота и волнения, самое благоприятное впечатление, так как для всякого являлся здесь постоянный хороший заработок.

Потом в 1591 г. совершилось убиение царевича Дмитрия 15 мая, а в субботу Пятидесятницы, 6 июня, начались страшные пожары в Занеглименье, где находились боярские и дворянские дворы, и на Покровке, где проживали богатые торговые люди. Вслед затем июля 2–4 под Москвою внезапно появились полчища Крымского Хана, быстро наскоро прибежавшего к Москве.

Один хронограф (Сергея Кубасова) прямо говорит, что народ Московский с ужасом услыхал об убиении царевича и возмутился.

«Той же Борис, видя народ возмущен о царевичеве убиении, посылает советники своя, повеле им многие славные домы в царствующем граде запалити, дабы люди о своих напастях попечение имели и тако сим ухищрением преста миром волнение о царевичеве убиении, и ничто же ино помышляюще людие, токмо о домашних находящих на ны скорбех».

Вот что рассказывает современник событий Исаак Масса: «Когда известие об убиении царевича пришло в Москву, сильное смущение овладело и придворными и народом. Царь (Федор) в испуге желал, чтобы его постигла смерть. Его по возможности утешили. Царица также была глубоко огорчена, желала удалиться в монастырь, так как она подозревала, что убийство совершилось по внушению ее брата, сильно желавшего управлять царством и сидеть на престоле».

О быстром нашествии Крымского Хана и еще быстрейшем его бегстве от Москвы в народе стала ходить молва, что Хан был призван Годуновым из-за боязни от Земских Московских людей про убиение царевича Дмитрия. Такая молва была заглушена жесточайшими пытками и казнями, говорунам отрезывали языки.

А между тем в действительности все обстоятельства этого нашествия заставляли угадывать, что оно было поднято теми людьми из Москвы же, которым до крайности было надобно направить народные умы в другую сторону от совершившегося злодейства в Угличе. Самая защита города походила на трагикомедию. Повелено было весь день и всю ночь стрелять нз пушек со стен города и монастырей, не умолкая, хотя никакого нападения с Татарской стороны нигде не виделось. Но именно этого пушечного стреляния и убоялся Хан и 5 июля опрометью побежал от Москвы домой.

Годунов тотчас же по удалении Хана в видах большей безопасности от нового такого нашествия занял Московскую чернь постройкою вокруг всех посадов деревянного города, который и был совершен в один год на протяжении 14 слишком верст.

По случаю такой небывало быстрой постройки новый город стал прозываться Скородумом и Скородомом, т. е. скоро задуманным и скоро выстроенным а также и собственно Деревянным.

Эти деревянные стены, высокие башни, ворота, составлявшие целое не малое здание, так были хорошо отделаны, что заслужили большую похвалу от очевидца, поляка Маскевича, который потом участвовал в их поджоге и полном разрушении пожаром в 1611 г.

Народ, конечно, очень радовался этой постройке, которая давала ему хороший заработок и вместе с тем хорошую твердыню на случаи опасных нашествий. Строение на 14 верст длины потребовало неимоверно много лесного материала и работы и по провозу леса и по обделке его в целое сооружение.

Можно предполагать, что постройка в Кремле каменной высокой колокольни (Иван Великий) руководилась также мыслию доставить городу такую высокую башню, с которой было бы можно обозревать и свои полки и полки Татар во время ожидаемых нашествий.

В Кремле, кроме Ивана Великого, сооруженного в 1600 году, Годунов построил особое обширное здание для Приказов, тогдашних Присутственных мест, с восточной стороны Архангельского собора, как продолжение стоявшей там Посольской палаты, т. е. Приказа Посольского, построенного Грозным в 1565 году. Эта постройка по всему вероятию совершилась во время голодных годов 1602–1604, когда добрый царь «чтобы людям питатися, повелел делати каменное дело многое». Тогда же сооружены были каменные палаты большие на взрубе, где были царя Ивана хоромы. Это здание впоследствии именовалось Запасным двором; при царе Михаиле на нем были устроены дворцовые сады.

Таким образом, великая строительная деятельность Годунова явилась выражением его строительных забот о привлечении умов Московского народа на свою сторону, «к себе вся приправливая и аки ужем привлачаше», дабы вернее пройти на царский престол, а потом, когда воцарился, дабы смелее и вернее губить своих недоброжелателей и подозреваемых соперников.

С этими целями, после упомянутых пожаров, он с необычайною щедростью раздавал погорельцам деньги и материалы вдвое и втрое против их убытков.

В 1595 г. выгорел весь Китай-город, не токмо дворы, но и в храмах каменных и в погребах все погорело. Не медля нимало Годунов, в утешение торговому миру, в тот же год заложил новые каменные ряды – палаты купеческие во упокоение и снабдение торжникам, которые были окончены строением через год, в 1596 г.

Во всех тяжких случаях будущий царь спешил с широкою помощью и рабочему, и торговому люду, льстя всех, творяся ко всем через меру милостивым благотворителем.

В течение лет он успел своим милосердием так настроить посадские умы, что при избрании его на царство Московский посад явился непобедимою для избрания силою, пред которою должны были замолкнуть все противники этого избрания.

Окончим обзор строительной и благотворительной деятельности Годунова описанием его подвигов, составленным его искренним приверженцем архиепископом Елассонским Арсением.

«Он (царь Борис), – говорит архиепископ, – возобновил и украсил многие церкви и монастыри; храм Богородицы (Успенский собор), патриархию покрыл железной крышей; украсил, возвысил и покрыл золотом большую колокольню (Иван Великий); в большом дворце внутренние палаты золотые росписал живописью (Грановитую Палату); воздвиг вновь большой дворец близ реки Москвы (на взрубе, как выше упомянуто); построил большой мост в средине Москвы со многими камарами (лавками, мост через Неглинную, у Воскресенских или Неглиненских ворот); еще воздвиг с основания большой храм Николая Чудотворца в Москве на Арбате (Никола Явленный); устроил много серебровызолоченных рак, украсив их многочисленным жемчугом и драгоценными камнями, и переложил в них чудотворные святые мощи святых, просиявшие в Москве и во всей России, иже во святых митрополита Московского и всея России Алексея чудотворца, св. блаженного Василия чуд., препод. Макария Калязинского чуд., препод. Пафнутия Боровского чуд.; устроил и другие многие ковчеги из чистого золота и положил в них все святые частицы мощей, которые находятся в царской казне и которые патриарх вместе с царем и со всем архиерейским и священным чином приносят в Великую пятницу с торжественною литаниею в соборную церковь Пресв. Богородицы и поют великие часы и после часов и вечерни снова относят в соборный храм Благовещения в казну, где они хранятся. Этот же царь устроил плащаницу, с изображениями Господа Христа с Божией Матерью, двенадцатью апостолами и Иосифом и Никодимом из чистого кованого золота тонкой работы, достойной удивления. На изображение Господа Христа пошло чистого золота 200 литр и на каждого апостола по 200 литр. Он же отлил два большие колокола, один для Москвы в патриархию, в который звонят в великие праздники, а другой в монастырь св. Троицы. Подобной величины колоколов и такой красоты нельзя найти в другом царстве во всем мире. Он возобновил и украсил девичий (Новодевичий) монастырь близ Москвы и совершил многочисленные другие прекрасные дела и украшения» (Дмитриевский, с. 96–97).

Когда, в 1607 г., по мысли патриарха Ермогена и царя Василия Шуйского происходило всенародное покаяние в грехах совершившейся смуты во время первого самозванца и потребовалось изложить эти грехи в особой прощальной и разрешительной для народа грамоте, то бывший патриарх Иов упомянул в этой грамоте между прочим и о плащанице Годунова. Он описал следующий неистовый печальнейший во грехах случай:

«Множество народа царствующего града Москвы, – писал святитель, – внидоша во святую соборную и апостольскую Церковь, со оружием и дреколием, во время святого и божественного пения и не дав совершити божественные литургии, и внидоша во святой олтарь и меня, Иева, патриарха из олтаря взяша и во церкви и по площади таская, позориша многими позоры, и в царских палатах подобие Христова телеси и Преч. Богородицы и архангелов, иже уготовлено было на Господню плащаницу под златые чеканные образы, и то вражиею ненавистию раздробиша, и на копья и на рогатины встыкая, по граду и по торжищу носяху, позорующе, забыв страх Божий» (А. Э. II, 154).

О ковчегах со св. мощами очевидец, поляк Маскевич, рассказывает следующее: «Они хранятся в склепе, длиною около 5 саж., с окнами в двух противоположных стенах, и вложены в шкапы столярной работы, занимающие три стены от пола до потолка. Эти ковчеги золотые, длиною поллоктя, с литерами на конце, означающими чьи мощи в себе заключают. Среди склепа идут еще два шкапа, от пола до потолка, с подобными же золотыми ящиками по обеим сторонам. Таким образом, ковчеги занимают 7 стен, нигде не оставляя пустого места» (Маскевич, 109).

О состоянии города в Смутное время свидетельствует народное прозвание, данное этому времени в имени Московская Розруха. Действительно весь город был разрушен во всех своих частях.

«В Кремле на царском дворе (говорить рукопись Филарета), в святых Божиих церквах и в палатах и по погребам – все стояху Литва и Немцы и все свое скаредие творяху…» Все палаты и хоромы были без кровель, без полов и лавок, без окончин и дверей; все деревянное Поляки пожигали для отопления своих жилищ.

«Излияся фиал горести царствующему граду Москве, всеобщее разорение. Падоша тогда высокосозданные домы, красотами блиставшие, все огнем поядошася, и вси премудроверхие церкви скверными руками до конца разоришася…»

В первые годы царствования Михаила Фед. для прихода Крымских людей вместо сгоревшего деревянного города около всех посадов был насыпан земляной вал со рвом и на валу устроен острогтын, что являлось крайней необходимостью ввиду Татарских и Польских нашествий.

Но в это время, не так, как при Годунове, построившем деревянные стены в 14 верст длины в один год, сооружение по той же черте земляного вала, рва и острога продолжалось около 8 лет (1633–1640). С той поры это сооружение стало прозываться в качестве города Земляным балом и Земляным городом.

Один из составителей хронографов с великими похвалами отзывается о строительной деятельности царя Михаила, перечисляет его подвиги в этом направлении, отмечая, что благоверный царь такие подвиги показал о своем царствующем граде, «якоже ин ни ктоже», что невозможно подробно рассказать или описать множества ради его сооружений.

Прежде всего автор упоминает о чудной вещи, как благоверный царь «хитростройными художествы возвел воду из Москвы реки на царский двор ради великого потребования». Потом речь ведет о постройках церквей, которых много воздвиг заботливый царь и между прочим в своем царском дому построил церковь Спаса Нерукотворенного Образа и верхи позлатил; в Девичьем монастыре церковь Алексея человека Божия, церковь прекрасную Казанской Богородицы, а иные, старые поновил. Создал в своем дворе палату, зело пречудну, сыну своему царевичу Алексею (Тюремный дворец); колокольню большому колоколу (деревянную); на Фроловских воротах верх надстроил зело хитро; соорудил каменную Мытоимницу, яже есть Таможня и Гостиный двор (в 1641 г.) каменный, в нем палаты двокровные и трикровные, и на вратах Двора повелел свое царского величества имя написати златыми письмены, и вверху постави свое царское знамя – орел позлащен. При нем же созданы у Спаса на Новом и у Пречистая в Симонове – ограды каменные. Все это было построено в 1630-х годах.

В начале 1640-х годов царь «повелел соорудить дом преукрашен и в нем палаты двокровные и трикровные на душеполезное книжное печатное дело в похвалу своему царскому имени; и палату превелику создал, где большое оружие делаху, еже есть пушки, и на ней постави своего царского величества знамя – орел позлащен. При нем же многие св. церкви каменные воздвигнуты и от боголюбивых муж».

К этому надо присовокупить, что тогда же в Кремле сооружена особые башня, пристроенная с северной стороны к старой колокольне, построенной в 1543 г. Петром Фрязином, известная под названием Филаретовской пристройки, о чем мы упоминали выше.

Однако Кремлевские стены оставались в своем старом и отчасти ветхом состоянии и заботы о них, по-видимому, откладывались до благоприятного времени.

В год кончины царя Михаила (1645) эти стены представляли с наружных своих сторон великую обветшалость, как это видно из описания их ветхостей (порух), составленного в 1646–1647 г., конечно, с целями приступить к обновлению разрушенных частей.

По всему Кремлю-городу, по городовой стене и в башнях местами на десятки сажен кирпич осыпался, стены отсели, белые камни вывалились, своды в иных башнях расселись или обвалились.

Царь Алексей Мих. не скоро приступил к обновлению обветшавших стен. Сначала по его указу для этой цели печник Куземка Кондратьев в 1647 г. устроил кирпичный завод, сделал в Даниловских сараях, под Даниловым монастырем, кирпичную обжигальную печь немецким образцом в 34 500 кирпичей. Затем работы начались только 10 лет спустя, в 1658–1659 гг., а минуло еще 10 лет – стены и башни снова обветшали, хотя и в меньшей мере, и снова в 1667 г. их ветхости были подробно описаны для необходимых починок.

За год перед тем, в 1666 г., как обыкновенно водилось, были разосланы государевы грамоты по городам о собрании всех до одного человека каменщиков и кирпичников, и даже горшечников в Москву для церковного, дворцового палатного и городового (стенного) дела в Кремле, в Китае и в Белом городе, с строгим наказом, что если кто из них ухоронится, то жен их и детей повелено метать в тюрьму, покамест мужья их объявятся. Такова была государственная нужда в этих мастерах и такова была служба государству всех рабочих людей, знающих и умеющих сработать какое-либо надобное производство или изделие.

Починка и поновления стен периодически происходили и в последующее время, так как их кирпичная облицовка отчасти и каменная даже и на нашей памяти по местам разрушалась нередко. В течение XVIII ст. стены все больше и больше ветшали, почему постоянно производились архитекторские описи ветхостей, но поправка ограничивалась очень малым. Такие описи составлялись в 1741, 1748, 1753 и 1760 годах. В запущенном ветхом виде стены были переданы и XIX столетию, когда в 1802–1803 гг. их наконец привели в возможный порядок. Должно вообще заметить, что теперешние стены Кремля очень многое утратили из первоначального своего устройства. Остается неприкосновенною от времен Ивана III только внутренняя их каменная толща.

Облицовка или наружные их стороны по случаю обветшания по временам, как упомянуто, подвергались возобновлениям и обделкам новым кирпичом, причем мало-помалу исчезали и некоторые их архитектурные части, служившие их украшением, каковы, напр., белокаменные пояса, существовавшие и в верхнем, и в нижнем отделах. У стены, идущей от Боровицких ворот к реке, построенной Петром-Антонием, такой нижний пояс сохраняется и доселе под землею, как это обнаружилось в 1894 году по случаю производимых кн. Н. С. Щербатовым изысканий о внутреннем подземном устройстве стен. Кроме того, стены всегда были покрыты деревянною кровлею со скатом на наружные стороны Кремля.

Строительные работы царя Алексея Мих., после его отца, не выдаются чем-либо особенно значительным. В 1664 г. он построил в Китай-городе возле отцовского Гостинного Двора новый более обширный Гостинный Двор. Потом, когда старое здание Приказов в Кремле стало разваливаться, он повелел построить новое, но по случаю его кончины, начатое постройкою, оно было окончено уже при его сыне, царе Федоре Алексеевиче, надпись на портрете которого свидетельствует, что он многие церкви Божии пречудне украсил всяким благолепием и царский свой дом и грады Кремль и Китай преизрядно обновил.

В 1680 г. по случаю обновления в разное время обветшавших стен и башен Кремля на них во многих местах оставались белизны, т. е. потеки извести, что и возбудило вопрос о том, как покрасить стены. В прежнее время они не были известью белены, потому что их облицовка состояла из белого камня. Починки и поновления, отчасти и кирпичом, обезобразили белокаменную окраску, а потому потребовалось или возобновить эту окраску, т. е. выбелить известью, или расписать стены и башни по образцу Спасских ворот, которые были «прописаны черленью и белилом в кирпич». Таков был доклад государю. Государь указал: город Кремль выбелить известью (Доп. А. И., IX, 147).

Семилетнее управление государством царевны Софьи с Вас. Вас. Голицыным не ознаменовалось особо значительными постройками, хотя иностранец Невиль очень восхваляет именно строительную деятельность Голицына, приписывая ему и такие дела, которые, как постройка здания Приказов, как упомянуто, были начаты при царе Алексее и совсем окончены при царе Федоре Алексеев. Он говорит, напр., что при Голицыне в Москве построено больше 3000 каменных домов. Если это не ошибка, то явная нелепость, потому что спустя с лишком сто лет, перед нашествием в 1812 г. Двадцати язык, в Москве числилось каменных домов только 2567, из которых сгорело 2041.

Относительно времени управления царевны Софьи верно только одно, что она во дворце выстроила в 1683 году каменные хоромы для себя и для сестер царевен и что при Голицыне в 1687 г. была начата постройка каменного моста через Москву-реку, доконченная уже при Петре в 1692 году. Царственные большие печати и государственных великих дел оберегатель, кн. Вас. Вас. Голицын, с особенным старанием устраивал свой Посольский Приказ, именуемый теперь уже Государственным Посольским Приказом. В 1684 г. он надстроил над ним верхние палаты, которые украсил живописью. Живописцы Лазарь Иванов, Матвей Федоров с товарищами за 130 р. расписали между прочим верхнюю большую палату, подволоку (потолок) и стены паволоками. Для устройства мебели в этих палатах было куплено 190 кож, по красной земле золотных немецкой работы по рублю за кожу и за шесть стулов кожаных золотных же по 2 р. за стул. Кожами обита казенка (так называлась небольшая кабинетная комната), а «стулы поставлены в той же казенке, сидеть на них начальным людям» (Доп. А. И., XI, 24, 25).

В том же 1684 г. было отпущено 1000 р. Кремля города на городовое дело и к строению Грановитой Палаты, т. е. на возобновление этих сооружений.

В своем месте мы говорили, что время Петра в Истории Москвы есть время окончательного счета с ее стариной. Отсюда начинается ее новая история. В первый же год нового столетия (1701 г.) Петр действительно произвел точный и подробный счет остававшейся к этому году всякой наличности по всем ведомствам Управления с их доходами и расходами. По этому случаю и Земский Приказ в Москве составил впервые точный общий счет всех ее обывательских дворов. В этом счете в Кремле числилось патриарших, архиерейских и монастырских подворий 9, дворов соборного и приходского духовного чина – 29, боярских – 3, кравчего – 1 и стольничьих – 1, всего 43 обывательских двора.

В других частях города считалось: в Китае-городе 272, в Белом – 2532, в Земляном – 7394, за Земляным – 6117, всего и с Кремлевскими 16 358 дворов.

Сосчитано было и окружное пространство каждого городского отдела. Вокруг Кремля и с проезжими воротами и глухими башнями измерено 1055½ саж:., вокруг Китая – 1205 ½ саж:., вокруг Белого – 4463 ¾ саж., вокруг Земляного вала – 7026 саж.

В этом пространстве с небольшим на 14 вер. в окружности помещалось 10 241 двор, затем за чертою Земляного вала, как упомянуто, находилось 6117 дворов.

Впоследствии заселенное пространство было измерено даже и квадратными саженями, при чем оказалось в Китай-городе 66 490 саж., в Белом городе – 695 704, в Земляном – 1 375 124, за Земляным – 570 726 саж.

Присоединим сюда свидетельства о числе дворов и в 1732 и 1734 гг., любопытные в том отношении, что они сильно разноречиво указывают это число. В 1732 г. было показано дворов 19 417, покоев, кроме холодных—39 047, а в 1734 г. показано дворов 15 655, покоев (жилых квартир) —33 110. Статистика невероятная, почему по начальству был запрос, но ответа нам не встретилось.

По случаю этой Петровской отчетности подробно были описаны и крепостные сооружения Кремля с измерениями их вышины, ширины и длины.

Как упомянуто, длина Кремлевских стен вокруг города простиралась на 1055½ саж. (По новым измерениям оказалось 1040 саж.). Вышина стен в разных местах была различна, от 5 до 8 саж. до зубцов; зубцы имели вышину по сажени. Ширина (толщина) стен равнялась 1¾ саж., а инде и двум саженям. Между воротами и глухими башнями стены разделялись на 18 отделов. Проезжих ворот числилось, как и теперь, пять, башен глухих и отводных – 16. Вышина воротных и других башен обозначена: Спасской и Троицкой по 30 саж:.. Боровицкой – 28, наугольные круглые башни: Беклимешевская имела около 24 саж., Водовзводная – 27 саж.; остальные имели различную вышину – от 7½ до 20 с лишком саж. и в большинстве около 15 саж.

Со стороны Китай-города за стенами Кремля находился глубокий ров, выкладенный с обеих сторон каменными стенами длиною 253 саж., глубиною в 4 саж., а против Константино-Еленских ворот в 6 саж.; шириною в подошве от 14 до 16 саж., вверху на 17 саж. Стены рва вверху были устроены зубцами, как у стен Кремля; зубцы выходили изо рва выше уровня площади. Это хорошо обозначено на рисунках Мейерберга (Альбом видов, № III). Через этот ров от Спасских и Никольских ворот протягивались мосты на каменных сводах длиною сажен по 20 (Цветущее состояние Всероссийского государства, Ив. Кириллова, М., 1831 г., с. 90–91). Как мы упоминали, этот глубокий ров был построен в 1508 г. Фрязином Алевизом.

Какой же общий характер носили все эти дворы, все эти многочисленные постройки, распределенные многими большими улицами и великим множеством переулков, представлявших своего рода порядочную паутину?

«Это был город не только деревянный, но и вполне деревенский. Это был город, подъезжая к которому, благочестивые немцы говаривали, что это Иерусалим, и потом, въехавши в его деревенские улицы, убеждались, что это скорее Вифлеем, или простее сказать – громадная деревня, отличавшаяся всеми качествами настоящей великорусской деревни», ибо тысячи дворов на самом деле состояли из простых крестьянских изб повсюду с немощеными переулками и только большие улицы назывались мостовыми, потому что покрыты были деревянными мостами из отесанных и даже неотесанных бревен, перекрытых только на царских путях байдашными барочными досками.

Деревенский характер города еще больше запечатлевался множеством больших и малых садов и огородов, существовавших почти у каждого даже и малого двора, не упоминая о садах в несколько десятин пространства.

Среди такой деревенской обстановки златоглавый каменный Кремль выделялся в особенной красоте, которая впоследствии, при размножении каменных зданий в городе, мало-помалу стала равняться с массою этих зданий и во многом утратила свое выдающееся положение.

В первый же год нового столетия (1701 год) Кремль подвергся великому опустошению от пожара. Как будто сама судьба очищала его местность от любезной старины, чтобы дать простор для новых сооружений или вообще для чистого места вроде широких площадей. Это было только начало упразднения и очищения Кремлевской строительной старины.

От пожара очистилась обширная площадь, доныне существующая между Арсеналом и зданием Судебных мест, на которой в ту же осень, 12 ноября, у стены между Никольскими и Троицкими воротами Петр повелел построить Оружейный Дом, именуемый Цейхоус, для чего вся местность была очищена от оставшихся каменных строений до материка. Об этой постройке мы будем говорить в своем месте.

Во время Шведской войны Карл XII (предупреждая Наполеона) неотступно собирался напасть на самую Москву. Имея в виду такое намерение врага, Петр из предосторожности в 1707 г. повелел укрепить Кремль и Китай-город по всем правилам фортификации, для чего были сооружены земляные бастионы, или болверки, прозванные в народе болгородками. Работы начались с 1 июня. Москва очень встревожилась, увидав, что дело идет не на шутку. От 9 июня Петр уже писал из похода: «Известно нам здесь учинилось, что у вас на Москве не малый страх произошел, оттого что стали крепить Московские городы; и то нам зело дивно и смеху достойно, что мы час от часу от Москвы дале, а вы в страх приходите…» Государь успокаивал испугавшуюся Москву, напоминая, что, по пословице, осторожного коня и зверь не вредит, и приказывая, оставив страхи, веселиться по-прежнему, при сем и нас не забывайте, оканчивал государь.

Однако болверки готовились спешно. 20 октября прибывший в Москву царевич Алексей Петр. осматривал их, была с них пушечная пальба. Затем царевич приказал, чтобы оканчивали болверки поскорее.

Декабря 5 прибыл и сам государь, осмотрел их также с пушечною пальбою.

У Боровицких ворот был устроен Боровицкий бастион, выходивший острым углом на Боровицкий мост. Далее на существующем во 2-м Александровском саду пригорке перед башнею возведен Неглинный бастион; за ним у Троицких ворот по обе стороны моста – Троицкий бастион; за ним над теперешним гротом в 1-м Александровском саду – Никитский бастион, прозванный так потому, что стоял против Никитской улицы. Последний бастион – Воскресенский – был устроен перед Наугольной башней близ Воскресенских ворот. Укрепления были возведены только со стороны Неглинной, так как с других сторон укрепляла Москва-река и бастионы Китай-города. Впрочем, и со стороны Москвы-реки между Тайницкими воротами и Водовзводной башней также были устроены болверки.

Хотя Шведская война и навела было страх на Москву, но она же давала случаи справлять увеселительные триумфы по поводу славных побед над Шведами, причем триумфально украшались и Кремлевские башни. Первое триумфальное торжество происходило в начале января 1703 г. «взятия ради Свейского города Нотенбурга, проименованного Шлисельбургом». Для этого триумфа особенно богато была убрана Водовзводная башня, наугольная от Боровицких ворот. По круглым ярусам и в окнах до самого верха ее расцветили знаменами разных цветов, а в ночь круг той башни по ярусам же и окнам между знамен поставили фонари слюденые, большие и малые. И впредь было повелено сделать для таких же триумфов 500 фонарей, станки деревянные, и оклеить холстиною и учинить на тех фонарях виды различных фарб. Кроме Водовзводной, также украшались еще четыре башни, для чего было написано 50 картин и сделаны цветы, листы, фрукты и т. п. В 1704 г. для таких украшений сделано 5 флагов полотняных мерою два по 10 арш. длиною, три по 9 арш., шириною по 7 арш.; в них вшиты из синей крашенины кресты кавалерийские по размеру.

Такие триумфы справлялись всегда на Новый год 1 января, как было в 1703, 1704, 1705, 1708, 1709 и 1710 годах. В 1709 г. в ознаменование Полтавской победы были написаны две триумфальные в знак победы картины в ширину и в вышину по три сажени. И тогда же было повелено написать на Александрийской бумаге тысячу листов в знак над неприятелем победы и к ним 50 рам, а около тех рам украсить можжевельником и поставить у градских ворот. Видимо, что Полтавская баталия была изображена на этих листах и картинах во всех подробностях и народ мог воочию созерцать это достославное дело Петра.

В Кремле, как упомянуто, было заложено и строилось новое обширное каменное здание Арсенала, а старый каменный дворец был совсем покинут, оставлен на полнейшее разрушение. Как он выгорел в 1701 г., так и оставался обгорелым до 1722 г., когда по повелению государя был подробно описан тем же строителем Арсенала Христофором Конрадом, по-видимому с целью возобновить ветхое и разрушенное для предположенной государем коронации его супруги Екатерины I.

По смете на такое возобновление требовалось без малого 53 тысячи, почему к коронации были изготовлены только две большие палаты, Грановитая и Столовая, и жилой корпус Теремного дворца, в котором не было ни дверей, ни окончин, ни полов.

Коронация с обычными торжествами совершилась 7 мая 1724 г. После того дворец по-прежнему был оставлен на запустение и разрушение.

Точно так и в последующее время те же самые главные отделы дворца возобновлялись только к коронационным торжествам, остальное мало-помалу разрушалось, чему много поспособствовал и страшный пожар всей Москвы в 1737 г.

Вид Нового дворца в Кремле с южной стороны.

Из издания «Виды Москвы, изданные Академией наук (в 1755–1761 гг.) по снимкам ее ландкартного мастера М. Махаева»

Между тем императрицы, и Анна, и особенно Елизавета, очень желали устроить себе жилище именно в Кремле. Импер. Анна выстроила себе деревянный небольшой дворец возле Арсенала, прозванный ею Анненгофом и вскоре перенесенный на Яузу. Импер. Елизавета пожелала построить дворец на более видном месте с набережной стороны дворцовых зданий. Здесь возле Благовещенского собора на месте старых Набережных палат и Средней Золотой и Столовой обер-архитектор, знаменитый Растрелли, построил в 1753 г. новое здание, названное Кремлевским Зимним дворцом, так как Яузский Головинский дворец носил название Летнего (Альбом видов, № V). По этому случаю все части старого разрушавшегося дворца были снова осмотрены и описаны при чем выяснилось, что «в оном Кремлевском дворце всех покоев и с погребами находится до тысячи номеров и не малое число открытых площадок или галлерей». С этого времени наиболее обветшавшие строения стали мало-помалу разбираться.

Елизаветинский дворец послужил основанием для того здания, которое при Екатерине II было распространено пристройками и просуществовало до сооружения теперешнего Нового дворца.

В 1764 г. импер. Екатерина II с набережной стороны перед Сретенским собором устроила себе особый покой, с галереями Дамскою и Кавалерскою, при чем самый собор получил назначение быть домовым храмом этого покоя.

Наконец, в 1769 г. архитектор Баженов по поручению императрицы составил проект новой постройки дворца, по которому почти весь Кремль превращался в одно здание дворца по замысловатому и очень обширному плану, так что в иных местах вместо стен Кремля были проектированы различные сплошные здания дворца. Как известно, эта выдумка императрицы носила политический характер, дабы показать Европе после Турецкой войны, какие еще миллионы находятся в России не только на войну, но даже и на постройку собственного дворца, конечно, небывалого, чудного, грандиозного. Фантазия была проведена со всей видимой основательностью ее выполнения на самом деле. Для этой цели Кремль в некоторых местах был очищен от старых, отчасти уже вполне обветшавших построек. Была разобрана городовая стена от церкви Благовещения до церкви Петра митрополита (что в башне), с повелением этих церквей не касаться. На горе был разобран длинный корпус старинных Приказов, тянувшийся по Кремлевской горе от Архангельского собора к Спасским воротам; разобрано здание дворцового Запасного двора, на котором помещались Набережные сады, а в прежнее время хоромы Самозванца; под горой у церкви Константина и Елены были разобраны дворы соборного духовенства и другие здания.

Закладка этого чудного дворца происходила 1 июня 1773 г. под горою, против Архангельского собора, на месте тогда же разобранной Тайницкой башни, которая впоследствии была выстроена снова в прежнем вкусе, т. е. как была до разрушения. Место закладки было обставлено разными щитами и другими украшениями с изображением Российских орденов. Полная характеристика фантастической затеи сохранилась в разных надписях, частью положенных в закладку, и других, красовавшихся на различных щитах, поставленных на том месте. Главная надпись гласила следующее:

«Повелением благочестивейшия Великия Государыни Екатерины Вторыя, Императрицы и Самодержицы Всероссийския, Избавительницы Москвы от смертоносной язвы, Победительницы Оттоманской гордой Порты, Сохранительницы каждого своего подданного безопасности, Законодательницы Всероссийской, к славе Великой империи, к чести своего века, к бессмертной памяти будущих времен, ко украшению Столичного града, к утехе и удовольствию своего народа, положено великолепных сих Императорских чертогов основание в лето от сотворения мира 7281, от воплощения Сына Божия 1773, месяца Июня 1 дня, царствования Ея Величества в одиннадцатый год; строение производилось под главным смотрением от армии генерал-порутчика и кавалера Михаила Михайловича Измайлова».

На закладном камне было вырезано: «Сему сданию прожект сделал и практику начал Российской Архитект Москвитянин Василий Иванович Баженов, Болонской и Флорентинской академии, Петербургской Императорской Академии Художеств академик, Главной Артиллерии Архитект и Капитан, сего сдания начальный Архитект и Експедиции оного строения член, от роду ему 35 лет. По сочинении прожекта за Архитекта был титулярный советник Матвей Козаков…»

Надписи над орденами и на щитах славили победу над Турками, и на первом щите провозглашалось:

Да процветет Москва подобьем райска крина,

Возобновляет Кремль и град Екатерина.

Почти в то же время как разбиралось здание Приказов, были разобраны и старые строения, находившиеся с левой стороны от Никольских ворот, палаты князей Трубецких и возле Чудова монастыря Конюшенный его двор, церковь Козмы и Демьяна с пределом Филиппа митрополита и дворы духовенства. На этом месте было заложено в 1771 г. новое здание для Присутственных мест, существующее и доныне. Оно строилось по проектам архитектора Матв. Фед. Козакова, довольно медленно, так что было окончено только в 1785 г.

Таким образом, старые постройки Кремля постепенно исчезали или для новых зданий, или для площадей.

С самого начала прошлого XIX с., с 1801 г., Кремлем стал заведывать главный начальник Дворцового ведомства П. С. Валуев. Это был горячий блюститель порядка, чистоты и опрятности, а потому старый запущенный и обветшавший во всех своих частях Кремль внушал ему неописуемое отвращение. К тому же время близилось к коронации Императора Александра I. Он доносил государю, что многие из Кремлевских зданий «помрачают своим неблагообразным видом все прочие великолепнейшие здания. Два артикула, – писал он, – обращают на себя особенное внимание. Сретенский в Кремле собор, построенный несколько веков на сваях, давно уже сгнивших, и Гербовая башня (прежние Колымажные, Красные ворота во дворец, со стороны Боровицких Кремлевских ворот), (Альбом видов № XVII) делающие только вид, при въезде от Боровицких ворот, в которые почти никто из благородных людей не ездит, – находятся в крайней и чрезвычайной ветхости. Оба сии здания угрожают скорым и неминуемым своим падением», почему он и испрашивал Высочайшего повеления сломать их как можно скорее.

Новый Императорский дворец с галереями Старого дворца.

Из издания «Виды Москвы, изданные Академией наук (в 1755–1761 гг.) по снимкам ее ландкартного мастера М. Махаева»

Государь, однако, затруднился дать такое повеление, предложив Валуеву снестись по этому делу с генерал-губернатором Москвы Салтыковым, дабы узнать, «не произведет ли уничтожение сих древних зданий какого-либо предосудительного замечания», конечно, в Московском обществе. Осенью в этот же год (1801) эти здания были разобраны и на месте их выровнена площадь. Это было только начало очистки Кремля от старых строений. В 1803 г. сломаны дворцовые здания, выдвигавшиеся к Троицким воротам и к Троицкому подворью. В 1806 г. продан с аукциона Цареборисовский Годуновский дворец, а в 1807 г. сломано и Троицкое подворье с церковью Богоявления; в 1808 г. сломаны все другие здания заднего Государева двора, на месте которых построены так называемые Кавалерские корпуса. В 1810 г. на месте Цареборисовского дворца и отчасти на месте Троицкого подворья построена Оружейная Палата (ныне казармы) (Альбом видов, № XXI).

Так исправно очищался старый Кремль. Исчезало многое ветхое, но вместе с тем исчезало иное и не ветхое, только потому, что оно уже не отвечало вкусам нового времени и представлялось только памятником грубой и неуклюжей деревенской старины.

А в 1812 г. даже и великий предводитель двадцати языков, водворившийся было для житья в Кремле, Наполеон, по злобе за свою неудачу, старался уже совсем опустошить Кремль, разрушая его заветные памятники подкопами и взрывами.

У него было намерение выжечь Москву со всем, что в ней оставалось от пожара, и с окрестностями; предполагалось «составить четыре колонны, каждую из двух тысяч человек и велеть им жечь все на двадцать миль около Москвы. Наполеон отверг сию меру», как писали Французские газеты. Отверг несомненно потому, что уже некогда было этим заняться, надо было спешить, чтобы подобру-поздорову выбраться из засады. Он все-таки устроил разрушение Кремля, поручив это дело маршалу Мортье. С инженерным искусством прокопаны были мины под многие здания, подкачены бочонки пороха.

Внутренний вид Грановитой палаты после пожара 1812 г. (Chamber of the Throne).

Гравюра Аеджа по рисунку Джемса (1813–1814). Из книги «Journal of a tour in… Russia… during the years 1813 and 1814, by James. London, 1816»

«Кремль приказано подорвать, – писали французские газеты. – Дюк де Тревиз (упомянутый маршал Мортье) взорвал оный в два часа ночи на одиннадцатое число (октября)».

«Арсенал, казармы, магазейны, все было истреблено. Сия древняя крепость, современная основанию Российской державы, сии первые чертоги Русских царей – они были – их нет!»

Так бы, может быть, и случилось, если бы не помешал тому проливной дождь, шедший в то время всю ночь и таким образом угасивший в разных местах тлевшие проводники-фитили у башен, у Ивана Великого, у Спасских ворот и в других местах.

Сначала, в 11 часов ночи, загорелся дворец, потом Грановитая Палата, а затем, в исходе второго часа ночи, последовали взрывы.

Взорваны были три башни с набережной стороны Кремлевских стен, наугольная Водовзводная, близ Боровицких ворот, Петровская и возле нее Безыменная. Взорвана старая колокольня возле Ивана с храмом Рождества Христова, построенная в 1543 г. Фрязином Петроком Малым, но разрушилась у ней только верхняя половина, где висели большие колокола, упавшие на землю под грудою камней и кирпичей. Основание здания осталось целым. Большой Успенский колокол разбился, у реута отбились уши, воскресный и будничный сохранились в целости. Точно также разрушилась только в верхней половине и стоявшая возле Филаретовская пристройка с меньшими колоколами. Взорван был Арсенал, по линии от Никольской башни до Наугольной и со стороны Троицких ворот. На Никольской башне также разрушилась только верхняя половина, до иконы Николая Чудотворца, находившейся над воротами, при чем Божиим чудом сохранились в целости не только образ, но и большое стекло в его раме, в то время как в окрестных зданиях и стекла и даже оконные колоды вышибало. Угловая башня (Собакина) также разрушилась в верхней половине (Альбом видов № XI).

Все эти развалины впоследствии были восстановлены в прежнем виде.

После Французского опустошения оставался еще среди Ивановской площади против Архиерейского дома (Николаевский дворец) древний Кремлевский памятник, собор Николы Гостунского. Для чистоты он был также разобран в 1816 г. в одну ночь, о чем будет сказано в своем месте.

По случаю постройки Нового дворца был разобран в 1847 г. и храм Рождества Иоанна Предтечи у Боровицких ворот, первая древнейшая церковь Кремля, хотя каменная ее постройка и относилась к 1509 г. Этот памятник Кремлевской древности, исчезнувший также в видах чистоты и красоты для новоустроенного Кремля, представил своим уничтожением уже последнее событие по очищению Кремля от излишних остатков его древнего устройства (Альбом видов, № XVIII).

IV

Старый город Кремль

Исторический обзор его местностей

2. Местный обзор

Спасские ворота

Исторический обзор местностей древнего города Москвы мы начнем от Спасских ворот и будем следовать по древним улицам Кремля от его ворот, направляясь к его серединной местности, то есть к Соборной площади.

Итак, снимем шапки и поклонимся старому городу Кремлю перед его старыми вратами.

Спасские ворота – это святые ворота Кремля, подобно святым воротам, какие находим в монастырских оградах. Историк С. М. Соловьев сравнивает самый Кремль с большим монастырем. «Если ряд загородных монастырей, – говорит он, – представлял около столицы ряд укреплений, то Кремль, царственный замок, жилище Великого государя, представлялся большим монастырем, потому что был наполнен большими, красивыми церквами, среди которых, как игуменские кельи в монастыре, расположен был царский дворец – пестрая масса зданий самой разнообразной величины, разбросанных без всякой симметрии, единственно по удобству» (История России, ХIII, 58). Конечно, по старым Русским понятиям такое сходство в действительности могло казаться убедительным. Благочестивая народная мысль во всяком случае почитала Кремль в качестве монастырской святыни, а потому и главные его ворота она освятила народным обычаем, снимая шапки, входить и выходить в ворота с непокрытою головою. Когда и как установился этот обычай, неизвестно; но, по-видимому, он установился не по государеву указу, а именно по благочестивой воле всенародного множества. Рассказывают, что в старину кто, проходя воротами, не снимал шапки, того народ заставлял класть перед образом Спасителя 50 поклонов.

Бывавшие в Москве иноземцы прозывали эти ворота Иерусалимскими по тому обстоятельству, что через них совершалось патриаршее шествие на осляти в Московский Иерусалим, как они же прозывали славный и чудный храм Василия Блаженного (Сказание о самозванцах, I, 62, 99).

И это свидетельство, вместе с другими, показывает, как много святости и святыни соединялось в мыслях с именем этих ворот. Постоянные в известные годовые дни крестные ходы, совершаемые иногда и по особым случаям, большею частью проходили в эти же ворота. Кроме того, вблизи тех же ворот, и в Кремле, и вне Кремля, стояло немало святых церквей, пред которыми, по Русскому обычаю, прохожие, снимая шапки, усердно всегда молились. Таким образом с накрытою головою приходилось идти только в самых воротах, над которыми тоже высилась своя святыня, иконописный образ Спасителя, внушавший особое благоговейное моление. Сам царь Алексей Михайлович в 1655 г., возвращаясь из Литовского похода, шел в воротах также, снявши шапку, с непокрытою головою.

Таким образом Спасские ворота в действительности почитались в народе в известном смысле особою святынею Кремля. Надо припомнить, что в древнем русском строительстве передовые ворота вообще пользовались своего рода почетом и потому, и в малом, и в великом строении, как самостоятельная часть хоромного устройства, всегда очень заботливо украшались, а при входе в них сторонних подвластных людей всегда требовали снятия шапок. Так по крайней мере водилось в знатных и богатых дворах.

На тех каменных воротах, которые были построены при Дмитрии Донском, был поставлен в 1464 г. июля 15 с наружной стороны великий мученик Георгий, резан на камени, нарядом Вас. Дм. Ермолина, который в 1466 г. поставил и изнутри града св. великого мученика Димитрия (Солунского), а резан в камени (Изв. А. Н., VIII, 4, 78).

При новой постройке ворот в 1491 г. эти каменные изображения не вошли в архитектуру здания. Св. Георгий сохраняется и доселе в Вознесенском монастыре. Изображение св. Димитрия не сохранилось. Однако мысль относительно этих изображений, по-видимому, не угасала и выразилась в постройке у Вознесенского монастыря прямо против ворот особого небольшого храма во имя вмч. Георгия с пределом вмч. Димитрия где и было помещено каменное изображение св. Георгия, а может быть и Димитрия.

Как увидим далее, этот Вас. Ермолин своим предстательством, т. е. почином и попечительством и руководством, обновил постройкою и соборный храм Вознесенского монастыря. По-видимому, он принадлежал к служилому дворянскому сословию. Отец его, Дмитрий Ермолин, состоял Двинским вотчинником (А. И., I, 286), отдавши свою вотчину Корельскому Николаевскому монастырю.

Кроме построек в Москве он являлся иредстателем-строителем и в других местах. В 1469 г. в Сергееве монастыре построил трапезу камену, а во Владимире обновил две церкви камены.

В 1471 г. во граде Юрьеве Польском развалившаяся до земли резаная на камени церковь св. Георгия была им собрана вся изнова и поставлена, как и прежде.

В 1472 г. он начал было участвовать в постройке и Московского Успенского собора, о чем будет сказано в своем месте.

Относительно Спасских ворот нельзя оставить в забвении и особый случай, совершившийся в 1606 году во время гибели первого самозванца. Очевидец архиепископ Елассонский Арсений рассказывает, что когда тело убитого Лжедмитрия, лежавшее для позорища на Красной площади, было наконец вывезено для сожжения за город, то в тот самый час, в который «повлекли труп за город, пала вся крыша великих ворот крепости. Кровля была большая, высокая и прочная. Это послужило признаком начала ужасных бедствий». Так несомненно толковали в народе дальновидные люди.

Издревле Спасские ворота прозывались Фроловскими[68], по всему вероятию по имени церкви того святого, которая, быть может, в глубокой древности стояла где-либо вблизи ворот. Так возможно предполагать, хотя о такой церкви возле ворот нет и малейших указаний в письменных памятниках. Вероятно также, что прозвание ворот могло установиться и от церкви Фрола святого, находившейся вне Кремля, даже и в дальнем от него расстоянии, но близкой ему по вседневным, так сказать, сношениям с ее местностью. Таких церквей во имя Фрола святого в древней Москве было три и все они находились в местностях, где пребывала животина, т. е. лошади или рогатый скот для продажи или для заводского хозяйства. Как известно, свв. Флор и Лавр почитаются и доселе покровителями лошадиного стада, а также и рогатого скота. По этому поводу и ставились во имя их храмы вблизи того или другого скопления животины для ее освящения и охранения от напастей болезни. Один св. Фрол находился у древних еще Великокняжеских конюшен, которые были расположены где-то неподалеку от Покровской теперешней улицы, как можно предполагать – на месте теперешних Покровских казарм или вблизи их над широким, тогда еще пастбищным, лугом, получившим прозвание Васильевского луга от имени вел. князя и Кулижки или Кулижек. Тут же на взгорьях находились и великокняжеские сады.

Сношение Кремля с этим св. Фролом, по поводу конюшен и садов, конечно, были вседневны. Но это еще не дает основания заключать, что Кремлевские ворота получили свое имя от этого Фрола. Должно предположить, что по пути к нему (по Покровке и по Маросейке), между Кремлем и Фролом, в древнее время не было другого сколько-нибудь значительного храма, кроме ближайших Китай-городских. В таком случае еще возможно предположить, что от частых сношений с этим Фролом ворота, к нему ведущие, могли прозваться его именем.

Другой Фрол существует и доныне у Мясницких ворот, которые прежде именовались по имени церкви также Фроловскими, а, самая улица прозывалась тоже Фроловскою и Фроловкою. Этот Фрол был построен еще в древнее время по тому поводу, что вблизи существовал пригонный скотинный или животинный двор, с Коровьею площадкою, по всему вероятию доставлявший мясо на всю Москву, почему и явилась тут целая слобода Мясников, и все, что прежде называлось по имени церкви Фроловским, впоследствии стало называться Мясницким.

К этому Фролу, что в Мясниках, дорога от Кремля проходила по тогдашней Ильинской улице, в конце которой и стояла церковь Фрола и Лавра, как это видно из описания пожара 1547 года, где сказано, что выгорело по Ильинской улице до Фрола святого в Мясниках и что горел, погибал и народ, между прочим на Большом посаде по Ильинской улице, в садах, которые находились за чертою Китай-города, именно вблизи теперешней Мясницкой. Возможно предполагать, что Фроловские ворота могли получить свое прозвание и от св. Фрола, что в Мясниках, тем более, что эта улица именовалась также Фроловкою. Вообще должно заключить, что та или другая Фроловская церковь в древнее время была первою, до которой доходил прямой путь из Кремля. Так прозывались и Троицкие Кремлевские ворота Ризположенскими, по всему вероятию, от церкви Ризположения, существовавшей неподалеку от церкви Бориса и Глеба у Арбатских ворот, в конце Воздвиженки и последнего Кисловского переулка, и в древнее время, быть может, стоявшей на прямом пути из Кремля, не говоря о благочестивых поводах ее постройки на этом именно месте, быть может в память спасения Москвы от нашествия Татарского царевича Мазовши. Затем Николаевские или Никольские Кремлевские ворота точно также прозваны от монастырской церкви Николы Старого (ныне Греческий монастырь на Никольской), как и Воскресенские ворота в Китай-городе именовались от монастыря Воскресенского на Тверской (ныне Саввинское подворье).

Следует кстати упомянуть и о третьем св. Фроле, который и доселе существует за Москвой-рекой на краю города между Конною площадью и Кожевниками на Зацепе (ныне церковь Всех Скорбящих Радость), где в древнее время вся эта местность с обширным лугом покрывалась многочисленными табунами лошадей, пригоняемых на продажу Ногайскими Татарами, и где по этому случаю существовал и особый Ногайский Двор.

В 1474 г. в Москву прибыл посол царя Ахмата Большой Орды, а с ним множество Татар, 600 челов., а гостей (купцов) с ними с товаром и с коньми 3200 челов.; а коней с ними продажных было более сорока тысяч. В 1508 г. послы от Ногайских мурз били челом вел. князю Василию Ив., чтобы пожаловал, велел Ногайским гостям ездить к Москве с коньми и со всяким товаром. Конечно, разрешение последовало и время от времени они во множестве появлялись под стенами Москвы, производя торговлю конями и всяким азиатским добром.

С тех пор Ногайский конный торг совсем утвердился в Москве в упомянутой местности, почему явился там и Ногайский Двор и устроились слободы Кожевников. В 1563 г. в июле мурзы пригнали послов и гостей 1000 человек, а лошадей с ними восемь тысяч. В 1565 г. пригнано лошадей 5547[69].

Как мы упоминали выше, Фроловские ворота были построены в 1491 г. Итальянским архитектором Петром-Антонием в том виде, как обыкновенно строились городские ворота без высокой башни, какая существует теперь. Они представляли однообразную постройку на четыре угла, с шатровою кровлею, наверху которой стояла небольшая башенка с небольшою главою, над которою высился большой двуглавый орел. В средине башня под главою висел колокол, по всему вероятию, для часового боя, так как и в то время или, по крайней мере, в XVI ст. над воротами существовали часы. На это указывает то свидетельство, что в 1585 г. при трех воротах Кремля, у Спасских, Тайницких и Троицких, находились на службе особые часовники. В 1613–1614 гг. упоминаются часовники, кроме указанных трех, еще и при Никольских воротах. Они получали годового жалованья по 4 р. и по две гривны на мясо и соль и, кроме того, по 4 арш. сукна настрафилю. В 1614 г. о часах на Никольских воротах упоминается в последний раз. Вероятно в этом году они были разобраны. Потом в 1674 г. были разобраны и Тайницкие часы, после чего Кремль оставался только с двумя башенными надворотными часами, Спасскими и Троицкими. У Фроловских ворот в 1614 г. был часовником Никифорка Никитин. Часы, вероятно, были не особенно сложного устройства, – Русские, как их прозывали в те времена, разделяемые на дневные, от восхода солнца, и ночные, от его заката. Спустя десять лет царь Михаил Фед. пожелал устроить на воротах часы более сложной механики, несомненно по проекту появившегося тогда (с 1621 года) в Москве искусного мастера, англичанина Христофора Галовея, который для устройства новых часов предложил надстроить над воротами высокую башню, как это и было исполнено в 1624–1625 годах. В сентябре 1624 г. старые боевые часы были проданы на вес Спасскому Ярославскому монастырю за 48 руб., весу в них было 60 пуд железа. В том же году колокольный литец Кирила Самойлов слил на Фроловские ворота к часам тринадцать колоколов (А. О. П. № 879, № 921). Когда была окончена постройка и часы стали указывать время и производить игру колоколами, Государь очень щедро наградил строителя. 29 января 1626 г, он получил Государево и отца Государева, патриарха Филарета Никитича, жалованье: серебряный кубок, 10 арш. атласу алого, 10 арш. камки лазоревой, 5 арш. тафты виницейки червчатой, 4 арш. сукна красно-малинового, сорок соболей – 41 р., сорок куниц – 12 р., всего почти на 100 р. «А пожаловал Государь его за то, что он сделал в Кремле-городе на Фроловских воротах башню и часы».

В мае месяце того же года случился лютый пожар в Кремле, куда огонь перенесся от храма Василия Блаженного на Вознесенский монастырь и далее на Чудов и по всему Кремлю. Новая башня и с часами погорела так, что надо было все устраивать вновь. Опять англичанин Галовей принялся за работы, которые и окончились уже в 1628 г., когда 16 августа опять ему выдана была награда, почти равная прежней. Вместе с ним была выдана награда поменьше и нарядчику Вилиму Графу за то, что он был у башенного и у часового дела до Московского пожара и после пожара (А. О. П. № 930). Христофор Христофоров Галовей, или, как его тогда называли Алавей, Халове, выехал в Москву на службу в 1621 г, на жалованье по договору в год 60 р., кормовых по 20 коп. на день, да на неделю по возу дров. В 1640 г. он получал уже 75 р. в год и удвоенные кормовые. Он состоял часовником Фроловской башни и придворным часовщиком, почему всякий корм и питье получал из Дворца (Дом. Быт Р. Царей, изд. 3, с. 107). В 1628 г. он починивал во Дворец часы большие – Цесарская башня, и часики невелики воротные (носимые на вороту, ныне карманные) в серебре.

В 1654 г., когда царь Алексей Михайлович находился в Литовском походе, в Москве распространилось страшное моровое поветрие. Помирали целые улицы и многолюдные монастырские и боярские дворы. Были предприняты различные меры, очень разумные и очень строгие, дабы остановить распространение мора. В Кремле все городовые ворота велено запереть и решетки запустить, оставив для проходу только одну калитку на Боровицкий мост, да и ту калитку велено на ночь замыкать и для того поставить сторожей. В это самое время, 5 октября в 4-м часу ночи учинился пожар на Фроловской башне; что было деревянного, выгорело и часы испортило, и часовой колокол упал и своды в башне проломил и разбился. Потушить пожар было невозможно, потому что лестницы к часам были деревянные и вскоре погорели. Часовник на допросе сказал, что заводил часы без огня, и отчего на башне загорелось, про то он не ведает (Доп. А. И., IV, 490).

С большим сожалением об этом пожаре рассказывает архидиакон Павел Алеппский.

Когда моровое поветрие утихло, возвратился в Москву и царь Алексей Михайлович, весьма торжественно, как подобало.

Это происходило 10 февраля 1655 г. Тогда же только что прибыл в Москву (2 февр.) и Антиохийский патриарх Макарий со своим сыном архидиаконом Павлом Алеппским. Они смотрели торжественный выезд царя из окон Кирилловского монастырского подворья, находившегося возле Спасских ворог, где им было отведено помещение. Архидиакон Павел подробно описывает этот въезд, о котором его речь будет впереди, и, между прочим, рассказывает, как государь, дойдя до Спасских ворот и увидев обгорелую их башню с часами, горько заплакал.

«Над воротами, – говорит архидиакон, – возвышается громадная башня, высоко возведенная на прочных основаниях, где находились чудесные городские железные часы, знаменитые во всем свете по своей красоте и устройству и по громкому звуку своего большого колокола, который слышен был не только во всем городе, но и в окрестных деревнях, более чем на 10 верст. На праздниках нынешнего Рождества[70], по зависти диавола, загорелись деревянные брусья, что внутри часов, и вся башня была охвачена пламенем вместе с часами, колоколами и всеми их принадлежностями, которые при падении разрушили своею тяжестью два свода из кирпича и камня, и эта удивительная редкостная вещь, восстановление которой в прежний вид потребовало бы расхода более чем на 25 000 динаров (рублей) на одних рабочих, была испорчена. И когда взоры царя упали издали на эту прекрасную сгоревшую башню, коей украшения и флюгера были обезображены, и разнообразные, искусно высеченные из камня статуи обрушились, он пролил обильные слезы».

Конечно, архидиакон все это описывал наполовину по рассказам Москвичей, почему часы явились знаменитыми во всем свете. Но любопытно, что в числе украшающих и доныне Спасскую башню разных фигур и балясин находились, как упомянул архидиакон, и искусно высеченные из камня статуи, о которых упоминают и домашние свидетельства. В 1624 г. октября 6 по указу царя Михаила Фед. сделано было на четыре болвана однорядки (верхняя одежда) суконные, сукна пошло английского разного цвету 12 арш.; а быть тем болванам, сказано в записи, на Фроловских воротах. Таким образом, эти болваны были поставлены, вероятно, по четырем углам ворот еще во время первоначального устройства башни по замыслу Галовея. Однако по Русскому обычаю их одели в суконные кафтаны, вероятно, с мыслью сокрыть их статуйную идольскую наружность и дать им вид живых людей.

Что касается внутреннего устройства часов, то по этому предмету сохранились отрывочные указания только о часах, существовавших до постройки башни. Приведем несколько таких указаний.

В 1613 г. Фроловский часовник делал к часам железный запор. В 1614 г. Фроловские часы возобновлялись и приводились в новый порядок, при чем часовник Никитин делал у часов шестерню да подъем перечасный, а плотники делали на воротах лестницы и крыльца, и у часовника крыльцо всходное с дверью, а у часов у бою клали брусье новое и куплены скобы, чем прибить к брусу боевую пружину. В 1619 г. часовник Каменного моста (Троицких ворот) у своих часов переделывал вал, переписной бой. В 1621 г. часовник Тайниковских ворот у своих часов делал ветреник да колесо у маятника. В 1626 г. часовник того же Каменного моста у своих часов поделывал ветреник, да у ветреника репей зубчатой, да в колесо трубку большую на вал ходовой.

Из этих заметок видно, что часовники были искусные кузнецы и слесаря, так что, кроме ухода за часами, они работали и на сторону. В 1616 г. Фроловский часовник Потап Моисеев сделал 12 аршин железных, которые по государеву указу велено было раздать по торговым рядам старостам для прямые меры[71].

Бывший в Москве в 1661 г. посол австрийского императора, барон Мейерберг, оставил нам даже изображение Фроловских часов, по которому видно, что вверху круглого циферблата было изображено солнце с лучами, неподвижное, при чем нижний его луч в виде стрелки служил указателем цифр, расположенных по ободу циферблата, имевшему вращательное движение, подвигая по порядку изображенные на нем цифры к неподвижной стрелке, т. е. к неподвижному лучу солнца. Таким образом на этих часах не стрелка ходила, а ходил мимо стрелки обод циферблата с указными вызолоченными цифрами, славянскими, каждая мерою в аршин. Этот ходовой указательный круг-колесо в диаметре имел 7¼ арш., кругом колеса – 10½ саж. Средина циферблатного круга была покрыта лазоревою краскою и испещрена золотыми и серебряными звездами с изображениями солнца и лупы, что, конечно, представляло небесное пространство.

Таковы ли были и сгоревшие часы Галовея, – неизвестно.

После пожара в 1654 г. часы, конечно, были возобновлены. Потом в 1668 г. их снова возобновляли, вываривали от ржавчины в щелоку и починивали (Д. Б. Ц., изд. 3, 108, 613).

Так эти старозаветные часы дожили до XVIII ст., когда в первом же году столетия, 1701, во время нового лютого пожара в Кремле, они, по всему вероятию, погорели вместе с другими зданиями. С этого времени Петр задумал устроить часы на Спасской башне «против (по подобию) немецкого обыкновения на 12 часов», притом с колокольною игрою с танцами, против манера, каковы в Амстердаме. Там и были заказаны такие часы.

В 1702 г. государь повелел в Голландии купцам Христофору Бранту и Ивану Любсу сделать три колокольные часовые игры. В 1704 г. они изготовили только две игры и подали счет, что те колокола и танцевальные часы стали им с издержками в 42 474 ефимка с лишком.

В 1703 г. часовник Григорий Алексеев доносил о старых часах, что на Спасской башне у боевых часов, у указного круга, что в Кремль, верхние шестерни испортились обе и тот указный круг не ходит.

В 1704 г. заказанные часы из Архангельска прибыли в Немецкую слободу на двор генерала Лефорта, а потом оттуда были перевезены на 30 подводах на Посольский двор (на Ильинке) и поступили в заведывание Оружейной Палаты (Туманского, Рос. Магазин, II, 467). Ставил их на место и вполне устроивал в течение 1705–1709 г. иноземец Яким Гарнов, Гарнель (Garnault). В 1709 г. он доносил, что «его радением часы приходят к окончанию». Однако есть свидетельство, что 9 декабря 1706 г. поутру пробило 9 часов, а в 12 заиграла музыка: почали часы бить по-немецки и указные круги на 12 часов.

Меншиков также устроил себе часы с курантами на церкви Гавриила Архангела (Меншикова башня), о которых упоминается в 1708 г. Выше упомянутая третья игра была доставлена купцами в Ингермоландскую канцелярию, т. е. прямо к Меншикову. Как играли Спасские часы, об этом сведений нам не встретилось. Но после Петра год от году они ветшали без починки и в 1732 г. заставили находившегося при них часовника Гаврилу Паникадильщикова донести по начальству о необходимости произвести починку обветшавших часов. За перепиской между Оружейной Палатой и Губернской Канцелярией ответа не последовало. Часовщик в 1734 г. 2 января подал новое доношение, в котором писал, что «часы за непочинкою пришли в пущую ветхость и все другие часы ветхости превосходят», и представил список материалов, потребных на починку, в том числе стали 11 пуд, железа 24 пуда, проволоки 20 фунтов, канату посконного 100 саж., два круга деревянных указных, жестяных золоченых слов латинских 3, русских 2, получасовых 3, звезд жестяных белых 12, три гири бомбовы по 10 пуд и пр.

Между тем в конце февраля того же 1734 г. из Петербурга был прислан к управлению на Троицкой башне колокольной музыки колокольный игральный обер-мастер Яган Христофор Ферстер. Он нашел на башни игральных колоколов 26, к которым в прибавок должен был прибрать еще 8 колоколов басовых. Вместе с тем он доносил, что «оная Троицкая башня, по его усмотрению, находится в тесном месте, в стенах и в глуши, и музыка со оной башни будет не слышна, а надлежит де оной колокольной музыке быть на Спасской башне, понеже де оная стала на всей красоте и вельми та колокольная музыка и играние во дворце и в Москве будет слышна». На это предложение Сенат решил, что ежели о бытии оной колокольной музыки на Троицкой башне особливого именного Ее Величества указу нет, то оную музыку поставить на Спасской башне. Но именной указ нашелся в Губернской Канцелярии, где в протоколе было записано 1 января 1731 года, что «граф Семен Андреевич Салтыков приказал имянным Ее Величества указом с церкви Архангела Гавриила, что на Чистом пруде (Меншикова башня), часовые колокола сняв, поставить на Троицкой башне, как надлежит, и к ним приделать инструменты, чтоб играли». На основании этого указа Сенат в августе 1734 года приказал упомянутой колокольной музыке быть по-прежнему на Троицкой башне, где и должен был работать обер-мастер Ферстер. Восемь колоколов согласных голосами он прибирал в Артиллерии на Пушечном дворе из хранившихся там шестисот колоколов, собранных в прежние годы (по указам Петра) от церквей[72].

Спасские часы, вероятно, были починены, но в лютейший пожар всей Москвы в 1737 г. часы на обеих башнях погорели и были приведены в порядок в том же году.

Из приведенных свидетельств видно, что на Спасской башне в это время колокольной игры уже не существовало. На Троицкой она поддерживалась до конца XVIII ст. и рассказывают, что колокольный музыкант разыгрывал руками и ногами даже «Святый Боже» при погребении первых вельмож, напр., начальника Москвы графа З. Гр. Чернышева в 1784 г. и других, бренные останки которых были проносимы в Троицкие ворота[73].

Однако, в течение времени и Спасская башня получила такие же куранты. В 1763 г. в помещениях под Грановитой Палатой происходила разборка архивных дел бывших Преображенского и Семеновского Приказов, при чем были найдены «большие английские курантовые часы», быть может, некогда снятые со Спасской же башни. По именному указу импер. Екатерины II в 1767 г. эти часы поведано поставить на Спасской башне, для чего был приглашен часовой мастер Фаций, запросивший за эту работу 14 556 р. Сумма к расходу была утверждена, а заведование делом было поручено вице-президенту Мануфактур-Коллегии Сукину. Под его смотрением установка часов продолжалась три года. В конце 1770 г. Сукин донес Сенату, что установка часов мастером Фацием совсем окончена. Сенат приказал освидетельствовать работу, в какой исправности часы в ходу и прочны ли будут на предбудущие времена, для чего были собраны часовые мастера, записные цеховые и вольные[74].

Кирилловское подворье

Входя в Кремль, надо припомнить, что в древнее время вся его местность была очень тесно застроена, кроме монастырей и церквей, главным образом домами и дворами бояр, между которыми по уголкам теснились также и дворы церковных причтов, протопопов, попов, диаконов. Все эти дворы занимали свои места не линейно по направлению улиц, а как было удобно. Где оказывалось свободное пространство, там и поселялся тот или другой двор и малый дворик, оставляя небольшое пространство для прохода и проезда, поэтому в древнем Кремли прямых улиц не существовало, повсюду были только переулки, сеть переулков и кривых колен, в иных местах упиравшихся в тупики.

Впервые прямые улицы от Спасских и Никольских ворот к Соборной площади были проведены Иваном Третьим около 1500 года (С. Г. Г., I, 348), но по тесноте дворового размещения ширина этих улиц не превышала 4 саж., а местами они стеснялись до 3 саж., именно в ту же ширину, какая и доныне существует в проезде Спасских ворот. Даже и в половине XVIII ст. от Спасских ворот большая улица шла к Ивановской площади шириною в 4 саж. с полу-четвертью, а местами и в 3½ сажени. Она называлась Спасскою.

От самых ворот, несколько влево, в расстоянии 11 саж. находилась церковь Афанасия Александрийского, иначе Афанасьевский монастырь и при нем подворье Кирилло-Белозерского монастыря. Церковный угол выходил прямо против середины и доселе существующей старой стрелецкой караульни в расстоянии от нее на 7½ саж. Самая церковь стояла против теперешнего здания Дворцового ведомства в расстоянии от него на 5 саж.

На месте этого здания некогда стояли каменные палаты купца Тарокана, построенные им в 1470 году, первое каменное здание в Москве, принадлежавшее частному лицу.

По Спасской улице подворье в длину занимало 28 саж., взади без малого 25 саж., поперек по линии Кремлевской стены около 18 саж., в противоположном угловом конце, где за эту межу выдвигалось отдельно стоявшее здание подворья, без малого 24 саж. Такую меру дает план 1757 г.[75]

Афанасьевская церковь впервые упоминается в 1389 г. по случаю начавшегося 21 июля от нее пожара, от которого мало не весь город Кремль «погоре». Однако, в Никон. летописи (изд. 1786 г., IV, с. 148) упомянуто, что в 1386 г. в монастыре св. Афанасия был погребен некий Семен Яма (по другим спискам той же летописи, вместо Афанасьевского монастыря упомянут по этому случаю монастырь Вознесенский, который едва ли существовал в этом году). В то время церковь, конечно, была деревянная. Каменная была построена в 1462 г. Василием Дмитриевым сыном Ермолина, во Фроловских воротах, как написано в Летописи, а предел у нее св. Пантелеймон. В том же году 27 июля она была освящена (Известия Ак. Н. 1903 г., том VIII, кн. 4, с. 77). По всему вероятию, после многих пожаров, каменный храм значительно обветшал и потому в 1514 г. вновь построен из кирпича Юрием Григорьевым Бобыниным.

В июне 1571 г. царь Иван Вас. Грозный пожаловал к Афанасию Великому на церковное строенье и на двор 200 руб. Тогда, вероятно, и самое подворье впервые построено также каменное, т. е. кирпичное, палаты, кельи и служебные здания.

Когда именно основалось при церкви Афанасия монастырское подворье, сведений не имеем. Припомним, что преп. Кирилл, еще бывши мирянином, проживал вблизи Афанасьевской церкви, во дворе ближнего человека у вел. князя Дмитрия Донского окольничего Тимофея Васильевича, у Тимофеевских, впоследствии Константино-Еленских ворот. Может быть еще при жизни преподобного и устроено было здесь его подворье (см. Тимофеевские ворота).

О составе строений подворья сведения находим только от позднейшего времени, именно по случаю Московского пожара в 1737 г., когда «в оном подворье на св. церквах главы сгорели и кресты свалились и в кельях всякое деревянное строение внутри и кровли все погорело без остатку, отчего и каменное здание повредило и сыплется; сквозь своды от дождевой мокроты имеется во многих местах не малая теча и опасно, чтоб всему монастырскому каменному зданию от течи конечного повреждение не случилось». Так после пожара доносил об этом строитель монастыря, испрашивая должную сумму на починку разрушенных зданий. Но еще в 1731 году архимандрит Кириллова монастыря Иринарх доносил в Коллегию Экономии, что «от древних лет построен в Кремле городе Афанасьевский монастырь, который приписан к тому Кириллову монастырю на подворье, а в том монастыре на соборных церквах кровли покрыты черепицею и та черепица вся обвалилась и от течи своды повредились и во многих местах стены расселись, отчего то строение рушится, и просил то строение осмотреть и перекрыть, дабы то строение и пуще не развалилось и в большой убыток не пришло».

По случаю возобновления строений после пожара упоминаются следующие их части: 1) церковь Афанасия и Кирилла с трапезой и папертьми, вокруг 52 саж:., крыто было тесом; 2) св. ворота с оградною стеною; 3) начиная от ограды кельи каменные жилые, позади церкви, в длину на 12 саж., в ширину 4 саж.; в них были потолки накатные и полы и в окнах рамы и крыльца деревянные; 4) кельи жилые на 28 саж. с крыльцами и нужниками, с кровлею на два ската; 5) сушило кладовое на 16 саж. с крыльцом каменным; 6) на конюшенный двор ворота каменные и ограда; 7) над воротами жилые палаты на 8 саж., при тех палатах нужник шириною 1¼ арш., длиною 3 саж.; 8) на конюшенном дворе и на конюшнях сушилы каменные дл. на 6, поперек 4 арш. По смете на возобновление всего разрушенного потребовалось 2865 р. с коп.

Во время пожара «в церквах деисусы и местные образа и погорели, многие повредились; в Кирилловской церкви антиминс погорел; колокольня обгорела и колокола опустились, но ризница вынесена вся в целости».

О размещении церквей узнаем следующую подробность:

«В 1757 г. стряпчий Кириллова монастыря подал в Моск. Духовную Консисторию прошение, в котором объяснял, что на подворье каменная теплая церковь во имя Кирилла Белозерского пристроена к алтарю Афанасьевской церкви, отчего в Кирилловской совершенная тьма; в алтаре и в церкви только по одному небольшому окну; от Афанасьевской к Кирилловской церкви каменные крытые переходы также не пропускают света в церковь». Согласно этому заявлению было разрешено перенести Кирилловскую церковь в находившиеся возле Афанасьевской церкви с северной стороны каменные три палаты, составлявшие собственно боковую паперть храма, из которых в одной назначено быть алтарю, в другой – церкви, в третьей – трапезе. Однако, прежняя церковь не была разобрана, потому что находилась при настоящей (Афанасьевской) церкви с папертьми в одних стенах.

Это показывает, что Кирилловская церковь была построена в одно время с Афанасьевской, быть может еще Бобыниным в 1514 г. или же, что вероятнее, при Иване Грозном в 1571 г.

По штатам 1764 г. Кирилловское подворье из монастырского ведения поступило в ведомство Коллегии Экономии, которая в 1765 г. продавала его с аукциона, а потом оно было разобрано в 1776 г., когда Баженов чертил свой новый план Кремля для постройки воображаемого громаднейшего Дворца.

Состав монастырской на подворье братии в течение XVII ст. был следующий: строитель, 3 попа, диакон, пономарь и 6 человек старцев. С 1625 г. они каждогодно получали государева жалованья и за понахиды, малые столы, и по царице Анне, по князе Димитрии Ивановиче и по царевне Анне на их памяти и на преставление 18 р. 17 алт. 3 денги.

Так, вероятно, было и в XVI ст., на что указывают имена поминовений. Царица Анна, вероятно, четвертая жена Грозного Анна Колтовская, в иночестве Дарья, † 1626 г. Царевна Анна, дочь Ивана Грозного, † 1550 г., на помин по ней царь пожаловал 150 р. Князь Дмитрий Иванович Углицкий (Жилка) – сын вел. князя Ивана III, скончался в 1521 г.

В 1576–1583 гг. на подворье был строителем старец Александр, прославившийся потом в Кирилловском монастыре своевольными непорядочными поступками, в числе которых ему вменялось и то, что он, бывши строителем на подворье полсема года, т. е. шесть с половиною лет, и отчету в монастырской казни не дал.

В XVII ст. под Афанасьевскою церковью находился казенный монастырский погреб, служивший крепкою кладовою для сохранения богатого имущества частных лиц, как это водилось и во многих других каменных церквах на случаи беспрестанных пожаров. За сохранение монастырь, конечно, получал свои прибытки. В 1688 г. в этом погребе случилась покража: у стольника Андрея Квашнина-Самарина разломали его сундук и покрали 1500 р. денег, ожерелье ценою 300 р., шапку ценою 150 р. Он жаловался патриарху, объясняя, что в погребе стояли многие нашей братии сундуки и те все целы, разграблен только его сундук. Он обвинял в покраже монастырских служебников, именно сушильного старца Корнилия, который по решению патриарха и был отдан истцу в зажив головою (Врем. XV, 32). Дело тянулось полтора года и с Корнилия было снято черное платье, т. е. он выбыл из монахов.

Из случайных событий, происходивших на Кирилловском подворье, известно одно, когда в 1563 г. на нем была пострижена в инокини вдова Старицкого князя Андрея Ивановича, Евфросиния Андреевна.

Княгиня с ее сыном Владимиром Андреевичем по каким-то замыслам очень были подозрительны для Грозного царя. Возвращаясь в Москву победителем в Литовской войне, взявший Полоцк, царь в половине марта заезжал к княгине в Старицу и пировал у ней, но тут же, вероятно, и порешил убрать ее с дороги своего ненасытного властительства. Спустя три месяца в июне он уже положил гнев свой на княгиню и на ее сына, потому что на них донес их же дьяк, что они чинят многие неправды к самодержцу. Начались розыски и их неправды были доказаны, как и следовало ожидать. Царь перед митрополитом и перед священным собором духовенства обличил их, но для духовного же собора простил их.

Княгине ничего не оставалось, как просить о пострижении, на что и последовало заранее уже обдуманное и определенное согласие царя. Ее постригли на Кирилловском подворье, так как духовником ее был Кирилловский игумен Вассиан, который и постригал ее. Она отправилась на житье в Белозерский Воскресенский Горицкий девичий монастырь. Царь устроил ей княжеский обиход по ее желанию. У ее сына все осталось по-прежнему относительно вотчин, но все ближние его люди были удалены от него и взамен их приставлены другие по назначению царя, так что он оставался с этого времени в самом крепком надзоре и все-таки впоследствии окончил свои дни очень несчастливо.

Далекий Кирилло-Белозерский монастырь в лице своего игумена Трифона в 1447 году во время Шемякиной смуты сослужил великую службу на укрепление Московского единодержавия, когда со всею братиею монастыря он благословил вел. князя Василия Темного идти на свою вотчину в Москву и быть по-прежнему государем: «а тот грех (что вел. князь целовал Шемяке крест не искать государства) на мне, – говорил игумен, – и на головах моей братии, мы за тебя, государя, Бога молим и благословляем».

Благословенье в действительности произвело решительный поворот смутных дел в пользу вел. князя, и потому потомки Темного свято чтили эту заслугу далекого и славного с тех пор монастыря.

В царском быту в XVII ст., а так несомненно было и в XVI ст., установился обычай на богомольных выходах, особенно на Святой неделе, посещать монастыри и христосоваться с монастырскою братиею. В эти дни цари обыкновенно ходили в монастыри Чудов, Вознесенский и на подворья Троицкое и Кирилловское, в Афанасьевский монастырь. Подворья в этих случаях служили как бы живыми представителями своих знаменитых святочтимых монастырей. Эти выходы мало-помалу стали прекращаться со времени преобразователя Петра, который едва ли не в последний раз совершил такой выход в 1692 г., когда в субботу на Святой по упомянутым монастырям и подворьям ходил царь Иван Алексеев., а на другой день, в воскресенье, и сам царь Петр Алексеевич.

В этот день в Успенском соборе происходило поставление в Сибирь в Тобольск в митрополиты Новоспасского архимандрита Игнатия. У действа присутствовали оба государя в государских порфирах и диадимах и в Мономаховых шапках, а бояре, окольничие и думные и ближние люди были в золотных кафтанах. После поставления из собора царь Иван удалился переходами в свои хоромы, а царь Петр шествовал в Вознесенский монастырь, на Кирилловское подворье, в Чудов монастырь и на Троицкое подворье, а потом к себе в хоромы. Не упомянуто, ходил ли он во всем описанном царском наряде или переменил одежду.

Кроме таких обычных установленных выходов, бывали выходы и по особым богомольным случаям, при чем монастырские старцы всегда получали царский корм. Об этом рассказывает одно письмо Афанасьевских старцев к боярину Вас. Ив. Стрешневу в 1634 году.

«Государю Василию Ивановичу Кириллова монастыря с Кирилловского подворья старцы 14 человек Бога молим и челом бьем, – писали старцы. – Умилостивися государь Василий Иванович, была государыня благоверная Царица и Вел. княгиня Евдокия Лукьяновна на Кирилловском подворье, молилася Богу и Пречистой Богородице и преподобному Кириллу Чудотворцу и пожаловала корм на братию, а дьяки говорят, дворцовые, приказу де нам не бывало. Пожалуй государь Василий Иванович, доложи государыне о том и прикажи нам дати милостыню, или корм пожаловати. Пожалуй государь Василий Иванович!»

В 1674 г. окт. 24, когда царь Алексей Мих. переселялся со всем семейством на временное житье в село Преображенское, царица Наталья Кирилловна, вслед за царем, также ходила Богу молиться в Вознесенский и Чудов монастыри и на Троицкое и Кирилловское подворья со всеми детьми, в сопровождении ближних бояр, мам и верховых боярынь.

В 1690 г. по какому-то случаю царь Петр Алексеевич мая 4 за 5 часов до вечера ходил в Вознесенский монастырь и на Кирилловское подворье, а также и в Алексеевский девичий монастырь.

Подворье с самого начала было основано для приезда и пребывания в Москве монастырских властей, обязательно приезжавших к государю с святой праздничной Кирилловской водой и на Святой с обычными дарами монастырских изделий, как равно и по собственным нуждам монастыря.

Достаточно удаленное от государева дворца, находившееся у самых ворот Кремля, Кирилловское подворье служило много раз местом пребывания заезжих высоких иноземных православных духовных властей.

В 1649 г. на нем останавливался иерусалимский и всея Великия Палестины патриарх Паисий, 4 февраля торжественно принятый царем Алексеем Мих. в Золотой палате и 7 мая в той же палате также торжественно отпущен домой. Слишком три месяца он прожил на подворье и перед отъездом, 5 мая, написал здесь же грамоту по-гречески о поставлении Новоспасского архимандрита Никона, будущего патриарха, в Митрополиты Великого Новгорода.

Очень вероятно, что и прежде приезжавшие в Москву иерусалимские же патриархи, Иеремия в 1589 г. при поставлении первого Моск. патриарха Иова и Феофан в 1619 г. при поставлении патриарха Филарета, также пребывали на Кирилловском подворье.

В 1655 г. февраля 2 прибыл в Москву на подворье Макарий, патриарх Антиохийский и всего Востока, с своим сыном, архидиаконом Павлом Алеппским, оставившим нам превосходнейшее описание этого пребывания и всех порядков тогдашней Московской жизни, редчайшее и несравнимое по живости наблюдений и по наивной искренности рассказа, подаренное Русской Науке в прекрасном переводе, почтенным Г. Муркосом.

В это время царя Алексея Мих. не было в Москве: он возвращался победителем из славного Литовского похода и уже приближался к Москве.

Свой приезд архидиакон Павел описывает следующим образом:

«В день Сретения (2 февраля 1655 г.) мы въехали в город Москву. Сначала мы вступили чрез земляной вал и большой ров, окружающие город; потом въехали во вторую, каменную стену, которую соорудил дед теперешнего царя, Федор, коим насыпан также и земляной вал. Окружность вала 30 верст; он снабжен кругом деревянными башнями и воротами. Вторая же, каменная стена имеет в окружности семь верст. Затем мы вступили в третью окружную стену, также из камня и кирпича, а потом в четвертую, называемую крепостью. Она совсем неприступна, с весьма глубоким рвом, по краям которого идут две стены и за которыми еще две стены с башнями и многочисленными бойницами. Эта крепость, составляющая дворец царя, имеет по окружности пять ворот; в каждых воротах несколько дверей из чистого железа, а посредине решетчатая железная дверь, которую поднимают и опускают посредством машин. Все бойницы в стенах этого города имеют наклон к земле, так чтобы можно было стрелять в землю, и потому никак нельзя ни скрыться под стеной, ни приблизиться к ней, ибо бойницы весьма многочисленны.

По въезде нашем (в Кремль) чрез царские ворота нас поместили в каменном монастыре, что близ них, в месте остановки патриархов; он во имя свв. Афанасия и Кирилла Александрийских и другого Кирилла, известного под именем Белозерского, из их новых святых.

Когда мы въехали в город, наши сердца разрывались и мы много плакали при виде большинства домов, лишенных обитателей, и улиц, наводящих страх своим безлюдием – действие бывшей тогда сильной моровой язвы. Наш владыка патриарх благословлял людей направо и налево, я же, архидиакон, вместе с архимандритом сидели, по обычаю, сзади у углов саней. Приехав на место, мы пали ниц и возблагодарили со многим славословием Всевышнего Бога, который даровал нам милость и благоволил нам увидеть этот великий град, столицу, новый Рим, город церквей и монастырей, славный во всем мире, о коем мы расскажем, описывая его красоты, в своем месте. С нашей души спала великая забота и мы много радовались; да и как могло быть иначе, когда мы, стремясь сюда, целые три года без десяти дней странствуем среди опасности, страхов и трудов неописуемых? Теперь же благодарим Бога вторично и молим Его, чтобы Он, как привел нас сюда целыми и невредимыми, так же облегчил нам и возвращение в свою страну обогащенными и дал нам увидеть свои родные места.

Переводчики учили нас всем принятым порядкам, и кроме них решительно никто к нам не являлся, ибо существует обычай, что до тех пор, пока архиерей или архимандрит не представится царю и не будет допущен к руке, ни сам он не выходит из дому, ни к нему никто не приходит, так что и мы совсем не могли выходить из дому. Таков обычай. Наш владыка патриарх никогда не снимал с себя мантии и панагии, и никто даже из переводчиков не входил к нему иначе, как после доклада привратника, чтобы предупредить; тогда мы надевали на владыку мантию – посох же висел подле него – и тот человек входил. Таков устав не только у архиереев, но и у настоятелей монастырей, ибо и они никогда не снимают с себя мантии и клобука, даже за столом, и мирянин отнюдь не может видеть их без мантии.

Тут-то мы вступили на путь усилий для перенесения трудов, стояний и бдений, на путь самообуздания, совершенства и благонравия, почтительного страха и молчания. Что касается шуток и смеха, то мы стали им совершенно чужды, ибо коварные Московиты подсматривали и наблюдали за нами и обо всем, что замечали у нас хорошего и дурного, доносили царю и патриарху. Поэтому мы строго следили за собой, не по доброй воле, а по нужде, и против желания вели себя по образу жизни святых. Бог да избавит и освободит нас от них!..

В субботу, 3 февраля, на другой день нашего приезда, прибыл в свои палаты кир Никон, патриарх Московский, после того как он с августа месяца находился в отсутствии в степях и лесах, из боязни чумы. Он поехал потом с царицей к царю в Вязьму, куда тот возвратился из страны Ляхов и где остался, проведя здесь праздники Рождества и Крещения. Долгое его пребывание там имело ту цель, чтобы совершенно исчезли следы моровой язвы в столице, где она продолжалась до Рождества. Мы очень обрадовались приезду патриарха: это была первая приятная весть и радость после забот и большой тоски. Стали приходить одно за другим известия о скором прибытии царя. В пятницу вечером, 9 февраля, возвратилась в свой дворец царица.

В субботу утром, 10 февраля, бояре и войска, по их чинам, приготовились для встречи царя, так как он провел эту ночь в одном из своих дворцов, в 5 верстах от города. В этот день, рано поутру, царь, вставши, прибыл в монастырь во имя св. Андрея Стратилата, что близ города, где слушал молебствие. По выходе его оттуда, загремели все колокола, ибо то место близко к городу. Тогда вышел патриарх в облачении и митре, поддерживаемый и окруженный, по их обычаю, диаконами; перед ним священники в облачениях несли хоругви, кресты и многочисленные иконы; позади него шли архиепископ Рязанский и четыре архимандрита в облачениях и митрах; тут были все городские священники; один из диаконов нес подле него крест на блюде. Все двинулись и встретили царя у Земляного вала. Наш владыка патриарх желал видеть въезд царя, но это было невозможно, пока он не послал испросить разрешения у министра. Мы сели в одной из келий монастыря, где проживали, и смотрели тайно на торжественное шествие и толпу из окон, выходящих на царскую (главную) улицу. Городские торговцы, купцы и ремесленники вышли для встречи царя с подарками: с хлебом, по их обычаю, с посеребренными и позолоченными иконами, с сороками соболей и позолоченными чашами. Показались в шествии государственные чины и войско. Вот описание их процессии. Сначала несли знамя и подле него два барабана, в которые били; за ним шло войско в три ровных ряда, в ознаменование св. Троицы. Если знамя было белое, то все ратники, за ним следовавшие, были в белом; если синее, то и ратники за ним в синем, и точно также, если оно было красное, зеленое, розовое и всяких других цветов. Порядок был удивительный: все, как пешие, так и конные, двигались в три ряда, в честь св. Троицы. Все знамена были новые, сделанные царем пред отправлением в поход. Эти чудесные, огромные знамена приводят в удивление зрителя своей красотой, исполнением изображений на них и позолотой. Первое знамя имеет изображение Успения Владычицы, ибо великая церковь этого города, она же патриаршая, освящена во имя Успения Богородицы; изображение сделано с двух сторон. Это хоругвь той церкви, и за ней следовали ее ратники. Второе знамя с изображением Нерукотворенного образа, в честь хитона Господа Христа, который находится у них. На прочих знаменах – на одних был написан образ св. Георгия и св. Димитрия и прочих храбрых витязей-мучеников, на других – образ св. Михаила Архангела или херувим с пламенным копьем, или изображение печати царя – двуглавый орел, или военные кони, земные и морские, для украшения, большие и малые кресты и пр. Более всего поражали нас одежда и стройный порядок ратников, которые ровными рядами шли вслед за своим знаменем. Все они, как только увидят икону над дверями церкви или монастыря или крест, снимали свои колпаки, оборачивались к ней и молились, несмотря на ужасный холод, какой был в тот день. Сотники, т. е. юзбаши, с секирами в руках, также шли подле знамени. Таким образом они продолжали двигаться почти до вечера. При приближении царя все они встали в ряд с двух сторон от дворца до Земляного вала города, при этом все колокола в городе гремели, так что земля сотрясалась. Но вот вступили (в Кремль) государственные сановники, затем показались царские заводные лошади, числом 24, на поводу, с седлами, украшенными золотом и драгоценными каменьями, царские сани, обитые алым сукном, с покрывалами, расшитыми золотом, а также кареты со стеклянными дверцами, украшенные серебром и золотом. Появились толпами стрельцы с метлами, выметавшие снег перед царем. Тогда вступил (в Кремль) благополучный царь, одетый в царское одеяние из алого бархата, обложенное по подолу, воротнику и обшлагам золотом и драгоценными каменьями, со шнурами на груди, как обычно бывает на их платьях. Он шел пешком с непокрытою головой; рядом патриарх, беседуя с ним. Впереди и позади него несли иконы и хоругви; не было ни музыки, ни барабанов, ни флейт, ни забав, ни иного подобного, как в обычае у господарей Молдавии и Валахии, но пели певчие. Всего замечательнее было вот что: подойдя к нашему монастырю, царь обернулся к обители монахинь, что в честь Божественного Вознесения, где находятся гробницы всех княгинь; игуменья со всеми монахинями в это время стояла в ожидании; царь на снегу положил три земных поклона пред иконами, что над монастырскими вратами, и сделал поклон головой монахиням, кои отвечали ему тем же и поднесли икону Вознесения и большой черный хлеб, который несли двое; он его поцеловал и пошел с патриархом в великую церковь, где отслушал вечерню, после чего поднялся в свой дворец» (Г. Муркоса: Путеш. Антиох. патриарха Макария, III).

2 ноября 1666 г. прибыли в Москву Паисий папа и патриарх Александрийский и Макарий Антиохийский и после церемониальных встреч «поехали на подворье, где им уготовано стояти, в Афанасьевский монастырь, что подворье Кириллова монастыря».

4 ноября последовал царский прием их в Грановитой Палате, где потом происходило и обычное торжественное столованье.

«С подворья патриархи ехали в санях оба вместе, перед ними шли старцы их да государевы певчие дьяки, пели перед ними».

Надо заметить, что в это время патриархи приехали судить нашего патриарха Никона, по какому поводу происходили соборные и частные заседания и непрерывные сношения патриархов с нашими духовными властями, так что Кирилловское подворье по тесноте помещения оказывалось уже очень неудобным для таких сношений, а потому через три недели 25 ноября патриархам было отведено помещение в палатах, что у Чудова монастыря, куда они в тот день и переехали. Там для собраний духовенства находилась и Крестовая палата, с выходом прямо в церковь Благовещения, где совершилось и низведение Никона с патриаршества.

Когда с преобразованиями Петра весь обиход и богомольный обычай царского двора стал мало-помалу угасать, подвергнувшись прилежному и очень внимательному рассмотрению и разбору неутомимого Преобразователя, Кирилловское старое подворье вселенских патриархов, как и другие подворья стали служить уже новым целям, на них водворялись разного рода новые коллегии или разные лица новой службы государству.

Еще при Петре здесь находим палату главного наблюдателя над иконописным художеством Зарудного. Затем в 1722–1726 гг. здесь же поместилась контора подушной переписи всех церковников, а потом Комерц-контора в палатах над воротами подворья со стороны Большой улицы, при чем под теми палатами, в нижней палате производилась от той конторы мелочная продажа гербовой бумаги. В 1733 г., когда на подворье пребывала уже эта Комерц-контора, из Петербурга от самой Комерц-коллегии последовало требование, чтобы контора нашла у себя место для приезжавшей в то время в Москву Коллегии. Контора отвечала, что на подворье за теснотой и ветхостью палат и места для Коллегии нет, что и сама контора находится в большой опасности, «дабы от худобы палат оные не обвалились и не учинилось бы от того людям убийства». Палаты, конечно, были починены. В 1743 г. Кирилловский архимандрит Вавила, получив место асессора в Московской Синодальной конторе, просил для собственного помещения на подворье вывести оттуда эту Комерц-контору с ее архивом и колодниками. Ответ последовал, что конторе оставаться на своем месте по-прежнему, перевести ее некуда.

В других семи палатах подворья хранились (с 1749 г.) от Комиссариата амуничные вещи; в этих уже ветхих палатах в 1756–1757 гг. было намерение поместить Статс-контору. Но на подворье порозжих семь палат оказались настолько ветхими, что в трех и потолков не было.

Между тем на подворье в особых палатах все-таки проживали: строитель, стряпчий и другие монастырские служители.

Наконец в том же 1765 г. Кирилловское подворье вместе с некоторыми другими продавалось по объявлению в Московских Ведомостях № 15 от Коллегии-Экономии с аукционного торга. Было ли оно кем куплено, об этом сведений не имеем, но при выселении в 1770 г. духовного чина с его старых мест у церкви Константина и Елены на Крутицкое подворье, о Кирилловском по этому случаю уже не упоминается. Однако оба эти подворья и Черкасский дом (князя Черкасского) были совсем разобраны в 1776 г., при чем при разборке одного железа вынуто 196 пудов.

Крутицкое подворье

Теперь перейдем прямо по Спасской улице к Крутицкому подворью, которое по межам отстояло от Кирилловского невступно сажен на двадцать. В этом промежутке между подворьями находился боярский двор, о котором будем говорить после.

История Крутицкого подворья мало известна, потому что это был собственный двор Крутицкого митрополита, почему и именовался «Крутицким митрополичьим двором».

Как частная собственность, этот двор не поминается даже и в XVII ст. ни в каких случаях тогдашней церковной и Царской обрядовой жизни. Крутицкое подворье, по всему вероятию, основалось в то время, когда епископ Сарайский Вассиан (1454–1466) навсегда поселился в Москве, именно на Крутицах, как назывался тот крутой и овражистый берег Москвы-реки. Есть сведение, что еще в конце XIII ст. Московский князь Даниил Александрович повелел первому епископу, собственно Крутицкому, Варлааму, из Греков, освятить церковь на горах у Москвы-реки и что «вероятно с тех пор место сие было подворьем для приезда в Москву Сарайских архиереев».

Так свидетельствует История Росс. Иерархии, I, 234. По-видимому, источником этого сведения послужила небольшая статья о первоначалии и созидании Москвы А. Сумарокова в «Трудолюбивой Пчеле» на 1759 г., с. 48–58.

Статейка вместе с достоверными свидетельствами наполнена, особенно вначале, где говорится о древних временах Москвы, прямым баснословием и произвольными домышлениями, к которым относится и показание автора о первом Крутицком епископе Варлааме, взятое вероятно из сказаний, сочиненных на Крутицах в конце XVII ст., о пустынниках Подоне, Саре, объяснявших титул Крутицких иерархов, Сарайский и Подонский[76], о чем говорено выше.

Подворье было расположено правильным продолговатым четырехугольником от востока к западу длиною в 25 саж., шириною 13 саж., в котором жилые и служебные строения занимали место в виде ограды шириною в 3½ саж., так что посредине этой ограды существовал обширный двор, с воротами на Спасскую улицу. Жилое митрополичье здание было в три яруса и заключало в себе Крестовую длиною 12 арш., шириною 9 арш.; Столовую длиною и шириною в 9 арш. и другие жилые покои, которых всех в 1770 г. числилось 12. В связи с Крестовою стояла и митрополичья церковь во имя Благовещения Богородицы, вероятно в юго-восточном углу здания, где при разборке строений под ними были открыты каменные расписные палаты, засыпанные потом для уравнения площади (Гастев план Кремля, № 37).

По свидетельству одной записки, относящейся к 1610 г., Московская служба Крутицкого владыки заключалась в том, что он обязан был каждое воскресенье приезжать с Крутиц в Москву и служить с патриархом церковные службы в Успенском соборе. Так было во времена патриаршества, но еще в 1551 году по правилам святительского суда Крутицкому владыке предоставлялось, если митрополиту не поможется, занимать его место и совершать его суд (А. И., I, 273; II, 422). Поэтому нельзя сомневаться, что Кремлевское Крутицкое подворье уже существовало и в то время, как необходимое помещение для приезда и пребывания Крутицких владык.

Во время смутных дел Бориса Годунова архиепископ Крутицкий Варлаам и митрополит Дионисий навлекли на себя опалу Годунова за то, что обличали перед царем Федором его злодейства против ненавистных ему бояр, князей Шуйских и их единомышленников, и потому вскоре же, в 1586 г., были удалены со своих престолов в заточенье, митрополит в Хутынский, а Крутицкий в Антониев Новгородские монастыри.

После того с учреждением патриаршества Крутицкие епископы с 1589 г. получили сан митрополитов и несомненно стали чаще пребывать на своем Кремлевском подворье. Один из них, Варсонофий, в 1688 г. даже скончался на подворье и был похоронен на Крутицах (Вивл., XI, 334). В отметке о подворье 1765 г. обозначено, что в нем жительство имеет сам Крутицкий преосвященный.

Оба подворья, и Кирилловское и Крутицкое, были упразднены, а потом и совсем разобраны по случаю предположенного к сооружению воображаемого Баженовского дворца. Когда стали очищать Кремль от мешавших плану этого дворца зданий, то коснулись и многих дворов, принадлежавших соборному духовенству, жившему под Кремлевскою горою возле церкви Константина и Елены. Пока шла переписка об отводе ему нового помещения, весь причт перевели временно на Крутицкое и Кирилловское подворья. Это было в 1770 г., а после того в 1776 г. подворья были разобраны и на их месте образовалась обширная площадь.

Между подворьями, как упомянуто, находился боярский двор, который очерчен и на Годуновском плане Кремля, где показано посредине двора большое здание, а в северо-восточном углу двора достаточно обширный сад, занимавший почти четвертую долю двора и примыкавший к ограде на Спасскую улицу, а другой стороной к Кирилловскому подворью. Ворота со двора также выходили на Спасскую улицу. На плане не обозначено, кому принадлежал этот двор. В Годуновское время, конечно, он принадлежал кому-либо из родственников или близких сторонников царя Бориса. В XVII ст. этот двор принадлежал родственникам царя Михаила Федоровича, князьям Черкасским. Первым владельцем двора в это время был двоюродный брат царя Михаила, князь Иван Борисович Черкасский, сын родной тетки царя, Марфы Никитичны, бывшей в замужестве за князем Борисом Камбулатовичем Черкасским, умершим в 1601 г. Может быть, двор и в прежнее время принадлежал ему же, Борису Камбулатовичу, и при Годунове оставался опальным, почему и не обозначен на плане кому-либо принадлежащим. Известно, что Годуновская опала распространилась на весь род Романовых и с их родственниками и рассеяла их по далеким глухим местам, где они немалое время томились в заключении и преждевременно помирали голодной смертью.

Когда Божиим промыслом времена переменились и новоизбранный царь, шествуя к Москве, на свой царский престол, остановился 21 марта 1613 г. до просухи в городе Ярославле, к нему вскоре прибыл туда первым Иван Борисович Черкасский, получивший потом в самый день царского венчания 11 июня первым же из стольников прямо чин боярина. «А идучи в соборную церковь (к коронованию), был государь в Золотой в подписной палате и сел на своем царском месте и пожаловал государь в бояре стольника князя Ивана Борисовича Черкасского».

По всему вероятию, в это время был пожалован ему и упомянутый двор, наверное опустошенный Поляками во время их сиденья в Кремле. Впрочем, есть сведения, что боярин справлял новоселье 3 апреля 1621 г., когда государь пожаловал ему на новоселье хлебец да солонку соли да сорок соболей в 50 рублей. Иван Борисович пользовался большим расположением царя Михаила Фед. На царской свадьбе в 1624 г. он занимал место тысяцкого, главное место в свадебном распорядке, как и в столовых разрядах за царскими столами всегда занимал первенствующее место в среде приглашаемых бояр. На службе государству он управлял Приказом Большой Казны с 1628-го и до своей кончины в 1642 г. апр. 4. По тому времени этот Приказ равнялся министерству финансов. В те же годы он управлял и Иноземским Приказом, а также Казенным Двором, Стрелецким Приказом.

О местоположении его двора свидетельствует описание Кремлевского пожара, случившегося в августе 1633 г., когда сначала загорелся двор князя Алексея Никитича Трубецкого, близ Никольских ворот, потом погорели Новоспасское подворье, за ним Чудов и Вознесенский монастыри и Кирилловское подворье и на Фроловской башне орел сгорел, а князя Ивана Борисовича двор из огня отняли (Летоп. о мятежах, М., 1788 г., с. 344).

Его сестра Ирина Борисовна была в замужестве за боярином Фед. Ив. Шереметевым.

После Ивана Борисовича не осталось наследников мужского колена и потому его двор поступил во владение к его родственнику, князю Якову Куденетовичу Черкасскому († 1666), женатому на княжне Прозоровской. Он ли выстроил на этом дворе высокие хоромы или они достались ему, что вероятнее, от Ивана Борисовича, но их хорошо заметил посол Австрийского императора барон Мейерберг, изобразивший их на картине всего Кремля, как выдающееся высокое здание, видимое и из-за стен города. Яков Куденетович славился на бранном поле как отличный воевода.

После Якова Куденетовича двор перешел к его сыну Михаилу Яковлевичу († 1712). На чертеже этой местности, относящемся к 70 годам XVII ст., показана даже и церковь на этом дворе. В 1625 г. она обозначена во имя Димитрия Солунского, что на дворе боярина кн. Ивана Борисовича Черкасского (Доп. А. И., IX, 318). В 1699 г. обозначена того же воимя, что на дворе боярина кн. Михаила Яковлевича Черкасского, а в 1722–1726 гг. во имя Владимирской Богородицы, что на дворе ближнего стольника и Сибирского губернатора кн. Алексея Мих. Черкасского, каменная.

Нет сомнения, что этот храм построен архиепископом Елассонским Арсением на своем дворе, как свидетельствует его житие, еще в то время, когда он проживал в Москве в качестве архиепископа Архангельского собора с 1597 г.[77]

Михаил Яковлевич, бывши стольником, в 1671 г. в обряде бракосочетания царя Алексея Мих. на Наталье Кирилловне Нарышкиной, сидел на государевом месте, а через 10 с лишком лет, в 1682 г., получил чин боярина, именуясь ближним боярином, потому что был комнатным стольником. В 1697 г. дек. 1 назначен в Сибирь воеводой-губернатором. Там в 1698 г. померла его супруга, княгиня Марфа Яковлевна, о чем немало опечалился и царь Петр Алексеевич, пославший ему милостивое слово и милостивую грамоту (Дв. Разряды, IV, 211, 1066, 1083).

Михаил Яковлевич скончался в 1712 г., оставив владельцем двора своего второго сына Алексея Михайловича. Старший сын Петр Мих. помер в 1701 г. Оба были в 1692 г. комнатными стольниками.

Алексей Михайлович по следам отца при Петре был тоже губернатором Сибири, сенатором при Екатерине I и Петре II и кабинет-министром при импер. Анне, получив потом должности государственного канцлера и президента Коллегии Иностранных дел[78]. Он был женат первым браком на Аграфене Львовне Нарышкиной, а вторым – на княжне Марье Юрьевне Трубецкой, от которой имел единственную дочь, княжну Варвару Алексеевну, вышедшую замуж за камергера графа Петра Борисовича Шереметева, во владенье к которому и поступил старый двор князей Черкасских, разобранный в 1776 г., по случаю постройки Баженовского дворца. Двор в это время хотя и принадлежал Шереметеву, но прозывался все-таки «Черкасский дом».

В 1725 году штатс-тайный советник кн. Алексий Михайлович жил в Москве и 24 марта подал в Московскую Духовную Дикастерию доношение, в котором писал: «При доме моем имеется церковь во имя Владимирския Богородицы, которая в прошлом 1723 г. из Духовной Дикастерии запечатана, а ныне я пребываю в болезни и за болезнию моей многое время не сподобился слышать св. литургии. В доме же моем живет тетка моя, княжна Домна Яковлевна Одоевская, весьма престарелая и пребывает в болезни же, и по отъезде моем в С.-Пбурх всегда бывает в Москве в доме моем; и оной моей тетке за старостию и за болезнею к приходской церкви приходить не можно; и дабы повелено было указом оную церковь для болезни моей и для престарелой моей тетки разпечатать, при которой священника буду содержать по указу». Запечатывание домовых церквей происходило по указу Петра от 12 апреля 1722 года, которым повелевалось «Обретающиеся в Москве у знатных персон в домах церкви весма упразднить, дабы ходили господа (как Духовным регламентом определено) к церквам приходским. А ежели которые престарелые персоны до церкви ходить не могут, а литургии слушать требуют, тем иметь с благословения Синодального в собственных палатах (подвижные) антиминсы с потребным к священнослужению убранством, токмо б верхи тех палат никакой от прочих отмены не имели» (т. е. не ставили бы на кровлях церковных глав и крестов).

Церковь князя была распечатана с наказом служащему священнику, чтобы держал церковь за своим замком и печатью, дабы не были допущены к службе посторонние и вотчинные или приезжие попы с причетниками (Материалы для истории Москвы, II, 494, 561, 797).

При князе Алексее Мих. двор князей Черкасских, как упомянуто, выходил и на Спасскую улицу своею передовою частию в 20 саж. шириною между подворьями. Но он был столько обширен, что занимал почти всю местность позади подворий, мерою в поперечнике от передних ворот (в XVII ст. выходивших к стороне Гостунского собора) слишком на 47 саж., вдоль по направлению Спасской улицы за подворьями 45 саж., по направлению Кремлевской стены направо вниз под гору до переулка без малого 47 саж. и в нижнем конце с лишком 38 саж. Это был квадрат в 44 сажени (Переписные Книги, 1742 г., I, 15).

Древнейшую историю этой местности мы изложим впоследствии, а теперь докончим описание дворовых мест по направлению Спасской улицы, где была показана местность Крутицкого подворья.

Дальше, по улице, за подворьем, не более как в трех саженях от него стоял древний храм Николы Гостунского. Здесь улица оканчивалась. От него дальше простиралась чистая площадь до соборных колоколен, т. е. до Ивана Великого, почему и площадь впоследствии стала именоваться Ивановскою. Храм стоял прямо против угла Николаевского дворца, в расстоянии от него по направленно на юг без малого в 20 саженях.

Никола Гостунский

В июне 21 числа 1506 г. повелением вел. князя заложиша церковь кирпичну святого и великого чуд. Николы, где стояла древяная старая церковь Никола Лняной, так изначала именуемая. В то же лето ее и совершили в девять недель. Но освятили ее 1 октября 1506 г. Вел. князь поставил в ней чудотворную икону Николу Гостунского, принесенную из села Гостуни под Лихвином, украсив ее златом и каменьем драгим и бисером, от нее же много исцеления быша и бывают и доныне приходящим с верою, свидетельствует летопись. Вероятно, в это время церковь была учреждена собором, т. е. соборным причтом с протопопом во главе.

В 1554 г. октября 7 ее опять освящали. Может быть, она обгорела в пожар 1547 г. и к этому времени была возобновлена: «подписаша ее и украсиша всякими потребами церковными». Освящал митроп. Макарий в присутствии царя Ивана и его брата Юрия с боярами при множестве народа.

Утвердилось мнение, что на этом месте некогда находилось Татарское подворье, о котором Герберштейн рассказывает следующее:

«В Московском Кремле был дом, в котором жили Татары для того, чтобы знать все, происходившее в Москве». Супруга Ивана III, Софья-грекиня, не могла стерпеть такого позорного надзора за вел. князем и потому отправила к Татарской царице посольство с богатыми дарами и почтительным челобитьем просила уступить ей этот дом для того, чтобы на этом месте построить Божий храм по Божественному указанию, какое ей было внушено особым видением, предлагая вместе с тем, что взамен этого Татарского подворья она отведет Татарам другое помещение. «Дом был разрушен и на его месте построен храм».

Предстоит вопрос, какой же храм был построен на том месте. Карамзин утвердительно отмечает, что это храм Николы Гостунского (VI, 58. Сочинения. М., 1820, т. VIII, 284), что на месте подворья выстроили деревянную церковь Николая Льняного, а потом каменную Николы Гостунского. Неизвестно, из какого источника почерпнуто это сведение. Кроме того, автор «Путеводителя к святыне и свящ. достопамятностям Москвы» (1876 г., 89), А. Иосиф, рассказывает, что «Софья видела сон, в котором получила повеление от святителя Николая соорудить во имя его храм на том месте, где находилось Ордынское подворье». Нам кажется, что самое наименование старой деревянной церкви Никола Льняной должно противоречить этому свидетельству, указывая на более древнее существование этого храма, чем его постройка на Татарском подворье, которую Карамзин относит к 1477 году. Притом летописцы едва ли пропустили бы такое событие, не обозначивши его свидетельством именно о постройке такого храма. К тому же такое благочестивое деяние вел. княгини было бы неотменно занесено и в Степенную Книгу, в которой однако нет никакой записи по поводу этой истории.

Припомним, что св. Алексей митрополит также по откровению Божьему основал Чудов монастырь на месте, где был Царев двор Посольский, отданный царем митрополиту для постройки церкви и монастыря. Припомним, что у задних ворот монастыря в 1504 г. по слову вел. князя Ивана Вас. была построена церковь Козмы и Дамьяна вместо разобранной старой, которая не заняла ли то место, где стоял отданный вел. княгине Софье Татарский дом, как остававшаяся часть царева Посольского двора, именно конюшенная его часть, отделенная для Татарского подворья при самом основании монастыря. Это тем более вероятно, что здесь за межою монастыря существовали и монастырские конюшни, обширный конюшенный двор, поступивший во владение монастыря, как вероятно, после выхода Татар совсем из Кремля. Постройка новой Козмодемьяновской церкви последовала на другой же год по кончине вел. княгини Софьи, по слову вел. князя, как, отмечает летописец. Быть может, вел. князь пожелал в новом виде, более прочном и достойном, сохранить этот памятник добрых забот вел. княгини о полнейшей независимости от Татарского владычества, от Татарской тесноты даже и в своем городе. Все это по нашему мнению вероятнее, чем сказание о Николе Льняном.

Собор Николы Гостунского в XVII ст. пользовался таким же богомольным почетом, как и другие Кремлевские соборы, и потому в праздники Николы, 9 мая и 6 декабря, патриархи самолично отправляли в нем церковные службы и накануне, и в день праздника, при чем протопопу с братией они давали на молебен полтину. Так по всему вероятию бывало и в XVI ст. при митрополитах. Само собою разумеется, что выходы патриархов всегда сопровождались раздачею милостыни нищим и заключенным в тюрьмах, близко стоявших судебных Приказов.

При соборе существовали, кроме приходящих, и записные нищие, именно только вдовы, 12 человек, иногда 18, иногда 10, которым патриарх жаловал обыкновенно по две деньги каждой, иногда по гривне.

Точно также и цари Михаил и Алексей приходили в собор на те же праздники слушать литургии, а иногда и накануне слушать вечерню и всенощную и молебен.

В соборе находились два предела: один во имя Введения Пр. Б-цы, стоявший с северной стороны отдельным храмом с главою, и другой во имя Зачатия св. Анны, пристроенный с южной стороны. Первый построен в 1560 г, по повелению Ивана Грозного как домовый храм в новом дворе его брата Юрия Васильевича, новые хоромы которого примыкали к Гостунскому собору с этой стороны.

Небольшой храм был освящен того же года 21 ноября, а заложен был в начале августа, следовательно строился всего три месяца. Царь на новоселье у брата ел и пировал с митрополитом Макарием.

Само собою разумеется, что в известные пожары 1547,1571 и 1626 годов Гостунский собор подвергался опустошениям и обновлялся в свое время, как и в пожар 1737 г. он также обгорел и был в тот же год обновлен.

В 1754 г. вместо обветшавшей трапезы была приделана к храму новая.

И этот малый собор был тоже вотчинник, за ним в 1681 г. числилось 7 крестьянских дворов. Это была деревенька Ожегова в Звенигородском уезде, отданная в собор в 1549 г. на поминовение души вел. князя Георгия Ивановича Дмитровского, двор которого находился против собора.

Собор состоял на царской руге, получая деньгами и сукнами с лишком 142 р. в год, кроме Введенского предела, получавшего особо с лишком 24 р. в год, сверх ржи и овса.

В Гостунском соборе совершалась присяга Петру III и Екатерине II при их вступлении на престол.

Позднейшая история Николо-Гостунского собора очень примечательна по тем приемам обращения с древними памятниками, какие, к сожалению, действуют и доныне.

После нашествия французов и с ними Двадцати язык собор хотя и был опустошен, но как строение оставался в целости. В 1816 г. священник Михаил Александров, побуждаемый вероятно какими-либо ревнителями благолепия Божьих храмов, представлял преосвященному Августину митрополиту Московскому, что «здание Гостунского собора не соответствует красоте занимаемого им места; а также собору делает еще более безобразие странною своею фигурою предельная церковь (Введения), которая имеет наклонение на одну сторону и прочности не обещает»; посему просил разрешение начать преобразование собора перестройкою этой предельной церкви… Преосвященный разрешил перестройку собора 22 февр. 1816 г. Работы начались и продолжались все лето. Но 3 августа главнокомандующий в Москве граф Тормасов сообщал преосвященному, что Николо-Гостунский собор обстраивается вновь в готическом виде, и просил уведомление, каким порядком разрешена сия перестройка, так как от учреждений, от которых зависит это дело, позволения или согласия не требовано.

От такого вопроса преосвященный растерялся и немедленно остановил работы, а вместе с тем отвечал главнокомандующему, что собор Гостунский, так называемый по образу св. Николая, присланному с реки Гостуни, есть церковь довольно древняя, построенная в 1506 г., а в 1714 г. положена в ней часть мощей св. Николая; что жители Московские и иногородные имеют к сему собору великое усердие, как по древности его, так и по Великому Угоднику Божию и некоторые из усердствующих возжелали обстроить сей собор и дать ему лучший вид; что перестройка собора разрешена им, преосвященным, ибо строение всех церквей зависит от разрешения архиерейского, а при этом и Комиссия о строении Москвы не заявила со своей стороны препятствий.

В то же время начальник Кремлевской Экспедиции князь Юсупов сообщал преосвященному, что собор, как памятник древности, приличнее было бы оставить в том виде, как был он прежде. Преосвященный дал предписание священнику, чтобы он немедленно новую постройку переделал так, чтобы она похожа была на прежний предел, или совсем бы ее сломал.

В этом году приезжал в Москву и государь и дело о соборе окончилось тем, что он был совсем разобран.

2 октября 1816 г. преосвященный доносил св. Синоду, что последовало Высочайшее соизволение, чтоб Николо-Гостунский собор, как обветшавший и по местоположению своему, и по бедности архитектуры делающий безобразие Кремлю, был разобран. Вместе с тем преосвященный представлял Синоду, что чудотворный образ с частью мощей, иконостас и всю утварь из собора перенести в новоустроенную церковь на Ивановской колокольне под колоколами и освятить эту церковь во имя св. Николая, и быть ей и именоваться Николаевским Гостунским собором, тем паче, что бывшая на Ивановской колокольне Рождественская церковь (Рождество Христово) более известна была по образу сего же святого, в ней находившемуся, к которому народ имел особенное усердие, но который по разрушении колокольни (1812 г.) не отыскан. Синод 10 января 1817 г. утвердил это представление.

Как скоро по этому представлению новая церковь на колокольне была устроена, преосвященный 20 июля 1817 г. дал предписание без замедления разобрать Гостунский собор, а материал его отдать в Вознесенский монастырь, где тогда строилась в готическом стиле церковь св. Екатерины.

7 августа того же 1817 года преосвященному донесли, что Гостунский собор разобран, значит с небольшим в две недели. Но вот что рассказывает свидетель всей этой истории, барон В. И. Штейнгель, адъютант главнокомандующего Москвы графа Тормасова, принимавший деятельное участие в возобновлении разоренной и сожженной Москвы. Это было в 1816 г., когда в августе император Александр I прибыл взглянуть на опустошенный город и остался очень доволен его быстрым обновлением.

«По отбытии государя, – пишет барон, – мы с новой горячностию принялись за окончательное обновление Кремля и устройство Москвы (что происходило уже в 1817 г., когда в Москву прибыл император Александр вместе с Прусским королем).

На Кремлевской площади оставался старый собор, называемый “Николы Голстунского”, похожий на “Спаса на Бору”, также вросший в землю. Его, по почтительной древности, предположено было обнести благовидною галлереею по примеру домика Петра Великого; но полученное известие, что с государем прибудет и Прусский король, подало мысль: собор сломать, а площадь очистить для парадов.

Граф послал меня переговорить об этом важном предмете с Августином. Преосвященный в полном значении слова вспылил, наговорил опрометчиво тьму оскорбительных для графа выражений; но, как со всеми вспыльчивыми бывает, постепенно стих и решил так: “Скажите графу, что я согласен, но только с тем, чтобы он дал мне честное слово, что, приступив к ломке, по наступлении ночи, к утру не только сломают, но очистят и разровняют все место так, чтобы знака не оставалось, где был собор. Я знаю Москву: начни ломать обыкновенным образом, толков не оберешься. Надо удивить неожиданностью, и все замолчат. Между тем я сделаю процессию: торжественно перенесу всю утварь во вновь отделанную Церковь под колокольней Ивана Великого и вместе с тем освящу ее”.

Довольный таким результатом переговоров, граф сказал: “О что до этого, я наряжу целый полк: он может быть уверен, что за ночь не останется ни камешка”. При первом свидании с преосвященным граф выразил ему особую благодарность. Преосвященный понял, что я был скромен и не все передал графу, и с этой поры стал оказывать мне особенное внимание, говоря другим: “Это честный человек”.

Голстунский собор действительно исчез в одну ночь.

Этому не менее дивились, как и созданию в 6 месяцев гигантского экзерциргауза, со стропилами, поддерживающими потолок в 23 сажени шириною.

Тут вся честь принадлежала двум инженер-генералам: Бетанкуру и Карбоньеру» (Истор. Вестник, июнь 1900 г., с. 826).

Переписываясь с Тульским преосвященным Симеоном по случаю переделки в Туле языка к большому колоколу на Ивановской колокольне, Августин уведомлял его 1 июля 1817 г., что освятил новый Гостунский собор (под колоколами Ивана Великого); а тот в письме очень жалел, что нарушили такую древность…

Безобразие храма заключалось в том, что он в 1754 г. был покрыт по старым закомарам железною кровлею на четыре ската, из которой неприглядно высилась его старая глава (Альбом видов, № XX).

Чудотворный образ Николы Гостунского пребывал в великом почитании и поклонении у Московского народа, как это засвидетельствовал и преосвященный Августин. Несомненно, что во имя особых чудотворений и вел. князь Василий Иванович перенес из села Гостуня этот образ в Москву и поставил в новопостроенном храме того же имени св. Николы. С того самого времени и в Москве распространилась чудотворная благодать от иконы, подававшая верующим многие исцеления и многую помощь в желанных молениях. Между прочим в народе установилось верование, что св. чудотворец Никола особенно покровительствует вступающим в брак молодым людям, почему, как рассказывают, «в храм угодника родители приводили помолвленных дочерей своих или сговоренных сыновей, просили его защиты, записывали имена детей своих в книгу, при сем соборе хранившуюся, и твердо уповали на его покровительство» (Москва, Историч. Путеводитель, часть 2-я. М., 1827, с. 11). Основание этому благочестивому верованию находилось в житии чудотворца, где в сказании о трех девицах излагается следующее событие: в его время жил некий муж; был он сначала славен и богат, а потом стал не славен и убог и претерпевал такую бедность, что нуждался даже и в куске хлеба, не было чем и одеться. К тому же у него было три дочери попремногу благообразны зело. В своем нищенском бедствии отец домыслился до того, что вознамерился отдать своих дочерей на блуд хотящим и тем спасти себя и дочерей от горькой нищеты, так как нищих девиц и замуж никто не возьмет. Отец решался уже исполнить это дело, но по Божьему промыслу явилась ему нежданная святая помощь. Проведал про его решение иерей Никола и, не желая самолично передать ему прямо в руки надобную помощь, ибо так творят милостыню только малодушные, святой иерей в полночь пришел к дому погибающего и некиим оконцем внутрь его храмины вверг велик узел злата, а сам скоропоспешно домой возвратился. Проснувшийся наутро отец, увидев золото, изумился, подумал, что это мечта, но, ощупав монеты, уверился, что истинное это золото, и недоумевал только, откуда оно, никакого такого благотворителя ни откуда он не чаял. Обогатившись таким образом, отец успел выдать замуж свою старшую дочь. После того тем же порядком святой иерей Никола приносил такой же узел золота и для другой, а потом и для третьей дочери, тайно по-прежнему кидая узел в оконце. В последний раз отец подсмотрел, кто это творит ему такую благодать, и побежал за уходящим иереем, догнал его и упал ему в ноги, называя его избавителем и спасителем от беды и погибели. Иерей поднял его и клятвою заповедал никому о том не сказывать во всю свою жизнь.

Эта история трех девиц-невест утверждала в народе живейшую веру, что чудотворец Никола не оскудевает в помощи всем верующим.

Становится понятным и упомянутое выше обстоятельство, что при соборе находились записными нищими именно женский чин – вдовы. Не от того ли идет и древнее прозвание храма Никола Льняной, так как лен и льняная пряжа, несомненно приносимая в храм усердными богомолицами, и доныне в деревнях составляет исключительно заветный предмет женского труда и женских забот.

В истории Гостунского собора в особенности достопамятно то обстоятельство, что дьяконом собора был первопечатник Иван Федорович, первый типографщик в Москве, напечатавший вместе со своим товарищем Петром Тимофеевичем Мстиславцом первую книгу Апостол, над которою они работали почти целый год: начавши дело 19 апреля 1563 г., окончили его 1 марта 1564 г.[79]

Древняя площадь Заруба

Нам возможно теперь обозреть места, расположенные позади описанных подворий и занимавшие все пространство теперешней чистой площади перед памятником императора Александра II.

При Годунове на восточной стороне этой площади, на окраине Кремлевской горы за Кирилловским подворьем, где при царе Михаиле находился двор князей Черкасских, помещался двор с названием Хобро, заключавший в себе Оружейную казну, арсенал или цейхгауз. Во дворе видимы значительные каменные палаты. Имя Хобро В. Е. Румянцов в своей статьи о Годуновском плане Кремля объяснил утвердительно именем Ховрина-Головина Дм. Влад., казначея вел. князя Ивана III и его сына Василия Ив., построившего здесь в 1485 или 1486 г. каменные палаты. Но двор Ховриных, как увидим, находился на другой стороне Спасской улицы, возле Вознесенского монастыря. Поэтому имя Хобро должно указывать на другого владельца, и по всему вероятию на Хабара Симского, знаменитого боярина при вел. князе Василии Ивановиче. Иван Вас. Образцов-Симский Хабар (с 1510 г. окольничий, с 1524 боярин, † 1534 г.) был сын Вас. Фед. Образца (боярин с 1474 г., † 1485 г.), построившего себе каменные палаты в 1485 г., одно из первых по времени каменное жилище частного лица, как можно предполагать, занятое при Годунове складом оружие и, вероятно, сохранившее в народе прозвание своего строителя Хобро, т. е. Хабаров.

С западной стороны от этого двора расположен был двор князя Ивана Вас. Сицкого, а через переулок далее двор кн. Федора Ив. Мстиславского. Между ними на самом переулке стояла церковь Рождества Пречистой. Переулок начинался и церковь стояла вблизи Гостунского собора. Переулок шел под гору к церкви Константина и Елены, почему и прозывался Константиновским.

В концек XV в. (1498 г.) на местах упомянутых дворов помещались дворы кн. Семена Ряполовского (боярин с 1478 г., казнен 1499 г.), Григория Вас. Морозова (боярин с 1476 г., † 1492 г.) и Андрея Фед. Челяднина (боярин с 1495 г., конюший – 1496 г., † 1503 г.). В каком распорядке они стояли, неизвестно. Морозовский двор, как видно, находился на том же Морозовском месте, какое ему принадлежало и в половине XVII ст., когда двором владел Иван Вас. Морозов, а потом его вдова Степанида Семеновна. Ворота этого двора выходили к схорони Гостунского собора. Род бояр Морозовых был старожилом в Кремле. До Смутного времени этот двор принадлежал отцу Ивана Васильевича, Василию Петровичу Морозову († 1630 г.), доброму сподвижнику князя Пожарского и детельному члену боярской Думы при царе Михаиле Фед., деду знаменитого Бориса Иван. Морозова, воспитателя царя Алексея Мих. Но возвратимся к XV веку.

Двор Семена Ряполовского возможно поместить на восточной половине Мстиславского двора, а двор Челяднина – на западной половине двора кн. Сицкого. Между этими дворами, вокруг церкви Рождества Пречистой, тогда находились «места Афони Петрова, что Палицкий на нем жил, и с улицею с большою по Николу (Гостунского)». Это место можем приурочить к Крутицкому подворью, тогда еще не существовавшему. Затем следовало другое «Афонинское место Петрова да брата его Гавриловское место Петрова же; далее Васильевское Жданова, Романовское Афанасьевых место, Григорьевское место Сидорова, да под теми дворы под зарубом, что за Иваном за Суковым было». Трудно раскрыть в этих рядовых именах, каким знатным или родовитым, или близким к государю людям они принадлежали (С. Г. Гр., I, 337).

Дворы упомянутых лиц касались Заруба, то есть самой окраины здешней горы, которая потому именовалась зарубом, что была утверждена частью на сваях, частью на избицах, небольших деревянных срубах, укреплявших скат горы. При земляных работах для сооружения памятника Импер. Александру II обнаружилось, что вся площадь, где возносится теперь самый памятник, составилась из насыпной земли, из жилого мусора, привозимого сюда, по-видимому, из разных местностей Москвы. В начальное время Кремлевского заселения береговая гора здесь сходила к речному берегу довольно пологим скатом, начинаясь от церкви Николы Гостунского, стоявшей на краю нагорной площади. Теснота Кремлевского помещения заставляла мало-помалу устраивать, вместо ската, гору и располагать на ней жилые дворы.

Вышеупомянутые дворы, названные местами, оставались, по-видимому, именно пустыми местами после непрерывных опустошительных пожаров в 90-х годах ХV ст. и были вел. князем Иваном III променены кн. Ивану Юрьевичу Патрикееву на его старый двор у Боровицких ворот, тот древний двор, где жил св. Петр митрополит.

Построился ли на этих местах Патрикеевич, неизвестно.

Над этою чистою площадью, освященною в наше время памятником императора Александра II, носятся имена славных сподвижников Ивана Третьего и его сына Василия, славных созидателей Московского единодержавия, созидателей того Русского могущества, перед которым пали и Татарское владычество и разновластие Русской земли, не менее, если не более Татар целые века державшее Русскую народную силу в политическом расслаблении.

Славны были имена князей Ряполовских, из которых князь Иван Иванович во время Шемякиной смуты (в 1446 г.), служа верою и правдою вел. князю Василию Темному, с двумя своими братьями спасал маленьких его сыновей Ивана и Юрья от грозивших им напастей и спас того малолетнего Ивана, который стал потом достославным государем всея Руси и который, однако, не пощадил его сына, ближайшего, первенствующего боярина князя Семена Ивановича, и отсек ему голову за крамолу против вел. княгини Софьи и за высокоумие, как сам обозначил его поведение.

Славны были имена Григория Васильевича Морозова и князя Данилы Васильевича Щени (Патрикеевича), окончательно покоривших в 1489 г. ни от кого независимую Вятку. Данила Щеня особенно прославился небывалым поражением в 1500 г. Литовской рати на реке Ведроши, когда в число пленных попал и сам Константин Острожский (Кар., VII, 186). Сын Данилы Михаил и внук Петр Щенятевы столько же работали на военном поле. Но Петр, в малолетство Грозного, запутался в боярских крамолах и потом погиб от Грозного мучителя. Двор Щенятевых находился возле двора Морозовых (Кар., IX, пр. 26).

Славно было и имя Челядниных. Их имя носила сестра любимца вел. княгини Елены Глинской, князя Ивана Федоровича Овчины-Телепнева-Оболенского, Аграфена Челяднина, которая была мамкою малолетнего Ивана Грозного. Вел. князь Василий Иванович на смертном одре внушительно наказал ей ни пяди не отступать от своего пестуна.

Упомянутый выше двор кн. Ивана Вас. Сицкого поступил в его владение, несомненно как родовое наследство от отца кн. Василия Андреевича, женатого на Анне Романовне, дочери Романа Юрьевича Захарьина, от имени которого происходит и фамильное наименование Романовых. Кн. Иван Васильевич также был женат на Романовой, на Евфимии Никитичне, дочери Никиты Романовича, дедушки царя Михаила Федоровича. Таким образом Сицкие поселились в этом дворе несомненно по случаю родства с Романовыми. В 1601 г. царь Борис Годунов, истребляя родство Романовых, сослал князя Ивана Васильевича в Кожеозерский монастырь, где он и скончался в 1608 г, а жену его – в Сумский острог, где она скончалась в 1601 г. При царе Михаиле Фед. двор Сицких оставался во владении боярина кн. Алексея Юрьевича († 1644 г.).

Переходим ко двору князей Мстиславских. Князья Мстиславские происходили от Гедемина, великого князя Литовского, и вместе с тем от Рюрикова колена, от великих князей Тверских через знаменитого Ольгерда, женатого на дочери Тверского князя Александра Михайловича. От соединения великокняжеских колен, Литовского и Русского, произошел князь Федор Михайлович Мстиславский, прозванный так от города Мстиславля, которым владела его мать. В 1526 г. он отъехал из Литвы служить в Москву, где, конечно, был принят с радостью, пожалован многими вотчинами и в том числе необходимым жилищем, двором в Кремле, принадлежавшим в прежнее время боярам Плещеевым, о чем скажем в своем месте. Первоначально этот двор находился между двором кн. Владимира Андреевича (после Цареборисовский) и двором митрополичьим и выходил лицом к Троицкой улице, где неподалеку стояла деревянная церковь Рождества Христова, престол которой потом в 1555 г. был перенесен к Ивану Святому под колоколы (Кар., VIII, пр. 153. Никон., VIII, 42).

Князь Федор Михайлович помер в 1540 году, оставив наследство и двор сыну Ивану (в 1541 – крайчий, с 1548 г. боярин, † 1586 г.).

Иван Федорович приходился племянником Ивану Грозному, хотя и был несколько старше его по летам. Он был женат на племяннице государя, дочери Казанского царевича Петра, который, приняв Православную веру, был женат на государевой сестре Евдокии. Само собою разумеется, что уже одно родство ставило его в самые близкие отношения к малолетнему государю, а потому он скоро занимает очень важную должность. В 1541 году одиннадцатилетний государь жалует его к себе крайчим, которого обязанность была стоять у государева стола и подавать, отведывая, кушанья и питья, т. е. охранять государево здоровье в пище и питье.

На свадьбе государя, когда Грозный женился в 1547 г. на Настасье Романовой, Мстиславский тоже является в числе самых близких людей к государю: он спит у постели новобрачного с Никитою Романовым Юрьевым и находится в спальниках и мовниках в мыльне у государя с тем же Романовым и с любимцем Алексеем Адашевым.

Почти в одно время с государем и по его назначению женился и Мстиславский на княжне Ирине Александровне Горбатовой-Суздальской. Свадьбу справляет сам государь на дворцовый счет и обещает притом, что и вперед хочет жаловать своего племянника с его новобрачной и новым родством великим своим жалованьем. Действительно, обещание это было в точности исполнено, и Мстиславский во все царствование Грозного постоянно был впереди всего боярства не по одной знатности своего рода, но и по особому расположению к нему государя, так часто опалявшегося почти на всех своих приближенных. Конечно, при Грозном мудрено было не попасть в какую-либо беду и не поселить в государе какого-либо подозрения к своим действием. Случалось это с Мстиславским. Но гроза к счастью проходила благополучно. По всему видно, что князя спасал его характер, не отличавшейся ни особым честолюбием, ни способностью заводить интриги и крамолы. Князь вовсе не принадлежал к тому разряду приближенных лиц, из которых выработался впоследствии Борис Годунов. Он был вполне преданным и самым послушным племянником государю и всегда удалялся от всякой борьбы с боярами и от всякого участие в их крамолах.

В 1548 г. Мстиславский пожалован из кравчих в бояре и по знатности рода занял тотчас самое видное место в кругу бояр. Во время знаменитого похода под Казань в 1552 году он был первым воеводою в большом полку, что равнялось званию генерал-фельдмаршала. Точно также и во время похода на Ливонию в 1559 г. был тоже первым воеводою. И там и здесь он ратоборствовал успешно, хотя и не отличился никаким особенно блистательным делом. В 1565 г., в год учреждения Опричнины, двор Мстиславского и с двором кн. Владимира Андреевича сгорел.

Когда на другой год (1566) Грозный царь позволил Владимиру Андреевичу выстроить себе хоромы на старом месте, подле Митрополича двора и посторонь Троицкого двора (подворья), то, для пространства, отдал ему и место Мстиславского двора. В это время, по всему вероятию, Мстиславскому было отведено новое место неподалеку от Гостунского собора, именно то место, которым в XVII ст. владел уже его сын Федор Ив. Мстиславский (в 1577 году из крайчих боярин, † 1622 г.).

При разделении государства на Опричнину и Земщину Грозный оставил и Мстиславского в Земщине вторым после Ив. Дм. Бельского. Это значило, что он был во главе Земского или общегосударственного правительства. С этой поры, как известно, дела в государстве приняли другой оборот и новые походы и войны оказывались весьма неудачными.

Так, в 1571 г., когда шел к Москве Крымский хан Девлет-Гирей, Московские воеводы, в том числе вторым Мстиславский, не успели дать отпор хану и пропустили его к самой столице. Москва вся была сожжена. Посмотревши на небывалый пожар, хан без дела отправился домой. Конечно, не один Мстиславский был виноват в этом несчастии. Тогда от внутренней, собственно царской и дворской, смуты все Русские люди были поколеблены нравственно и готовы были изменять и желать всякого врага своему же государству. Но Грозный обвинил именно Мстиславского в том, что он с товарищами боярами изменил, навел на Русскую землю хана, и вдобавок соблазнился в вере и помышлял отъехать в Литву. Оправдываться было нечего, ибо царь обвинял сколько самого Мстиславского, столько же вообще все боярство, которого Мстиславский был только передовым представителем. По ходатайству митрополита и духовенства, первенствующий боярин был прощен; от него взята клятвенная запись за поручительством троих бояр, обязавшихся внести царю 20 000 р., если князь отъедет; за бояр еще поручилось 285 человек, разверставши эту сумму, кто сколько мог уплатить, так что порука стала самая крепкая. Князь обещал к иной вере не приставать, веру христианскую держать твердо.

Ровно через десять лег опять он попадает и с двумя сыновьями в какие-то изменные вины и дело опять оканчивается только новою клятвенною записью, по которой боярин с сыновьями дает клятву не отъехать ни к которому государю.

Грозный, как известно, очень боялся боярской измены и отбирал такие записи по первому сомнительному поводу от и каждого знатного боярина, стоявшего впереди других. Однако за Мстиславского бояться было нечего: это был человек смирный и неспособный сделать какое-либо решительное дело. Грозный, вероятно, очень хорошо знал это и не лишал князя своего прежнего родственного расположение. В своем духовном завещании 1572 года он оградил его и со стороны пожалованных вотчин, завещав сыновьям следующее: «А что отец наш вел. князь Василий пожаловал кн. Федора Мстиславского и что я придал сыну его кн. Ивану, и сын мой в ту у него вотчину и у его детей не вступается; а отъедет куда-нибудь, и та вотчина сыну Ивану».

Однако и после этой милости по каким-то случаям снова восставал гнев царя. В страшные времена беспощадных казней, в 1574 г., по свидетельству одной позднейшей летописи (История Соловьева, VI, 235, пр. 84, 94), царь Иван Васильевич «казнил в

Кремле у Пречистой на площади многих бояр, Чудовского архимандрита, протопопа (вероятно Амоса от Николы Гостунского) и многих всяких людей. А головы метали под двор Мстиславского». Можно заключить, что это происходило на Соборной площади, перед Успенским собором, так как этот собор нередко обозначался и именем Пречистой.

Из приведенного свидетельства видим, что гнев царя на бедного боярина не унимался – головы казненных и теперь, в 1574 г., летели под его двор.

Но эти казни могли происходить и не у Пречистой в виду Успенского собора, на Соборной площади, а у Пречистой на площади пред Иваном Святым, как тогда именовался Иван Великий, которая впоследствии стала прозываться Ивановскою площадью и на которую действительно в то время выходил уже новый двор Мстиславского, так что головы казненных близко могли выбрасываться под этот двор, возле которого с восточного его конца, близ Николы Гостунского, стояла церковь Рождества Пречистой Богородицы на Трубе, именовавшаяся и одним словом: Пречистая. Заметим, что двор Мстиславского, находившийся между двором митрополита и двором князя Владимира Андреевича, мог выходить лицом к собору, но этот двор в 1566 г. был отдан Владимиру Андреевичу, а казни происходили в 1574 г., когда Мстиславский жил уже на своем новом дворе, у Рождества Пречистой.

По смерти Грозного кн. Иван Федорович остался в боярской Думе первым, а сын его кн. Федор Иванович пятым. Есть свидетельство, что Грозный именно Мстиславского с Никитою Романовым назначил опекунами к сыну, царю Федору. Но вскоре главным опекуном молодого и неспособного царя явился его шурин, Борис Годунов, пролагавший себе прямо путь к престолу.

На этом пути упомянутые два человека ему очень мешали. Неизвестно, как было дело, но вскоре Романов заболел и в 1586 г. помер. С Мстиславским Годунов стал жить в великой любви и дружбе; назвал его себе отцом, а тот его сыном; заодно радели о государевом деле. Но это продолжалось недолго. Противники Годунова, другие бояре, особенно Шуйские, подговорили (будто бы) первого боярина стать заодно с ними против Годунова и извести его. Боярин долго не соглашался, а потом решился устроить пир у себя в доме, позвать Годунова, тогда и убить его. Но заговор был открыт и Мстиславский был сослан в Кириллов монастырь, пострижен в монахи и вскоре там умер, в том же 1586 году. Трудно поверить, чтобы Мстиславский, смирный и всегда осторожный в своих отношениях к тогдашним дворским интригам и смутам, сделался вдруг заговорщиком и даже назначил свой пир и свой дом для преступного злодейства. Нет сомнения, что вся эта басня сочинена человеком, которому было надобно удалить первого боярина, след. самим Годуновым, очень хорошо знавшим только одно, что Мстиславский не был на его стороне, враждовал ему, а главное был первым в Думе, и по старшинству, и по знатности рода, стало быть всегда служил помехою для приобретения царского сана.

Имя кн. Ивана Федоровича поминалось и при первом Самозванце. Рассказывали, что Мстиславский был ему, т. е. истинному царевичу Дмитрию, крестным отцом и лжецарь сохранял дорогой его крест, как прямое доказательство истинности своего царского происхождения.

У князя Ивана Федоровича было два сына и две дочери. Младший сын Василий помер еще при Грозном в 1582 г. Дочь Настасья также еще при Грозном была замужем за названным царем Симеоном Бекбулатовичем, которому Грозный передал царство, даже венчал его царским венцом, назвавшись сам простым государем (владельцем) князем Иваном Московским. Все это делалось во время Опричнины. Титулованная царица Настасья скончалась схимницею с именем Александры в 1607 г.

Другая дочь Ирина осталась девицею и потом была пострижена в монахини. Единственным представителем этого знатного рода и последним в роде был старший сын, князь Федор Ив., который, подобно отцу, занимал между боярами и в Думе первенствующее положение до своей смерти, в течение всего Смутного времени. Службу он начал, как и отец, тоже кравчим в 1575 г. и через два года был пожалован в бояре. Годунов, удаливший со сцены отца, оставил сына в покое. Это доказывает, что Федор Ив. не был по своему характеру и дарованиям опасен для будущего обладателя царством. Действительно, это был человек тех же осторожных нравов, как и отец. Он не вмешивался в боярские интриги, стоял от них подальше и всегда особняком, защищая только интересы того государя, которому обещался крестным целованием служить; а служил он и Годунову, и Расстриге, и Шуйскому, и Владиславу и на остаток дней царю Михаилу Романову. Для господствовавшей в каждое время власти он был дорогой человек, как главный авторитет всего боярства, всей правящей среды, и между тем человек спокойный, вовсе нечестолюбивый и неспособный ни к какой интриге. Годунов однако и его побаивался и, рассказывают, что будто бы и жениться ему не позволял, дабы вовсе прекратить род такого опасного совместника для получение царства. Неизвестно, когда это было; быть может, еще в самом начале стремлений Годунова проложить себе путь к престолу. Известно только, что Федор Ив. был женат три раза. Первая его жена Улиания скончалась в 1586 г. апреля 6. Со второю, Прасковьею Иванов., он был в 1606 г. мая 8 посаженым отцом, а она матерью у Расстриги, который перед тем будто бы и устроил брак Мстиславского, дозволив боярину жениться после запрещения Годунова. На третьей, Орине Мих., дочери кн. Михаила Гр. Темкина-Ростовского, он женился в 1617 г. Она пережила своего мужа и скончалась инокинею с именем Домники, в 1630 г. Таким образом если и действительно Годунов препятствовал его женитьбе, то это могло случиться, как и вероятнее, не в царствование Годунова, а еще прежде, при царе Федоре Ив., именно после 1586 г., когда умерла первая супруга, при чем Годунов мог действовать еще именем царя Федора.

В течение своей службы Федор Ив. совершил несколько походов в Ливонию, против Шведов, против Польского короля Батория, против Татар (1577–1592). Особенно удачно он воевал против Шведов в 1590 и 1592 г. Но в Смутное время ему не счастливилось. При Годунове, встретив Самозванца под Новгород-Северским, в декабре 1604 г., он проиграл битву и был так изранен (получил 15 ран), что попал было в плен, но вскоре был отбит. Точно также он потерпел поражение и при Шуйском от полчищ Болотникова. Первенствуя в царской Думе между боярами, он и в походах всегда назначался первым, старшим воеводою.

Как ни был Мстиславский осторожен и далек от всякой интриги, но по особенно видному своему положение в государстве не раз попадал, по крайней мире своим именем, в огонь боярских смут и заговоров, против боярских же царей Годунова и Шуйского. В один из таких заговоров потерпела и его старшая сестра Ирина.

Еще при царе Федоре Ив., когда всем явно стало, куда направляет свои виды шурин его, Годунов, лучшие, наиболее предприимчивые бояре, именно Шуйские, с совета митрополита Дионисия и при пособии всего Московского купечества и посада решились перейти временщику дорогу. Так как у царя Федора детей не было и царица Ирина, сестра Годунова, не обещала чадородия и в будущем, то упомянутые лица составили совет и рукописаньем утвердились: бить челом государю, чтобы он оставил первую царицу, отпустил бы ее в иноческий чин и, ради чадородия и наследника, женился бы на другой. Невестою была избрана сестра Мстиславского, Ирина Ивановна.

Само собой разумеется, что Годунов тотчас проведал этот заговор и Ирину тайно увезли из дома и постригли. Шуйские и их советники тоже были все разосланы в ссылку и там изведены. Несчастная княжна пережила всех своих врагов и всех своих родичей. Она скончалась в 1639 г., живя в Вознесенском монастыре и пользуясь постоянно царским почетом при супруге царя Михаила, Евдокии Стрешневой.

При избрании на царство Василия Шуйского многие думали избрать лучше Федора Ив. Мстиславского, и говорят, что если б созван был Земский Собор, то так бы и случилось, потому что Мстиславский был самый знатный человек в государстве и к тому же был совсем непричастен ни к какой из боярских партий. Однако князь решительно отказывался от царского венца и говорил, что пострижется в монахи, если его выберут. Между тем многие поспешили и без Земского Собора выбрать Шуйского. Тогда противная партия, должно быть по преимуществу сторонники и родственники Мстиславского, затеяла смуту его именем, надеясь посадить его на царство даже и против его желания, лишь бы низвергнуть Шуйского и приобрести при новом царе новые выгоды.

По розыску оказалось, что Мстиславский ни в чем не был виноват, а зачинщиком явился боярин Петр Никитич Шереметев, родственник Нагих (за Мстиславским была женою двоюродная сестра царицы Марфы Нагой).

Окончилось потом и царство Шуйского, а Мстиславский все оставался первым, оставался как бы корнем Московского боярства, которого очень многие ветви частью были порублены, частью сами обломались в эту бурную и грозную эпоху нашей истории.

Когда, по низведении Шуйского, настало междуцарствие, кому же было взять в руки правление государством, по крайней мере на время, до избрания царя, как не боярской Думе. В Думе оставалось семь бояринов и во главе их стоял тот же Мстиславский. Временное правительство и скрылось в его имени: грамоты писались и все распоряжения делались от боярина Федора Ивановича Мстиславского со товарищи.

Недолго существовало это правительство; только два месяца оно наслаждалось властью, как говорит летописец, и само отдалось в руки Поляков. «Оскудеша премудрые старцы, эти седмочисленные бояры, изнемогоша чудные советники! Отнял Господь крепких земли!» – восклицает летописец, описывая события этого времени. Боярская среда здесь вполне обнаружила, что Грозный был прав, постоянно обвиняя и подозревая ее в измене. Она в лице своих представителей и самых бойких и деятельных людей тянула в Польшу, выбрала себе в цари королевича Владислава. Когда приверженное к Польским интересам боярство довело дело до того, что решилось присягнуть даже королю Сигизмунду или отдаться в его полную волю, и когда оно стало принуждать и патриарха, чтобы утвердил эту мысль грамотою, то патриарх Гермоген проклял это боярское начинание.

Рассказывают, что у патриарха с боярами была большая ссора по этому случаю, что наиболее деятельный зачинщик этого дела и всего зла предводитель, Михайла Салтыков, понося и позоря владыку, от ярости выхватил на него нож. Гермоген громко ответил, что не боится его ножа, что силою креста вооружается против ножа, и тут же проклял изменника. А Мстиславскому сказал: «Ты должен начинать, господин, ты знатностью теперь над всеми большой; тебе должно подвизаться за Православную веру; если же и ты также прельстился, как и прочие, то скоро Бог прекратить жизнь твою и род твой возьмет весь от земли живых, и не останется рода твоего ни один».

Так и сбылось это пророчество, прибавляет позднейший летописец.

Бояре продавали отечество за боярские почести и корысти, а потому и великий подвиг спасти отечество от иноплеменной и собственной внутренней вражды достался не первому боярину, а первому простолюдину, выборному человеку Русской земли, Козьме Минину. Первый боярин остался по-прежнему первенствовать в царской Думе, то есть все осталось в прежнем порядке, а народом уничтожен был только беспорядок, наделанный теми же боярами.

При царе Михаиле Федоровиче Мстиславский мог доживать свой век очень спокойно. Смуты окончились и старое даже и изменникам не поминалось. Все было забыто и всем последовало всенародное прощенье.

Вина всех смут была принята на себя всем народом, а потому и у престола молодого царя собрались и вожди очищения земли от врагов, вожди спасения, и вожди измены, деятели прежних смут и интриг.

Пророчество Гермогена о Мстиславском сбылось. В 1716 г., как сказано, боярин женился в 3-й раз на дочери князя Мих. Григор. Темкина-Ростовского, Ирине Михайловне. Но потомства и именно в мужском колене не оставил. Известно только, что от всех трех браков у него был сын Василий, рано умерший, и две дочери, Ольга (†1609 г.) и Ирина († 1620 г.). Князь Федор Иванович умер 19 февраля 1622 г., оставив после себя супругу Ирину Мих. и сестру старицу инокиню Ирину Ивановну, жившую в Вознесенском монастыре. Двор боярина и дальные вотчины оставались за его вдовою до ее кончины в 1630 году июля 7. Из боярских вдов, бывавших при дворе царицы Евдокии Лукьяновны Стрешневой, она была вдова большая, т. е. самая знатная, первенствующая, разумеется по бывшему первенству ее мужа. Иногда при случаях торжественного приема иноземных посольств от ее двора выставлялось для посольской встречи 25 и 30 человек дворовых людей, конных и в цветном наряде. Это показывало, что двор Мстиславских был не только знатен, но и достаточно богат, потому что число высылаемых от боярского двора людей всегда определялось его богатством; иные вдовьи дворы выставляли только 4 человека, и потому 30 человек было большим числом даже и вообще для богатого боярского двора.

Надо кстати припомнить, что вся местность знаменитой по своей природе подмосковной Кунцевской усадьбы составляла некогда старинную родовую вотчину князей Мстиславских (см. наше Кунцево и древний Сетунский стан. М., 1873).

Спустя четыре года по смерти кн. Федора Ивановича, после Кремлевского пожара в 1626 г., обнаружилось следующее обстоятельство. Мы упоминали, что возле его двора, над переулком, проходившим с площади вниз на Подол Кремля к церкви Константина и Елены и потому называвшимся Константиновским, стояла церковь Рождества Пречистой, по урочищу именуемая на Трубе. Переулок, по-видимому, образовался из оставленного первобытного рва у первоначальной стены Кремля и впоследствии устроен был трубою для стока воды с площади и от Спасской улицы на Подол. Переулок был только проходной, всего в одну сажень ширины, и шел по меже Мстиславского двора. Князь Федор Иван. при Самозванце, не думая много, пригородил переулок к своему двору и поставил на нем конюшню. В старой Москве такие захваты соседней земли случались довольно часто, особенно со стороны людей сильных и властных. В пожар 1626 г. Рождественская церковь сгорела, «судом Божиим поднялась», по выражению ее причта. Мерою она была и с алтарем вдоль 4 саж:., поперек 4½ саж. Это обстоятельство подало повод причту просить государя о восстановлении переулка в прежнем виде. «Прежде сего, – писал в своей челобитной поп с причтом, – к тому храму Рождества Богородицы для прихожан был переулок с площади между боярских дворов и боярин кн. Ф. И. Мстиславский поставил на переулке конюшню и принял к себе во двор церковное место и приход у прихожан отнял и место храмовое утеснил», так что к храму для службы они ходили через двор боярина Морозова. После должных справок переулок был восстановлен.

По смерти вдовы Мстиславского ее обширный двор поступил в собственность государя, в Дворцовое ведомство, но все время до постройки в 1680 году на этом месте Приказов прозывался Мстиславским двором.

При царе Алексее Михайловиче двор Мстиславского именуется Опасным (Дв. Раз., III, 1398) и заключает в себе значительный караул стрельцов и пушечный наряд (батарею), который в 1664 г. вывозился к царским смотрам на Девичье поле, следуя впереди батарей с Пушечного двора (Материалы для Истории Москвы, I, 1228).

С этого Опасного двора в 1675 г. сто человек стрельцов под начальством очередного полуголовы были отправлены взять стольника князя Ивана Козловского со всем его двором по какому-то важному делу, что и указывает, какое значение имел этот Опасный двор. При постройке Приказов в 1675–1680 г. на местности Мстиславского двора были построены Приказы: Поместный, Казанский Дворец и Стрелецкий.

Местность Мстиславского двора, где теперь высится памятник Импер. Александру II, особенно достопримечательна тем, что здесь в первой половине XV века находился двор деревянный Дмитрия Шемяки, а следовательно и его отца Юрия Дмитриевича Звенигородского и Галицкого, которые так долго вели усобицу с вел. князем Василием Темным. На этом самом дворе Василий был ослеплен 16 февр. 1446 г., отчего и прозван Темным.

Как известно, Шемякина смута-усобица была самая отчаянная, друг друга слепили, друг другу присягали и изменяли присяге и т. д. Вел. князь Василий был ослеплен и за то, что сам еще прежде ослепил Шемякина брата Василия в 1436 г.

Усобица окончилась победою вел. князя, за права которого встала вся Московская Земля. Шемяка убежал в Новгород, где все-таки оставался угрозою для Москвы, что начнет опять воевать. Тогда были приняты меры, и князь Дмитрий скончался в 1453 г., покушавши курицы, напитанной ядом (Лет. Львова, II, 348). Двор Шемякин, конечно, поступил в собственность вел. князя и по духовному его завещанию 1462 г. был отдан его сыну Андрею Большому.

В 1477 г. марта 20 в седьмом часу ночи загорелся здесь двор кн. Андрея Меньшого и сгорели дворы обоих князей Андреев, стоявшие стало быть рядом, а около них малые дворцы попов Архангельских были разметаны. Тушил пожар сам вел. князь Иван Вас. с сыном, так как не успел еще лечь спать после стояния канона Андрея Критцкого (Кар., VI, пр. 629). Дворцы попов и в XVII ст. стояли по окраине Мстиславского двора по наречной стороне.

Эти два Андрея были родные братья вел. князю Ивану Васильевичу III. Андрей Большой, т. е. старший, имел свое удельное княжество в Угличе, где и родился во время Шемякиной смуты в 1446 г.

В свое время он воеводствовал, помогая вел. князю своими полками в походах на Новгород и на Татар, но нередко и ссорился с государем, борясь с ним из-за проклятых вотчин. В конце концов был за многие вины государственные коварно захвачен и заключен в темницу, где сидел два года и скончался в 1494 г.

Быть может, по этому случаю или вообще за неудачную его борьбу с государем он был прозван Горяем.

Андрей Меньшой был самым младшим из сыновей Василия Темного. Он не следовал примеру старшого брата и прожил в мире с государем.

Во дворе Мстиславского, на углу, выходившем одною стороною к зданию Приказов (в трех саженях от него), а другою к Ивановской площади, стояла церковь Трех Исповедников – Гурия, Самона и Авива, с пределом св. Селивестра, обозначенная и на Годуновском чертеже. Можно предполагать, что этот престол впоследствии с упразднением церкви был перенесен к Спасу на Бору, где находится и ныне. Это могло случиться вскоре после кончины вдовы Мстиславского, 1630 г., когда ее двор поступил в государево владение. В этой церкви (с 1625 г.) справлялись панихиды, получалась всегородная милостыня и по великой княгини инокине Марфе, в миру Марии († 1485), супруге вел. князя Василия Васильевича Темного, матери Ивана Вас. III. По урождению она была дочь Ярослава Владимировича, сына Владимира Андреевича Храброго, славного героя Куликовской битвы. Ярослав имел крещеное имя Афанасий. Его двор, как увидим, стоял на меже Мстиславского двора.

Перед другим углом Мстиславского двора, со стороны Москвы-реки, в 1584 г. стояла еще церковь во имя Афанасия и Кирилла, что у Мстиславского двора (Доп. А. И., I, 192), о которой в 1625 г. упомянуто, что она находится ниже дьячьих палат, т. е. Приказов, как, вероятно, Приказы именовались в просторечии.

Церковь эта, по-видимому, обозначена и на Годуновском чертеже, внизу под углом здания дьячих палат или Приказов, и перед углом Мстиславского двора.

Между Приказами и Мстиславским двором существовал переулок, проходивший от площади на Подол вниз к Тайницким воротам, шириною от площади в 3 саж:., а к концу в 3½ саж. После пожара в 1626 г. он был расширен до пяти сажен, так что стал улицею, причем недостающая часть была отмежевана в 1½ саж. из Мстиславского двора. Впоследствии почти на том же месте при новой постройке Приказов были устроены в их здании широкие ворота.

По этой улице в XVII ст. совершались крестные ходы через Тайницкие ворота на Москву-реку для освящения воды 6 января, также в день Преполовения и 1 августа.

Древний двор князя Андрея, сына Калиты

Местность, где при Годунове были выстроены упомянутые Приказы, между Архангельским собором и двором Мстиславского, на протяжении 30 саж., в особенности достопамятна тем, что в древнее время она была занята двором князя Андрея Ивановича († 1352), младшего сына вел. князя Ивана Калиты. В том дворе жил и знаменитый решитель Куликовской битвы, сын Андрея, Владимир Андреевич Храбрый (1410 г.), с супругою Еленою Ольгердовною, которая после кончины мужа, схоронивши всех своих сыновей, оставила двор своему внуку, Василию Ярославичу, единственному в живых наследнику всего рода Владимира Андреевича. В духовной (1452 г.) княгини Елены, в иночестве Евпраксии, вовсе не упомянут ее двор и передача его внуку, почему можно полагать, что двор уже принадлежал внуку по прямому наследству от деда и от отца Ярослава.

Княгиня между прочим отказала внуке своей Марье, дочери Ярослава и супруге вел. князя Василия Темного, «место под двором под старым на Подоле (Кремля), где были владычни хоромы[80] до ее живота, а по животе внуку Василию». Таким образом владенье этого старого двора простиралось и вниз под гору на Подоле к реке. В связи с этим двором могут находиться и упомянутые выше церкви Афанасия и Трех Исповедников. Как сказано, крещеное имя Ярослава было Афанасий, а в храме Трех Исповедников совершалось поминовение вел. княгини Марфы, в миру Марии, дочери Ярослава.

Его сын, Василий Ярославич, усердно и много работавший в Шемякину смуту за вел. князя Василия Темного, потом в 1456 г. от него же подвергся жестокой опале и скончался в заточении в Угличе. Спустя несколько лет после его заточения в 1462 г. дети боярские несчастного князя задумали освободить его из Углича и, конечно, бежать с ним в Литву, но были вовремя застигнуты и потерпели ужаснейшую казнь. Били их кнутьем, отсекали руки и ноги, носы резали, а иным и головы отсекали. Все это делалось, замечает летописец, княжим велением, а злого дьявола научением.

Само собою разумеется, что двор опального князя поступил во владенье государево и по духовной великого князя Василия Темного был отказан его сыну Юрию Васильевичу Меньшому, при чем прямо упомянуто, что этот «двор Васильевский Ярославича княж Владимеровский, за Архангелом», т. е. за собором Михаила Архангела. Юрий скончался в 1473 г. и двор снова поступил в государево владение. Его местность долгое время носила имя своего несчастного владельца – Ярославичевское место.

Во время задуманной постройки нового каменного дворца в 1492 г. вел. князь Иван Васильевич на этом Ярославичевском месте построил было себе деревянный дворец для временного житья, пока выстроится на старом месте каменный. В пожар 1493 г. апреля 16 этот дворец в числе немногих строений уцелел, но затем в новый пожар того же года 16 июля он сгорел без остатка.

Последующая история этой местности до времен Годунова неизвестна. Можно предполагать, что построенные здесь Годуновым Приказы заняли все то пространство, какое принадлежало древнейшему княжескому двору. Быть может, и двор Мстиславского занял часть первоначального жилища князя Андрея Калитина.

В 1479 г. здесь был двор Коломенского владыки (Кар., VI, пр, 629).

Приказы

Постройка на этой местности Приказов началась в 1565 г. сооружением Посольской палаты, стоявшей одною стороною к Архангельскому собору и другою стороною против Ивана Святого под Колоколы, на месте которого потом был выстроен в 1600 году Иван Великий. Потом в 1591 г. здесь, как упомянуто, были выстроены и другие Приказы и вместо Посольской палаты на том же месте Посольский приказ, возле него Разряд, далее Поместный приказ, Большой Приход и Казанский Дворец, т. е. весь корпус по чертежу в виде буквы П, с воротами к стороне Мстиславского двора и с открытою площадью внутреннего двора к Архангельскому собору.

Со стороны площади Ивана Святого это здание Приказов простиралось на 30 саж., со стороны Мстиславского двора – на 29½ саж., со стороны набережной или Подольной части Кремля – на 29 саж. В ширину здание имело 6 сажен. Оно было двухъярусное. Посредине палат образовался обширный двор.

Посольский приказ (Альбом видов, XVII), устроенный из старой Посольской палаты, имел свой особый размер: с лицевой стороны от Ивана Святого 7 саж., от Архангельского собора – 9½ саж., с внутренней стороны – 11 саж. В половине XVII ст. в этом здании помещался Посольский приказ и Новгородская Четь. Возле следовал в нижнем этаже Разряд, занимавший пространство в 12 саж. В верхнем ярусе к Посольской палате примыкал Рейтарский приказ на 6 саж., далее Малороссийский приказ и Галицкая Четь тоже на 6 саж. Дальше в нижнем ярусе возле Разряда следовал Поместный приказ на 11 саж., вверху которого находилась его же верхняя палата. Этот Приказ выходил на угол всего здания к Мстиславскому двору. Входы в Посольский, Разрядный и Поместный приказы находились с внешней стороны здания от Ивановской площади.

По стороне Мстиславского двора внизу помещался Казанский Дворец, на 11 саж., со входом со двора, а вверху над ним палаты Сибирской Казны.

Затем следовали ворота в 1½ саж. шириною и в 6 саж. длиною. С другой стороны ворот внизу помещался Большой Приход, на 11 саж., со входом со двора, а вверху над ним – Сибирский приказ, который соединялся со своими палатами Сибирской Казны, занимавшими пространство и над воротами.

Большой Приход составлял другой угол здания с набережной его стороны. Палаты Большого Прихода от ворот занимали внутри двора только 5 саж. и от них направлялся набережный корпус здания шириною в 6 саж.

Здесь в углу внизу помещался Стрелецкий приказ на 7 саж. со входом со двора, а над ним Иноземский приказ с лестницею со двора. Далее внизу находилась Черная палата Стрелецкого приказа на 5 саж., а над нею Челобитенный приказ тоже на 5 саж. с лестницею к нему со двора.

Потом внизу следовала Черная палата Разбойного приказа на 5½ саж. и над нею Ямской приказ тоже на 5 ½ саж.

Затем корпус оканчивался помещениями внизу Разбойного приказа на 6 саж., а вверху над ним Пушкарского приказа тоже на 6 саж. Для входа в Ямской и Пушкарский приказы существовала особая лестница со двора с санями. Возле Разбойного приказа стояла его изба на 4 саж., со стороны которой находился и вход в этот Приказ.

За избою Разбойного приказа у самого Архангельского собора с набережной его стороны стояло особое здание (на 9 саж., поперек 4 саж.), в котором внизу помещалась у Архангельского собора Скорняжная палата, примыкавшая к зданиям государева Казенного двора и составлявшая его ремесленное отделение, готовившее пушной (меховой) товар. Вверху над палатою помещалась Новая Четь, с особою лестницею для входа.

К концу XVII ст. здание Приказов очень обветшало и палаты порушились во многих местах, сидеть в них стало очень опасно, поэтому 14 марта 1670 г. последовал государев указ о перенесении заседаний и всех дел из Кремлевского здания в разные места, в Китай и в Белый город, при чем было назначено в Китай на Гостином новом дворе поместить Сибирский приказ и Большой Приход; на дворе боярина Ивана Андреевича Милославского – Ямской и Челобитный приказы; в Белом городе, на Английском дворе (Рязанское подворье?) – Разбойный приказ; на Пушечном дворе – Пушкарский приказ. Остальные Приказы, вероятно, разместились где-либо в Кремле.

Однако к постройке новых Приказов было приступлено только через 5 лет, когда в 1675 г. царь Алексей Мих. повелел строить новые Приказы на средства приказа Каменных дел по чертежу, каков был прислан из Посольского приказа мая 7, при чем было указано на первое время строить Разряд, Посольский с Четвертями, Большой Казны, Поместный Стрелецкий и Казанский Дворец. По смете подмастерьев каменных дел на то приказное строение предполагалось расходу на 24 806 р. 3 алт. 5 денег. По этой росписи выведены были нижние житья (этажи) в числе 28 подать. Затем 10 декабря 1677 г. царь Федор Алексеевич указал на тех нижних житьях построить верхние житья мерою против нижних и к тем верхним палатам сделать всхожие лестницы с перилами и крыльца, а на проезжих воротах вниз к Тайницким Кремлевским воротам построить церковь Трех Исповедников, какая существовала на дворе Мстиславского, как упомянуто выше. Оказывалось, что и эту постройку возможно было исполнить на сумму той же прежней сметы.

Палаты были построены вдоль по Кремлевскому взгорью, или зарубу, как именовалось это взгорье в XV в., в длину от Архангельского собора на 62 саж:., шириною со стенами в 13 саж:., следовательно вдвое шире против старых разобранных. У Архангельского собора их угол с площади отстоял от соборного предела св. Иоанна Предтечи всего на 2 саж. без трети; а задний угол был приведен к самой Скорняшной палате, которая от прежних палат находилась в расстоянии 4 сажен. С другого конца здания к Спасским воротам на бывшем дворе Мстиславского оставалось полого места на 34 саж. вплоть до двора кн. Мих. Яковл. Черкасского, где впоследствии также были выстроены палаты. По росписи Каменного приказа распределение палат было следующее: 1) от Скорняшной палаты первый приказ Большой Казны 5 палат, 2) Посольский с Четвертями 7 палат[81], 3) к проезжим воротам Разряд 4 палаты, ворота 6 саж. По другую сторону ворот: 4) Поместный 4 палаты, 5) Стрелецкий 4 палаты, 6) Казанский Дворец 4 палаты. Всего 28 палат. Но это распределение было изменено. В 1680 г. февраля 13, когда все здание было окончено постройкою, государь указал разместить Приказы таким образом: от Архангельского собора первый – Посольский, в котором велено было сидеть еще 6 февр. 1680 г. Думный дьяк Ларион Иванов перешел мая 30, 2) Разряд, 3) у проезжих ворот Большая Казна и Новгородский с Четвертями. Далее по той же линии на Мстиславском бывшем дворе от проезжих ворот, 4) Поместный, 5) Казанский Дворец, в одной из палат которого находился колодезь и 6) в крайних палатах – Стрелецкий.

От верхних житей (этажей) здания на Ивановскую площадь выдвигались семь длинных лестниц с крыльцами, по которым всходили приказные и челобитчики. Посредине лестница выдвигалась на 10 саж:.; с каждой ее стороны протягивались три лестницы длиною по 8 саж., шириною по 1½ саж. Расстояние между лестницами было около 7 саж. и только около средней со стороны Архангельского собора было 10 саж., где в промежутке находились ворота; с другой ее стороны расстояние между лестницами было в 9 саж.

Проезжие ворота с площади вниз к Тайницким воротам были устроены почти на том же месте, где прежде проходила улица между Приказами и двором Мстиславского. В XVIII ст. они стали прозываться также Тайницкими верхними, а иногда и Черниговскими, а Кремлевские городовые – Тайницкими нижними.

Вместо предположенного в начале храма Трех Исповедников над воротами было построено два храма, один во имя св. вел. князя Александра Невского, другой во имя Черниговских чудотворцев князя Михаила и его боярина Феодора. В 1683 г. оба храма были окончены постройкою, начало которой относится еще к 1681 году. Тогда празднование Черниговским чудотворцам 20 сентября происходило в Архангельском соборе, куда были перенесены и мощи их для того что прежняя их церковь была разломана (Вивл., X. 30).

Храм Черниговских был освящен 16 сентября 1683 г. патриархом Иоакимом, при чем были перенесены из Архангельского собора и мощи святых. На перенесении и царь Петр был. Храм Александра Невского освящен 1 октября 1683 г. Крутицким митрополитом Варсонофием (Вивл., X, 30, 89) со архимандриты и игумены. Празднование 23 ноября.

Оба храма до перенесения их на новые места находились на Ивановской площади перед колокольнею Ивана Великого и также против здания Приказов и стояли рядом, один подле другого.

На Годуновском чертеже Кремля храм Черниговских очень явственно нарисован на упомянутом месте. Храм Александра Невского построен возле патриархом Филаретом в 1630 г., вероятно на старом месте, так как он упоминается в 1625 г. (Доп. А. И., IX, 316). В 1634 г. храм именуется уже собором, когда 15 июня он был освящен, вероятно как соборный.

Храм Черниговских точно также был соборный, что означало, вообще, увеличенный состав причта с протопопом во главе. В 1584 г. в Черниговском соборе состояли: протопоп, 2 попа, 2 диакона, 2 дьячка, 2 пономаря (Доп. А. И, I, 206). Такой же состав причта был и в соборе Александра Невского.

В Черниговском соборе было два предела: Обновление храма Воскресения Христова и Николая чудотворца, как видно и на Годуновском чертеже.

Когда был построен этот первоначальный Черниговский собор, сведений не имеем. Мощи святых были перенесены в Москву из Чернигова. По этому поводу Грозный написал и послал обширное и многоглаголивое челобитье-моление к святым мученикам.

«Мы смиреннии, – писал он, – со отцем своим Антонием митрополитом всея Руси и со святители Русская Земли и со всем освященным собором и со иноки и с бояры и со всеми православными христианы, соборне советовавше, к Вам святии верою влекомы, желающе ваша мощи видети в славном граде Москве. Соборне единомышленно мы смиреннии… моление послахом к Вашей святыни, не яко властельски и заповедающе, но яко рабски и припадающе молим вашу святыню, не яко отшедших, но яко живых вас молим… Призрите на наше смирение, услышите моление святительское, вдадите себя посланным от нас к вам, не бо они мощи ваши принесут, но вы сами благоизвольно приидите к нам и нас просветите и град сохраните, по Божии изволению изволите с нами в царствующем граде Москве жити… Бога ради услышите моление преосвященного Антония митрополита всея Руси и всего еже о нем освященного собора и нашего убожества моление и всего Православного христианства» (Снегирева: Памятники Моск. древности, примечания, с. 4).

Такая благочестивая забота о перенесении мощей может свидетельствовать, что храм для этой святыни был построен в тот же год и притом на самом видном месте Кремля пред колокольнею Ивана Святого.

О времени перенесения мощей в Москву свидетельства очень разноречивы. Снегирев относит это событие к 1575 г., Рычин (Путеводитель М., 1890 г., с. 158) – к 1578 г., Кондратьев (Седая старина Москвы, М., 1893 г., с. 86) вслед за Филаретом Черниговским (Русские Святые, сент. 20, с. 101) – к 1572 г. Путеводитель 1792 г. отзывается, что год неизвестен, а месяц февраль 14.

Митрополит Антоний занимал Московскую кафедру от 1572-го до начала 1581 г.

Все повторяют за Путеводителем 1792 г. (с. 121), что мощи были помещены в Черниговском соборе над Тайницкими воротами с поправкою: у Тайницких ворот. Но это было уже позднейшее их помещение, а первоначальное совершилось в упомянутом выше особо для них выстроенном храме, откуда, как упомянуто, они были временно перенесены в 1681 г. в Архангельский собор, а потом в 1683 году в новый собор над Тайницкими Верхними воротами, что между Приказов. В XVIII ст. эти ворота иногда прозывались по имени храма Черниговскими.

В 1770 г. по случаю постройки воображаемого обширного дворца все здание Приказов было назначено в разборке и потому св. мощи снова были временно перенесены в Сретенский дворцовый собор, где находились до 1774 г., когда 21 ноября были уже навсегда перенесены в Архангельский собор и поставлены в повой серебряной раке, сооруженной мастером Петром Робертом по повелению импер. Екатерины II в память преславно заключенного в 1774 г. с Турциею мира, как гласила надпись на этой раке, прославляющая вообще самое императрицу за ее победы над Турками. В 1812 г. эта великолепная рака была похищена французами; новая рака медная высеребренная.

В 1681 г. на оба собора причту выдавалась щедрая руга.

Панорама Москвы начала XVIII ст. в точности указывает местоположение этих двух соборов. Они оба пятиглавые, стояли рядом, не над самыми воротами Приказов, а над палатами, находившимися возле ворот со стороны Архангельского собора над Приказом Большой Казны и Новгородским. По-видимому, каждый из них занимал место в 6 саж. шириною, так как здание Приказов имело ширины со стенами 13 саж. (Альбом видов, № IV).

Присоединим к обозрению всей этой набережной площади, где теперь красуется памятник Императору Александру Николаевичу, несколько сведений о раскопках, произведенных для его сооружения и обнаруживших древний состав разновременных наслоений, из которых образовалась самая площадь, о чем мы уже говорили выше.

Береговой край древнейшей площади в этой местности находился, идя от угла Николаевского дворца прямо к памятнику в 30 саж., след., почти на половине пространства теперешней площади. Здесь на краю древней площади стоял храм Николы Гостунского (в двадцати саженях от Николаевского дворца). Неподалеку от него гора спускалась к реке довольно отлого, как она и теперь спускается от Спасских ворот в нижний Кремлевский сад.

Теперешняя гора со своим краем и половиною площади вся состоит из насыпной земли, накопленной жилым мусором. Раскопки обнаружили, что материк под этою толщею насыпи лежал на глубине девяти аршин, и чем дальше к реке, под гору, тем еще глубже.

В этой насыпи обнаружились фундаменты и подвалы стоявших здесь каменных Приказов, а под ними в нижних слоях следы пожаров с обгорелыми частями деревянных построек. В этих нижних слоях открывалось по местам множество человеческих костей, а в одном месте часть кладбища, гробы которого были насквозь пробиты дубовыми сваями. «Кроме правильного погребения, найдены целые груды таких костей и черепов, перемешанные с землей в полном беспорядке». Попадались места не очень обширные по объему, напр., в три-четыре кубических аршина, где костей было очень много, которые по своему числу совершенно не соответствовали числу целых костяков, напр., число черепов было гораздо больше числа тазовых костей или голеней. Очевидно, что такие места в свое время служили погребальными ямами, в которые в беспорядке были схоронены части разрубленных трупов. Несколько десятков ящиков с костями было погребено на Ваганьковском кладбище; около 80 черепов отобрано Московским университетом (Султанов: Памятник Импер. Александру II в Кремле Московском. СПб., 1898 г., с. 605–606).

Все это несомненные свидетели страшного по кроворазлитию нашествия Тохтамыша в 1382 г.

В слоях насыпи найдено было много различных предметов домашнего обихода, начиная от кремневого копья (громовой стрелы по народному мнению) и оканчивая глиняными чернильницами, во множестве попадавшимися возле фундаментов старинных Приказов или тогдашних судебных и других присутственных мест.

Мы упоминали выше, что эта насыпная площадь существовала уже в конце ХV ст. и ее край в то время прозывался Зарубом, что соответствовало взрубу у Кремлевской же горы, вблизи государева дворца, где царь Иван Вас. Грозный построил своим детям собор Сретения и особые хоромы на взрубе. Заруб и взруб означали особое устройство береговой крутизны посредством насыпной земли, огражденной бревенчатою постройкою для увеличения пространства существовавшей нагорной площади. Чтобы утвердить насыпь по косогору, у подошвы этого косогора строили на сваях так называемые избицы, т. е. деревянные клети, которые, наполненные также землею, и поддерживали всю толщу насыпной площади, что и называлось взрубом и зарубом.

Вознесенский монастырь

Идя от Спасских ворот по левой стороне древней Спасской улицы и затем по левой же стороне древней площади, впоследствии проименованной Ивановскою площадью, мы достигли в своем обозрении древних местностей Кремля, по этой стороне, собора Архангельского или вообще соборной местности, откуда возвратимся теперь снова к Спасским воротам и пройдем правою стороною Спасской улицы и дальнейшим ее направлением, по правой стороне упомянутой площади.

Справа от входа в Кремль у Спасских ворот стоял небольшой каменный об одной главе храм во имя св. вмч. Георгия, построенный в 1527 г. вел. кн. Василием Ивановичем, вероятно, по какому-либо благочестивому обету. В начале XVII ст. в этом храме был предел во имя Димитрия Солунского. Церковь пользовалась государевою ругою; в 1625 г. ругу получали два попа, дьякон и просвирня, а в 1671 г. еще дьячок и пономарь.

Церковь стояла в расстоянии от Спасских ворот в девяти саженях у Вознесенского монастыря (Альбом видов, № XIX) и была разобрана в 1808 г. при постройке готического ныне существующего храма во имя вмч. Екатерины, алтарь которого занял почти все место упраздненной старинной церкви. Этот новый готический храм совсем закрыл древний собор Вознесенского монастыря и все старые монастырские здания.

О Вознесенском монастыре летописцы впервые упоминают еще в 1386 г., когда в нем был погребен какой-то Симеон Яма, человек почему-либо значительный, если удостоился летописной памяти. Однако в одном из списков Никоновской летописи значится, что этот Яма был погребен в монастыре св. Афанасия, т. е. на Кирилловском подворье, что, может быть, и вероятнее. Как бы ни было, но основание монастыря летописцы единогласно приписывают супруге вел. кн. Дмитрия Донского, Евдокии, вступившей в брак с вел. князем в 1365 г. и скончавшейся 7 июня 1407 г. В этот последний год своей жизни, еще весною, она заложила в монастыре каменную церковь Вознесенья, по всему вероятию, на месте деревянной. При ее жизни постройка была выведена не высоко, но все-таки вел. княгиня, несомненно по ее слову, была погребена в новосооруженном храме и тем установила за своим монастырем значение общей усыпальницы великих княгинь и цариц и других лиц женской половины Государева Дома.

Вдовствуя 18 лет и ведя жизнь строгой постницы, в течение этого времени вел. княгиня подверглась злой молве от легкоумных человек, что вдовствует не целомудренно. Молва дошла и в уши ее сыновей, из которых особенно был смущен этою молвою князь Юрий, впоследствии соперник Василию Темному о правах на Великое Княжение. Чтобы утишить злосмрадную молву перед сыновьями, она призвала их к себе и в богатой одежде, в которой обыкновенно ходила, она раскрыла перед ними свою грудь, истощенную и изможденную постом и богомольными трудами, так что виделась одна почерневшая кожа, прилипшая к костям. Строго запретила она сыновьям рассказывать о том, что они видели, чему были свидетелями, и заповедала, чтобы они не преследовали легкоумных поносителей ее целомудрия, ибо всем людям крепкий и долготерпеливый Судья Сам Господь.

Скрываемая от всех, ее строгопостническая, трудовая и потому святая ее жизнь была ознаменована Божьею благодатию, чудесами во время ее шествия в монастырь на пострижение. В это время слепой нищий прозрел, утерши глаза оставленным ему рукавом от ее срачицы. Затем до 30 человек, одержимых различными болезнями, получили также исцеление во время этого шествия. Во иночестве великая княгиня была наречена именем Евфросинии.

Спустя много лет постройку заложенного храма продолжала вел. княгиня Софья Витовтовна. При ней здание было возведено «по кольцо где верху быти », то есть куполу и главе. Пожары 1414, 1415,1422 гг., особенно великий пожар 1445 г. и наставшая Шемякина междуусобная смута не дали возможности завершить постройку конечным сводом. От многих пожаров камень снаружи перегорел и своды двигнулись, хотя внутри все было твердо. В таком виде храм стоял до 1467 г., когда вдова скончавшегося вел. князя Василия Темного, вел. княгиня Мария, задумала обветшавший храм разобрать и поставить на том месте новый. Но известный уже нам Василий Дмитриевич Ермолин, вероятно в этом деле добрый слуга и пособник великой княгини, с мастерами каменщиками порешил не разбирать церковь до основания, а разобрал только двигнувшиеся своды и вновь их свел, а обгоравшие снаружи стены оделал новым камнем да кирпичом ожиганым и таким способом всю церковь совершил. В то время все дивились такому необычайному делу. Того же года ноября 3 храм был освящен митрополитом Филиппом.

В 1475 г., во время большого пожара, в Кремле обгорело 10 каменных церквей, а у одиннадцатой, у Вознесения и нутрь выгорел.

В 1482 г. в церкви сгорела чудная икона Одигитрие греческого письма, сооруженная в меру чудной Цареградской. Сгорело письмо и кузнь-оклад, а доска осталась. Дионосий иконник на той доске написал тот же образ. О пожаре самого храма Летопись не упоминает, следовательно этот случай касался только иконы.

Конечно, после пожара 1475 г. церковь была возобновлена и простояла с того года еще слишком сорок лет, когда в 1519 г. вел. князь Василий Иван. повелел ее разобрать «ветхости ради» и заложил новую.

Когда была окончена строением эта новая церковь, летописцы не дают свидетельства. Можно предполагать, что строителем этого храма был тот же итальянский архитектор, Алевиз Фрязин, который еще в 1514 г. по повелению Государя заложил в разных местах Москвы десять церквей, из которых за Неглинною церковь Леонтия Ростовского и на Сретенке Введение были совершены в 1519 г., следовательно строились четыре года, а потому можно полагать, что Вознесенская церковь была отстроена в начале двадцатых годов.

В 1527 г. возле монастыря у самых Спасских ворот вел. князь выстроил церковь св. Георгия, присоединенную впоследствии (в 1642 г.) к монастырским храмам.

Во время лютых пожаров 1547, 1571, 1626, 1633 и 1737 гг. монастырь в своих деревянных постройках выгорал без остатка, а каменный его храм сохранял только свои обгорелые стены. В пожар 1547 г. в монастыре сгорело 10 стариц, погибло все: образа, сосуды церковные и всякое имущество; только один чудотворный образ Богородицы протопоп успел вынести. В пожар 1571 г. в монастыре сгорела игуменья с сестрами.

При царе Федоре Ивановиче монастырю было отдано находившееся рядом подворье Новодевичьего монастыря с палатами. На этом месте и в его палатах монастырь устроил трапезу. Арсений Елассонский удостоверяет, что царь Федор воздвиг великий храм Вознесения, при котором имеется большой монастырь для многочисленных девственниц-монахинь, но, вероятно, это сведение относится к устройству упомянутой трапезы (Дмитриевский:

Архиеп. Елассонский Арсений. Киев, 1899 г., с. 93). Взамен того Новодевичьему монастырю был отдан двор Петра Головина с палатами.

В 1626 г. пожар начался на Варварском крестце и в рядах, откуда загорелся верх храма Василия Блаженного, а от него огонь распространился и на Кремль, где первая загорелась соборная церковь в Вознесенском монастыре, затем по соседству в Чудове соборная церковь Михаилова Чуда и далее горело по всему Кремлю.

В начале XVII ст. в монастыре существовали храмы: соборный Вознесения и с 1625 г. два предела – один Афанасия и Кирилла, другой Михаила Малеина. Потом упоминается в 1626 году предел у инокини Великой старицы Марфы Ив., вмч. Екатерины, и в том же году предел Феодора, иже в Пергии, и затем Георгия с пределом Дмитрия Солунского (упом. с 1625 г.). Те же церкви существуют и в 1792 г.

Когда и по какому поводу построена церковь вмч. Екатерины точных сведений не имеем, но это воимя, Екатеринин день, в XVII ст. составлял второй большой монастырский праздник после Вознесения. Церковь с именем предела, что «у Великой старицы Марфы Ив.», как видели, упоминается в 1626 г. По-видимому, этот предел находился при соборном храме монастыря, потому что в день празднества со святынею приходил к патриарху соборный протопоп с братиею, а упоминание, что предел находился у Великой старицы, может указывать на нее как на основательницу предела.

В 1686 г. церковь вмч. Екатерины вновь построена на воротах в трапезе и освящена патриархом Иоакимом 24 ноября, в присутствии царя Ивана Алексеевича и царевны Софьи Алексеевны.

В 1694 г. окт. 15, вероятно по случаю обновления, освящен предел церкви Михаила Малеина, св. Феодора, иже в Пергии.

В 1696 г. ноября 14 был освящен возобновленный соборный храм Вознесения, обновлены стены и пробиты окна. Из приказа Каменных дел на это возобновление, на покупку каменных, железных и всяких припасов и за дело, и от письма святых икон, было выдано 3000 рублей (Записки Отд. Русской и Слав. Археологии, том IV, с. 351). В это время были возобновлены или построены вновь и разные служебные и жилые здания монастыря. В 1711 г. построена церковь Казанской Богородицы по обету монахини княжны Иоанны Барятинской.

В 1722 г. эта церковь по какому-то случаю была разломана, но в 1729 г. по челобитью княжны Синодом разрешено на том же месте построить вновь церковь теплую, в то же имя престол, которая и была сооружена в 1730 г.

В 1731 г. с северной стороны соборного храма пристроен предел Успения Богородицы над гробницею отца царицы Прасковьи Федоровны, супруги царя Ивана Алексеевича, боярина Федора Петровича Салтыкова († 1697 г.). Строителем был его сын, Василий Фед. Салтыков, Московский генерал-губернатор.

Другой предел пристроен с южной стороны во имя Всех Скорбящих Радости в 1732 г. над гробом царевны Прасковьи Ивановны, сестры императрицы Анны Ивановны, по усердии которой несомненно и построен этот предел.

В 1737 г. опять обгорела соборная же церковь Вознесения и особенно церковь Михаила Малеина с пределом, а также церковь св. Георгия с каменным резным образом св. Георгия и все кельи, игуменские и казначейские на 13 сажен и кельи монахинь на 97 саж., как и все другие здания.

В начале XIX столетия церкви св. Георгия с пределом Дмитрия Солунского, Афанасия и Кирилла и церковь Казанской Богородицы были упразднены. Престол Казанской Б-цы в 1829 г. помещен пределом в новопостроенной в 1817 году церкви Великомученицы Екатерины.

В 1521 г. июля 28 случилась старая история – внезапно, никому неведомо, безвестно появился у Оки Крымский царь Магмет-Гирей со многим воинством из всех низовых Татарских орд, с Черкасами и Литвою. Его полки стали опустошать Коломенские места и в разъездах достигали даже и подмосковного села Острова и выжгли монастырь Николы на Угреши. Москва села в осаду, по-прежнему ожидая великой напасти. В город собрались все посажане и пришлецы из уездов. По старому порядку вел. князь отправился на Волок собирать войско, строить полки. Заслышав, что собирается большая Московская рать, царь поспешил убраться восвояси. Сидевшая в осаде Москва благочестиво приписала это бегство царя чудесному заступлению Богоматери и Моск. чудотворцев. В народе остались сказания о многих видениях по этому случаю.

Блаженный Христа ради юродивый Нагоходец Василий, за несколько дней перед нашествием Магмет-Гирея, в одну из ночей пришел к западным (передним) вратам Успенского собора и долго стоял в унынии, тайно творя молитву. Были тут и другие благочестивые люди. Они в это время услышали великий шум внутри храма и видели церковные двери отворенные, образ Владимирской Богоматери подвигнулся с своего места и слышен был глас, что с Русскими святителями хочет выйти из града и по всей церкви огонь распалился, во все двери и окна пламя исходило и вся церковь как огненная показалась и потом все невидимо стало.

Когда пришли вести о приходе царя и о том, что Татары уже воюют около Николы на Угреши, сидящие в осаде Москвичи в церквах и в домах и по келиям стали воссылать непрестанные усердные молитвы о избавлении от приходящей скорби, спасении, принося покаяние в своих грехах, ибо за грехи Господь посылает наказание от иноплеменных.

В это время общего молитвенного настроения одна из инокинь Вознесенского монастыря, уже престарелая и притом слепая, стоя в своей келье также на молитве, удостоилась следующего видения.

Слышит она как бы великий шум и страшный вихорь и звон как бы площадских колоколов (от соборной площади). И Божественным мановением, восхищена бывши умом, стоит она уже вне монастыря и отверзлись ее очи мысленные и вкупе и чувственные.

Видит она не яко во сне, но яко наяву – идет из града во Фроловские ворота многочисленный световидный собор святолепных мужей в освященных одеждах, многие митрополиты, епископы, из них были познаваемые великие чудотворцы: Петр, Алексей, Иона и Ростовский Леонтий, и иные многие иереи и дьяконы и прочие причетники. С ними же несома была и икона Владимирской Богоматери и прочие иконы и кресты и Евангелия и прочие святыни, с кадилами, со свещами, с лампадами, с рипидами и хоругвями, все по чину, как в крестных ходах, и за ними народ в бесчисленном множестве.

И в то же время от Великого Торговища Ильинского навстречу священному шествию, скоро поспешая, шествовал Сергий чуд. и к нему доспел Варлаам Хутынский чуд. Оба преподобные, встретя святителей, со слезами вопрошают их: «Чего ради исходите из града и куда уклоняетесь и кому оставляете паству вашу в это время варварского нашествия?»

Световидные святители также со слезами ответили, что по Господню повелению они идут из града и выносят икону Владимирскую, потому что люди забыли страх Божий и о заповедях Божиих не радят; того ради Бог и попустил прийти сюда варварскому языку, да накажутся люди и покаянием возвратятся к Богу. Святая двоица преподобных умолила святителей общею молитвою помолиться о грешных людях, дабы праведный Божий гнев на милость претворить. Последовало совокупное торжественное моление, после которого священный ход возвратился в город.

Видевши все это, инокиня опять очутилась в своей келье, пожила после того два года и ослепленными очами свет увидала. Она рассказала о видении своему духовнику, игумену старого монастыря св. Николы, Давыду.

И не одна эта инокиня видела это чудо, но и другие многие. Видели то же дивное видение две вдовицы, одна Евдокия, зовомая Коломянка, жена некоего воина Костромитина, другая Иулияния очами мало видя, вдова Воздвиженского пресвитера, что близ тех же Фроловских ворот. И сии вдовы со многими другими были в Кремле в осаде и, не имея своего дома в городе, жили в тесноте под папертью у церкви Георгия, что у Фроловских ворот, и все то видение откровенно видели, как и помянутая инокиня.

То же видела и третья вдовица, родственница Ивану Третьякову, царскому казначею, сидевшая в его доме в горней храмине, что близ тех же Фроловских ворот, и видевшая видение в оконце храмины.

Совокупное с этим видением случилось и у Благовещенской церкви на Дорогомилове, где дом Ростовских архиепископов, над Москвою-рекою. В то же время пономарь шел к той церкви и видит св. Леонтия чуд., спешно идущего к церкви и глаголяща пономарю: «Скорей, скорей отвори мне двери церкви, войду в нее и облекусь во священную мою одежду, да немедленно достигну святейших митрополитов, идущих со священным собором из сего города». Святитель вошел в церковь, облачился во все святительское благолепие и быстро вышел к городу. Говорили некоторые, что в Дорогомиловской той церкви от древних лет хранились священные ризы чудотворца Леонтия и от того времени не оказались там и нигде в другом месте и доныне, на уверение преславного чудеси (Степенная кн., II, с. 200).

В тот самый день пришли в Москву вести, что Татары, никем не гонимые, побежали от города.

Царь хотел стремительно напасть на город и послал передовой полк с повелением пожечь все посады. Но посланные, приблизившись к городу, увидели бесчисленное Русское воинство полны поля по обе стороны посадов. Не доверяя, царь посылал еще два раза новых соглядатаев и те видели еще большее число войска. Тогда в ужасе он побежал без оглядки. Затем вскоре он был убит Ногайцами.

В Смутное время в монастыре временно пребывали: несчастная царевна Ксения Годунова, потом царица инокиня Марфа Фед. Нагая, которую Самозванец вынудил признать его ее сыном. Он по-сыновнему встретил ее, поместил ее во дворце до того времени, пока ей выстроили в монастыре богатые хоромы в роде дворцовых. Поместив ее в этих хоромах, с царским содержанием, Самозванец, как любящий и покорный сын, каждый день приходил к ней на поклон.

Никогда небывалые события в Москве и в кельях монастыря происходили во время приезда в Москву невесты самозванца, Марины или Марихи, как называли ее Русские, Мнишковой. Изумительная по богатству обстановки встреча ей, и далеко за городом, и перед самым городом, и потом торжественный въезд в богатейших каретах самой невесты и всей ее свиты представляли невиданное для Москвы зрелище. Когда церемония стала приближаться к Кремлю, собранные на Красной площади музыканты ударили в литавры и барабаны, трубили в трубы. Шум был несносный, более похожий на собачий лай, нежели на музыку, оттого что барабанили и трубили без всякого такта, как кто умел, заметил очевидец. Этот гром не умолкал, доколе невеста не вступила в жилище царской матери. Блистательное шествие, войдя в Спасские ворота, остановилось у ворот монастыря; невеста чинно вышла из кареты и удалилась в новопостроенные хоромы на временное жительство у своей свекрови, заявленной матери Самозванца. Там ожидал ее жених.

«Доброжелатели сего безрассудного, – говорит Карамзин, – хотели уверить благочестивых Россиян, что Марина в уединенных недоступных кельях учится нашему закону и постится, готовясь к крещению. В первый день она действительно казалась постницею, ибо ничего не ела, гнушаясь Русскими яствами; но жених, узнав о том, прислал к ней в монастырь поваров отца ее, коим отдали ключи от царских запасов и которые начали готовить там обеды, ужины совсем не монастырские. Марина имела при себе одну служанку, никуда не выходила из келий, не ездила даже и к отцу; но ежедневно видела страстного Лжедимитрия, сидела с ним наедине, или была увеселяема музыкою, пляскою и песнями не духовными. Расстрига вводил скоморохов в обитель тишины и набожности, как бы ругаясь над святым местом и саном инокинь непорочных. Москва сведала о том с омерзением». Марина жила в монастыре пять дней, потом перешла во дворец и торжественно повенчалась с женихом.

Их названная мать инокиня Марфа Нагая, по смерти Лжедимитрия, тотчас, мая 21, отреклась от своего ложного сына. Рассказывали (Поляки), что народная толпа, тащившая труп Самозванца на Красную площадь, остановилась у Вознесенского монастыря и потребовала названную его мать с вопросом: «точно ли убитый сын ее?» Она будто бы отвечала: «об этом надобно было спросить, когда он был жив, а теперь он уже не мой». Она оставалась в монастыре до своей кончины в 1608 г., когда была и погребена как бывшая царица в соборном храме. Царь Михаил Фед. в 1638 г. на ее гроб положил богатый покров.

Спустя пять лет в 1613 г. в монастыре поселилась Великая старица, мать Богом избранного царя Михаила Федоровича, инокиня Марфа Ивановна. Примечательно, что Великая старица и ее сын прибыли в Москву также 2 мая, как и невеста Самозванца, Марина.

В это время, от пребывания Поляков, царский дворец был разорен, палаты и хоромы стояли без кровель, внутри без полов и дверей и без окончин, все это деревянное было употреблено Поляками на отопление. Молодому царю негде было поселиться. Не ожидая от него указа по этому поводу, боярская Дума изготовила несколько помещений и в том числе для Великой старицы отделала хоромы в Вознесенском монастыре, в которых жила царица Марфа Нагих, «устроила великими покои по-прежнему», то есть как было при Марине. Между тем царь Михаил назначал было для матери помещение во дворце в хоромах царицы Василия Ивановича Шуйского, но за недостатком и леса, и плотников отделать их к прибытию царя уже не было возможности.

Таким образом Великая старица поселилась в приготовленных ей в монастыре бывших царицыных хоромах, как они в то время обозначались.

В сентябре эти хоромы были убраны суконным нарядом, на который употреблено на двери и на окна половинка (25 арш.) сукна лятчины червчатой, еще половинка сукна Рословская, 10 арш. лятчины, 12 арш. атласу зеленого, 2 арш. камки адамашки червчатой. Убор, по-видимому, был цветной, червчатый, зеленый, а потому едва ли удобный для Великой старицы инокини. Так и случилось. Старица не осталась жить в этих хоромах.

Когда настала зима (1613 г.), то упомянутые обширные хоромы вероятно не представили теплого удобства для жизни. Тогда Великая старица в декабре выстроила себе особую малую избушку, в которой дверной прибор был обит вишневым сукном. К январю 1614 г. избушка была готова и 2-го числа государь послал матери на новоселье сорок соболей, по сибирской цене в 60 руб. В октябре 1614 г. в этой избушке двери и окончины были обиты английским лазоревым сукном.

В июнь 1616 г. Великая старица справляла опять новоселье, куда нареченная государева невеста, несчастная Настасья Ивановна Хлопова, принесла, челом ударила, старице два сорока соболей на 55 р.

По-видимому, первым делом старицы было устройство особого предела в Вознесенском храме во имя государева ангела Михаила Малеина, о котором упоминается уже в 1617 г. Затем был устроен предел св. Феодора, иже в Пергии, ангел ее мужа, Федора Никитича Романова, теперь Филарета Никитича, с 1619 г. патриарха Московского. Об этом пределе упоминается в 1626 г.

В 1624 г. старица выстроила себе новое особое помещение позади царицыных хором, названное также избушкою, вероятно в ласкательном смысле, потому что в этой избушке было устроено шесть слюдяных окон и не малая изразчатая печь; дверной и оконный прибор был железный луженый. Перед избушкой были также сени и на стороне чулан и столчак. Для этой избушки был куплен сруб еловый на 23-х венцах, трех сажен, с углы, заплачено 13 руб. Потом в 1626 г. старица построила себе новую келью, в которой на новоселье 1 октября отнесена к ней оловянная солонка с хлебом и с солью патриархом Филаретом Никитичем.

Эта избушка и келья, должно быть, соединялись с церковью св. Георгия, поступившею теперь в число монастырских храмов. В 1629 г. церковь Георгия обозначена, «что у великия государыни иноки Марфы Ивановны на сенях».

Поселившись в монастыре вдали от дворца, Великая старица все-таки по необходимости должна была принять на себя управление всем порядком и обиходом царицына ведомства, так как царицы налицо не было, а новоизбранному государю, ее сыну, было всего 16 лет с небольшим. В этом управлении правою ее рукою была верхняя ее боярыня Марья Юрьевна Головина (1614) и казначея Марья, неизвестная по отчеству. В первые годы своего пребывания в монастыре Вел. старица жила на царском положении, приказывая и повелевая своим словом, как сама царица в уровень с повелениями молодого, еще неопытного государя,

В 1613 г. «июля 29 (дано) стряпчему Федору Михайлову сыну Толочанову, за перстень золот, наведен финифтом белым да зеленым, в нем изумруд четвероуголен, 3 руб. А взяла тот перстень государыня старица инока Марфа Ивановна; а денги приказал ему дати словом государыни старицы иноки Марфы Ивановны, кравчей Михайло Мих. Салтыков». Того же 1613 г. декабря 6 в денежном расходе записано между прочим: «словом государыни великой старицы иноки Марфы Ивановны, крестовый дияк Иван Семионов взял 2 золотых. А те золотые приложил государь на молебне к образу чудотворца Николы Гостунского». В 1614 г. декабря 12 «По именному приказу государыни великие старицы иноки Марфы Ивановны, дано крестовому дьяку Овдею Васильеву вершок шапочной настрафиль багров, цена 5 ал. купли 122 году. Приказала словом государыни великие старицы иноки Марфы Ивановны, старица Олена Языкова».

Ее высокое положение заставляло и народ относиться к ней с большим почетом. По случаю венчания на царство ее дорогого сына (11 июля 1613 г.), через несколько дней после этого события Псковичи посадские люди, староста Климентий Иванов со товарищами, поднеся обычные дары самому государю, приходили и к Великой старице также с дарами и «били челом хлебы и дары». Государыня хлебы приняла, а даров не приняла, и Псковичи теми дарами государю же челом ударили. Они подносили ей серебряный кубок в гривенку (фунт) весом, который государь повелел отдать на Сытный дворец, на поставец, т. е. сохранил его в своем обиходе, так как другие подобные кубки поступали в награду, т. е. выходили на все стороны из дворцового обихода. Кроме кубка, они подносили 10 арш. атласу вишневого, 9 арш. адамашки лазоревой, сорок куниц и 30 золотых Угорских и Московских.

Мало-помалу в монастыре сосредоточились и все важнейшие работы царицына дворцового обихода, т. е. светличные работы – шитья, вышиванья, низанья и т. п., для чего к Великой старице в хоромы доставлялся на эти дела различный материал – шелки, волоченое, пряденое золото и серебро, жемчуг, разный металлический прибор, вроде серебряных так называемых пелепелков (особого устройства булавок или шпилек), которых в 1624 г. к ней доставлено 100 золотников белых и 200 золотн. золоченых. А жемчугу в 1625 г. ей было доставлено для работ 6077 зерен разной величины на сумму 1557 рублей с лишком.

Золотым шитьем и жемчужным низаньем изготовлялись ризы, пелены, покровы и другие церковные утвари, при чем употреблялись и дорогие камни, изумруды, лалы, яхонты.

В 1614 г. Великая старица строила государю аксамитную шубу с жемчужным кружевом, в которое были вставлены в гнезда 16 яхонтов лазоревых больших. Само собою разумеется, что в светлице Вел. старицы изготовлялись для государя и все рядовые предметы одежды, напр., сорочки, на которые 11 декабря 1613 г. доставлено в ее хоромы 13 арш. тафты виницейки алой и 66 арш. еще такой же тафты широкой. Однако нарядные сорочки государь употреблял из оставшегося имущества Богдана Бельского. В том же декабре 1613 г. ему поданы 4 сорочки тафтяные, червчатые и белые, а на сорочках на вороту и на мышках и на прорехах 373 зерна жемчужные на спнех (гнездах) серебряных. Как сохранилось богатое имущество Бельского, неизвестно, но молодой государь в своем обиходе пользовался им во многих случаях (см. двор Бельского.)

Заботясь о государе-сыне, Вел. старица столько же показала заботы и о бывшем своем муже, Филарете Никитиче, все еще находившемся в плену у Поляков. В октябре 1614 г. она послала ему в Литву охобенек объярь таусинная да шубу объярь вишневая на соболях, цена 109 руб., и кроме того шесть сороков соболей на 367 руб. Это, вероятно, для подарков Полякам, когда происходил обмен пленных. Известно, что Филарет Никитич выменен на пана полковника Струся и других Поляков (А. О. II., № 909). Потом в августе 1617 г., когда, вероятно, последовало освобождение пленного, Вел. старица послала ему святительский наряд: монатью праздничную и другую будничную и ряску.

Для своей одежды старица употребляла черную тафту виницейку; в том же 1613 г. сентября 14 ей подано такой тафты 26 арш. За недостатком тканей черного цвета ей чернили (красили) ткани цветные. Так, в мае 1613 г. зеленая тафта 16 аршин была почернена на завес к ее колымаге, а зимою в декабре почернено сукно к ее каптанке. Каптанка имела двери и окошечки, которые обделывались соболями. В июне красильный мастер красил желтые киндяки в гвоздичную краску на опашенки Вел. старице. Комнатная ее одежда была ряска, а выходная опашень, охобень и шуба. В 1614 г. ей сделана шуба горностайная из черной тафты и опашенек из багрового киндяку. Носила шапочку соболью.

Из числа разных предметов потребления в 1614 г. Великой старице поданы два раза спицы сахару леденцу, весом каждая в полтора фунта. В 1619 г. ей поданы четки ароматные, два кружка мыла иерусалимского с мастикою, восемь кружков мыла иерусалимского с красками.

Когда у царицы Евдокии Лукьяновны родилась в 1627 году дочь-первенец, царевна Ирина Михайловна, Великая инока несомненно была очень обрадована. По третьему году царевна жила у бабушки в кельях. В 1629 г. в монастырь царевне было отпущено из царицыной Мастерской палаты 20 лоскутов атласных золотых и серебряных и камчатых и тафтяных на потешные куклы, приняла старица Олена Языкова. В домашнем или в своем келейном обиходе она отчасти сохраняла старые порядки светской жизни, так в ее хоромах жила и дурка, именем Манка. Другая дурка, именем Марфа уродливая, находилась в числе монастырских стариц. В 1613 г. у Вел, старицы находились, кроме крестового дьяка и крестового дьячка, псаломщика, стольник Федор Судимантов, бахарь Петруша Макарьев, арап Давыд Иванов, дурак Мосей (1621 г.). Имя Петруша, а не Петрушка, должно обозначать, что бахарь был в известном почете за свои сказания и дарования. У государя бахарь именовался Петрушкою (Тарасьев-Сапогов).

Видимо, что в течение годов Великая старица мало-помалу удалялась из великих покоев Царицыных хором в настоящую иноческую келью и в полное иноческое житие. Он скончалась 28 января 1631 г. и погребена в монастыре у Спаса на Новом, где покоятся родители Романовых.

Пользуясь в своем содержании казною государя, Великая старица имела и особую собственную казну, получаемую из оброчных доходов с принадлежавших ей Галицких волостей, так что после ее кончины у ней оставалось денег 6185 рублей, которые все и израсходованы на ее поминовение.

Спустя с небольшим три года после ее кончины царь Михаил Федорович в 1634 г. в течение лета, от 1 мая до сентября, построил на месте деревянного каменный храм во имя своего ангела, Михаила Малеина. Постройкой заведовали дворяне-жильцы, строителями были «у заводу и у указу» подмастерья каменных дел Бажен Огурцов и Семейка Белой.

Как место упокоения царских родителей, знатное кладбище великих княгинь и цариц и всего государева семейства по женскому колену, Вознесенский монастырь по своему царственному значению и богатству первенствовал между всеми женскими монастырями, а потому в своих стенах сосредоточивал монашеское женское население наиболее боярское и дворянское с их послуживицами.

В этом населении в разные годы числилось более ста сестер-стариц. В 1625 г. числилось: игуменья, келарь, казначея, 9 стариц боярынь, 4 старицы соборные, 3 уставщицы, 26 крылошанок, 88 рядовых, всего 133 старицы. Состав рядовых стариц изменялся. В 1627 г. их было 79, в 1631 г. – 90, в 1636 г. – 100 и т. д. Эта последняя цифра в течение XVII ст. была как бы штатною, хотя иногда и увеличивалась.

Игуменья, келарь и казначея представляли монастырскую руководящую и распорядительную власть, при соборе или совете, состоявшем из боярынь и княгинь и соборных стариц, числом 19. Рядовых сестер в 1696 г. числилось 100 чел., написанных в удели, в целом уделе 64, в полууделе 36. Но в 1697 г. удельных числилось 100 и полуудельных 38 и 5 малых девок[82]. В 1652 г. они обозначены местными 130 ч. и безместными 30 ч. и 2 девки. Особою статьею числились крылошанки (певчие), во главе с уставщицею и головщицею. В 1681–1699 г., как и в 1625 г., крылошанок было 26 ч., уставщица и две головщицы, всего 29 человек.

Поступавшие вновь в монахини вкладом вносили 50, 60 и 70 рублей, смотря по своему достатку.

Церковный причт составляли протопоп, 3 попа, 2 диакона, 1 пономарь, кроме предельных попов с причетниками, с которыми в 1699 г. всего причта числилось 14 чел.

В 1681 г. за монастырем числилось вотчин 1914 дворов, а к 1699 г. было уже 2128 дворов. Для управления вотчинами и монастырскими делами необходим был и мужской чин, составлявший приказ монастырских дел. В его состав входили и получали годовое содержание: дьяк 50 р., монастырский стряпчий 30 р., ему же на вино для приказных людей 10 р., подьячие:

1) казенный 5 р., 2) у хлебного сбору 8 р., 3) подьячий конюший 5 р. Низшие мужские должности исполняли: слуги 11 чел. по 5 р. каждому; сторожа церковные 3 ч., конюхи 8 ч., коновал 1, приказный сторож 1, воротники 4 ч., водовозы 6 ч. и др. работники по 4 р. каждому.

Вотчинные доходы монастыря в 1697 г. простирались (круглыми цифрами) до 3500 р., к которым присоединялся остаток предыдущего года в 2290 р., всего выходило в приходе около 5800 р. и за расходом в этом году 2290 р. явился остаток к 1698 г. около 3500 рублей.

Расход был окладной, что выдавалось по определенному окладу, и неокладной, который содержал мелкие всякие дачи и расходы и по приказу и по приговору властей.

Сестры-старицы получали по окладу в год на келейный обиход: игуменья, келарь, казначея по 4 р., рядовые написанные в удели по 2 р. каждая.

Затем следовали заздравные выдаваемые в именинные дни царского дома, которых в 1697 г. числилось 17 ангелов, игуменьи, келарю, казначее по 2 алтына, рядовым по алтыну. Потом панихидные в каждый день памяти по скончавшимся царям, царицам, царевичам и царевнам, и некоторым их родственникам, в том числе по патрихархе Филарете Никитиче, которых в 1697 г. насчитывалось 70 памятей панихид, трем властям по гривне, рядовым удельным по 10 денег. Этот надел вначале, как и следовало, производился из государевой казны, в виде руги, но в конце XVII ст. с 1681 г. велено расходовать из монастырской казны.

При Петре в 1699 г. все ружные расходы для вотчинных богатых или достаточных монастырей были упразднены и переведены на монастырскую казну.

Кроме того, по окладным записям монахиням выдавались деньги, следуя по временам года, на различные хозяйственные припасы.

С наступлением осени, когда начинался и новый год, с 1 сент. сестры-старицы получали на капусту, власти по 26 алт. 4 ден. – 80 к., удельные по 40 к.; на дрова на год власти по 1 р. 20 к., удельные 60 к. В январе на коровье масло властям за пуд каждой 1 р. 20 к., удельным 100 ч. по 60 к. на полпуда, полуудельным 38 ч. – по 30 к. за 10 фунтов, малым девкам по 15 к.

В конце Рождества и Богоявления на кутью по 4 деньги (по 2 коп.). То же и к Сырной неделе в Родительскую субботу.

Великим постом на сушеные грибы в половину против рыбы.

В марте (ко Святой) вместо рыбных ловель на рыбу удельным 100 ч. по 25 к.; то же и полуудельным 35 ч.; искусницам и девкам в половину против удельных 12 ½ коп.

В светлый праздник устраивался корм-стол на весь монастырь с протопопом и игуменьею во главе. Для этого стола в 1697 г. было куплено 2 осетра просольных, 2 осетра свежих, во щи 10 тешек, 25 щук свежих (4 пуда), 12 судаков, 23 язя, 23 леща, пуд семги, 50 пучков вязиги, пуд 3 ф. черной зернистой икры, 2 четверика снятков, да во всякое кушанье луку пол-осмины, фунт перцу, 8 фунтов хрену, ведро уксусу, кроме того, 10 паровых стерлядей да ушной рыбы 90 судаков, 250 плотиц.

Про игуменью и про соборных стариц к тому же столу особо куплено живой рыбы: 2 щуки, лещ, шерешпер, 3 язя. В пироги 3 налима, 3 окуня росольных, 15 плотиц, 5 карасей, 5 стерлядей в уху, всего на 1р. 50 к.

В праздник Вознесения вместо положенного стола-корму старицам по гривне; на праздник Екатерины по 10 денег.

Таким образом, каждая монахиня в удел получала в год по 8 р. 30 к. деньгами; три особы властей получали вдвое.

По тогдашним ценам на потребные запасы и разные предметы этой суммы было весьма достаточно на годовое прожитие монахини.

Крылошанки пользовались особыми доходами. На Рождестве они приходили ко властям славить, игуменья давала им по рублю на крылосе, келарь по 50 к., казначея по 25 к. Кроме того, в прежнее время они ездили славить по боярским дворам, что при Петре было воспрещено, и за это из монастырской казны им выдавалось на оба крылоса 30 р.

На Святой им выдавали за 2 пуда меду на крылос по 1 р. 20 к. деньгами.

Старицы-церковницы, которые стоять у гроба благ. княгини Евфросинии Донской, 5 чел., получали на башмаки и чулки по 20 к. каждой.

Чашница заведовала монастырскими погребами, на которых сохранялось конопляное и другие постные масла, а также коровье и на питейном погребе пиво, мед, вино.

Кроме Светлого праздника, монастырь торжественно праздновал свои местные празднества – день Вознесения и день вмч. Екатерины. Несомненно, что и в эти дни бывали такие же кормы, как и на Светлый день. Кроме съестного, к праздникам устраивались и медовые ставки, для которых на монастырском погребу сохранялся мед. К 1697 г. такого меда оставалось 48 пуд. с лишком, к тому вновь поступило оброчного с вотчин 106 пудов. На каждую ставку меду выходило около 37 пуд. Варили также и монастырское пиво к тем же праздникам или к особому торжеству, напр., в 1696 г. к освящению храма Вознесения; хмелю 20 ф., пивовару за работу от вари 20 к.

В 1697 г. к Светлому празднику для пересиживанья вина было куплено по 15 золотников гвоздики, бадьяну, кардамону да фунт анису, след. готовились особые водки, – частью для монастырского употребления и особенно для гостей. Для гостей покупалось и ренское (белое)вино.

К освящению Вознесенского собора 14-го ноября 1696 г. в кельи к игуменье, келарю и казначее для гостей куплено живой и свежей рыбы на 2 р. 80 к., да к игуменье в келью четвертная скляница ренского 50 к.

По заведенному исстари обычаю в дни монастырских праздников Вознесения и вмч. Екатерины монастырские власти, игуменья с келарем и казначеею, подносили праздничные иконы всем особам царского дома по комнатам, а также некоторым близким к монастырю боярам и дьякам. Иконы в серебряном окладе подносились государю, царевичу, царевнам именинницам (в день вмч. Екатерины) и патриарху. Остальным лицам и самой царице подносили иконы неокладные. В 1697 г. в Екатеринин день таких икон было поднесено 5 окладных и 26 неокладных. Каждая икона стоила 30 к. и оклад 1 р. Пять неокладных икон были поднесены боярам кн. Одоевскому, Салтыкову, Лопухину (отцу царицы), кн. Троекурову и Шереметеву. Одна икона Крутицкому митрополиту. Образа Вознесения монастырь подносил и на именины царя и царевича.

С комнатами женской половины царского Двора монастырь жил в большой дружбе и в постоянных сношениях. С наступлением осени, когда наставала и плодовая яблочная пора, монастырь строил-варил царицам и царевнам яблочники, что случалось и в зимнюю пору. В 1696 г. в сентябре эти яблочники строила казначея, на что ей выдан был рубль, а в декабре сама игуменья Варсанофия (Бутурлина) варила яблочники в поднос по комнатам царицам и царевнам, для чего ей в келью выдано 4 р. Кроме яблочников, игуменья в июле 1697 г. строила и разные кушанья и посылала в Верх по комнатам, на что ей в келью выдано 10 р. Вероятно, это бывали какие-либо особо любимые, собственно монастырские, блюда цариц и царевен. Между прочим и опальной в то время царевне Софье Ал., пребывавшей в Девичьем монастыре, монастырь посылал в поднос яблоки и грецкие орехи, которых 5 дек. 1696 г. было куплено на 20 к.; в феврале 1697 г. ей же отвезено 100 грецких орехов, и потом в апреле 1697 г. казначея поднесла ей 100 грецких орехов, куплены по 10 к. за сотню.

Для царевен монастырская казна представляла своего рода сохранную казну или банк. Они нередко занимали в монастыре на свои нужды деньги, закладывая даже и свои вещи. Вот подлинная монастырская запись о таких долгах, составленная по случаю счетов о приходе монастырских сумм. «Да в долгех прошлых лет со 199 (1681) по нынешний 205 (1697) год: государыня царевна Софья Алексеевна как пошла в Новодевичь монастырь изволила взять 150 руб. Она же г. царевна и вел. кн. Софья Ал. в 203 (1695) году изволила взять 100 р. Брала постельница Ирина Блохина. Г. царевна и вел. кн. Марфа Алекс. изволила взять 30 р., да в 203 г. 40 р. – Г. царевна Феодосия Ал. изволила взять 25 р. и в 202 году прислала в уплату 10 р.; да в 203 году она ж изволила взять 15 р. и в нынешнем 205 г. ноября в 1 день за те взятые деньги она государыня изволила прислать золотую цепочку и та цепочка продана, взято 30 р. и те деньги в монастырскую казну взято. Г. царевна Феодосия Ал. изволила взять 15 р., а в закладе положены ефимки. Г. царевна Татьяна Мих. изволила взять 10 р. и в 204 г. прислала в уплату 5 руб. На вдове Прасковье Тарбеевой 20 р. На окольничем Петре Иван. Потемкине 30 р. На игуменье Варсунофии Иван. Бутурлиной 100 р., что взяла невестки своей» и т. д. На царевне Татьяне Мих. еще в 204 г. числилось 3 р., которые она уплатила в 205 году.

Расходные статьи монастыря были очень разнообразны и в бытовом отношении весьма любопытны. В праздник Вознесения игуменья готовила в поднос патриарху пироги со стерлядями и налимами, на что в 1697 г. израсходовано 80 к.

На Рождестве немалая сумма употреблялась на раздачу приходившим в монастырь славельщикам-певчим. Государевых певчих приходило пять станиц (хоров), патриарших – шесть станиц и две малых. Приходили также крестовые дьяки комнатные от цариц и царевен.

В келью к самой игуменье приходили славить патриаршие: архидиакон, ризничий и черные священники-монахи, дано 4 р. 50 к. Всем выдавалась установленная дача по окладу.

Прилагаем своего рода расходный дневник:

1696 г. окт. 1 боярину Алексию Сем. Шеину, как пришел с государевою войсковою силою из Азова со службы, поднесен образ Вознесения окладной. Того ж числа, снохе стольника кн. Ив. Фед. Борятинского, сыновне жене, как после свадьбы пришла к игуменье на поклон в келью, поднесен образ Вознесения, окладной. – Окт. 12 подмастерью каменщику Ивашке Степанову, как отлевкасили стены в церкви Вознесения и пробили окна и учинили совсем в отделке и на отходе с дела ему Ивашке игуменья благословила образом Вознесения, неокладным. Окт. 14 куплено редкое сито цедить монастырское пиво, дано 5 к. Окт. 13 у игумении были в келье боярыня княгиня Елена Борисовна Хворостинина да царевны Наталии Алексеевны мама и быв обедали и к тому обеду куплено свежие и живые рыбы: 3 щуки, стерлядь, 3 налима, 5 пучков вязиги, 3 гривенки икры зернистой, тешка белужья за все дано 1р. 5 к.; на другой день про них же к обеду: щука, стерлядь, 2 налима – 51 к. Окт. 19 куплено к игуменье в келью 100 свеч, сальных да к келарю и к казначее в келью по 50 свеч, за сто дано по 24 к. (дек. 22 тоже). Окт. 24 боярину кн. Мих. Яковл. Черкасскому, как женил сына на дочери боярина кн. Бориса Алексеев. Голицына и после свадьбы поднесен ему образ Вознесения окладной. – Дек. 29, кузнецу Мих. Хаилову от подковки лошадей и от монастырских карет, колясок и избушек (зимних возков) за полгода дано 6 р. 22 к.

1697 г. марта 15 чистопрятом от чистки (отхожих мест) дано 23 алт. 2 деньги. Апр. 15 дан рубль келарю Веденикте Пушкиной на загородный, монастырский двор, что под Девичьим монастырем, на покупку всяких овощей садить про монастырский обиход. – Мая 17 боярину Льву Кирилловичу Нарышкину поднесен образ Вознесения, как ему даровал Бог дщерь. – Мая 22 куплено в церковь Вознесения листу всякого (трав и цветов) к Троицкой Вечерне на 7 к. – Мая 26, как ездила келарь с старицами на загородной двор под Девичь монастырь досматривать садов и овощей и в то число слугам, кои с ними были, отпущено окорок ветчины. – Мая 28 как были у игуменьи боярыня княгиня Елена Борис. Хворостинина да боярыня Анна Мих. Салтыкова, изволили кушать, куплено про них свежие и живые рыбы на 60 к. – Июня 8 куплено для поливания монастырской капусты кувшинов на 3 к. – Июня 12 новопоставленному Новгородскому митрополиту Иову поднесен образ Вознесения окладной. – Июня 20 монастырскому слуге Естифею Осипову, что он строил коврижку, которая послана к боярину Борису Алексеев. (Голицыну) за всякие припасы 75 к. – Июля 19 к игуменье в келью, как к ней приходили св. патриарха крестовые черные священники со святынею от Двунадесят Апостол, дано им рубль. – Авг. 8 поднесен образ Вознесения, окладной, стольника князь Михайловой жене Михаиловича Голицына, как ей даровал Бог сына. – Авг. 15 служили в конюшне молебен Флору и Лавру, священникам дано 10 коп.

Когда в 1718 г. умерла игуменья Евдокия Челищева, то, согласно царскому указу, последовал выбор в игуменьи достойной такой чести и доброй монахини из всех монахинь монастыря.

Выбор происходил 26 сент. 1718 г. всем собором, на котором присутствовали духовник иеромонах Макарий, казначея, 14 боярынь княгинь и соборных стариц, уставщица, головщица и все того монастыря монахини. Собором приговорили на место умершей игуменьи быть у них в игуменьях того же монастыря келарю Венедикте Пушкиной для того, что она монахиня добрая и такой чести достойна. Подписал выбор один духовник. О благословении ее на игуменство послан указ к Преосвященному Крутицкому епископу, который и благословил ее в Успенском соборе.

Выбор в действительности был вполне правильный и достойный. Через 8 месяцев после своего выбора Веденикта Пушкина с сестрами возбудила спорное дело о принадлежавшей монастырю земле с очень сильными в то время людьми, князьями Трубецкими, с генерал-фельдмаршалом и кавалером кн. Иваном Юрьевичем и братом его тайным действительным советником и кавалером кн. Юрием Юрьевичем.

Подробности об этом любопытном споре мы помещаем в обозрении местности двора князей Трубецких.

Двор Ховриных-Головиных

Возле самых зданий Вознесенского монастыря находилось подворье Новодевичьего монастыря с палатами, которое при царе Федоре Иван. было отдано в Вознесенский монастырь для помещения в палатах монастырской трапезы, а Новодевичьему монастырю взамен того был отдан двор Петра Головина, стоявший рядом[83], знаменитый двор по знатности и богатству своих владельцев (Альбом видов, № XX).

Новодевичье древнее подворье находилось на том месте, где теперь выдвигается на площадь готическая церковь Вознесенского монастыря во имя вмч. Екатерины, построенная на месте бывшей трапезы и трапезной церкви того же воимя, именно в палатах Новодевичьего подворья. Новое подворье Новодевичьего монастыря, заключавшее в себе двор Головина, занимало местность, где теперь ворота Николаевского дворца, дворцовый сквер и служебный дворцовый корпус. Это подворье существовало еще в 1626 г., когда после пожара между его каменными палатами и Крутицким каменным же подворьем Спасская улица оставлена без расширения, так как между каменных построек большой опасности не представлялось в случае нового пожара.

Когда было упразднено Новодевичье подворье, сведений не имеем, но можно предполагать, что оно вместе с Головинским местом поступило во владенье Чудова монастыря в 1677 году.

Упомянутая палата Петра Головина, отданная на подворье Новодевичьему монастырю, заключала в себе «вверху четыре переделы, а в исподи (внизу) пять переделов, т. е. отдельных комнат или палат. При ней было два каменных погреба. Эта палата во дворе предка Петра Головина, Владимира Григорьевича Ховрина, была построена в 1486 г. его сыном Иваном Головою, родоначальником Головиных, и принадлежала к числу первых каменных зданий в Кремле, сооруженных частными лицами. Таких палат было всего четыре: 1-я купца Тарокана, построенная в 1470 г.; 2-я Дмитрия Владимировича Ховрина, – в 1485 г.; 3-я палата Вас. Фед. Образца, построенная в 1486 г., и 4-я описанная выше.

Ховрины-Головины – богатый и славный полубоярский род в конце ХV столетия. Об их происхождении Родословная книга рассказывает следующее:

«Во дни вел. князя Дмитрия Ив. Донского (по другим спискам Василия Дмитриевича) пришел в Москву князь Стефан Васильевич из своей вотчины с Судака (Сурожа), да из Манкупа, да из Кафы.

У него был сын Григорий прозванием Ховра; а у Григорья сын Володимир был у великого князя Ивана Васильевича боярин; а у Владимира было пять сыновей, да три дочери. Большой сын Иван Голова, а прозван Головою потому, что его крестил вел. князь Иван Васильевич и был у Вел. князя боярин; а другой сын Иван же бездетен, ходил к Господню Гробу молиться и убили его на поле Татары; третий тоже Иван Третьяк; четвертый тоже Иван Четвертак бездетен и пятый Дмитрий. Большая дочь Овдотья была за князем Ив. Дм. Пронским, меньшая, тоже Овдотья, была за Ив. Вас. Хабаровым».

У пятого сына Дмитрия был сын Иван, а у него дочь Дарья (Варвара) была за Никитою Романовичем Юрьевым, следовательно была бабушкою царю Михаилу Федоровичу.

По-видимому, первый родоначальник, Стефан, хотя и назван князем, но явился в Москву не боярином или князем-воином с дружиною, как приходили другие иноземцы, а человеком гражданским, торговым, почему и внук его, Владимир Григорьевич, назван был гостем и у вел. князя Ивана Васильевича занял должность казначея, а не воеводы, и потому, в местническом распорядке никого не потеснил, но сам собою и с сыном Иваном занял очень видное и очень влиятельное положение среди тогдашнего боярского общества.

В 1450 г. гость Володимир Григорьевич Ховрин перед своим двором, по другим свидетельствам – на своем дворе, построил церковь во имя Воздвиженья Честного Креста Господня, «повелел заложити около кирпичем, а изнутри белым каменем».

Церковь была заложена на месте прежней, тоже каменной, которая распалась в лютый пожар 1445 г., когда под Суздалем и вел. кн. Василий Васильевич попал в плен к Татарам, отчего и время этого события прозывалось Суздальщиною. «Церковь распалась в пожар по Суздальщине», как обозначил летописец. Она так и прозывалась Володимеровою церковью.

В 1457 г. окт. 20 снова случился пожар, «загореся внутри города Кремля близ Владимеровы церкви Ховрина и погорело почти треть города».

Владимиров двор у Воздвиженья упоминается и в 1460 г. Тогда против него, у Воздвиженья, существовал двор старца Симонова монастыря Андрияна Ярлыка, несомненно, в миру не менее знатного человека, каким был и Ховрин. Этот свой двор Ярлык отказал Симонову монастырю (Акты Колачева, I, 553, 554).

Очень примечательно, что Ховринская церковь, несмотря на периодические неизобразимые по бедствиям пожары, простояла с лишком350 лет до начала теперь ушедшего уже в вечность XIX столетия. Она находилась на том месте, где ныне существуют святые ворота Вознесенского монастыря, которые в прежнее время находились под монастырскою трапезою, занимавшею место готического храма вмч. Екатерины. Церковь видна еще на гравюре «Видов Москвы 1795 г.», изданных купцом Валзером в 1799 г., где изображена внутренняя часть Кремля перед Спасскими воротами (Альбом видов, № XX).

В 1763 г. церковь, входившая уже в состав Чудова монастыря, описана следующим образом:

«Алтарь длины 4¼ арш., ширины 3½ саж. В нем два окошка с железными решетками и дверь деревянная в больничную монастырскую палату. Трапеза длины 2 саж. 2 арш., ширины 5 саж. 1 арш.; в ней 6 окошек. Пол в алтаре в церкви и в трапезе деревянный, дощатый. Возле церкви палатка длиною 3 арш., шириною 4 ½ арш. Из церкви в трапезу дверь и два окошка без оконниц. Из трапезы на паперть дверь железная, паперть на столбах со сводами каменными длиною 9 арш., шириною 5 арш., крыта тесом. На церкви две главы, крыты жестью (белым железом), церковь крыта железом».

Судя по упомянутому изображению церкви, она была построена на подклетном нижнем ярусе, где, по всему вероятию, помещались кладовые палаты. Так обыкновенно строились храмы именно для сохранения имущества от пожаров.

Описанные размеры храма указывают, что он был небольшой, всего, кроме алтаря, с небольшим пять сажен в квадрате.

Владимир Григорьевич Ховрин, внук родоначальника, вместе с сыном Иваном Головою представляли такую денежную и умную силу, что митрополит Филипп, начавший постройку нового Успенского собора, пред своею кончиною в 1473 г. поручал все заботы и попечение об этой постройке им обоим, говоря, что для того дела все готово, все уготовлено, только попечитесь о нем. А относительно их богатства упоминает в своем духовном завещании брат вел. князя, князь Юрий Васильевич, что остался Владимиру Григорьевичу должным слишком 380 р., давши ему в заклад разными вещами 9 фунтов золота и 11 ф. серебра.

В 1484 г. Владимир Григор. печаловался у вел. князя об отпуске по домам пленных Югорских князей, имея в виду их покорность и водворение добрых мирных отношений к далекому Югорскому краю.

Его сыновья, старший Иван Голова и самый младший Дмитрий, прозванием Овца, были также казначеями. Дмитрию поручались и посольские дела. В 1510 г. он участвовал в переговорах с Псковичами по случаю упразднения Псковской вольной свободы. При Грозном и при цари Федоре Ив. казначеем был тоже Головин Владимир Васильевич, † 1584 г.

Возле двора Головиных находился двор младшего брата царя Василия Шуйского, Александра, на котором в Смутное время стоял известный Маскевич, описавший свое знакомство с Федором Головиным, оказавшим ему немалое дружелюбие. Маскевич рассказывает об этом знакомстве следующее:

«Мне было тепло. Я стоял с хоругвию во дворе младшего брата царского, Александра Шуйского, уже умершего (вдову его царь выдал за Татарского царевича, крещенного в Русскую веру, Петра Урусова, того самого, который убил Самозванца в Калуге во время охоты). Рядом с сим двором был двор боярина Федора Головина. Я же знал в Жмуди вдову Головину, вышедшую впоследствии за пана Яна Млечка, судью земского; а прежде она была за родным братом Федора Головина, удалившимся из Москвы, как сказывают, еще при Стефане, в Жмудь, где дали ему поместье.

Я воспользовался этим случаем, чтобы познакомиться с боярином; припомнил все, что знал, придумал, чего не было, и отправился к соседу. Сначала не хотели впустить меня и в ворота, обыкновенно всегда запертые; но когда я сказал, что намерен сообщить кое-что о брате боярина, бывшем в Литве, Москвич был весьма рад мне, как и всякому приятно слышать добрые вести о родных и домашних. Он расспрашивал меня о поместьях, об оставшихся детях, о житье-бытье покойного брата; я говорил, что на ум приходило, ничего не зная и выдавая выдумки за истину. С тех пор мы подружились и стали называть друг друга кумом. Это кумовство мне было очень выгодно: я часто бывал у него с товарищами на обедах; сверх того он всегда присылал мне съестные припасы, привозимые из поместьев, и всякого рода овощи, а для коней овса и сена.

В особенности дорога его дружба была мне при восстании Москвитян. Я со своей стороны при всяком случае оказывал ему помощь, часто угощал его обедами, приготовленными по-польски, к великому удивлению боярина, который не только не едал прежде наших кушаньев, но никогда их и не видывал. Познакомившись короче, я просил его, в тайных беседах, предостеречь меня от измены Москвитян; он обещал охотно, и со своей стороны просил моей защиты от Поляков. Предосторожности наши были, однако, напрасны; мятеж разразился громом, и немногие могли угадать оный; впрочем Головин предупреждал меня в других неблагоприятных случаях, и тем оказал нам большую услугу…

Науками в Москве вовсе не занимаются; они даже запрещены. Выше упомянутый боярин Головин рассказывал мне, что в правление известного тирана, один из наших купцов, пользовавшихся правом приезжать в Россию с товарами, привез с собою в Москву кипу календарей; царь, узнав о том, велел часть этих книг принести к себе. Русским они казались очень мудреными, сам царь не понимал в них ни слова; посему, опасаясь, чтобы народ не научился такой премудрости, приказал все календари забрать во дворец, купцу заплатить, сколько потребовал, а книги сжечь. Одну из них я видел у Головина. Тот же боярин мне сказывал, что у него был брат, который имел большую склонность к языкам иностранным, но не мог открыто учиться им; для сего тайно держал у себя одного из немцев, живших в Москве; нашел также Поляка, разумевшего язык Латинский; оба они приходили к нему скрытно в Русском платье, запирались в комнате и читали вместе книги Латинские и Немецкие, которые он успел приобресть и уже понимал изрядно. Я сам видел собственноручные переводы его с языка Латинского на Польский и множество книг Латинских и Немецких, доставшихся Головину по смерти брата. Что же было бы, если бы с таким умом соединялось образование».

Есть сведение, что в 1677 г. земля Чудова монастыря увеличилась присоединением к монастырю смежного с ним двора боярина Бориса Ив. Морозова. Можно полагать, что Морозову по царскому изволению достались и старый двор Шуйского и еще старейший двор Головиных с церковью Воздвижения, почему эта церковь и находилась в составе храмов Чудова монастыря и была превращена в больничную для монастырской братии.

Древняя местность Малого Дворца

Как упомянуто, возле двора Головиных находился в начале XVII ст. двор Александра Шуйского, родного брата царя Василия. Можно полагать, что этот двор прежде принадлежала Фед.

Иван. Шереметеву, как это и обозначено на Годуновском чертеже Кремля. Как увидим, Годунов отнял двор у Шереметева, а при царе Шуйском двор мог поступить во владение Александра Шуйского. Этот двор стоял против самой церкви Николы Гостунского на месте теперешнего Малого Дворца. Шереметеву он достался от отца, боярина Ивана Большого Васильевича Шереметева († 1570), который по изволению Грозного приобрел этот двор, заплативши за него деньгами 7800 руб. с придачею двух своих дворов. Столь значительная по времени сумма указывает, что купленный двор был очень обширный и богатый, на нем находилось 26 житей палатных и погребных.

На Годуновском чертеже строения этого двора в перспективе, по-видимому, неправильно спутаны с строениями Чудова монастыря, хотя и отделены от монастырского двора. Этот обширный двор был построен царем Иваном Грозным для своего брата князя Юрия Васильевича в 1560 г. на том месте, где находился старый двор дяди царя, князя Юрия Ивановича Дмитровского († 1536 г.), а также двор боярина (с 1521 г.) Михаила Юрьевича Захарьина-Юрьева († 1538 г.) и иные боярские дворы, примыкавшие к Чудову монастырю.

В самый день кончины царицы Анастасии Романовой, 7 августа 1560 г., Грозный царь, готовившийся уже сделаться великим Опричником для Московского государства, повелел все это место очистить по ограду Чудова монастыря с одной стороны и с другой по заулок, проходивший к задним воротам этого монастыря между его строениями и оградою и строениями и оградою соседнего Вознесенского монастыря. Здесь царь повелел построить новый двор для Юрия Васильевича и церковь повелел доставить на княжем дворе, на сенях, Введение Пречистой Богородицы.

До того времени с малолетства кн. Юрий Васильевич и со своею княгинею жил в большом государевом дворце в особых хоромах и обиход ему был казенный, дворцовый из государевой казны и из дворцов нераздельно с братом царем. Теперь он был выделен из общего царского обихода и по воле государя стал самостоятельным князем-хозяином, владея всем тем, что завещал ему отец, – городами, волостями, селами и всякою казною. Государь устроил ему и весь служебный государский чин, особых бояр, дворецкого, стольников, стряпчих, дьяков и всяких других чиновников и приказных людей, как довлеет быти государскому чину во всяком обиходе.

Новый обширный двор был выстроен в три месяца. 21 ноября 1560 г. на Введениев день был освящен и новый его храм Введения самим Макарием митрополитом, и в тот же день князь вошел на свое новоселье жить в новом дворе, при чем и митрополит и сам государь обедали и пировали на новоселье у князя.

Юрий Вас. скончался в 1564 г. ноября 25. После него его двор поступил во владение боярина Ф. И. Шереметева, о чем мы сообщаем подробнее в описании дворов по улице с правой стороны от Никольских ворот.

Этот двор, с именем Юрьевского двора, кн. Юрия Васильевича, существовал в 1584 г., следовательно к Шереметеву поступил после этого года или в том же году.

Михаил Юрьев. Захарьин († 1538) был старший брат Романа Юрьевича († 1543 г.), прадеда царю Михаилу Федоровичу. От его имени пошло фамильное прозвание Романовых. Может быть, двор Михаила Юрьевича был двор отцовский, в котором жили и его братья, а в том числе и Роман Юрьев. Определить в точности место этого двора невозможно, но по всему вероятию он стоял в местности Малого или Николаевского Дворца в стороне к ограде Чудова монастыря.

При вел. князе Иване Васильевиче III местность Малого Дворца и площадь перед дворцом со стороны Чудова монастыря была занята многими дворами, которые в 1504 г. вел. князь. завещал своим сыновьям Юрию, Дмитрий, Семену и Андрею, с наказом, чтобы они поделились этими местами поровну. Стало быть, в это время все помянутые дворы были уже пусты и их владельцы были переселены на другие места. Видимо, что вел. князь, пролагая прямые улицы от Спасских и Никольских ворот к Соборной площади, очищал Кремль и от лишних обитателей, отдавая их места своим сыновьям.

По этой местности от двора Головиных следовал по направлению к Чудовской площади двор дьяка Семена Башенина, потом дворы троих портных мастеров великого князя – Ноздри, Кузнецова и Ушака; далее дворы Василия Борисовича Морозова-Тучкова (боярин с 1480 г.), потом Григория Бабина, Ивана Михайловича Семенова, двух Иванов Владим. Семеновых, Феодора Савостьянова, Ив. Борисова, кн. Ивана Вас. Стригина (боярин с 1462 г.), князя Вас. Вас. Оболенского, кн. Фед. Вас. Лапаты-Оболенского (боярин с 1519 г.). Затем другие дворы: Вас. Фед. Сабурова (боярин с 1465 г.), Давыдовых Григория и Петра Федор. (1501 г. окольничие. Григорий Давыдов боярин с 1505 г.), Александра Вас. Оболенского (боярин с 1476 г.) и др., подходили уже к местности Никольской улицы (С. Г. Г., I, 348, 394).

Таким образом, князь Юрий Иванович Дмитровский занял под свой двор места дьяка Башенина, портных великокняжеских мастеров, Тучкова, Бабина, Семеновых и некоторые другие, поименованные выше, где потом находился и двор М. Ю. Захарьина.

Дворы князей Оболенских, Сабурова, Давыдовых стояли уже на площади, приближаясь, как упомянуто, к Никольской улице.

Повторим хронологическую историю Малого или Николаевского Дворца. На месте малых разночинных дворов после 1504 г. здесь устроился двор князя Юрия Ивановича Дмитровского, потом в 1560 г. двор князя Юрия Васильевича, перешедший сначала к Шереметеву, потом к Александру Шуйскому (?).

При цари Михаиле Фед. этою местностью и с остававшимися палатами владел боярин Борис Иванович Морозов († 1662 г. ноября 1), а после него она поступила во владение Чудова монастыря. На ней и был построен Платоновский Архиерейский Дом, занятый впоследствии Николаевским Дворцом. (Альбом видов, № XX).

Архиерейский дом

Со времени учреждения в 1742 г. Московской Епархии Московские архиереи имели пребывание в зданиях Чудова монастыря, где по этому случаю к старым были пристроены и новые палаты.

Известно, что во время чумной заразы в Москве в 1771 г. народ взбунтовался против преосвященного Амвросия. Отыскивая его, мятежники ворвались в Чудов монастырь в покои архипастыря, где «оного не нашед, не точию все его имение расхитили, но и все окончины перебили, стулья переломали оборвали, и одним словом весь домашний убор с крайним ругательством в ничто обратили». Так это записано в «Журнале Моск. Консистории» 18 сент. 1771 г.

Разоренный дом архиереев оставался в таком виде до 1775 г., так как заместителем погибшего архиепископа Амвросия до того времени никто не был назначен и хозяина не было. В 1775 г. импер. Екатерина II почти весь год, с конца января и до конца декабря, провела в Москве. На пути в Москву она вручила Тверскому архиепископу Платону указ о назначении его архиепископом Московским 21 янв. Она хорошо знала преосвященного, когда он, бывши еще иеромонахом, преподавал в 1763–1765 гг. закон Божий великому князю Павлу Петровичу.

В Москве новый архипастырь не нашел себе соответственного его сану помещения. Вот что он записал в своей автобиографии:

«Надлежит сказать и о хозяйстве Московского Архиерейского Дома. Не только нельзя было в нем жить, но и ничего почти в нем не было, и он принужден был жить на подворье Троицком, что у Сухаревой башни; ибо во время бывшего в 1771 г. мятежа и убиения архиерея архиерейские покои были внутри разорены и разграблены, также и конюшня и экипаж весь. А, между тем, по небытии до 1775 г. хозяина, не без того, что и от других или запущено, или недостаток умножен. Заботило сие Платона, о чем хорошо узнала и императрица и потому пожаловала императрица без просьбы, сама собою, на построение нового дома 40 000 р., и он построил новый дом (на 44 саженях) в том виде, в каком он теперь зрится всеми».

До того времени на этом месте существовали какие-то старые пустые каменные палаты, которые были разобраны и фундамент их выломан. Постройка производилась в течение того же 1775 и 1776 годов; когда была окончена – неизвестно. Пожалованная сумма отпускалась из Коллегии Экономии по мере надобности.

Строителем был известный в то время архитектор Козаков.

Это было двухэтажное здание, в котором была устроена и домовая церковь во имя св. апостол Петра и Павла, вероятно, уже после 1787 г., когда 29 июня в праздник свв. Апостолов Платон был возведен в сан митрополита совсем для него неожиданно.

Однако пребывание преосвященного в этом новом доме сопровождалось немалым беспокойством. Оно заключалось в том, что на небольшой площади против дома в 1785 г. была устроена батарея, где были помещены пушки для пальбы в торжественные дни, и вот эта пальба так обеспокоивала архиерея, что он сначала словесно просил губернатора П. Д. Еропкина отвести место для пушек подальше от своего дома, а в 1786 г. просил его о том же письменно, объясняя, что 26 июля того же года, во время пальбы из пушек, перебило до 70 стекол в Архиерейском доме и в Вознесенском монастыре; что слуги и служки от страху запрятались со своими детьми в погреба, о чем на следующее утро поступило к нему три доношения. Еропкин ответил, что того сделать не может, потому что пушки Высочайшим указом 1786 г. февраля 11 повелено поставить в Кремле, где другого столь же открытого для места не было.

В 1797 г. в марте император Павел и весь Двор прибыл в Москву для коронации. В Кремлевском дворце помещений для многочисленного придворного штата и даже для высочайших особ было очень мало и потому Архиерейский дом очень понадобился. В нем поселился наследник престола вел. князь Александр Павлович с супругою Елисаветою Алексеевною. Вел. князь Константин Павлович поместился в Арсенале. Александр Павлович прожил в Платоновском доме с 31 марта по 3 мая 1797 г. По этому поводу в «Записках графини Головиной» находим следующие строки:

«1797 г. в Вербную субботу 27 марта состоялся торжественный въезд императорской четы в Москву. Поезд был громадный. Войска тянулись от Петровского дворца до дворца князя Безбородко, в Лефортовской стороне. Кортеж остановился в Кремле, императорская фамилия обошла все соборы и поклонилась мощам. Кроме дворца Безбородка и Кремлевского, другого помещения не было.

В среду на Страстной Двор переехал в Кремль готовиться к коронации.

Надо владеть талантом историка, чтобы выразить в кратких словах все благоговение, внушаемое Кремлем, – и пером поэта, чтобы воспеть впечатления, навеваемые этим древним и прекрасным местом, этим собором, а также дворцом (Теремным), готический стиль которого с его террасами, оградами и сводами придает ему нечто фантастическое и который высотой своего положения господствует над всей Москвой. Так как дворец был недостаточно обширен, чтобы поместить все императорское семейство, вел. князь Александр и его супруга поселились на Архиерейском доме, а вел. князь Константин – в Арсенале. Вел. княгиня Елисавета сказала мне, что никогда не забудет впечатления, произведенного на нее видом Кремля вечером в день приезда… В тот вечер, выходя от своей невестки (вел. княгини Анны Федоровны) и садясь в карету, она взглянула на эту древнюю красу Кремля, выделявшуюся еще более при ярком свете луны, восхитительно отражавшейся всеми позолоченными куполами соборов и церквей. Великая княгиня невольно пришла в энтузиазм и никогда с тех пор воспоминание об этой минуте не изглаживалось из ее памяти» (Историч. Вестник, май, 1899, с. 425). Конечно, после Петербургских видов Москва должна была на самом деле поражать своею древностью и оригинальностью все собравшееся тогда в Кремле придворное общество.

В Великую субботу импер. Павел и вся царская фамилия приобщались св. Таин в Чудовом монастыре, откуда после обедни государь был в Архиерейском доме, где стоял государь наследник, и благосклонно разговаривал с митрополитом Платоном (Чтен., 1875 г., кн. IV, с. 187).

В 1805 г. до преосвященного дошел слух, что его Архиерейский в Кремле дом хотят отдать для жилья немцу, коменданту генерал-майору Гессе. Об этом он писал к своему викарию преосвящ. Августину следующие заметки:

«Вот еще вздумали… – пишет архипастырь октября 30, – что выйдет не знаю. Не есть ли сие – выживать меня из Москвы? Я помышляю об отказе (от служения); но думаю, коли Бог позволит, подождать до наступления 70 года (жизни). Впрочем, буди во всем воля Божия с нами». Так подействовал этот слух на преосвященного. Он в это время был уже митрополитом с 1787 г. 29 июня.

«Прошу меня успокоить об Архиерейском доме, чтобы не заняли, – пишет он в другом письме. – Для сего разведать обстоятельнее и при случае, ежели правда, отвести от сего Валуева (начальника Дворцового ведомства). Сие, кроме других причин, возмутит всю публику, чтоб жить в Архиерейском доме немцу и близ мощей – лютеранину и пр. Об Архиерейском доме, что Бог устроит, будем повиноваться Его воле. Аще хощеши служити Господеви, уготови душу твою на искушение: только прошу прилежно наведываться, что от заговорных противу нас о семь послышите.

От Валуева я ничего доселе не получал. Что за мудрование?.. По всему кажется, если не ошибаюсь, все сие есть одна комедия. Сим, думаю, только думают меня побудить от Москвы отказаться…

О доме моем пишут из Петербурга, почитая невероятным, чтоб взят был. Сие есть козни диавольские, кои рассыплет Христос духом уст своих. Однако я хотел бы знать, что далее о сем думают…»

Наконец, преосвященный успокоился. В письме к Августину от 7 января 1806 г. он писал: «О доме Кремлевском пишет ко мне обер-прокурор Синодский, что он докладывал и государю и государь-де ответствовал, что сему быть неприлично; теперь, кажется, уже не сумнительно; а я к прокурору не писал, чудно что вышло…». Далее следуют заметки:

«Янв. 14, 1806. Слава Богу что дом мой остался, кажется, не опасным от осады. Бог делает по-своему, – вот Валуев! вот Беклешов!..[84]

Февр. 25. О доме Архиерейском Валуев пишет, что-де все то выдумали монахи Чудовские, по одним догадкам и пустым слухам. Вот как бессовестно!..»[85].

В 1811 г. июня 13 владыка уволился от управления епархиею и 11 ноября 1812 г. скончался. После него епархиею управлял его викарий Августин до 30 августа 1814 г., когда был пожалован в архиепископа Дмитровского. Митрополичий дом, который можно назвать Платоновским, оставался таким образом без хозяина.

В конце концов митрополичий дом в 1817 г. поступил в Дворцовое ведомство и в нем был устроен дворец Николаевский, как он обозначался впоследствии по тому случаю, что в нем основал свое пребывание великий князь Николай Павлович.

17 апреля 1818 г. в этом священном отныне доме родился Государь Император Александр II.

В 1824 г. для более удобного размещения государевой свиты сооружена над зданием постройка третьего этажа. В 1872 г. значительно обветшавший Дворец был возобновлен с сохранением всех частей в прежнем виде.

Чудов монастырь

Основание Чудову монастырю было положено митрополитом Алексеем. В 1365 г. он заложил здесь каменную церковь во имя Чуда Архангела Михаила в Хонех (6 сентября). Сооружение церкви было окончено в то же лето. При этом летописцы ни слова не прибавляют о том, что с постройкой церкви учрежден был и самый монастырь. Их свидетельство касается только каменной церкви, как случая, не часто появлявшегося в то время. Есть некоторые основания предполагать, что учреждение монастыря совершилось гораздо раньше постройки каменного храма.

Некоторые летописцы упоминают, что на этом месте находился Царев Ордынский Посольский двор, т. е. местопребывание приходивших в Москву царевых, иногда очень грозных и немилостивых послов, появлявшихся время от времени за сбором даней и пошлин, а также и сверх пошлин чрезвычайных царевых запросов.

Другие позднейшие свидетельства упоминают, что здесь был конюшенный двор хана Джанибека, который подарила святителю царица Тайдула (Тайтуглы). Конюшенный двор, конечно, составлял только часть всего подворья. Невозможно предполагать, чтобы в Кремле находились только одни конюшни ордынских послов.

Царь Джанибек и со своею матерью царицею Тайдулою (Тайтуглы) немало благоволил к Русской земле, давая ей возможные льготы, какие именно, не знаем. «Был сей царь Чанибек Азбякович добр зело ко христианству, – говорит наша летопись, – и многу льготу сотвори земле Рустей». Можем догадываться, что такое благоволение Ордынского царя и его царицы возникло и постоянно поддерживалось ходатайствами митрополита Алексея и главное его дальновидной умной политикой. Это тем более вероятно, что тот же Джанибек с митрополитом Феогностом поступал очень притеснительно, хотя и Феогност получил обычный ярлык, подтверждавший все давние ярлыки, освобождавшие духовенство от даней и пошлин. Но при св. Алексее Джанибек сделался особенно добрым и ласковым и, как упомянуто, сотворил многую льготу Русской Земле.

Ордынские цари от начала их владычества очень уважали наших митрополитов и весь поповский чин, как они выражались, почитая их молебниками что Богу молились за них и за все их племя, а потому и освобождали молебников от всяких даней и пошлин. Быть может, никто из прежних митрополитов не действовал так благотворно на утверждении этого царского убеждения, как Митрополит Алексей. Так, возможно объяснять особое благоволение к митрополиту царя Джанибека и в особенности его матери, любимейшей жены царя Узбека, царицы Тайдулы, которая еще в 1356 г. дала ему охранную грамоту для безопасного пути на его проезд в том году в Царьград, а потом в 1357 г. вызвала его к себе в Орду для исцеления от болезни своих очей. Рассказывали, что в ожидании его прибытия она видела сон, как приближался к ней святитель в архиерейской одежде и с ним священники в священных одеждах. Царица по тому образцу и изготовила им такие одежды, как видела во сне.

Когда святитель, собравшись идти в Орду, служил в Успенском соборе молебен, совершилось благодатное чудо у гроба св. Петра митрополита – «се от себя сама загореся свеча»[86]. Святитель раздробил чудную свечу и роздал народу на благословение и часть ее взял с собою с освященною водою. В Орде его встретил с большим почетом сам царь Джанибек с сыном Бердибеком и с прочими сыновьями, с князьями и вельможами. У царицы совершен был молебен, на котором возжена была чудесная свеча; потом святитель окропил царицу св. водою и в тот час она прозрела. И царь и вся Орда дивились такому событию и оказали святителю хвалу и честь велию, а царь почтил его и бывших с ним многими дарами.

Возможно предполагать, что день чудесного исцеления царицы был 6 сентября, день памяти Чуда Архангела Михаила в Хонех, в честь которого Чуда и учрежден был монастырь Святитель отправился в Орду 18 августа и, действительно, мог прибыть в Орду в начале сентября. Возможно также догадываться, что в это же время, пользуясь торжеством своего святого подвига, святитель выпросил у хана разрешение взять его Посольский двор для устройства на нем по откровению Божьему обетного монастыря и постройки церкви.

Как увидим, никакое другое время не способствовало такому ходатайству о приобретении Посольского двора. В этом же 1357 г. по выезде святителя в борзе (со скоростию) отпущенного, в Орде началась замятня, большие смуты, царь Джанибек был убит сыном Бердибеком, который в свой черед был убить в 1359 г., а затем в 1360 г. была убита и знаменитая Тайдула.

При своем отъезде из Орды святитель получил обычный ярлык уже от Бердибека.

Таким образом, если Тайдула подарила святителю Посольский двор, так это могло случиться раньше 1360 г. и по всему вероятию в тот самый год, когда получила чудесное исцеление от болезни, а потому и основание монастыря могло совершиться в 1358 году. Постройка каменной церкви спустя пять лет по смерти Тайдулы происходила уже в созданном монастыре, где прежде могла быть построена только деревянная церковь, о чем летописцы не упомянули, как о рядовом событии. А последующие списатели жития св. Алексея уже произвольно толковали о деревянной церкви для своих целей, чтобы объяснить разрушение храма в 1431 г. и доказывать, что он был обширнее и что святитель был погребен внутри, а не вне храма.

Как бы ни было, но время основания монастыря едва ли может относиться ко времени постройки каменной церкви.

Святитель Алексей, создатель, устроитель Московского политического единения, скончался 12 февраля 1378 г. и не получил от современников достойной летописи своего жития, чему могли попрепятствовать наставшие после его кончины страшные для Москвы события: нашествие в 1380 г. Мамая и в 1382 г. нашествие Тохтамыша. Неимоверное напряжение нравственных и материальных сил в первое нашествие и совершенное истребление самой Москвы в погром Тохтамыша, конечно, не могли на долгое после того время благоприятствовать спокойному развитию литературного труда. Здесь и скрываются те причины, почему литературное развитие Москвы во все последующее время оставалось без движения. Таким образом, и житие св. Алексея не получило в свое время должной литературной обработки, даже хотя бы и одной короткой записи. Такая обработка началась спустя 70–80 лет после его кончины и, конечно, не обладая надобными источниками, описала это житие в довольно превратном виде.

«Как библиографическая история жития, – говорит почтенный исследователь житий Русских святых В. О. Ключевский, – так и его фактическое содержание представляют много темных, едва ли даже разъяснимых пунктов». Автор по этому поводу укоряет Московскую письменность XV в., что «70–80 л. спустя по смерти знаменитого святителя в Москве не умели написать порядочной и верной его биографии, даже по поручению вел. князя и митрополита с собором». Но возможно ли было написать что-либо верное и порядочное, когда, кроме колеблющихся преданий, никаких верных источников не оказывалось налицо. С половины XV и до конца XVII ст. над обработкою этого жития трудилось немало писателей и все они, не имея верных источников, по необходимости дополняли друг друга собственными домыслами, отчего житие и наполнилось непримиримыми противоречиями и относительно времени, и относительно событий. Разобраться в этих противоречиях очень трудно, а в иных случаях и совсем невозможно. Попытаемся выяснить хоть немногое.

Сооруженная в 1365 г. в одно лето каменная церковь Михаила Чуда, несомненно, была небольшого размера. При своей кончине святитель завещал вел. князю положить себя вне церкви за алтарем и указал место для своей могилы.

Было ли в точности исполнено это завещание? Нет. Вел. князь Димитрий и духовные, и светские власти определили положить его в церкви, в пределе Благовещения. Так и совершилось. По этому сведению находим, что в первоначальном храме существовал предел Благовещения. Но в том же житии рассказывается, что в 1431 г. во время литургии верх церковный от ветхости обвалился, но бывшие в алтаре священники остались невредимыми. После того разрушенную церковь разобрали и приступили к постройке новой каменной же церкви.

Когда начали копать рвы на основание новой церкви, внутри прежде бывшей, разобранной, то, копающе, обрели в земле чудесные мощи святителя целы и нетленны и ризы его невреженны, яко вчера облечены. О пределе Благовещения при этом свидетельстве нигде в писаниях не упомянуто.

Итак, по этому сведению погребение святителя совершилось, вопреки его завещанию, не вне храма, но внутри.

Между тем, в том же житии есть свидетельство, что архиепископ Геннадий, бывший прежде архимандритом в Чудовом монастыре, потом Новгородским архиепископом, проживая остаток дней снова в Чудовом монастыре, был по кончине погребен в самом том месте, где лежало в земле священное тело великого святителя и чудотворца Алексея, прежде обретения его, у самой стены великой церкви.

А еще прежде скончавшийся в 1393 г. февр. 15 старейший боярин Дмитрия Донского Данило Феофанович, племянник св. Алексея, был положен близ гроба святителя, стало быть, вне церкви, так как при этом не упомянуто о погребении в самом храме.

Новая церковь во многом отличалась от развалившейся. Она была менее старой, но зато была высока и зело пространна и прекрасна, была трикровна, то есть имела три верха или три главы и выспрь восходы, то есть была построена на подклетном ярусе с лестницами для всхода. Старая же церковь если и пространнее была всюду, но была единокровна, имела одну главу или верх и помост, имела токмо на самой земле. Три верха явно показывают, что в новой церкви был устроен предел Благовещения, в котором и были помещены св. мощи. Писатель настаивает, что старая церковь была обширнее новой с тою мыслью, дабы утвердить свидетельство, что святитель был погребен внутри храма.

Для этой цели позднейший писатель (Пролог, изд. 1777 г.) уверяет, что старый храм был деревянный, что копали рвы внутри этого деревянного храма «и тако обретоша св. мощи»

При новом храме была построена и трапеза, велия, каменная, и погребы каменные, но это свидетельство относится уже к позднейшим сооружениям, о которых скажем в своем месте. Вероятнее, что трапеза была построена деревянная. В 1476 г. февраля 16 в монастыре сгорела (несомненно, деревянная) трапеза и архимандричья Геннадиева келья.

Геннадий, как увидим, много способствовал к доброму устройству монастыря. О нем летописцы записали следующее обстоятельство.

В 1483 г. случилось навечерие св. Крещения в воскресенье. Геннадий в своем монастыре разрешил святую Богоявленскую воду пить поевши, т. е. и после обеда. В церковном же Уставе о том не писано. Митрополит послал изымать Геннадия, но он, спасаясь, убежал к вел. князю. Митрополит сам пошел к вел. князю, обличил преступника, много глаголаше на него, так что вел. князь выдал беглеца.

Тогда митрополит повелел сковать его и под палатою в ледник посадить. Узнав о такой немилости, вел. князь и с боярами умолили владыку простить его, что и было исполнено. Прощенный Геннадий не только остался архимандритом, но на другой же год был возведен в сан архиепископа в Великий Новгород.

В том же 1483 году благоволением Божиим вниде ему в ум дело благое – соорудить в монастыре храм во имя самого учредителя обители св. Алексея. Основание храму было положено вкупе и с трапезою, как свидетельствует житие. Но некоторые летописи упоминают, что трапеза была заложена в 1485 г., когда Геннадий был уже архиепископом в Новгороде. Удалившись туда еще в 1484 году, попечение о новосооружаемом храме он передал братьям Траханиотам, Дмитрию и Георгию, и сыну Дмитрия Юрию, по прозванию Малому, людям очень известньм в государствование Ивана III.

В Новгороде Геннадий прославился как искоренитель ереси жидовствующих и установитель строгого порядка и благочиния среди тамошнего духовенства, которое к тому же оказывалось совсем безграмотным, так что архиепископ сам принужден был учить грамоте своих ставленников. Об этом он писал любопытное послание в Москву к вел. князю.

И из Великого Новгорода он очень заботился о сооружени Чудовского храма, высылая в Москву на его постройку довольно серебра. Церковь была сооружена вельми чудна, велика и высока и трапеза, а в ней многие палаты, горние и дольние, удобные на всякую монастырскую потребу и живущим тут братиям на преупокоение. После того в новосозданную имени св. Алексея церковь были перенесены и мощи святителя из Благовещенского предела и поставлены в раке на правой стороне у стены.

Эта постройка отчасти сохраняет свои внутренние стены и доныне с западной стороны соборного храма, где существует главный вход в готическом стиле.

Таким образом возможно выяснить следующие положения. Самое основание монастыря возможно относить к 1358 г.

Первый каменный храм построен в 1365 г.; на том месте построен новый с пределом Благовещения в 1431–1438 гг.

Третий храм на новом месте во имя св. Алексея заложен в 1483 г. и выстроен вероятно в 1485 г., когда построена и трапеза с горними верхними и дольними нижними палатами.

В 1493 г. во время Кремлевского пожара у Чуда в монастыре казна выгорела.

В 1500 г. уже не помнили, кто заложил старую церковь, построенную в 1431–1438 г., и приписывали ее постройку самому святителю Алексею. К этому времени она значительно обветшала, и вел. князь Иван Вас. в 1501 году повелел ее разобрать и на том же месте построить новую. В 1503 г. выстроенный храм был освящен 6 сентября, на память празднования Чудеси иже есть в Хонех, митрополитом Симоном и архиепископом Геннадием.

Вслед затем, в 1505 г., был по ветхости разобран и Архангельский собор на площади и заложен новый, которого постройка была окончена в 1507 г. Оба храма сооружали итальянские мастера, как можно судить по многим деталям сооружения.

В 1535 г. правительница Елена (Глинская) устроила для мощей святителя новую серебряную раку.

Февраля 11 пятилетний царь Иван (Грозный), его мать Елена прибыли в монастырь. Митрополит Даниил с епископами служил пред св. мощами молебен, с великими слезами моля святого, дабы угодно ему было переложить его мощи из старой в новую раку. Митрополит со властями сам совершил переложение. Маленький царь с матерью и боярами тут стояли, с великими слезами моля святого.

В другой летописи (Львова, IV, 35) этот случай рассказан с иными подробностями. Царь Василий Иванович, часто приходя ко гробу св. Петра чудотворца (в Успенском соборе) и к св. мощам чудотворца Алексея, «лобызая со слезами св. мощи, особо наедине, по вся дни и нощи с теплою верою призывает их, да помогут ему ходатайством к Богу и к Пречистой Его Матери о прижитии чад и обеты свои пред ними в сердце своем полагает… И родися ему сын (Иван)… и радостною душею обеты сердца исполняя, повелевает делать раки святым их мощам со всяким царским устроением: св. Петру раки золотую с его образом златым, а стороны раки серебряные; и камением драгим повелел ее украсить. А св. Алексею раку серебряную всю и на раке образ святого и столбцы позлатить. Начали делать обе раки в январе 1531 г. и доделали раку св. Алексея в феврале 1535 г. Затем 11 числа совершено было и переложение св. мощей при архимандрите Ионе. Был тут со многими боярами царь Иван и с братом Георгием».

В третьей летописи (П. С. Л., VI, 295) помещена даже самая надпись, по всему вероятию существовавшая на раке, где упомянуто, что образ чудотворца устроен был на верхней доске от серебра во всем сану, как государи служат, и украшен златом, камением дорогим и бисером.

В великий пожар 1547 г. Чудов монастырь выгорел весь; были сохранены Божиим милосердием одни мощи святителя Алексея. Старцев погорело по погребам и палатам 18, слуг 50 чел., запас монастырский весь сгорел.

В 1556 г. февраля 29 у царя Ивана родилась дочь, царевна Евдокия. Государь по своему обычаю крестил ее в Чудове монастыре и тогда же повелел построить над задними вратами монастыря обетную церковь во имя Иоанна Лествичника с пределом Евдокии муч. Ноября 1 церковь была освящена торжественно в присутствии царя, царицы Анастасии, царевича Ивана, царского брата Юрия Васильевича. Тут же были митрополит из Царяграда Кизитский Иосаф и старцы Святые Горы, живши вероятно в Чудове же. Освящал митрополит Макарий со всеми соборы.

Этот небольшой храм с именем Иоанна Лествичника существовал и в XVII ст. и упоминается в 1649 г. 25 апреля по следующему случаю: известно, что у царя Алексея Мих. во дворце проживали верховые (придворные) нищие, старые старики, которых царь содержал по заветам церкви и для благочестивых с ними бесед. Один из этих стариков Исай Аникеев по какому-то случаю убился с дворцового Верху, вероятно упал из своего высокого жилища во Дворце.

Государь повелел справить по нем поминовение и раздать деньги на панихиды и обедни в малые и бедные церкви Кремля: 1) в церковь Иоанна Лествичника в Чудове монастыре у больниц, где он Исай погребен, 2) в церковь Иоанна Новгородского, что на подворье Спаса Нового монастыря, 3) в церковь Воздвижения Честного Креста подле Вознесенского монастыря, 4) мученика Христофора (построена каменная по указу 1651 г. 1 марта), что на площади у Холопья Приказа, 5) Иоанна Предтечи против больших Конюшен и в богадельне на Кулишках, на Покровке и на Тверской.

В 1675 г. по случаю раздачи на поминовение по Епифании Славеницком об этом храме не упоминается, но в числе монастырских церквей значится церковь Елевферия, устроенная несомненно в память того, что свят. Алексей Мирским именем именовался Елевферием. Быть может, этот престол был освящен вместо Иоанна Лествичника. В XVIII ст. этот храм был освящен во имя Платона и Романа и потом во имя Всех Святых.

В 1600 г, февраля 17 с тем же торжеством, как и в 1535 г., св. мощи Святителя были снова переложены в новую серебряную раку, которая была сооружена по желанию царя Федора Ив. и мало еще не была доделана пред кончиною государя в 1598 г. Рака, скованная из серебра, была украшена златом и многоценными бисером и каменьем драгим; вверху ее образ Святого изображен, и так великолепно была устроена, что не можно было достойно и описать ее. Она была изготовлена уже при царе Борисе Годунове, когда и совершилось переложение св. мощей[87].

В 1626 г. мая 3 случился новый великий пожар в Кремле, начавшийся в Китай-городе и от верха храма Василия Блаженного перешедший на Вознесенский, а потом и на Чудов монастыри. В Чудове погорела Соборная (Алексеевская) церковь или самое Чудо Михаила Архангела, как писатели иногда прозывали этот древний храм.

В 1677 г. монастырю был отдан обширный двор боярина Б. И. Морозова, занимавший все пространство теперешнего Малого дворца. С этого времени при архимандрите Адриане (1678–1686 г.), который потом в 1690 г. был избран патриархом, старая церковь св. Алексея и прилегающие к ней палаты, трапезы и под ними монастырские службы были перестроены по чертежу царя Федора Алексеевича. Перестройка началась в августе 1680 г. и была окончена в 1686 г. на царское иждивение.

В том же году мая 20, на память Обретения Мощей Святителя, новый храм его имени был торжественно освящен. Св. мощи по случаю постройки находились в старой церкви Чуда Михайлова. Накануне, 19 числа, совершена была малая вечерня; к службе прибыли царь Иван, царь Петр и царевна София. Патриарх шел в карете в передние монастырские ворота. После вечерни был молебен. Св. мощи были поставлены посреди церкви и потом подняты на головы самим патриархом и царями, один по правую сторону, другой по левую и позади архиерей; и понесли из церкви в южные двери, вынесли на паперть, откуда в преднесении хоругвей, крестов и икон, со звоном во вся на Иване Великом и в монастыре, архиерей, архимандриты, игумены, протопопы понесли святыню в новый храм. Патриарх шел позади святыни, а за ним цари и царевна. Несли на главную южную лестницу мимо алтарей новой церкви и взошли на большой рундук (помост крыльца), принесли в церковь, поставили на уготованное место сам патриарх со властьми. После молебна цари и царевна отбыли в свой царский дом, а за ними и патриарх в свой архиерейский дом.

Здесь примечательно участие в церемонии самой царевны Софии в качестве третьего царя, как она постепенно выступала на это желанное ею поприще.

20 мая, как упомянуто, последовало освящение храма, к которому прибыл только царь Иван Алек. Во время службы св. мощи были торжественно обнесены вокруг храма.

Еще в марте месяце того года (1686) усердный строитель нового храма и монастыря архимандрит Адриан был посвящен в Казанские митрополиты и в это время служил в новосооруженном им храме всенощную накануне освящения.

К этому времени другой храм, сооруженный рядом с Алексеевским, еще не был окончен отделкою. Он был освящен патриархом Иоакимом 28 ноября. В то же время был освящен патриархом и небольшой храм, выстроенный с западной стороны Алексеевской церкви во имя апостола Андрея Первозванного.

По всему вероятию, этот храм был сооружен в память умиротворения стрелецкой смуты в 1682 году. Стрельцы после майской трагедии, побития многих бояр, продолжали бушевать под именем «надворной пехоты», во всех полках стали чинить сборы ратным обычаем, ходили везде с копьями и со всяким ружьем, с Пушечного двора развезли пушки к себе по полкам, а иные ввезли в Кремль; и из казны порох разобрали по себе, везде расставили свои караулы и никого не пропускали к Троице, где пребывали цари, и от Троицы к Москве, отчего весь город был в великом смятении и страхе. Умирить стрельцов государи поручили патриарху Иоакиму. Он переписывался с царями, посылая свои письма с Чудовским же архимандритом Адрианом, который и от царей приносил ему грамоты.

Патриарх 8 октября призвал все полки в Успенский собор и после торжественного умилостивительного богослужения вынес св. евангелие и ошую руку (мощи) св. апостола Андрея Первозванного. Положив святыни на аналой, патриарх сотворил всем полкам поучение о мире и любви, прочитавшие вместе с тем и царские грамоты, призывавшие стрельцов оставить смуту и служить верно и обещавшие всепрощение их подвигам. Мятежники все единодушно покорились и целовали евангелие и руку св. апостола из патриаршей руки. Все и сами стрельцы очень радовались такому повороту смутных дел и в особенности радовался сам патриарх, усердно поздравлявший царей с успешным окончанием дела и получивший за это широковещательную царскую похвальную грамоту. Несомненно, что благодарная Господу и св. апостолу память о таком важном событии и ознаменовалась постройкой храма во имя св. ап. Андрея.

Освящение храма совершал сам патриарх и после службы в новой трапезе был стол большой для всех, кушал за столом и святейший с архиереями и со властьми.

В 1701 г. июня 9 новый опустошительный пожар Кремля, начавшийся возле Чудова монастыря на Новоспасском подворье, истребил повсюду все деревянное, сохранив только каменные здания обгорелые и поврежденные.

Подробностей о том, что именно погорело в монастыре, не имеем. Известно только, что в 1702 г. были возобновлены позолотою главы и кресты на церквах Алексеевской и Благовещенской.

В лютейший пожар 29 мая 1737 г. в Чудовом монастыре погорело две церкви со всякою церковною утварью, а также властелинские и братские и другие кельи, т. е. все здания и конюшенный двор. На возобновление всего погоревшего от Коллегии Экономии было назначено только 2000 рублей.

По описи 1763 г. состояние церквей и всех зданий монастыря находилось в следующем виде (Альбом видов, № XVIII):

1) Соборная архангела Михаила церковь однопрестольная пятиглавная (ныне одноглавная), на главах кресты осмиконечные, средняя глава крыта медью и позолочена, остальные главы и церковь крыты жестью, т. е. белым железом, и выкрашены зеленою краскою; вокруг церкви с трех сторон паперть с 12 окончинами и с каменными сходами, крытая железом под зеленою краскою. От собора к Благовещенской церкви и к архиерейским покоям существовали каменные на столбах со сводами и без сводов крытые переходы со многими окошками (31 окош.). У переходов возле храма стояла колокольня.

2) Церковь Благовещения пятиглавая, средняя глава крыта железом полуженным, была позолочена, но в пожар 1737 г. золото потускнело; другие главы крыты таким же железом. В церкви пол выстлан чугунною лещедью. Внутри обширной трапезы в стене устроена палатка, где продается чудотворцев мед.

3) Церковь Алексея митрополита пятиглавая, обделка глав такая же, как у Благовещения, и кресты осмиконечные. Алтари обеих церквей соединены проходом с дверью. Пол в церкви также чугунный. Перед церковью обширная трапеза, из которой выход на паперть, а с паперти сход по лестнице на Ивановскую площадь, где находилось крыльцо на двух столбах одинаких и двух тройных, каменных, при оных 4 жестяные трубы с змейками для сбегу с кровли воды; крыша крыльца железная; сверх оной две дуги железные, наверху дуг яблоко медное позлащенное, сверх яблока звезда с крестом. Крыльцо имело длины 5 саж. 12 арш., ширины 4 саж. 5 четвертей. Это старое крыльцо при митр. Платоне было построено в нескладном готическом стиле, как существует и доныне.

В одной связи с этими двумя церквами находилась третья небольшая церковь во имя Андрея Первозванного, одноглавая, глава обита железом и выкрашена зеленою краскою. За церковью следовала обширная Братская трапеза и рядом с нею палата, в которой про братию раздают кушанье. Эти последние помещения выходят окнами против церкви Двенадцати Апостолов. Три церкви с трапезами и братская трапеза с палатой были покрыты в одну линию железною кровлею, выкрашенною красною краскою. Под ними, в нижнем этаже, находились погреба и палаты житенная, капустная, истопничная, где были печи.

4) Церковь Воздвижения, построение Ховрина, о которой говорим особо.

5) Церковь Платона и Романа, над задними воротами, Крестовая, потому что возле находились архиерейские палаты, одноглавая, в шее главы 8 окон; сверх главы яблоко позлащенное; глава и церковь крыты железом и выкрашены зеленой краскою. В церкви хоры расписанные деревянные, пол дощатый. Перед церковью парапет деревянный с перилами; всход к церкви каменный, шир. 1½ арш. Эта церковь впоследствии освящена во имя Всех Святых. Выше мы упоминали, что она построена при Грозном царе.

6) Колокольня четвероугольная о пяти апартаментах или ярусах, из которых в четвертом, осмигранном, ярусе помещалась библиотека, а в пятом, с 8 окнами (слухами), висели 12 колоколов; верх колокольни оканчивался фонарем также с 8 окнами (слухами) и над ним главою с железным крестом.

С западной стороны на 30 саж. протягивалось строение, заключавшее в себе братские кельи в три этажа с служебными палатами: пирожною, поварнею, квасным погребом, пивоваренною. Перед кельями находились на каменных столбах деревянные переходы и каменные парапеты.

С северной стороны такое же строение с братскими кельями простиралось на 14 саж. в три этажа с подобными же переходами. На той же стороне в связи с этим зданием внутри двора возвышалось трехэтажное здание с кельями, кладовыми казенными, палатами. В верхнем ярусе находились архиерейские покои, заключавшие в себе: 1) Крестовую палату с 4 окнами, 2) зал с 6 окнами, 3) столовую с 3 окнами, 4) наугольную с 4 окнами, 6) библиотеку с 2 окнами. Номер 5 не обозначен.

Это строение простиралось от угла западной стороны до задних ворот, которые были створчатые железные, с калиткою. По другую сторону ворот, по направлению к восточной стороне, протягивалось другое двухъярусное здание, на 13 саж:., в котором во втором ярусе помещались: палата судейская, палата подьяческая, палата архивная и одна келья.

С восточной стороны от угла северной находилось двухъярусное здание на 9 саж. с наместничьими пятью кельями во втором ярусе.

Затем протягивалось на 34 саж. другое двухъярусное здание, в котором в нижнем ярусе помещались палаты: столярная, каретная, две кладовые, кузнечная и др. Во втором ярусе находились две кельи и две палаты больничные, соединявшиеся с Церковью Воздвиженья.

От этой церкви по южной стороне монастырской земли находилось тоже двухъярусное здание в длину на 26 саж., в верхнем ярусе которого помещались: палата Консисторская, палата Судейская, палата Секретарская и еще две палаты без названия. Это были древние палаты Головиных.

С западной стороны стояло еще двухъярусное здание на 15 саж. с двумя палатами в верхнем и с 4 кладовыми палатками в нижнем ярусе. Почти все описанные здания существуют и ныне, конечно, с переделками и перестройками при возобновлениях.

Монастырская земля с южной стороны на 47 саженях и с западной на 30 саж. была ограждена каменною оградою, где впоследствии митроп. Платон выстроил свой угловой архиерейский дом, поступивший потом под Николаевский дворец. Прочие стороны монастырской земли и доселе окружены строением палат.

Всей земли под монастырем состояло: с восточной стороны, внутри зданий, 54 саж., с южной до угла 37 саж., поворот от угла до больших ворот 30 саж., от ворот по южной стороне до угла западной стены 36 саж., с западной стороны 40 саж., с северной стороны 49 саж. Всего 6 стен, или сторон.

Вне монастырской земли с северной стороны, где здание судебных мест, находился обширный каменный конюшенный двор с каменными же постройками для келий и кладовых палат. Он составлял неравномерный квадрат в 13 саж. Между монастырем и конюшенным двором находился еще задворок, длиною в 17 саж., шириною около 4 саж. По всему вероятию этот конюшенный двор составлял некогда часть Татарского Посольского двора, сохраняя свои границы до последнего времени.

К западу от конюшенного двора, в 5 саж. от него, против задних ворот монастыря стояла церковь Козмы и Дамьяна, о которой мы высказали наше предположение, что она могла быть построена вел. княгинею Софьею Палеолог на месте остававшегося еще в Москве Татарского подворья.

Таково было расположение и состояние монастырских зданий до переустройства их при митроп. Платоне и в последующее время. Здесь многое сохранялось еще и от XVI, и от XVII ст. (Альбом видов, № XVIII).

Монастырь, учрежденный знаменитым святителем, знаменитым подвижником не только на церковном, но еще более и на политическом поприще, с первых же времен своего основания получил значение учреждения общественного и, главным образом, в известной степени ученого или учительного, где в самом начале собирались знающие и испытанные старцы, избранные из монастырей, славившихся подвижническою жизнью, в том числе и из Сергиева монастыря еще при жизни преподобного его основателя. Примечательно, что это значение за монастырем сохранялось в течение всей его истории и было подтверждено даже Петром Великим, который указом 4 янв. 1723 года повелевал «в Чудове монастыре монахов иметь, которые бы достойны были к производству в духовные начальники».

Монастырь Михаилово Чудо в Хонех (хоны значит погружение) открыл гостеприимный кров для приходивших в Москву иноземных православных святителей и старцев, в особенности для южных Славян и Греков, которые находили в нем приют, подолгу в нем проживали и, умирая, бывали погребаемы на его же кладбище. Так, в 1392 г. соборне был погребен в монастыре Матфей Гречин, митрополит Адрианопольский, прибывший в Москву с митрополитом Киприаном в 1390 г., несомненно, до своей кончины проживавший в монастыре.

В Кремле не было другого места столько удобного для почтенных пришельцев, всегда очень дорогих гостей для православной и богомольной Москвы, о чем Вселенские патриархи и разного рода Греческие духовные власти знали доподлинно. Так, весною 1518 г. марта 4 прибыли в Москву от Цареградского патриарха митрополит Григорий, Грек, да с ним старцы от св. горы Афонской бити челом о нищете и поможении: из Ватопеда монастыря три старца, – Максим Грек, Неофит Грек, Лаврентий Болгарин; от св. Пантелеймона из Русского монастыря – проигумен Савва. А прежде тех старцев за год пришел от св. Сорока Мученик, от Скиропотама монастыря Исаия Сербин. Князь великий Василий Иванович принял их с великою честью и повелел им пребывать в монастыре архистратига Михаила Чуда, питая их и доволя всякими потребами от своей царской трапезы. Также и Варлаам митрополит великую любовь и честь к ним показывал и, к себе призывая, часто с ними беседовал о божественных словесах духовных.

Они были отпущены домой 11 сентября 1519 г. Стало быть, они жили в монастыре более полутора года. Примечательно, что в это самое время с 28 ноября 1518 г. и по июль 1519 г. включительно совершилось у гроба св. Алексея много чудных исцелений, явленных 7, а неявленных Бог ведает.

Эта летописная запись может указывать, что и прежде и после упомянутых годов такие православные гости почти каждый раз во время своего пребывания в Москве водворялись в монастыре у Михаилова Чуда. А так как приезжие гости очень нередко бывали люди по-православному очень ученые, а потому и очень надобные для Русских церковных дел, каков был, например, Максим Грек, то по временам постоянное их пребывание у Михаилова Чуда давало монастырю особое учительное значение, которое оставалось за ним, как упомянуто, до последних лет старого допетровского порядка Русской жизни. По-видимому, такое общественное значение монастыря установилось со времен самого его основателя, святителя Алексея, именно избранием в состав братии достойных старцев. Впоследствии, когда, наконец, возникла мысль об учреждении ученой Греко-латинской школы, то нигде в другом месте, а именно в Чудовом же монастыре, и была основана такая школа еще при Филарете и при патриархе Иосифе, существовавшая здесь до учреждения Славяно-греколатинской академии. По свидетельству Олеария учителем этой школы был Грек Арсений. За то, что он охуждал наши церковные книги за их неправильность, он был сослан в Соловки в 1649 г., когда, по всему вероятию, на его место был вызван Епифаний Славинецкий, а затем при Никоне и Арсений был возвращен и определен справщиком печатного дела.

Об этой самой школе голландец Кленк в 1675 г. писал, что «Чудов монастырь скорее можно назвать дворянским учебным заведением, чем монастырем. Там редко увидишь кого другого, как только детей бояр и важных вельмож. Их помещают туда, чтобы отдалить от дурного общества и научить благонравному поведению. По исполнении 16 лет от роду они снова могут уйти».

Быть может, исстари то же учительное значение подавало повод сделать монастырь приютом для недостойных в том или другом отношении духовных владык, которые иногда бывали здесь заточаемы и здесь же оканчивали свои дни. Однако монастырь не был каменною крепостью, казематом и видимо, что его крепость заключалась именно в строгом учительном житии для всей братии, а потому недостойные почему-либо владыки водворялись сюда для исправления и раскаяния в недостойных поступках.

Так, в 1391 г. в Твери епископ Евфимий Вислень очень поссорился с Тверским вел. князем и после суда над ним отставлен с епископства и водворен в Москве у Михаилова Чуда. Он скончался в 1392 г. и положен за алтарем храма.

В 1397 г. погребен в монастыре владыка Смоленский Даниил. В 1401 г. приехал в Москву Иван, владыка Новгородский, бить челом вел. князю о Торжку. Митрополит Киприан по слову вел. князя поймал его и посадил в Чудов за сторожи за месячный митрополичий суд, что не дали Новгородцы. Владыка просидел в монастыре три с половиною года и отпущен в 1404 г.

В 1440 г. был посажен в монастыре у Чуда отступник Православия митрополит Исидор, просидевший здесь от среды Крестопоклонной недели Великого поста все лето. Потом, сентября 15, он тайно убежал в Тверь и оттуда к Риму. Он содержался под стражею для того, чтобы отступился от латинского соединения и согласия, чтобы обратился и покаялся.

В 1480 г. января 19 здесь же был заключен последний независимый Новгородский владыка Феофил за крамолу-измену к Литве, проживший в монастыре шесть с половиною лет, где скончался и погребен.

В 1504 г. здесь заключен и строитель монастырской церкви св. Алексея, Новгородский архиепископ Геннадий, проживший после того два с половиною года. О его погребении упомянуто выше.

При воцарении Шуйского в 1606 г. сюда был отослан под начало и поставленный Лжедмитрием патриарх Игнатий. Он дожил здесь в простых чернецах до того времени, когда в 1611 г. владеющие Москвою бояре и Поляки сместили с патриаршества Ермогена, посадивши его в Чудов же монастырь, и на его место снова возвели того же Игнатия.

12 декабря 1666 г. в Чудовом монастыре совершился суд над патриархом Никоном. В церкви Благовещения Вселенские патриархи Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский сняли с него патриарший сан, клобук и панагию, при чем было прочтено ему и писание о нем, т. е. изложение его виновности.

Бывали случаи, что некоторые святители добровольно поселялись в этом митрополичьем монастыре. В 1464 г. сент. 13 здесь нашел мирное прибежище митрополит Феодосий Бывальцев, возбудивший в толпе попов и дьяконов великую нелюбовь и проклятие за свои строгие к ним распоряжения, желая неволею привести их к правому пути Божию. Он начал во всякую неделю (воскресенье) созывати их и учити по святым правилам. Услыхав затем всеобщий ропот на себя, он разболелся и, оздоровев, поселился в келье Чудова монастыря, взяв к себе расслабленного старца, – служил ему, омывал его струпы. Был в митрополитах с небольшим три года (1461–1464).

В 1548 г. января 6 постригся в монастыре духовник царя Ивана Грозного, протопоп Благовещенского собора, Федор Бармин. Он перед тем разнемогся и пришло на него великое страхование от того, что почувствовал свою вину, как был он главным строителем народного мятежа против близких к государю князей Глинских. После страшного пожара 1547 г., испепелившего почти всю Москву, он первый начал говорить и пустил в народ молву, что пожар случился по той причине, что княгиня Анна Глинская со своими детьми и с людьми волхвовала, вынимала сердца человеческие да клала в воду, да тою водою, ездячи по Москве, кропила, и от того вся Москва и погорела. С протопопом это утверждали и многие из бояр.

Когда по государеву указу назначен был розыск по этому делу, то собравшаяся в Успенском соборе толпа народа так рассвирепела, что, не выходя из собора, там же в Божьем храме у митрополичьего места совершила убийство бывшего налицо князя Юрия Глинского.

В 1566 г. в Москве оставил митрополию святитель Афанасий по случаю великой немощи и сошел в Чудов монастырь на свое пострижение.

В Чудовом монастыре проживал временно и Гришка Отрепьев, а после него туда же посадили под начал и постриженного несчастного царя Василия Ивановича Шуйского в 1610 г., откуда потом взял его Гетман Жолкевский, снявши с него иноческое платье, чтобы представить королю не пленного инока, а пленного Русского царя.

Со времени царя Ивана Грозного в царском быту вошло в обычай крестить новорожденных детей у мощей святителя Алексея, в его монастыре. По завоевании Казанского царства в 1553 г. был крещен в Чудове малолетний пленный Казанский царь Утемиш Гирей Савакиреев, нареченный во св. крещении Александр, которого царь поселил у себя во дворце и повелел учить его грамоте, да навыкнет страху Божию и закону христианскому.

Потом государь крестил у Михаилова Чуда своих детей: в 1554 г. царевича Ивана, в 1556 г. царевну Евдокию, в 1557 г. царевича Федора, в 1559 г. племянника своего, сына князя Юрия Васильевича, кн. Василия Юрьевича.

Царь Федор Иванович здесь же крестил свою новорожденную дочь Феодосию, вскоре умершую.

Следуя царскому обычаю, и царь Михаил постоянно крестил всех своих детей у мощей св. Алексея, начиная с царевича Алексея Мих., который был крещен в трапезе.

Царь Алексей Михайлович, следуя за отцом, крестил своего первенца сына Димитрия в 1648 г. в Чудове, но других детей в Успенском соборе и потом Великого Петра и его сестру царевну Наталию снова в Чудове.

Монастырское кладбище открывало места для погребения не только жившим в монастыре на покое или в заключении и под началом духовным властям и монастырским старцам, но и многим лицам из боярских чинов, в особенности соседям монастыря по местожительству, каковы были старые боярские роды Морозовых, князей Оболенских, Трубецких, а впоследствии Хованских, Куракиных, Щербатовых, Стрешневых, погребение которых происходило уже в XVIII ст., даже в 1768 г., когда в декабре был погребен князь Сергей Мих. Хованский, вероятно один из последних покойников на кладбище монастыря[88]. На его надгробном камне была следующая надпись:

Всяк прочтет сию таблицу, внемли,

Коль кратка есть жизнь наша на земли.

Для того ставятся на гробах приметы,

Дабы память была в вечные леты…

Но такие вечные леты прекращались обыкновенно двумя-тремя поколениями. Могилы дедов уже исчезали, как исчезли и все старые могилы в Чудовом монастыре. Из летописных показаний мы упоминали о многих лицах, здесь погребенных. Упомянем еще, что из светских лиц здесь был погребен в 1565 г. Казанский царь Едигер в крещении Симеон Касаевич, взятый при покорении Казанского царства. Он положен у церкви Благовещения на полуденной стороне. Следовательно церковь Благовещения находилась с южной стороны от церкви св. Алексея.

В XVII ст. здесь были погребены: в 1630 г. боярин Вас. Петр. Морозов.

1634 г. схимница Анисья Полева.

1657 г. мальчик Тарасий, которого изломал старец в Осипове монастыре.

1667 г. знаменитый боярин Борис Иван. Морозов и его жена, сестра царицы Марьи Ильичны Милославской, Анна Ильична.

1670 г. боярин Ив. Ив. Салтыков.

1677 г, окольн. Вас. Никиф. Собакин; князя Ивана Григорьевича Куракина жена Феодосия Алексеевна (дочь Алексея Никит. Одоевского).

1678 г. стольник Назарий Засецкий.

1682 г. боярин Вас. Семен. Волынский, князь Ив. Григор. Куракин, стольник Лев Ив. Салтыков.

1683 г. жена бояр. Вас. Сем. Волынского Ксения Яковлевна, стольник Мих. Петр. Пушкин.

1684 г. боярин кн. Федор Фед. Куракин, жена князя боярина Ив. Григор. Куракина, Марья Петровна, Петр Мих. Пушкин.

1686 г. августа погребен Сибирский царевич Роман, погребал патриарх.

1687 г. окольн. кн. Матв. Венед. Оболенский.

1692 г. окольн. Семен Ив. Колтовской.

1693 г. вдова кн. Ульяна, жена кн. Алексея Никитича Одоевского.

Это только те лица, которых отпевал сам патриарх. Большая часть остающихся надгробий относится уже к XVIII ст., каковы надгробия семейства князей Куракиных, бояр Стрешневых, князей Хованских, Трубецких, семейства Родиона Матв. Стрешнева.

В числе более или менее знатных князей и бояр здесь же нашли себе вечный покой и знаменитые в XVII ст. писатели – Епифаний Славинецкий и Карион Истомин.

Епифаний Славинецкий был вызван в 1649 г. из Киева в Москву ради научения детей Еллинскому языку и в особенности для перевода надобных для Церкви книг.

Современники о нем писали следующее:

«Муж многоученый, как никто другой в это время, не токмо грамматики и риторики, но и философии и самые Феологии известный бысть испытатель и искуснейший рассудитель и опасный претолковник Еллинского, Славенского и Польского диалектов».

В течение 25 лет, живя сначала в Андреевском, потом в Чудовом и затем на Крутицах, он много потрудился над исправлением и в переводах церковных книг, оставив после себя богатейшее ученое наследство. Он помер 19 ноября (под 20 число) 1675 г., оставив также весьма достаточное денежное наследство, которое все было роздано на поминовение по нем.

На похороны разошлось около 90 руб. и 18 золотых, из которых 15 поднесено патриарху, 2 – Симеону Полоцкому и 1 золотой – духовнику Новодевичьего монастыря. На сорокоусты роздано около 70 руб.

На поминовение выдавалось в некоторые немногие церкви Чудова, Вознесенского и Знаменского монастырей, а также и в приходские, на неделю по алтыну в каждую церковь. В третины, девятины, полусорочины и в сорочины в Чудов монастырь на стол братии по 5 руб. Нищим и в тюрьмы и богадельни роздано в разное время более 70 р.; в Тиунскую избу подначальным церковникам около 5 рублей.

Поминовение в годовщину справлялось два года при меньших расходах. На целый годовой помин выдавалось по 1 руб. в храм.

Впис, вписание в синодики на вечный помин выдано: в Андреевский монастырь 10 руб., в Молчинскую Путивльскую пустынь 10 руб., да на строение 15 руб. По заветному письму покойного в Новодевичь монастырь 10 руб.

Время от времени выдавалось и в иногородние монастыри и церкви на поминовение. В особенности много роздано по указу патриарха в Киевские монастыри на вечный помин покойного; всего 500 золотых и 200 ефимков (талеров.)

Карион Истомин в 1677 г. упоминается, как дьякон Путивльского Молчинского монастыря, которому на поминовение по Епифании Славинецком было дано 20 алт., т. е. 60 коп. Несомненно, что эта выдача может свидетельствовать о старом знакомстве Кариона со знаменитым дидаскалом. Затем Карион в Москве обучается в школе Лихудов, потом иеродиаконом получает должность справчика Печатного Двора. В 1687 г. занимается по поручению патриарха учением патриарших маленьких певчих, говорить им же сочиненные поздравительные праздничные орации и продолжает это занятие и в следующие годы.

В 1692 г. он издал Лицевой букварь, весьма любопытный по изображениям всяких бытовых предметов, с нравоучительными стихотворениями. По-видимому, он был пиит и стихами воспевал царевну Софию в 1681 г., которых существует целая книга.

Сохраняется также его поэма на брак царя Петра с Евдокиею Федоровной Лопухиной, сочиненная в 1689 г. Это был предшественник Тредьяковскому. Он скончался иеромонахом в 1722 г. Его надгробие находилось в южной стене храма Чуда Михаилова. Возле него в той же стене существует надгробие юродивого Тимофея Архипова, проживавшего у царицы Прасковьи Фед. 28 лет и всегда встречавшего у ней царевну Анну Ивановну восклицанием: «Дон, дон, дон, царь Иван Васильевич!» что будто бы предзнаменовало, что она будет царствовать и уподобится своему предку Ивану Грозному по жестокости управления под властью Бирона.

С учреждением вместо Синодального управления самостоятельной Московской епархии, Чудов монастырь по указу св. Синода, 23 июля 1774 г., отдан в полное распоряжение и владение для жительства епархиальному архиерею с наименованием кафедральным монастырем.

Первым епархиальным архиереем был Иосиф (Вичанский). Он вскоре помер (в 1745 г.) в Донском монастыре, где проживал, но погребен в Чудовом монастыре.

Второй архиерей Платон Малиновский (1748–1754 г.) первым поселился в палатах Чудова монастыря. С ним же в особых покоях поместилась в Чудовом и Духовная Консистория, бывшая Дикастерия. Его управление по внутренним делам примечательно тем, что, сам малоросс, он наполнил Чудов монахами и служащими все из малороссов и основал Чудовской хор певчих, собранных по всей Москве и по иным городам, особенно в ближних к Малороссии.

Он погребен также в Чудове монастыре, рядом с предместником в церкви Чуда Михаила.

Третьим Московским архиереем был митрополит Киевский Тимофей Щербатский (1759–1767 г.). Погребен с предместниками в церкви Чуда.

Четвертым был Амвросий Зертис-Каменский (1768–1771 г.), убиенный в Донском монастыре толпою бунтовавшей черни во время мора. Он и погребен в Донском же.

Пятым Московским архиепископом был знаменитый Платон Левшин (1775–1811 г.).

До того времени, начиная от времени Петра Великого и, быть может, еще от патриарха Иоакима, все архиерейские и архимандричьи должности занимали только люди ученые из малороссов, т. е. по преимуществу из Киевской академии. Это было неотменным правилом и только по указу императрицы Елизаветы, 1754 г. апр. 17, было, наконец, разрешено представлять на эти должности и великороссов. Платон Левшин был из числа первых великороссов, занявших архиерейские места. В течение 36 лет его управления монастырь во всех частях получил полное обновление и должное устройство. При нем с 1775-го по 1778 год Архангельская церковь возобновлена стенным письмом с позолотою; иконостас и образа поновлены и к церкви приделаны три каменные крыльца. Алексеевская церковь также поновлена лепными клеймами с позолотою и серебрением; в ней устроено и место архиерейское и хоры разные вызолочены. На церквах 10 глав и 10 крестов вызолочены, крыши покрыты белым железом; сделано парадное готическое крыльцо на каменных столбах с папертью.

Колокольня каменная построена вновь. Братские кельи – иные вновь сделаны, другие переделаны; против палат устроен сад с колодцем. Близ монастыря вновь построен конюшенный двор. Построен Архиерейский дом на 44 саженях о двух этажах с великим в нем убором и с церковью Петра и Павла.

Ивановская площадь

Так называемая Ивановская площадь, получившая свое имя от колокольни Ивана Великого, в XVI и XVII ст. занимала ровно половину той местности, которая при вел. князе Иване Калите под именем площади простиралась от самых Великокняжеских хором до первоначальных стен города, существовавших на месте Малого (Николаевского) дворца. В то время на этой обширной площади с северной ее стороны святой Петр митрополит заложил Успенский собор, а при Иване Третьем на той же площади была построена Грановитая палата. По самой середине этого пространства Иван Калита поставил колокольню с церковью Иоанна Лествичника, что под Колоколы, которая в 1505–1508 гг. была выстроена снова на старом месте и, несомненно, против прежнего в более обширных размерах. Этот храм стали прозывать Иваном Святым, а когда была выстроена еще более высокая колокольня, при Годунове в 1600 г., Иван Святой стал именоваться Иваном Великим[89]. Это серединное здание на древней площади, увеличенное постройкою возле него в 1543 г. еще новой обширной колокольни, с храмом Воскресения, отделило как бы стеной соборную половину площади от ее другой половины, простиравшейся к Спасской улице и обстроенной вокруг княжескими и боярскими дворами, а впоследствии с южной стороны и Приказами. Эта другая площадь, как упомянуто выше, начиналась от храма Николы Гостунского, против угла Малого дворца, и простиралась до колоколен Ивана Великого, которые величаво господствовали над всею площадью и потому присвоили ей название Ивановской площади.

Впереди колоколен на площади на всей красоте стоял небольшой храм Черниговских чудотворцев, князя Михаила и его боярина Феодора, построенный при Иване Грозном, как описано выше.

С правой стороны, идя от Спасской улицы, выступала на площадь другая церковь, меньшего размера, с первобытною колокольницею на одном столбе. Это был храм муч. Христофора, примечательного тем, что^ он изображался с песьею головою. Церковь по местности именовалась что у Чудова монастыря и что у Холопья приказа. До 1651 г. она была деревянная, а в этом году построена каменная.

Во время крестных ходов и в особенности в Вербное воскресенье, когда совершалось шествие на осляти, а также во время приема знатных иноземных послов Ивановская площадь по всей ширине покрывалась несметным множеством народа и стоявшими по пути стрелецкими полками.

Водил осля собственноручно и царь Петр Алексеевич, когда ему было только 13 лет. Это было 12 апреля 1685 года. После совершения на Лобном месте действа цветоносия и раздачи всем вербы патриарх Иоаким «всел на осля и пошел к собору в Кремль, а Великие государи Иоанн Алексеевич и Петр Алексеевич, в порфирах и диадимах и в Мономаховых шапках, изволили в то время у ослятя узду принять по конец повода и вести в город к соборной церкви. Посреди повода держал и осля за ними вел боярин Петр Иванович Прозоровский».

Большим любителем торжественных выходов и шествий был молодой царь Федор Алексеевич, так что и приведенное шествие царей, державших на поводу осля, совершилось не столько по желанию самих царей, сколько по заведенному порядку при царе Федоре.

Относительно Ивановской площади опишем крестный ход на воду 6 января 1680 г. Перед Великим государем от Успенского собора шли окольничие, думные и ближние люди, стольники, стряпчие, дворяне, дьяки, в золотах (в золотных одеждах), наперед с нижних чинов, по три человека в ряд. «А за вел. государем шли царевичи (служебные), бояре, думные дворяне; за ними шли гости (купцы) в золотах, а за теми золотчиками шли стольники, стряпчие, дворяне, жильцы, которые были не в золотах. А около его государева пути, по обе стороны, шли полковники и головы стрелецкие, в бархатных и в объяринных ферезеях и в турских цветных кафтанах. А около тех всех чинов шли Стремянного Приказу стрельцы, в один человек, в цветных нарядных кафтанах, с золочеными пищалями… А на площади меж соборных церквей Успения и Благовещения и Архангела Михаила и по обе стороны пути до Мстиславского двора и на площади, что меж церкви кн. Михаила Черниговского и Чудова монастыря (т. е. на самой Ивановской площади), стояли, устроясь, разных Приказов стрельцы и стольники, с знаменами и с барабанами и со всем ратным строем, в цветном платье.

Да на площадях же, что от Посольского приказу к Мстиславскому двору, где были преж сего Приказы, и против Посольского приказу у Ивановской колокольни (Альбом видов, № XVII) и по стороне церкви Черниговского чудотворца, и от той церкви по площади к Чудову монастырю, и перед Мстиславским двором, от дороги, которою ходят на Москву-реку, к церкви Николая чуд. Гостунского (т. е. по всей Ивановской площади), поставлены были большие галанские и полковые пищали; а около тех пищалей поставлены были решетки резные и точеные, и писаны розными красками, а у пищалей стояли пушкарские головы с Пушкарским чином, с знаменами, в цветном платье…»

Мы упоминали выше, что крестные ходы на Москву-реку совершались до постройки новых Приказов по улице мимо Мстиславского двора, а потом, когда были выстроены Приказы, в их ворота, выходившие на продолжение той же улицы вниз под гору.

По освящению воды во иордани крестный ход и государь возвратились тем же путем в Успенский собор, к литургии. Тот же порядок шествия совершался и в последующие годы, когда нередко присутствовал только один из двух царей, царь Иван Алексеевич.

Но в 1690 г. на этом иорданном освящении воды присутствовал и царь Петр, вероятно, с желанием показать торжество иноземцам, которые тогда для смотрения были поставлены на Кремлевской стене слева от Тайницкой башни – Датского короля комиссар Андрей Бутенант фон Розенбуш, с королевскими дворянами и иных окрестных государств иноземцы да Донские казаки, атаман Фрол Минаев с товарищи. Точно так же торжество было совершено в присутствии царя Петра и в 1692 г., когда для смотрения иноземцам было отведено то же место; смотрели Польского короля резидент с королевскими дворянами и другие иноземцы да Донские казаки. То же происходило в присутствии Петра и в 1694 г.; смотрели только Донские казаки.

В последний раз в XVII ст. Ивановская площадь видела торжественное шествие крестов и государя на иордань в 1696 г., когда описанным порядком справил это празднество один царь Иван Алексеевич. Вскоре, 29 января, он и скончался и с ним окончились и царские торжественные выходы на эти церковные празднества, утратив по этому случаю тот царственный блеск обстановки, который всегда сопровождал государево шествие.

Во второй половине XVII ст. Ивановская площадь была самым бойким местом в Кремле, главным образом, потому, что на ней сосредоточивалась, благодаря новопостроенным Приказам, судейская, дьяческая и подьяческая приказная служба, для всего государства, привлекавшая к делам множество всякого народа.

Мы упоминали, что от Приказов выдвигались на площадь семь длинных каменных лестниц к верхним ярусам Приказов. У этих лестниц и толпились челобитчики в ожидании прихода дьяков и подьячих или и самого судьи.

Нельзя сказать, чтобы тогдашняя служба была столько же легка и гуманна, как служба нашего времени. Государевы указы установляли неоднократно, чтобы судьи и дьяки в Приказы приезжали поранее, а выходили из Приказов попозже.

Это «поранее» и «попозже» выразилось определением, чтобы и судьи и приказные люди, дьяки и подьячие, сидели в Приказах во дни и в нощи 12 часов в сутки, именно по 6 часов с утра и до обеда и по 6 часов с вечера, после обеда; приезжать утром, в декабре, в зимнее время за час до дня, т. е. до рассвета, по нашему времени в 7½ утра; выезжать в 6-м часу дня, т. е. во втором часу или часа в два по нашему счету. Вечером приезжать в первом часу ночи, выезжать в 7-м часу, т. е. от 4 часов пополудни сидеть до 10 часов вечера. Стало быть, на обед полагалось всего часа два-три.

По указу 1680 г., окт. 26, сиденье в Приказах было ограничено шестым часом с утра и с вечера, т. е. только по 10 часов в сутки.

По указу 1648 г. было разрешено не сидеть в Приказах по субботам после обеда и по воскресеньям до обеда. Затем по Уложению Приказы закрывались с навечерия Рождества 24 дек. и по 8 января, а также в Пасхальное празднование и в воскресные и Господских праздников дни, в Сырную неделю (Масленицу), первую неделю Великого поста, Страстную и в Царские дни.

Подьячие так же, как и другие разряды служебных и тяглых лиц, распределялись на три статьи – старшие, средние и младшие; первые получали годового жалованья – 10 руб., вторые – 7 руб., третьи – 5 руб., кроме кормовых и хлебных припасов.

Службе подьячего сопутствовала неимоверная строгость в тех случаях, где касалось даже и в письме государева имени. В 1658 г., авг. 14, подьячему Ларке Александрову за прописку его государева именованья было повелено учинить у Разрядного приказа наказанье, бить кнутом.

Припомним, что в 1660 г. знаменитый Котошихин бит батогами за то, что в одной важной посольской бумаги вместо слов: великого государя – написал ошибкою только великого, а государя пропустил.

Надо упомянуть, что и другие наказанья по розыскным судебным делам происходили также перед теми Приказами, в которых вершились эти дела. Ивановская площадь таким образом время от времени оглашалась стонами и криками и воплями наказуемых.

Так, по свидетельству Желябужского, перед Поместным приказом, находившимся на краю здания Приказов, к Спасским воротам, в 1688 г. чинено наказанье Дмитрий Камынину, бит кнутом за то, что выскреб в том Приказе в тяжбе с патриархом о меже.

В ноябре 1698 г. там же чинено наказанье князю Федору Хотетовскому, бит кнутом за то, что он продал одну вотчину двум покупателям.

В 1699 г., дек. 7, по указу вел. государя, на площади перед тем же Поместным приказом была поставлена висельница и 8 числа на ту висельницу вожен по лестнице Мих. Волчков за неправое челобитье на думного дьяка на Андрея Виниюса; снятый с висельницы он был бит кнутом на козле нещадно.

1701 г., янв. 30, на площади перед тем же Приказом повешен Леонтий Кокошкин за то, что был он у приему подвод во Твери и взял 5 рублев денег.

То же происходило и перед другими Приказами. В 1684 г. перед Стрелецким Петр Кикин бит кнутом за то, что он девку растлил. В 1685 г. пытан в том Приказе и затем бит кнутом Федосей Хвощинский за то, что своровал, на порожнем столбце составил было запись и т. д.

В 1691 г. человек боярина кн. Андрея Ив. Голицына донес на него, что он, боярин, и теща его боярыня Акулина Афанасьевна говорили про царское величество неистовые слова. За ту вину боярин лишился боярства и сослан в деревню, а его теща была привезена перед Стрелецкий приказ, поставлена на нижнем рундуке и сказано ей за неистовые слова вместо смертной казни ссылка на вечное житье в монастырь на Бело-озеро.

В 1685 г. перед Московским Судным приказом князю Петру Крапоткину чинено наказание, бит кнутом за то, что он в деле своровал, выскреб и приписал своею рукою.

Хотя в том же году вышел указ, чтобы в Кремле перед Моск. Судным приказом не чинить торговую казнь, а чинить такую казнь, бить кнутом, за Спасскими воротами на площади, против рядов, однако казни на том же месте продолжались; в 1694 г. там бит кнутом дворянин Семен Кулешов за разные лживые сказки, а Земского приказу дьяк Петр Вязьмитин перед Судным приказом подыман на козел и вместо кнута бит батогами нещадно – своровал в деле.

Само собою разумеется, что в каждом Приказе в подлежащих делах происходили обычные в то время варварские пытки виновных в особых, устроенных для этой цели помещениях.

Кроме приказов, на Ивановской же площади у самой колокольни Ивана Великого была построена особая палатка, в которой, по уложению царя Алексея Мих., особо определенные подьячие, называемые площадные, совершали всякого рода крепостные акты, которые указано было писать только здесь на Ивановской площади и нигде в другом месте.

Это была Палата Крепостных Дел, как она потом и была наименована. Она прозывалась также и «Палаткою Ивановской площади» в качестве учреждения с исключительным правом совершать крепостные акты, которые так и обозначались, что писаны на Ивановской площади, почему и самая палатка скрывалась в этом общеупотребительном имени.

При Петре, указом 9 дек. 1699 г., было воспрещено писать эти акты на Ивановской площади и указано писать по Приказам, но через год, 30 янв. 1701 года, по-прежнему велено писать на площади в той же Ивановской палатке, при чем и штат подьячих был увеличен до 24 человек, особливо на то прибранных. Так продолжалось до учреждения коллегий в 1719 г.

Площадные подьячие, сидя у крепостных дел, конечно, пользовались от этих дел немалыми прибытками под видом незаконных обычных пошлин при совершении каждого акта, поэтому и большое наказание для них было, когда их «отставляли от площади». За большую вину их тут же на площади и наказывали.

В 1694 г. некто Григорий Языков своровал с площадным подьячим Яковом Алексеевым – в записи написали задними числами за 15 лет, за что подьячему, вместо кнута, учинено наказанье: бит батоги на Ивановской площади и от Площади отставлен.

Как упомянуто, Ивановская площадь всегда бывала многолюдна, а потому на ней, как и на Красной площади Китай-города, возглашались иногда кличи, своего рода публикации, по поводу каких-либо надобных дел, касавшихся общенародного множества[90].

Так, в 1699 г., во время свирепых розысков и казни бунтовавших стрельцов, февраля 4, Преображенские солдаты кликали клич на Ивановской площади перед Николою Гостунским, чтоб стольники, стряпчие, дворяне Московские, жильцы и всяких чинов люди ехали бы в Преображенское, кто хочет смотреть розных казней, как станут казнить стрельцов и казаков Яицких, а ехали б без опасения.

И того числа в Преображенском казнены стрельцы, а иные четвертованы, всего их казнено 192 человека.

Накануне, 3 февр., эти казни происходили и на Красной площади, в Китае, и на болоте за Москвою-рекою. На Красной площади у казни был сам вел. государь да боярин кн. Мих. Никит. Львов, также и иные прочие, замечает Желябужский.

В это беспощадное для распущенного древнемосковского жития Петровское время особенным значением и шумом отличался Разрядный приказ, как известно, заведывавший военной т. е. Дворянской, службой.

В 1694 г. перед потешным Кожуховским походом потребовалось собрать как возможно побольше ратных. С этою целью были собраны подьячие всех Приказов для ученья ратному делу; учили их конных с пистолетами, пеших с мушкетами, и в то же время ловили на площади всех помещиков, стольников, стряпчих, дворян Московских, жильцов и водили их в разряд к подписке прикладывать руки, что быть им с пистолетами в Преображенске для ратного ученья. Тогда же, в первых числах сентября, разосланы были грамоты во все окрестные ближайшие от Москвы города, в 22 города, со строжайшим приказом, чтобы все помещики до единого из своих деревень тотчас ехали в Москву к 18 числу сентября на добрых лошадях с пистолями для ратного ученья и приезд свой записывали бы в Разряде.

Можно полагать, что через неделю вся Ивановская площадь перед Разрядным приказом покрылась съехавшимися дворянами-помещиками. Поход окончился 18 октября и помещики с похвалою за службу были распущены по домам.

В 1695 г., апреля 30, закричал (на площади) мужик караул и сказал за собою государево слово, и приведен в Стрелецкий приказ и расспрашиван, а в распросе сказал, что он, сделав крылья, станет летать как журавль. По царскому указу предложение было принято.

Сделал он себе крылья из слюды, истратив на это 18 р. Начальник Стрелецкого приказа боярин кн. Троекуров с товарищами и с другими любопытными лицами вышел из Приказа и стал смотреть, как полетит мужик. Устроив крылья, мужик по обычаю перекрестился и стал мехи надувать, хотел лететь, да не поднялся, сказал что крылья сделал тяжелы. Боярин на него раскручинился. Мужик бил челом, чтоб ему сделать крылья иршеные (роде замши), на которые издержано еще 5 руб. И на тех не полетел. За то ему было наказанье – бить батогами, снем рубашку, – а деньги велено на нем доправить, продать все его имущество.

В то же время, 1699 г. февр. 9, на Ивановской площади перед Разрядным приказом были собраны все гости и посадские люди из всех слобод и сказан им указ, чтоб они выбрали промеж себя во всех слободах бурмистров и управлялись бы сами собою по выбору, а до иных Приказов им, посадским людям, дела нет.

Каждый день от раннего утра в Кремль съезжались бояре, окольничие, думные дворяне, стольники, стряпчие, Московские дворяне, жильцы, вообще служилые люди, каждый по своим делам и по своим надобностям. Приезжали они, как было повелено и как водилось, верхом на лошадях в сопровождении своих слуг, которым отдавали коней под охрану до времени возвращения домой. Таким образом, разные площади Кремля во множестве наполнялись особого рода конницею, которая вела себя очень своевольно и неистово нахально. Собравшиеся дворовые люди заводили между собою драки и брани, кричали, свистали, на лошадях скакали, заводили кулачные бои, прохожим людям дорогою пройти не давали, толкали, под ноги подшибали, подсвистывали и делали всякие задирки, издевки и наглости; особенно доставалось иноземцам – их дразнили и всячески поносили.

И все это творилось не только в отдаленных местах Кремля, но и возле соборов, у Архангельского и Успенского, где устроены были особые рундуки (помосты) для царского шествия из собора в собор. У этих-то рундуков на лошадях и пешие на самых рундуках и около Архангельской паперти, даже и на самой паперти за перилами и собирались толпы, не очень боявшиеся и Стрелецкого караула, который, унимая их от крика и шума и водворяя порядок, получал в ответ брань и угрозу побоища.

Такие бесчинства происходили у самого царского дворца, почему указом 26 апреля 1670 г. было воспрещено приезжать в Кремль со стороны Боровицких ворот к лестнице у Сретенского собора, т. е. у зданий дворца, где и становились дворовые люди с лошадьми.

Потом указом 26 февраля 1684 г. было воспрещено ставиться с лошадьми и в других местах возле дворца поблизку, именно с той же Боровицкой стороны у Красных ворот, как обозначалась известная впоследствии Гербовая башня, и у Дворцового крыльца, а также и со стороны Троицких Кремлевских ворот у дворцовых Курятных ворот.

Тогда были указаны для таких стояний с лошадьми следующие места: 1) между рундука, который протягивался от Успенского собора к Архангельскому, и Ивановской колокольни и около той колокольни; 2) на площади у Троицких ворот возле Судного Дворцового приказа и каменных Житниц и от дворцовых Курятных ворот; 3) с Боровицкой стороны возле палат Конюшенного приказа.

Повелено было стоять и ездить тихо и смирно и никаких бесчинств не делать.

При этом указ повелевал: Когда прилучится государям куда выход или поход, в то время конница должна с указанных мест, где с лошадьми стоять велено, удаляться от соборов за Ивановскую колокольню на (Ивановскую) площадь, что к Чудову монастырю и к собору Николы Гостунского и в иные места одаль от государского пути, которым цари итить изволят. При этом поведано всем с лошадей слазить и шапки с себя снимать, близко государского пути на лошадях и в шапках отнюдь не стоять.

Ослушников указа, если станут ставиться не в указных местах и меж собою учнут драться, браниться, кричать, кулачные бои заводить, свистать и сторонних людей задирать, или чем их дразнить и всячески поносить, всех таких ослушников повелено забирать в Стрелецкий приказ и чинить им жестокое наказанье и торговую казнь.

Правом въезжать в Кремль, но неотменно верхом на лошадях, пользовалось только сословие служилое, собственно военное, как потомок прежней Великокняжеской дружины, теперь превратившейся в государев Двор, в дворянский чин. В колымагах, в каретах или зимою в санях въезжали в Кремль только старики, которые не могли сидеть на лошади. Другим чинам совсем не дозволялся и верховой въезд.

По указу 9 января 1654 г. из подьячих дозволено въезжать, только старым заслуженным первых статей и только по три человека из каждого Приказа, но и те должны были летом слезать с лошадей, зимою выходить из саней: въезжавшие в Спаские ворота – у Крутицкого подворья; в Никольские – у Духовицкой палаты, близ Чудова монастыря, а в Троицкие и Боровицкие – останавливались у самых ворот и от тех мест ходили пешком.

Само собою разумеется, что воспрещалось и извозчикам стоять в Кремле для извозу и проезжать через Кремль даже и с седоками, о чем состоялись подтвердительные указы от 19 янв. 1694 г. и 19 августа 1696 г., которыми воспрещалось проезжать через Кремль с тяжелыми возами, с кирпичом, бревнами, дровами и пр., как и с пустыми телегами.

Стрелецкий караул около дворца и по воротам Кремля не всегда бывал одинаков по числу караульных. Число их увеличивалось во время ночных царских богомольных выходов. В 1665 г., когда в 6-м (в 12-м) часу ночи 22 марта царь Алексей Мих. ходил по монастырям и тюрьмам, около дворца стояли на Красном крыльце. 105 чел., у Красных ворот со стороны Боровицких 105 чел., по дворцу в разных местах: у Постельного крыльца, у Сретенских ворот, у Курятных ворот и пр. 83 чел., в Кремли по воротам 72 чел.

В другой выход, апреля 5, по Кремлю у ворот стояли: у Троицких 9, у Отводной башни (Кутафьи) 4, у Предтеченских (Боровицких) 10, у Боровицкого моста 5, у Тайницких 8, там же в Застенке у ружья 2.

Кроме того, ворота постоянно охранялись особо приставленными служителями так и называемыми воротниками.

Никольская улица

Обозревши местности с правой стороны древней Спасской улицы и по той же стороне древней площади, мы у Чудова монастыря встречаем другую улицу Кремля – Никольскую, или Николаевскую, как она именовалась в древнее время.

Обозрение этой улицы, как и всей местности Кремля, где теперь находятся по сторонам площади здания Судебных мест, Арсенала и казарм, мы начнем также от ворот.

При входе в Кремль в Никольские или Николаевские ворота вначале открывалась небольшая площадка, порозжее или полое место, около 12 саж. в квадрате. От этой площадки вправо и влево, посреди дворов, пролегали мостовые улицы, левая по направлению здания Судебных мест, правая по направлению здания Арсенала. Левая прозывалась Никольской улицей, правая не оставила своего древнего названия, но так как она проходила мимо городских Житниц, то мы будем называть ее Житницкой улицею.

Наш обзор дворовых мест мы поведем сначала по левой улице.

С поворотом от ворот несколько влево, по прямому направлению на площадь к колокольне Ивана Великого, по линии, как упомянуто, теперешнего здания Судебных мест и жилого корпуса Чудова монастыря пролегала Большая Никольская улица, как ее именовали и в начале XVIII ст. Прямолинейно впервые она была проведена еще при вел. князе Иване Вас. III (до 1504 г.).

Если ее направление от ворот к площади было сколько-нибудь прямо, зато ее ширина между домами и другими постройками колебалась от трех и до восьми сажен. Начиная от ворот, ширина улицы до 1626 г. была в 3½ саж:., далее следовала ширина в 5½ саж.; затем следовала ширина в 4½ саж., потом в 8 саж. у перекрестка и, наконец, между Чудовым монастырем и двором царя Бориса в 3½ саж. Вся длина улицы до этого места простиралась на 128 саж. Ширина после упомянутого года в тесных местах была увеличена между деревянными постройками до 5½ саж., а между каменными осталась по-прежнему с небольшим в 3 сажени (Перепись 1626 г.).

В нашем обозрении дворовых мест мы сначала пройдем по левой стороне этой улицы.

В конце XVI ст. вблизи Никольских ворот от входа в них с левой стороны, где теперь разведен небольшой садик, и на угловом месте здания Судебных мест находился двор Андрея Петровича Клешнина, который был дядькой-воспитателем царя Федора Ивановича и очень приближенным человеком у Бориса Годунова, а потому и участником в деле убиения царевича Димитрия, как говорила всенародная молва. В 1585 г. он именовался Ближней Думы дворянином. Он помер в 1599 г. в Боровском Пафнутьеве монастыре схимником с иноческим именем Левкия, в мире прозывался Луппом. Какое пространство в точности занимал двор Клешнина, – неизвестно.

Далее за ним по улице находился двор князей Трубецких, принадлежавший в начале XVII ст. князю Алексею Никитичу Трубецкому. Этот обширный двор простирался почти до владении Чудова и Вознесенского монастырей. По-видимому, он составлял родовое владение князей Трубецких и потому, как увидим, переходил по наследству в их род.

Князь Алексей Никитич происходил от боярина князя Никиты Романовича Трубецкого († 1608 г.), у которого было трое сыновей, старший Юрий, средний Федор († 1608) и младший Алексей. От родного брата кн. Никиты, Тимофея, происходил известный герой Смутного времени, Дмитрий Тимофеевич, не оставивший потомства († 1625 г.).

Старший сын кн. Никиты, Юрий, женившись на дочери тоже преизвестного героя Смутного времени, Михаила Глебов. Салтыкова, вместе с тестем изменил Русскому делу, в 1611 г. уехал в Польшу и там совсем окатоличился и помер. Его внук Юрий Петрович († 1679 г.) возвратился в Москву, принял православие, получил боярский чин и женился на сестре знаменитого кн. Вас. Вас. Голицына. От него и произошли все князья Трубецкие, ныне существующие. Ближайшие его потомки, как увидим, занимали очень высокие места.

Младший сын кн. Никиты, Алексей Никитич, не кривил душою и остался на службе у царей в Москве.

Кн. Алексей Никит. Трубецкой был близким человеком царю Михаилу Федоровичу, а потому и в молодости занимал между сверстниками дворянами-стольниками передовое место. Во время царского столованья с 1618 г. он всегда «смотрел в большой стол», т. е. распоряжался угощением обедавших в должном порядке в главном столе. С 1622 г. в числе дворян он первым с товарищами присутствовал и за царскими праздничными и другими столами, когда по назначению государя были призываемы к столу и молодые дворяне. На свадьбе государя 19 сент. 1624 г. был в поезжанах за государем, вторым в числе приближенных лиц.

В 1628 г. он был отправлен на воеводство в Тобольск, что могло состояться и в честь ему, а также и по интригам тогдашних временщиков, с целью удалить от царя лишнего близкого к нему человека, особливо достойного по своим дарованиям. Однако в 1631 г. он возвратился из далекой стороны в Москву, но в следующем 1632 г. снова удален на воеводство в Астрахань, где оставался до 1635 г. В его отсутствие в 1633 г. погорела в Кремле вся сторона, где находился его двор. От его двора и пожар начался.

Заслуги, оказанные на этих дальних воеводствах, по всему вероятию выдвинули его вперед перед другими, как доброго полководца, а потому, когда в 1640 г. в Москву пришли вести, что идет к столице Крымская гроза, Алексей Никитич был отправлен в Тулу главным воеводой над всеми собиравшимися там полками. С половины марта до половины сентября, до тех пор, пока Крымцы не ушли восвояси, он оберегал Москву от обычного Татарского нашествия. В 1642 г., опять по таким же вестям, он снова был отправлен главнокомандующим на Тулу же и в сентябре 15, по миновании опасности, возвратился в Москву. В эти и последующие годы со стороны Крыма постоянно грозила опасность Татарского нашествия, почему в Тульских местах по разным городам безотходно стояли наши полки.

В 1645 г., при вступлении на престол царя Алексея Мих., князь Трубецкой был послан в эти полки приводить ко кресту на государское имя воевод и всю рать.

Такие важные государственные поручения он исполнял, бывши только в простом звании дворянина, т. е. не имея особого служебного чина.

7 сентября 1645 года, за три недели до своего коронования (28 сент.), молодой царь явил свое пожалование из всех первому Алексею Никитичу, возведя его прямо в сан боярина, как человека родовитого, иначе ему было бы дано только окольничество. Перед коронованием царь пошел к Троице (10 сент.) и там 13 сент. на обеде за монастырской трапезой угощал нового боярина, посадивши его на первое место.

Зимой того же года пришли под Курск Крымские царевичи; тотчас Алексей Никитич был послан по-прежнему главнокомандующим на Тулу. Назначался сильный поход против них к Белгороду, но Татары вскоре ушли домой и вся рать также была распущена по домам.

1 мая 1646 г. Алексею Никитичу было поручено заведывание Сибирским приказом, который и оставался в его ведомстве до самой его кончины в 1662 г.

В 1647 г., с титулом ближнего боярина и наместника Казанского, Алексей Никитич вел переговоры с послами Литовскими и Шведскими во главе других, назначенных к тому лиц. Такие же переговоры он вел с Литовскими послами в 1649 г.; в 1650 г. с Кизылбашским (Персидским) послом и Английским послом. На свадьбе царя в 1648 г. янв. 16 он состоял в сидячих боярах первый с государевой стороны[91]. Первым всегда присутствовал за столами и у царя, и у патриарха, и первым же назначался, по случаю выездов государя из Москвы, оберегать столицу и царский дом.

Таким же образом он первенствовал при торжественных встречах мощей патриарха Иова в 1652 г. апр. 5 и св. митрополита Филиппа июля 6 того же года, а потом встречал приезжавших в Москву Грузинского царевича Николая Давыд. в 1654 г. и Грузинского царя Теймураза в 1658 г.

Само собою разумеется, что во время начавшейся войны с Польшею в 1654 и 1655 гг., проведенной царем Алексеем Мих. с большим успехом и с большою славою, боярин Алексей Никитич в собранных полках занял по-прежнему первенствующее место и был отправлен вперед на Брянск и тамошние города: Рославль, Мстиславль, Шклов, Дубровну и прочие, которые затем были взяты или приступом или сдавались добровольно.

Никогда отпуск полков на ратное дело не происходил с такою торжественностью и с такими церемониями, как в это время.

В воскресенье, 23 апреля 1654 г., патриарх Никон с высшим чином духовенства служил литургию в Успенском соборе, назначенную именно для отпуска на войну ратных полков, с их воеводами. Государь стоял на своем царском месте у южных дверей собора. Что редко случалось, на литургии присутствовала и сама царица. Она стояла на своем царицыном месте, у столпа, близ Северных дверей собора; по левую сторону ее места стояли «боярския жены и прочая честныя жены». За государским местом стояли бояре, окольничие и думные люди по чину. Справа у государева места стояли бояры-воеводы: кн. А. Н. Трубецкой с товарищами, который стоял мало поровнявся с передним столбом государева места. За ним стояли его товарищи, а воеводские дьяки стояли позади государева места. Остальное пространство собора, с левой стороны государева места, наполняли передовые полчане (офицеры), стоявшие в 10 рядов до самой западной стены собора, именно стольники, стряпчие, дворяне, жильцы, полковники, головы и сотники стрелецкие. Стояли все пространно и благочинно.

Обедня началась в 4-м часу дня, по нашему счету в 8-м часу утра. После обедни служили молебен о победе на враги и зело благолепно и удивительно; запевы запевали протопопы и священники тихими гласы и умиленными, достойно слезам. К молебну государь сошел с царского своего места и стал у столпа среди церкви; справа от него рядом стояли бояре-воеводы.

После молебна все шли прикладываться к иконам, при чем читались молитвы на рать идущим с упоминанием имен бояр и воевод и прочих начальников. Затем государь поднес патриарху воеводский наказ, который патриарх положил в киот иконы Владимирской Богоматери на пелену и потом вручил боярам, т. е. кн. Трубецкому со товарищи. При этом государь держал речь ко всему воинству, чтобы служили честно, не уповали бы на многолюдство и своеумие, и на сребролюбие, и не боялись бы страху человеческого. После службы патриарх благословил государя просвирою, которую царь принял с честию и, поцеловав в руку пресветлейшего патриарха, поклонился ему по обычаю. Потом патриарх ходил к царицыну месту и благословил царицу просвирою. Царица после литургии стояла на своем месте за запоною, так как в это время в соборе происходило передвижение полчан, прикладывавшихся к иконам и слушавших речь государя. Потом следовал обряд целования царской руки, как символ прощания с государем. Все, друг за другом, подходя к государю, поклонялись ему до земли, целовали руку с радостными слезами и, отошедши, паки поклонялись перед государем до земли. Затем все ходили к благословению у патриарха. Для соблюдения порядка стояли три окольничих, один против государя, другой против патриарха, третий у патриархова рундука – помоста, чтобы проходили чинно и по чинам.

На прощанье с патриархом государь опять подходил к его благословению и, целовав в пречестную его руку, поклонялся ему по обычаю.

Выходя из собора южными дверьми, государь остановился и жаловал бояр и воевод и всех полчан, звал их к себе хлеба есть. Стол боярский для воевод и лучших людей происходил в передней палате Теремного дворца; остальные ели в Столовой избе. В Передней обряд столованья совершился таким образом: когда гости собрались, государь велел им сесть. Посидев немного, встал и говорил речь: «Суд бо Божий есть и честь царева суд любит». Потом жаловал всем по чарущнице вина из своих рук. Снова говорил речь, жаловал по второй чарушнице и затем велел садиться. Все поклонялись и потом садились. Во время столованья были читаны прибранные к настоящему случаю поучительные главы из посланий св. апостола Павла, например, к Римлянам, глава 14 и т. п.; а после того читали житие страстотерпца св. Георгия, ибо в этот день прилучилась его память. Промежду этих чтений певчие пели «мудрые и краснопопевистые стихи».

К концу столованья государь жаловал гостям по третьей чарушнице вина, а потом указал снимать скатерть, после чего встал со своего места, а за ним и все встали, так как в ту пору соборный ключарь стал совершать так называемую Панагию, обряд молитвенного освящения и вкушения Богородицына хлеба и Богородицыной чаши в честь Богородицы. По совершении установленных молитв ключарь поднес государю панагию с Богородицыным хлебом. Взяв своею царскою рукою часть хлеба, государь, стоя, с опасением потребил.

Потом ключарь поднес ему Богородицыну чашу, из которой испив трижды, государь возвратил сосуд ключарю, мало поклонившись ему. Боярам и воеводам Богородицыну чашу государь сам подавал. Все подходили к нему един за единым по чину и, приняв и выпив чашу, целовали царскую руку по чину же, как и в прочих столах бывает. Отпустя Панагию, государь сел за стол на прежнем месте, все гости стояли, и государь угощал их романеею и красным и белым медами.

На прощанье государь снова позвал бояр и воевод к руке. Все шли друг за другом по чину. Первым подошел главный воевода князь Трубецкой. Государь принял своими царскими руками к своим персем главу его «для его чести и старейшинства, зане многими сединами украшен и зело муж благоговеен и изящен, и мудр в божественном писании, и предивен в воинской одежде, и в воинстве счастлив, и недругам страшен». Видя такую отеческую премногую и прещедрую милость к себе, воевода со слезами до тридцати раз поклонился государю до земли.

Таковы были сердечные проводы начальных людей ратного ополчения.

После того на третий день, 26 апреля, государь проводил и всю собранную рать, которая проходила через Кремль от Никольских ворот в Спасские под переходы, соединявшие Цареборисовский двор с Чудовым монастырем. На этих переходах государь и патриарх Никон смотрели войсковое шествие, при чем патриарх бояр и воевод и ратных людей кропил св. водою[92].

В 1659 г, князь Алексей Никитич вел очень успешно военные дела на юге, в Черкасских городах, против Крымского хана и изменника Запорожского Ив. Выговского.

В то время по Крымским вестям и в Москве спешно делали Земляной город и по городу острог, особого рода деревянную ограду.

Однако войско Запорожское и Юрий Хмельницкий в Переяславле перед А. Н. Трубецким с товарищами добили государю челом и приняли присягу на подданство.

7 декабря боярин со славою возвратился в Москву со всею ратью. Сам государь выходил за Калужские ворота встречать образ Спаса, что был на службе с боярином, шедшим тут же за образом со своими полками. Шествие после того направилось в Успенский собор, где после торжественного молебна боярин и все начальные люди полков были у государя у руки.

Спустя два месяца, 23 февр. 1660 г., государь чествовал эту счастливую рать торжественным столом в Золотой палате, после которого главнокомандующий А. Н. Трубецкой получил следующую награду: во-первых, шубу бархат золотой в 360 р.; кубок в 10 фунтов; придачу к прежнему окладу жалованья 300 р., да прародительскую их Трубецких вотчину, город Трубчевск с уездом. Другие воеводы также получили щедрые награды.

После ратных дел в Москве боярин по-прежнему первенствовал за царскими столами и во время выездов государя бывал оберегателем Москвы и царского двора. Кроме того, по-прежнему неоднократно вел переговоры с иноземными послами, в 1661 г. с Цесарскими, в 1662 г. с шведскими послами, при которых был с Шведами заключен вечный мир. При обряде заключения этого мира Алексей Никитич стоял возле государя по правую руку, т. е. на первом месте.

Последняя его служба перед кончиною показывала также великое к нему доверие государя. В известный Коломенский бунт в июле 1662 г. государь поручил ему оберегать Москву и произвести розыск про бунтовщиков.

25 и 26 авг. того же года, во время выходов царя в крестные ходы к Донской Богородице и ко Владимирской в Сретенский монастырь, боярин также оставался в Кремле для береженья. После этих чисел Разрядные книги упоминают о нем 17 декабря с записью, что в тот день государь указал сидеть в Сибирском Приказе на место боярина А. Н. Трубецкого окольничему Родиону Матв. Стрешневу. По другому свидетельству это случилось 16 дек. 1663 г. (Вивл., XX, 396). Но такое показание относительно года неправильно и произошло, несомненно, от неправильного перевода старого летосчисления на новое. Но могло быть, что боярин скончался 16 дек., а распоряжение государя последовало 17-го числа.

По кончине Алексея Никитича его двор перешел к его внучатому племяннику князю Юрию Петровичу, внуку его брата Юрия Никитича, который в Смутное время, в 1611 г., отъехал в Польшу и увез с собою и своих детей, Петра и Александра. Там он принял католическую веру, конечно, и с детьми. Сын его Александр не оставил потомства, но другой сын, Петр, усердно служил Польскому королю, был камергером двора и маршалом Стародубским.

Однако сын Петра, Юрий, все-таки возвратился на родину и в православную веру, сначала принят был стольником, а потом в 1672 г. получил сан боярина, поселился во дворе у своего деда, князя Алексея Никитича, и женился на сестре князя Вас. Вас. Голицына, Ирине Вас. По всему вероятию, он возвратился из Польши по желанию и настоянию кн. Алексея Никитича, быть может, в тех видах, что с его кончиною прекращался в России род князей Трубецких, так как сам он детей мужеского колена не имел.

Князь Юрий Петрович скончался в 1679 г., оставив свой двор в наследство жене, княгине Ирине Вас., с двумя сыновьями, Иваном и Юрием. Оба они родились уже по кончине Алексея Никитича, первый в 1667 г., второй в 1668 г.

Кн. Иван Юрьев. числился в списках 1676–1692 гг. комнатным стольником сначала у царя Петра в 1676 г., потом у царя Федора Алекс. с 1677 г. и затем опять у Петра с 1686 г. В 1692 г. пожалован в бояре, а впоследствии был фельдмаршалом и кавалером ордена Андрея Первозванного (умер в 1750 г. янв. 16).

Брат его, кн. Юрий Юрьевич, также числился с 1676 г. комнатным стольником у царя Петра, был также боярином и потом действ. тайн. сов. (умер в 1739 г. сент. 8)[93].

Братья владели двором сообща, хотя и жили в отдельных палатах.

В 1742 г., по случаю измерения всех обывательских дворов в городе, Кремлевский боярский двор кн. Трубецких обозначен в следующей мере: «мерою земли по улице в первом конце поперешнику 60 саж., во дворе в средине поперешнику 49 саж., в другом конце поперешнику 22 саж:., длиннику в улице по городовой стене 47 саж.» [94]

Таким образом, это дворовое место представляло угольник, приближавшийся малым своим концом, шириною в 22 саж., к Никольским воротам, где подле самых ворот находилась сторожка, – караульня стрелецкая. Широкий конец угольника в 60 саж. примыкал к улице, проходившей мимо Вознесенского и Чудова монастырей. Длинник двора был измерен по городовой Кремлевской стене на 47 саж., он достигал срединной башни между Никольскими и Спасскими воротами.

По поводу этого двора в 1719 г. возник любопытный спор между Вознесенским монастырем и владельцами двора кн. Трубецкими.

На меже широкого конца этого боярского двора стояли два подворья: одно принадлежало Новоспасскому монастырю, другое Вознесенскому. На Новоспасском подворье существовала и церковь во имя Иоанна Новгородского, почему оно именовалось также и Новгородским подворьем, где обыкновенно, по приезде в Москву, останавливались Новгородские митрополиты и другие Новгородские власти. На этом Новгородском подворье пребывал в 1652 г. и Новгородский митрополит, будущий патриарх Никон. Здесь происходил и призыв или Государев зов его на патриаршество.

В настоящем случае царь Алексей Мих. поступил не по правилам и преданиям Церкви. Он своею волею, а не по жребию, как исстари водилось, избрал на патриаршество именно Никона. 22 июля этого года государь в Успенском соборе со всеми духовными властями и боярами молебствовал и после евангелия послал на Новгородское подворье одного из митрополитов, двух старших архимандритов и из светской среды боярина, окольничего, стольника и думного дьяка звать Никона, чтоб он ехал к государю в собор, а в то время молебен совершили. Несмотря на такую почесть царского зова, Никон не послушал и в собор не поехал. Послали к государю стольника с этою вестью. Тогда государь отправил к нему старейшего боярина А. Н. Трубецкого и боярина князя Львова. Никон едва послушал государева указу и как приехал в собор, государь говорил ему речь со упрошением, чтобы изволил быть всея России патриархом. Никон отрицался принять патриаршество без жребия. Государь с великим желанием и со слезами просил его многое время, целый час, со всеми властьми и боярами, чтобы изволил быть патриархом. Такому беспримерному государеву прошению Никон повинулся и в то время много плакал… Обычное наречение ему патриархом последовало на другой день 23 июля на патриаршем дворе Крестовой палате (Новый Летописец, 198).

Это Новгородское подворье после пожара в Кремле в 1701 г. было отдано по царскому указу от 7 июля того же года Вознесенскому монастырю для пространства того монастыря с повелением пригородить к нему и все то место.

Но в том же 1701 г. Петр решил построить в Кремле, с правой стороны от Никольских ворот, Оружейный дом, зовомый Цейгоуз (Арсенал), для чего было назначено все находившиеся в этой местности до Троицких ворот каменные строения (деревянные все погорели) разобрать и место очистить.

На другой год (1702, марта 7) последовал указ о том, чтобы перед Оружейным домом и через улицу, вблизи Никольских ворот, с левой их стороны, также для пространства выровнять площадь по линии до зданий Чудова монастыря. Для этой цели было повелено математических наук учителю те места, находившиеся на них дворы и подворья и другие строения измерить совершенно и учинить чертеж, что по линии пойдет под площадь и что останется ненадобным для предположенной площади.

Эта линия проходила от Никольских ворот до палат кн. Трубецких и далее от угла их палат прямо через дворы протопопа Благовещенского собора, на палату, что у двора Духовникова, также через двор протопопа Успенского собора. Таким образом, был измерен и положен на чертеж весь угол от Никольских ворот между улицею и Кремлевскою стеною до линии зданий Вознесенского и Чудова монастырей с тою целью, чтобы мерою за меру распределить и остающееся пространство дворовой земли между владельцами, места которых отходили под площадь.

Из двора кн. Трубецких под эту площадь отходило 952 квадратных сажени. Чтобы вознаградить князей за отходящую землю, государь 2 авг. 1702 г. повелел отдать им всю местность, примыкавшую к верхнему широкому концу их двора, где находились, начиная от Кремлевской стены, подворья Вознесенского и Новоспасского монастырей, заключавшие в себе 1024 квадратных сажени по новому измерению, а по старому (1680 г.) 925 саж., а также и дворы соборного духовенства.

Несмотря на то что количество саженей от этих мест превышало количество отходящей княжеской земли, государь повелел отдать князьям всю эту землю «в вечное владение князей и женам их, и детям, и всему роду бесповоротно, а под те подворья и протопопу, и попу под дворы земли приискивать в иных местах, и на тое прибавочную вышеупомянутую землю и на всякое строение дать им (князьям) даную по указу».

Само собой разумеется, что князья не помедлили воспользоваться повелением государя и в полной мере завладели пожалованными местами и строениями. Как упомянуто, они завладели и Духовниковым двором и поповским по улицу Чудовскую.

Арсенал строился в первые годы мало-помалу, медленно, и в 1706 г., по случаю Шведской войны, его постройка была совсем остановлена по письму государя к обер-инспектору Курбатову от 3 мая 1706 г., в котором государь повелевал: «Чрез сей указ объявляем цейхаузного строения не хуже хотя до времени и отставить». Между тем земля Трубецких дотоле еще не требовалась для выравнения площади и оставалась по-прежнему в их же владении.

В таком положении дело оставалось до 1719 г., когда 15 мая игуменья Вознесенского монастыря Веденихта Пушкина с сестрами подала в Сенат челобитье, в котором излагала всю историю по этому делу и писала, что «хотя князья и получили землю и постройки из монастырских и из соседних дворов, но их собственный двор не был взять под площадь потому, что от цейхгаузного двора он стал через Большую Никольскую улицу, а князья между тем и до днесь владеют их монастырскими землями с церковью и с жилыми и с хлебными палатями и на тех их дворах живут княжеские люди, отчего монастырю учинено великое утеснение». Она просила, чтоб теми монастырскими дворами монастырю владеть по-прежнему и церковь с жилыми палатами пригородить к монастырю, прибавляя, что кн. Ив. Юр. обещал, когда она посылала к нему, те дворы ей отдать.

Сенат потребовал от князя сведение на письме, по какому указу он тем монастырским подворьем владеет. Князь отвечал, что даной на те места во владение ему не дано за отлучением из Москвы, что на взятом у него месте каменного строения не застроено, а его строение, которое на дворе было, сломано и снесено; а на данном монастырском подворье построено у них (князей) вновь многое каменное и деревянное строение.

По Сенатскому приговору 24 июля 1719 г. было решено: если место из двора кн. Трубецких под цейхгаузное строение не взято, а подворьем они владеют, то отдать то подворье по-прежнему в Вознесенский монастырь. Приговор подписал один обер-секретарь, а сенаторских рук не было положено.

Кн. Иван Юрьевич, получив это сенатское решение, не отдавая тех дворов, отъехал к полкам, а вести дело поручил своему человеку, который подал встречное челобитье, явно направленное только для затяжки дела.

Когда это решение стали приводить к исполнению и из Губернской канцелярии был послан дьяк и фискал с солдатами, то княжеские люди учинились указу не послушны, с дворов не сошли и двора не отдали.

В 1721 г. июля 26 игуменья снова подала просьбу, где обличала всю неправду, написанную в княжеской челобитной, прибавив, что такой челобитной «и примать было не довелось, не токмо следовать».

Между прочим в челобитной значилось, что князья на данной им земле построили многое деревянное и каменное строение и что на их прежнем месте будто сломано многое каменное и деревянное строение. Игуменья разъяснила, «что со двора их деревянное строение свезено к ним же на загородные дворы не для цейхгаузного строения, но для того, что по государеву указу повелено из Кремле и из Китае вынесть все деревянное строение; что по тому же указу в Кремль и в Китай деревянного строения строить не велено, а именно, таковое на монастырской земли они, князья, построили самовольно против запрещения, за что их люди довелись жестокого наказанья, потому что, опричь их самовольства в Кремле ни у кого деревянного строения нет и не строят; а они сами пишут, что у них на монастырской земле построено многое деревянное строение, чего ради подлежат штрафу, а люди их наказанию».

А что, действительно, настроили князья на новых своих местах, об этом свидетельствует произведенная в 1721 г. опись этих построек.

Они построили 6 палат поземных в длину на 12 саж:.; конюшенный каменный сарай в 10 саж. длины, к нему палатку 2 саж., конюшню в 6½ саж.; да деревянное строение: подле церкви светлицу с сеньми по 2½ саж.; два хлевка по 1½ саж., третий в 2½ саж.; подле церкви мазанка 1½ саж.; подле городовой стены одиннадцать клетушек людских, сажени по 1½ и по 2, крыто все дранью.

Таким образом оказывалось, что князья Трубецкие возле стен монастыря и города устроили свой задний двор со всеми его принадлежностями.

Игуменья вместе с тем объясняла, что у них иного монастырского двора в Кремль и близ монастыря нет, и того монастыря священники и всяких чинов монастырские служители живут по дальним разным местам в наемных и в иных домах, а лошади монастырские водовозные и возники держатся в самой нужде в монастыре и ради такой нужды и дрова монастырские ныне кладут на монастыре около и близ соборные церкви, отчего весною и летом духота бывает и из навозу вода подходит в церковь и в кельи; что князья Трубецкие, завладев их подворьем, учинили монастырю великую тесноту понапрасну.

Объясняя, что монастырь от княжеского навозу и от нарослой земли утеснен, игуменья настойчиво просила, чтобы согласно Сенатскому приговору, утвержденному и Юстиц-Коллегию, монастырские старинные их дворы возвратить в монастырь по-прежнему и княжеских людей с их дворов сослать, а деревянное строение, избы и чуланы и скотные хлевы, от той церкви, что на подворье, и от городовой стены, что у самого монастыря, сломать, дабы от тех изб, чуланов и скотских хлевов монастырю не учинилось разорение.

После многих настойчивых ходатайств игуменьи Веденихты Пушкиной прошло слишком 10 лет, а подворье все-таки не было возвращено монастырю. В 1731 г. новая игуменья Евстолия подала просьбу самой императрице Анне Ивановне, но встретила новый отпор со стороны князей, которые лично в Юстиц-Коллегии просили выдать им даную на пожалованные им оба подворья, а потому подали челобитную, объясняя свои права на это владенье и устраняя иск монастыря, как неправильный.

В это время князь Иван Юрьевич был уже генерал-фельдмаршалом, а Юрий Юрьевич – тайным действительным советником.

Не осталась без ответа и игуменья Евстолия. Жалуясь на то, что подворье и доныне, 1731 г., в монастырь не возвращено, она снова изъясняла, что «за не отдачею им того их подворья они имеют не малую обиду и великое утеснение зимою от снегу и от навозу и от лесных и всяких припасов, и за утеснением монастыря проход по монастырю весьма труден, а за неимением близ монастыря подворья, монастырские возники и разъезжие лошади стоят и привозные монастырские дрова кладутся в монастыри, от которой тесноты вешним временем в соборную церковь, где Ея Императорского Величества родители почивают, и в кельи, где жительство имеют монахини, вода идет».

Как ни были основательны жалобы и просьбы игуменьи о возвращении подворья монастырю, оно все-таки осталось во владении князей Трубецких. Мы не встретили сведений о том, чем окончились ходатайства монастыря, и пользуемся только известием, что в 1754 г. двор Трубецких принадлежал лейб-гвардии поручику кн. Дмитрию Юрьевичу Трубецкому, младшему сыну кн. Юрия Юрьевича. Кн. Иван Юрьевич не оставил по себе прямых наследников мужеского колена. У него был только побочный сын известный Иван Иванович Бецкий. При этом о Вознесенском монастыре упоминается, что его задние ворота выходили ко двору кн. Трубецкого. О подворьях уже нет и помину.

Весь этот угол Кремлевской местности занят теперь зданием Судебных мест, построенным по проекту архитектора Матв. Фед. Козакова в 1771–1785 гг. Оно также расположено угольником почти в самых тех же межах, какие ограничивали местность Трубецкого двора. Фасад, обращенный к зданиям Чудова монастыря, расположен отчасти на местах бывших двух подворий, Новоспасского и Вознесенского, Чудовского конюшенного двора и церкви Козмы и Дамиана, стоявшей против задних ворот Чудова монастыря. Угол Судебного здания, обращенный к этому монастырю, занял место так называемого Духовникова двора.

Двор князей Трубецких в широком своем конце, в 60 саж:., выходил к зданиям Чудова и Вознесенского монастырей, на другую улицу, которая шла от Троицких Кремлевских ворот и от Троицкого подворья к подворьям Новоспасскому и Вознесенскому, стоявшим у городовой стены. Эту улицу мы назвали Троицкою. Она пересекала Никольскую улицу перед углом Чудовского здания, сохраняя свое направление и доныне по боковому фасаду Судебных мест, обращенному к упомянутым монастырским зданиям. Но это продолжение Троицкой улицы именовалось Чудовскою улицей. Ее ширина при начале от Никольской улицы простиралась на 6 ½ саж., а далее только на 4 саж., почему в 1626 г. было указано устроить ее в 5 саж., как эта мира существует и доныне, образуя особый длинный двор к зданию Судебных мест. Место пересечения Никольской улицы именовалось в то время (1634 г.) Никольским хрестьцом, – крестцом (перекрестком), который любопытен тем обстоятельством, что его деревянную бревенчатую мостовую, слишком на 5 саж. в длину, повинен был мостить Патриарший дом, так как на крестец выходили его здания.

По левой стороне улицы, где теперь высится боковой фасад здания Судебных мест, находились следующие дворы и места.

Самый угол здания Судебных мест стоит на месте так называемого Духовникова двора, на месте жительства государевых духовников, обыкновенно протопопов Благовещенского собора. В 1657 г. мерою этот двор по Никольской улице простирался на 23 саж., поперек на 16 саж., со стороны от двора кн. Трубецких на 12 саж. Он примыкает к трапезе Церкви Козмы и Дамиана и к ее кладбищу. Но в 1639 г. его мера была в 20 саж. и со стороны 10 саж., как, вероятно, эта мера существовала от древнего времени. В 1504 г. здесь жил протопоп этого собора Фома, вероятный духовник вел. князя Ивана III, или первый из Благовещенских протопопов поселенец на этом месте[95].

Из числа царских духовников оставил по себе недобрую память Благовещенский протопоп Федор Бармин, о делах которого мы упоминали.

Другой случай с царским духовником занесен даже в списки Дворцовых Разрядов.

У царя Алексея Михайловича духовником был Благовещенский же протопоп Андрей Савинович, поставленный в протопопы и, следовательно, в духовники государю в 1666 г., марта 25, из священников церкви Григория Неокесарийского, что за Москвой-рекой в Дербицах, на Полянке, где он священствовал с 1660 г. Это был не только государев духовник, но и государев любимец, который успел так привязать к себе государя, что своим влиянием стал поперек дороги и самому патриарху Иоакиму. Первым его делом была постройка каменной церкви Григория Неокесарийского на счет государя, из собственных государевых сумм Тайного Приказа. Эта постройка началась на другой же год по определении протопопа в духовники и продолжалась в 1668–1669 годах, с небывалым велелепием во всех частях. Храм был украшен поливными изразцами и снаружи расписан цветными красками, а внутри стенописью. Все это стоило немалых расходов. Государь оказывал протопопу такую особую милость, что лично посещал его в его жилище (в 1668 г.). Словом сказать, протопоп сделался самым приближенным домашним человеком благочестивейшего царя, на что, между прочим, указывает и одна запись в сборнике Дворцовых Разрядов, где читаем следующее:

«Того ж году (1674), октября в 21 день, было у Великого Государя вечернее кушанье, в потешных хоромах; да у него ж Великого Государя ели бояре, все без мест, да думные дьяки Герасим Дохтуров да Ларивон Иванов, у стола стоял крайчей князь Петр Семенович Урусов да с ним стольник Дмитрий Никитин сын Наумов. За поставцом Великого Государя сидел боярин и оружничей Богдан Матвеевич Хитрово, да с ним дворцовые дьяки да ключники степенные со всех дворцов. А чашничали перед Великого Государя и есть ставили ближние люди. Да у кушанья ж был у Великого Государя Благовещенской протопоп, духовник Великого Государя, Андрей Савинович. А перед духовника и перед бояр есть ставили и питье носили стольники ж и ближние люди. А после кушанья изволил Великий Государь себя тешить всякими игры. И его Великого Государя тешили, и в органы играли, а играл в органы Немчин, и в сурну, и в трубы трубили, и в сурепки играли, и по накрам и по литаврам били ж вовсе. Да Великий же Государь жаловал протопопа, своего Великого Государя духовника, и бояр и дьяков думных, которые были у кушанья вечернего, вотками, ренским, и романеею и всякими розными питии, и пожаловал их своею государевою милостью: напоил их всех пьяных. А после стола жаловал, тож, поил всякими розными питьями своих государевых стольников и ближних людей. А кушанье у Великого Государя отошло вечернее и бояре поехали из города и ближние люди в 12 часу ночи» (по нашему счету в четвертом часу утра. Д. Р., III, 1080).

В своем роде это был пир-предшественник пресловутых пиров гениального сына царя Алексея Михайловича, царя, а потом и императора Петра Алексеевича. Чему же мы удивляемся, прочитывая рассказы о Петровских разгульных пирах, когда это была живейшая черта старинных Русских нравов и обычаев.

Попировавши таким образом, царь Алексей Михайлович, спустя 10 дней, именно 1 ноября, выехал из Москвы в любимое свое село Преображенское, где намеревался оставаться до зимнего пути, так как до этого срока он отпускал просившихся служилых людей по деревням. Но с небольшим через неделю, 9 ноября, он получил грамотку от своего духовника, Благовещенского протопопа Андрея Савиновича, в которой протопоп писал государю, что святейший Иоаким, патриарх, велел «во смирение посадить его на цепь безвинно и чтоб Великий государь изволил приттить к Москве и его из смиренья освободить». Письмо подал сын протопопа. Государь приказал ему, что будет рано в Москву завтра, нарочно.

Такое милостивое отношение к духовнику мог являть только добрейший царь Алексей Михаилович.

Прибыв в Москву на другой же день, 10 ноября, он тот час послал к патриарху ближнего боярина Б. М. Хитрово с предложением, чтоб патриарх к нему, государю, пришел. Патриарх и не помедлил. Государь встретил его на крыльце, откуда они вместе пошли в комнату, где находились, сидели уже три приближенных боярина: кн. Долгоруков, Хитрово и Матвеев. Когда все, уселись, государь спросил святейшего, за что он, не поговоря с ним, Великим государем, смирил его духовника? Патриарх известил государю протопопово неистовство и невежество и мздоимство многое, за то смирил его, что держит у себя женку многое время, что он, патриарх, посылал к нему своего духовника и протопоп его к себе не пустил и его, патриарха, бесчестил; что он, патриарх, женку велел расспросить, жила ли она с ним, протопопом, и по доброте ли, или неволею? Женка сказала, что сперва жила с ним по доброте, а после жила с ним и неволею. Государь упрашивал святейшего простить виновного, но патриарх отказал государю и не только не простил, а запретил протопопу священствовать, благословлять и даже исповедывать без своего святительского веления.

На другой день, 11 ноября, государь, не успев в своем намерении, возвратился в село Преображенское, где в это время готовилась новая царская потеха – Комидиальные действа, которые и были исполнены на заговенье 13 ноября. Уезжая из Москвы, государь повелел поставить у виновного духовника караул, сотника стрелецкого и 20 человек стрельцов для береженья и присылки от патриарха и не велел пущать к нему, протопопу, никого до указу.

Между тем 3 декабря патриарх утвердил приговор соборный от всех духовных властей, чтобы вдовым попам, будучи у кого в дому у крестов, никого не исповедывать и, вообще, не священствовать, опричь приходских священников. Это был явный намек на духовника.

В половине декабря государь возвратился в Москву совсем. Наступал патриарший праздник, память Петра митрополита, 21 декабря.

Накануне праздника, 20 дек., государь снова попросил к себе патриарха, снова встретил его, вышедши из передних сеней, на крыльце и в присутствии четырех ближних бояр снова просил простить и разрешить его, государева, духовника во всем. На этот раз патриарх смилостивился для упрошения государя, простил протопопа во всем и велел ему по-прежнему священствовать, исповедывать и благословлять.

В самый праздник Петра митрополита за столом патриарха присутствовал и государь с боярами, а также и прощенный духовник, занимавший место выше архимандритов после епископов.

На праздник Рождества Христова праздничного стола у государя не было. К патриарху по обычаю был послан стол на дом. Государь не забыл и духовника, велел послать ему также на дом ествы и кубки (вина), и вместе с тем пригласил его к себе во дворец, на свиданье.

В 1675 г. после Пасхальной утрени государь, придя в Благовещенский собор, жаловал своего духовника яйцами и целовался с ним в уста, а ключарей и весь собор жаловал к руке и яйцами.

При царе Михаиле Федоровиче его духовником был протопоп Максим, впоследствии по какой-то провинности отставленный. Его каменные строения и в том числе каменный погреб выходили на Никольскую улицу, на которой рядом с ним, со стороны двора Трубецких, находился двор Благовещенского попа. Далее по Чудовской или Троицкой улице, стояла против задних ворот Чудова монастыря церковь Козмы и Дамьяна, упоминаемая в летописях под 1475 годом.

В 1504 г. она была разобрана и заложена новая. По своему местоположению близ Духовникова двора она и прозывалась «что у Духовникова двора». При царе Алексее Михайловиче к ней был пристроен предел во имя св. Филиппа митрополита, обозначаемый иногда особою церковью, «что на Духовникове дворе». Церковная земля с кладбищем простиралась вдоль по улице на 30 саж:.; поперек, позади алтаря на 8 саж., в другом конце около 2 саж. Близко к церкви в 3-х саж. от нее стоял двор ключаря Успенского собора мерою вдоль 13 саж., поперек 8 саж. В 1737 г. церковь Козмы и Дамьяна и с пределом обгорела и была возобновлена, а впоследствии, в 1770 г., была совсем упразднена и разобрана по случаю постройки здания Судебных мест, под стенами которого и скрылось ее место.

За этою церковью за алтарями следовал конюшенный двор Чудова монастыря, горница которого стояла в 3 саж. от алтарей церкви. В 1657 г. он занимал пространство вдоль по улице 21 саж., поперек 9 саж. Но в 1702 г. занимаемое им пространство составляло 220 квадратных сажен. По всему вероятию, этот двор составлял остаток конюшенного Татарского двора при Алексее митрополите.

Неподалеку, приближаясь к городовой стене, стояли подворья Новоспасского и Вознесенского монастырей, оба на 925 квадратных саженях по мере 1680 г., а по мере 1702 г. – на 1024 саж.

Когда основалось здесь Новоспасское подворье с церковью во имя чудотворца Иоанна, архиепископа Новгородского, сведений не имеем. Оно упоминается с 1627 г. Но, вероятно, существовало с давних времен. Оно в 1682 г. располагалось на 23 саж. в длину и на 16 саж. в ширину. Старое его место занимало 15 саж. в квадрате. Как выше писано, по царскому указу 1701 г. подворье было отдано во владение Вознесенского монастыря, а потом в 1702 г. поступило во владение князей Трубецких, которые церковь чудотворца Иоанна устроили себе домовою церковью.

В 1723 г. по указу Петра все домовые церкви в Москве были запечатаны.

В 1726 г., когда князь Иван Юрьевич был Киевским генерал-губернатором, его супруга приехала в Москву на свой обширный двор и по болезни к приходской церкви для моленья ездить не могла, почему и просила распечатать свою домовую церковь, хотя приходская церковь Козмы и Дамьяна стояла в нескольких саженях от этой домовой церкви. Духовная Дикастерия (Консистория) разрешила для церковного служения распечатать церковь, но с неотменным условием, чтобы служение отправлялось причтом приходской церкви Козмы и Дамьяна и только в праздники и в воскресные дни.

К упомянутым подворьям, кроме Чудовской-Троицкой улицы, проходила улица и возле городовой стены от Николаевских к Фроловским-Спасским воротам, до здания Вознесенского монастыря, шириною мимо двора князей Трубецких и Вознесенского подворья в три сажени.

В 1626 г. эта улица оставлена в той же прежней мере, но потом, к концу XVII ст., как упомянуто, была застроена хлевами князей Трубецких.

Заметим, что древние границы Чудова и Вознесенского монастырей остаются и до настоящего времени в своих первоначальных межах.

Оканчивая обозрение мест по левой стороне Кремлевской Никольской улицы, мы должны помянуть и то любопытное обстоятельство, что в описанном углу, почти возле самых Никольских ворот, рядом со стоявшею у ворот каменною караульнею, в 1702 г. предполагалась постройка общенародного театра. Этот 1702 год первого же января был ознаменован достославною победою над Шведами в Лифляндии, у деревни Ересфера, где генерал Борис Петр. Шереметев разбил на голову Шведского генерала Шлипенбаха, так что самое имя этой деревни приобрело в солдатском народе особое выражение взъересферить, что значило расправиться с кем бы ни было по-свойски. Так популярна была эта победа, тем более что она была первой победой над нашими учителями Шведами.

3 января была получена радостная весть об этом событии, которую принес сын победителя Мих. Борис. Шереметев. «Благодарение Богу! – воскликнул безмерно обрадованный государь, – мы уже до того дошли, что и Шведов побеждать можем».

10 января в Успенском соборе и во всех церквах Москвы был отслужен торжественный молебен и при пении песни «Тебе Бога хвалим» был троекратный залп из всех 110 пушек и из ружей поставленных на Соборной и Ивановской площадях полков при звоне во всех церквах во все колокола.

Известно, что всякую государеву и тем более государственную радость Великий Преобразователь всегда старался обращать в радость всего народа, устраивая с этой целью всенародные торжества вроде триумфальных шествий и в то же время доставляя всенародному множеству различные потехи.

На этот раз на Красной площади вблизи Никольских ворот, в 25 саж. от них, были построены триумфальные светлицы и сени-галереи, в которых государь дал банкет – пир всему чиновному военному сословию при увеселениях потешными огнями, фейерверками, нарядными символическими картинами и т. п. Пир продолжался всю ночь.

Кроме фейерверков и разных потешных огней, для народного увеселения в это время готовилась уже другая потеха – Комедиальные действа, для исполнения которых еще в 1701 г. или в этом 1702 г. в Москву прибыла немецкая труппа комедиантов, собранная в Данциге польским комедиантом Ив. Антон. Сплавским.

Артисты приехали и с начальным комедиантом Яганом Кунштом, но места для исполнения комедий еще не было. Конечно, прежде всего мысль о таком месте остановилась на палатах старого Кремлевского дворца.

Комедианты осматривали тамошние палаты и нашли, что все они малы для театра, и сказали, что пригодное помещение можно устроить только в Немецкой слободе в доме Лефорта, где палаты были обширнее.

В Кремлевском дворце они избрали было палаты, так называемые Расстригинские, у Сретенского собора, проходные к Ратуше, т. е. в местности у самых Боровицких ворот, очень удаленной и мало удобной для народного собрания к театру.

Переписка об этом происходила в июле месяце 1702 г.

В августе 6 числа начальник Посольского Приказа, в заведывании которого производилось это дело, боярин Фед. Алексеевич Головин, писал к дьякам Приказа следующее:

«По указу Великого государя прикажите комедиальной дом строить по размеру и по желанию комедиантову, в Кремле городе, въевхав (в) Никольские вороты на левой стороне, что взято место у Трубецких, подле городовой стены, за караульнею каменною. В избах сделать частые большие окна для всякого случая, чтоб возможно было в окно двум человекам пролезть; а окончин в них не делать, для того, что не потребен свет в комедии. В окнах же сделать двойные затворы и велеть внутри выписать (расписать). На затворах сделать задвижные крюки, когда надобно затворить и запереть, в теплоте также и отворить было бы удобно. И около того дому сделать три или четыре избы с малыми с сенцы для приезду желающим действа комедиального смотреть. Деньги держать на то строенье от расходу из Посольского приказу. И конечно б сделано было все без всякого мотчания к приходу вел. государя к Москве».

Боярин приписывал собственноручно: «Чинить по сему указу, как написано, конечно с поспешением». Писано с пути, от Двинки малой, где тогда находился государь, направляя свой путь к Ладоге, а потом к осаде Орешка (Нотенбурга), который был взят 12 октября.

На присланный указ дьяки ответили, что в Кремле у Никольских ворот, «в том месте никакого строения строить невозможно, потому что наношено кирпичу и всякого лому и земли от старых палат (по случаю постройки цейхгауза) великия горы, и тому строению, где быть, о том повели к нам указ прислать».

Головин писал, что если здесь невозможно строить, то выстроить на площади за Никольскими воротами близ Триумфальных светлиц, стоявших от Никольского моста в 25 саж., и прибавлял: «Комедию без всякого умедления уготовляйте. Если пришествие вел. государя будет к Москве, не понести б вам его гневу на себе; комедианту гораздо поговорите, чтоб русским языком составил комедию, и Сплавскому[96] тут же быть велите… Как посулил, чтоб таких (умевших по-русски) вывез, приказано, чтоб умели (русским языком) исполнить».

С постройкою здания Комедии еще не знали, как поступить, но актеры уже готовились; приготовляли также им платье и разные предметы для уборки будущего театра. Для русской труппы велено было набрать в ученики 10 чел., к тому делу удобных, дабы могли управлять свое дело, которые и были набраны из подьячих и посадских людей. Для освещения театральной хоромины государь повелел купить у Архангельского города к комедии угодных 12 паникадил медных об одном ярусе, свеч по 12, по 10, по 9 и по 8. О самых пьесах дьяки писали: «А какую комедию готовит (комедиант Куншт) и тому (он) принес немецкое письмо и переводят на латинский язык, а с латинского на русский, а по разговорам переводчиков слышим, что мало в ней пристоинства, и если хоромы в таком знатном месте и великим иждивением построят, а дело у них будет малое и за то, государь, опасны твоему гневу. Комедийные письма (пьесы) переводим и готовим с поспешенем», продолжали дьяки уже 29 сент.

В эти дни сентября и начальные октября государь готовился к осаде Нотенбурга, древнего нашего Орешка, который 12 окт. и был взят жестоким приступом с участием бомбардирского капитана, как Петр числил себя в составе армии.

Перед приступом 8 окт. был роздых, а в это число Головин написал дьякам указ: «О комедии и комедиантах учините по прежнему моему о том письму, чтоб конечно театрум готов был к пришествию государя в Лефортовском дому».

В ответ дьяки писали 21 октября, что в Лефортове палата, где быть комедии, театрум сделан и робяты выбраны из подьячих и из посадских людей, отданы комедианту и учатся, а в Китае-городе на Красную площадь для строения хоромины комедийской лес возят.

Первоначальный размер храмины по требованию Куншта должен был простираться на 20 саж. в длину, 12 саж. поперек и 6 саж. в вышину. Но так как место для постройки заключало в себе только 25 саж. от светлиц до Никольского моста, то размер храмины был уменьшен и теперь имел длиннику 18 саж., поперечнику 10 саж., причем от светлиц было отступлено на 2 саж.

Взявши Нотенбург (Орешек) тогда же, в 1702 г., проименованный Шлисельбургом, Петр захотел и народу показать на театре, как это происходило, а потому повелел изготовить, подобающую пьесу, о чем дьяки писали к Головину 31 октября: «О строении комедии непрестанно комедианту говорим и комедию о взятии города Орешка он пишет и обещался изготовить вскоре, только для удобного подлинника, спрашивает, чтоб ему дать на письме, каким поведением тот город взят, и к нам октября по 31 никакой ведомости о том не прислано. А в Лефортовой большой палате около театрума и хоры достроиваются; а на Красной площади хоромину, где впредь комедиям быть, делают, забирают по заборному в столбы и мхом мшают, чтоб во время комедиального действа ветер не проходил».

Комедиальная храмина, однако, строилась почти целый год. Только 18 сент. 1703 г. посольские дьяки донесли Головину, что комедийная храмина совершена и новый начальный комедиант (после умершего Куншта поступил золотого дела мастер Артемий Фиршт – Otto First) в той храмине на театрум 64 картины живописным письмом написал; платье комедийное сделал вновь; завес на том театре хочет делать новый, камчатый луданной, а старый тафтяный завес из Лефортовсках палат переносить не хочет… Ученики до сего числа 6 комедий выучили вновь, а к тому еще 4 комедии разных им учить розданы будут вскоре (они начали учить комедии с марта месяца 1703 г.).

«А про готовность всего театрума сказал, что поспеет весь наготово в две недели, только домогается, дабы изнутри стены у чуланов (лож) наружные выписать и для зимнего времени приделать к храмине две избы 3-саженных, потому что комедиантам в платье убираться негде; и те бы избы построить к той стороне от театрума к Никольским воротам и прорубить бы от большой храмины в те избы двери».

Велено сделать избы; чуланы снаружи выписать аспидом цветным (под мрамор), а завесы в чуланы перенести из старого театра.

Готовый театрум был открыт для охотных смотрельщиков, с которых (15 мая 1704 г.) в день было собрано за назначенные места по ярлыкам (билетам) 16 р. 20 алт. 4 деньги. В другой день, 22 мая, собрано 17 р. 30 алт. 2 деньги, а в полгода, с 15 мая по 10 ноября, было собрано 388 р. 9 алтын 4 деньги. В май, на праздник Вознесенья, игра была отставлена; Головин подтвердил, что «против праздников не быть комедии». Потом в июне дьяки доносили, что «комедии в указанные дни на вся недели отправляются, только танцовальных мастеров никого нет; а который и был, Карлус Кокий, молодой, и тот всегда бывает для ученья в Измайлове (у царицы Прасковьи Федор. в собственной ее величества комедии)». Решено: если не станет бывать в комедии, не давать ему жалованья. В летнее время комедия действовала днем, а не ночью, и бывал тогда сбор по 24, 20, 15, 10, 8 и по 5 р. на день.

Когда в осеннее время стали действовать ночью, то смотрящих в приезде бывало малое число и сбор бывал рублей по 7, по 5, по 3 и по 2 и по полтора рубля в день, потому что по тогдашним городским порядкам в воротах везде взимали двойной платеж, как в комедию, так и из комедии едучи.

Как только обозначилось такое обстоятельство, то этот платеж был отменен; в назначенные для игры дни ворота Кремля, Китая и Белого города в ночное время не запирались и пошлины с проезжих не собирали для того, чтобы ездили в комедию охотно.

Иноземным актерам по договорам жалованье было до крайности великое. Яган Куншт получал 3500 р. да на двор (квартиру) 30 р. Когда он помер, поступивший на его место Артемий Фиршт запросил 4000 р. Музыканты получали различную сумму по договорам. Их числилось 16 чел. Одни получали по 80 р., другие по 114, по 120, по 146, по 280 р. в год и особо на квартиру по 20 и по 25 р. Всего на иноземцев выходило 6119 р.

А Русским комедиантам окладу не учинено, а примерно расчислено давать первому 60 р., семи человекам по 50 руб., трем по 45 р., одному 40 р., всего 12 чел. – 585 р. Так что по этому вычислению требовался расход на театр в год 6704 р. Однако эта сумма была сокращена, и в 1704 г. комедиант Фиршт с товарищами получал всего 3630 р. В том же году Русские комедианты, 12 челов., получали: первый – Федор Буслаев 40 р., семеро по 30 р., трое по 25 р., один 20 р., всего 345 р.

1704 г. октября 16 была комедия Русская и Немецкая и в той комедии были собственные (важные) персоны. Во время действия челядник комедианта Фиршта, породою Швед, сидя в нижних местах пил табак (курил). Приставленный надзирать за порядком в театре подьячий Посольского приказа, увидя, что Швед пьет табак неискусно, из трубки пепел с огнем сыплет на пол с великим небрежением, стал ему говорить, чтобы он табак курить вышел на двор. В ответ на это челядник бранил подьячего матерны, замахивался бить, хватался за саблю и кричал, что ему курить не запретит никто и не боится он никого. Подьячий пошел на театр и пожаловался Фиршту на неистовство его челядника. Фиршт ничего не учинил на эту жалобу. Когда подьячий сошел с театрума, челядник изневесть с затылка ударил его изо всей силы по лицу и разбил до крови. Явились денщики и взяли буяна, который снова кричал невежливо, что ему табак курить никто не закажет, вынимал из ножен саблю и рвался из рук денщиков. Однако его вывели из комедии и за его неистовство и крик и за озорничество тут же учинено ему наказание, бить батогами, чтоб ему и иным впредь не повадно было так бесчинно и невежливо в комедии поступать.

Проминовал год, и Русские ученики подали донесение, в котором жаловались на учителя Фиршта, что он учит их не с прилежанием, бывает для ученья в комедийном доме на малое время, в неделю и в две является один раз и учит час и два и от того в ученье чинит замедление; которые комедии они выучили, и те по его нерадению в комплементах и за недознанием в речах действуют в нетвердости, почему и просили, чтобы выбрать из них же Русских комедиантов одного человека или двух, по усмотрению, для того, чтобы действовать в речах в твердости, дабы можно было действовать и без него, учителя. Они требовали, чтобы учитель приходил в комедийный дом два раза в неделю учить комплементов, в зимнее время со второго часа по шестой, в летнее время с третьего по десятый час. Доношение подписал третий комедиант Петр Боков.

Дальнейшая история этого уже не придворного, а общедоступного публичного театра выходит из пределов нашего описания. Упомянем только, что Комедиантский дом у Никольских ворот существовал еще в 1733 г., когда его предполагали возобновить, а затем было повелено этот дом больше не строить[97].

Правая сторона Никольской улицы была занята дворами соборного духовенства и двумя монастырскими подворьями. У самых Никольских ворот было пустое место в 12 саж. в квадрате, где существовал общественный колодезь, занимавший место в 1½ саж., в квадрате. Он находился в 9 саж. от городовых ворот, в 3 саж. от Никольской и в 2 саж. от Житницкой улиц, в пространстве между улицами на 6 ½ саж.

Затем следовал (1626 и 1657 гг.) двор соборного дьякона Афанасия на 5½ саж. ширины по воротам или по улице и на 7 саж. длины в глубь двора с одной стороны от Никольских ворот и на 10 саж. с другой противоположной стороны. Рядом следовал двор Благовещенского попа Алексея на 15 саженях ширины по улице и на 14 саж. длины в глубь двора. Возле этого двора находилось подворье Новодевичьего монастыря (в 1626 г. Рождественского Владимирского монастыря) шириною по воротам 21 саж., в заднем конце 11 саж. и длиною со стороны поповского двора 12 саж., со стороны переулка 21½ саж. (по другому чертежу 29 саж.). Переулок, который назовем Симоновским, шириною был в 2 саж., а длиною 3½ саж. Пространство от городовых ворот до переулка равнялось 55 саж. (по другому чертежу насчитывается 53 саж.). Он проходил между воротами теперешних зданий Арсенала и Судебных мест и по другому чертежу имел длины 24½ саж., что неверно[98]. По переулку с противоположной стороны находилось другое подворье, подворье Симонова монастыря, выходившее частью своего двора и на Никольскую улицу. За Симоновским подворьем стоял двор попа Владимира в 1626 г., а в 1676 г., двор Благовещенского собора ключаря Василия Климонтова, занимавшее место длиною по улиц на 10½ саж., шириною в обоих концах по 7½ саж. В межах двор примыкал с одной стороны к патриаршему конюшенному двору, позади к огороду боярского двора Сем. Лук. Стрешнева и с третьей стороны к Симоновскому подворью. В 1676 г. этот двор пустовал и по челобитью патриарха был ему отдан для распространения патриаршего конюшенного двора, по какому случаю сохранилась и опись поповских хором, служащая вообще характеристикою деревянных построек в Кремле и бытовых порядков жившего здесь духовенства. «А на том дворе хоромного строения, – говорит эта опись, – горница с комнатою на жилых подклетах; против их сени с вышкою, а из сеней крыльцо всходное о дву лестницах. Позади горницы и комнаты сени. Баня дву сажень. Погреб дубовый трех сажень; над тем погребом напогребница с сушилом трех сажень. Подле напогребницы и сушила на столбах сушило ж рубленое четырех сажень; а под тем сушилом погреб дубовой. А по другую сторону ворот конюшня, а на ней сушило старое. А около того двора с трех сторон огорожено забором. Да подле сушила и погреба ворота о двух щитах да калитка…»

Таковы были необширные постройки в Кремле, принадлежавшие духовному чину. Такие же постройки существовали и на боярских дворах для дворовых людей управляющего чина. Хоромы самих бояр, конечно, были несравнимо обширнее и сложнее.

Житницкая улица

Теперь перейдем к обозрению дворов по улице Житницкой, которая от Никольских ворот направлялась почти что по линии здания Арсенала к Троицкому подворью и к Троицким воротам.

Справа от ворот на плане Кремля времен Годунова, след. в конце XVI ст., здесь от угловой Кремлевской башни Собакиной и до средней глухой башни у самой стены показан длинный ряд городских Житниц, впереди которых, по самой их середине, выходя на улицу, стояли хоромы и двор боярина Григория Васильевича Годунова († 1598), двоюродного брата Бориса, заслужившего добрую память за то, что держал себя перед властителем Борисом независимо, не одобрял его злодейских козней и не пошел к нему в совет для убиения царевича Димитрия. Есть свидетельство, что Борис уморил его отравою в тот же год, как помер царь Федор Иван., у которого он был любимым ближним боярином, исподняя должность дворецкого еще со времен Грозного.

Кто владел этим двором в царствование Бориса Годунова, неизвестно, но вероятно кто-либо из Годуновского же родства.

При царе Михаиле Федоровиче весь этот Кремлевский угол, застроенный теперь Арсеналом, от самых ворот и до угловой Собакиной башни с значительным пространством и по городовой стене со стороны Неглинной, находился во владение боярина князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского, который был женат на родной тетке царя Михаила, Настасьи Никитичне Романовой. Он получил это место не только по родству с царем, но еще более за многую службу.

Лыков Б. М. появляется на царской службе в 1596 г. рындою при приеме Цесарского посла. Это дает повод предполагать, что молодой Лыков был красивой наружности, так как в рынды избирались стольники дворяне, обладавшие именно этим качеством. В 1600 г. он воеводствовал в Белгороде. Но видимо, что он не сочувствовал Годуновскому царствованию и потому при появлении Самозванца не помедлил передаться на его сторону и по его распоряжению усердно приводил к кресту на его имя Украинные города. В это же время, идя с полками наскоро к Москве, Самозванец указал ему быть воеводою в Большом полку вторым подле кн. Вас. Вас. Голицына. В тот же 1605 г., когда Самозванец воссел на Московском престоле, Лыков получил немаловажную должность крайчего, а вскоре потом и важный сан боярина в 1606 г. Такое быстрое повышение объясняется поведением Самозванца, который в качестве истинного сына Грозного, сокрушив Годуновых с их сторонниками, необходимо должен был тотчас же возвысить свое родство Нагих и части Романовых; а Лыков, как упомянуто, был женат на сестре Федора (Филарета)

Никитича Романова, Анастасии Никитичне. Этот брак и в царствование царя Михаила Федоровича много способствовал его приближению к царской семье и к тому почету, каким он тогда пользовался.

После Самозванца он исправно служил царю В. И. Шуйскому во всех важных военных делах, воеводствуя иногда и в полках Скопина-Шуйского против Поляков и Русских воров, против Лисовчиков и Тушинцев.

Во время Московской Разрухи, когда государством управляли именем королевича Владислава и под руководством Поляка Гонсевского знаменитые сидячие в Кремле бояре, Лыков, кажется, сидел также в их числе.

В первые годы царствования царя Мих. Фед. Лыков прославился усмирением разорителей Государства, повсюду рыскавших для грабежа казаков, так что этот его подвиг заслужил даже внимание летописцев, описавших его дела с должною подробностью. Потом он отличился в войне против Владислава в 1617 и 1618 гг.

Затем в 1632 г., во время новой войны с Поляками, он был назначен идти под Смоленск в товарищах с кн. Дм. Мамстрюковичем Черкасским. Такое назначение ему очень не понравилось и он бил челом государю, что ему с кн. Черкасским быть нельзя, потому что у него, кн. Черкасского, обычай тяжел и перед ним он, Лыков, стар, служит государю 40 лет, а лет с тридцать ходит своим набатом (турецкий барабан), а не за чужим набатом и не в товарищах. Но кн. Черкасский со своей стороны бил челом на Лыкова о бесчестии и оборони. Государь принял сторону Черкасского и указал за его бесчестье доправить на боярине князе Лыкове в пользу Черкасского его оклад жалованья вдвое – 1200 р.

Однако вместо обоих на службу под Смоленск были назначены Б. М. Шеин и Д. М. Пожарский.

Порядки и уставы местничества обездоливали тогдашних людей большого и малого чина. В самом начале царствования Михаила Федоровича, в 1613 г. сентября 8, на праздник Рождества Богородицы, государь велел быть у чиновного стола боярам кн. Ф. И. Мстиславскому, Ив. Никитичу Романову и ему, кн. Лыкову, чем оказывался ему не малый почет; но он заявил государю, что ему меньше Романова быть невместно, а Романов стал бить челом о бесчестии. Государь раскручинился и говорил Лыкову много раз, чтоб он у стола был, а под Романовым ему быть можно. Вероятно, в виду большой кручины государя, Лыков смирился и сел за стол под Романовым, и когда после стола по обычаю государь жаловал бояр, подавал им чаши, Лыков ходил к чаше после Ив. Ник. Романова, и после стола уже не бил челом о своей невместимости.

Но в другой раз 1614 г. на Вербное воскресенье, 17 апр., когда был назначен такой же чиновный и почетный стол с теми же самыми лицами, Лыков снова стал бить челом, что под Романовым ему быть невместно по отечеству. В свою очередь Романов бил челом, что Лыков тем его обесчестил, что быть с ним у стола не хочет. Государь напомнил Лыкову о предыдущем случае, когда он был ниже Романова и не жаловался на то, и что вообще ему Борису с Романовым можно быть, повторял государь. Но Борис в это время уперся необычайно и говорил, что меньше Романова ему никоторыми делы быть невместно. Лучше бы его велел государь казнить смертью, а меньше Ивана быти не велел. А если государь укажет быть ему меньше Романова по своему государеву родству, что ему государю по родству Иван Никитич дядя, и он Лыков тогда с Ив. Никитичем быть готов. Государь говорил, что меньше Ивана Ник. тебе Лыкову быть можно по многим мерам, а не по родству, и он бы Лыков его государя не кручинил, садился бы за стол под Иваном Ник. Но Борис государева указу не послушал, за стол не сел и поехал к себе на двор. Государь велел послать за ним с приказом, чтоб ехал к столу, а если не поедет, то государь велит его Лыкова выдать головою Ивану Ник. Посылали за ним два раза с таким наказом, но послы возвращались с ответом, что Борис не послушался государева указу, к столу не едет, и говорит, что он ехать готов к казни, а меньши Ивана Ник. ему не бывать. После стола государь послал двоих дворян и велел им, взяв кн. Бориса, отвести его к Ивану Никитичу за его бесчестье, сказать Ивану Ник. государево жалованье и выдать кн. Бориса ему головою. Так это и было исполнено.

Такие местнические стычки случались нередко и получившему должное по уставу местническое возмездие несколько не вредили и не изменяли занятого им в службе положения.

В сентябре того же 1614 г. Лыкову поручена была немаловажная служба – усмирять бродивших по всей земле разбойников казаков.

После войны с королевичем Владиславов он в 1619 г. управлял Разбойным приказом, потом был (в 1620 г.) назначен первым воеводою в Казань, где и воеводствовал до 1622 г. В Москве в 1624 г. и 1626 г. на свадьбах государя он занимал очень почетное место конюшего с обязанностью ездить всю ночь около сенника или спальни новобрачных. За царскими чиновными столами, как упомянуто, он также занимал почетные места. В отсутствие из Москвы государя ему поручалось иногда береженье города и царского двора в 1629 и в 1640 г.

В 1628–1629 г. он управлял Монастырским приказом, с 1629-го по 1635-й – Ямским приказом, потом в 1635–1642 г. приказом Казанского дворца и в 1638 г. Каменным приказом. Вместе с тем он участвовал иногда в переговорах с иноземными послами. Его богатство или достаток выражались тем, что при встречах послов он выставлял в наряде своих дворовых людей от 12 до 16 чел., что должно обозначать среднее состояние боярского житья, ибо более богатые выставляли по 30 человек.

Прослужив лет 50 с лишком, Лыков помер в старости в 1646 г., в год вступления на царство царя Алексея Михайловича.

Двор его оставался за его вдовою Анастасиею Никит., умершей в 1655 г. Перед кончиною она поступила в монастырь и скончалась схимницею. При жизни она пользовалась тем же почетом, как и ее супруг.

Наследников после них не осталось, и двор их поступил во владение государя.

Двор боярина занимал пространство от городовой стены до улицы со стороны соседнего двора боярина Шереметева 35 (33) саж:.; с другой стороны подле Никольских ворот 38 саж:.; поперек, по улице, около 40 саж. и подле стены около 45 сажень.

Лыков распоряжался в своем дворе по-боярски, самовольно, заделал даже и всход на Никольские ворота особо выстроенною палаткой и возле ворот у городовой стены построил именную церковь во имя Всемилостивого Спаса и Владимирской Богородицы. Долгое время и после его смерти его двор прозывался Лыковым двором. При царе Алексее Мих. на этом дворе, вероятно, уже по кончине боярыни, вдовы Лыкова, было устроено так называемое Архангельское подворье. Оно так именовалось по поводу принадлежности его Архангельским владыкам, митрополитам, архиепископам и епископам, которые присваивали себе это наименование не от города Архангельска, тогда бы они прозывались Архангелогородскими, а от Архангельского Московского собора, где они учреждались для почетного поминовения по усопшим великим князьям и царям.

Сколько известно, первым из этих владык был Еласунский (Галасунский) архиепископ из Греков, прибывший в Москву с патриархом Иеремиею в 1588 году, и по всему вероятию в то время, когда патриарх поставлял на места многих других Русских владык, и Арсений был учрежден богомольцем в Архангельском соборе. О нем в записке (1610 г.) о царском дворе сказано, что «безотступно живет у царских гробов у Архангела и служит завсегда по родителех государских». При тех гробах он находился и в Смутное время, сидя с боярами в плену у Поляков в Кремле.

В это время к концу сиденья с ним совершилось чудо. Он изнемогал от голода, как и все Кремлевские сидельцы, уже готовился к смерти и отходную себе проговорил, лежа в своей келье. Вдруг слышит, кто-то подошел тихо к келье и творит входную обычную молитву: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас». Архиепископ едва уже мог ответить – аминь. В келью вошел чудотворец Сергий и в келье воссиял велий свет. Святой чудотворец проговорил ему, что ради молитв Богородицы и всех святых Господь Бог наутро град Китай предаст в руки христиан и врагов низложит. Так и случилось 22 октября 1612 г.

При нем же, еще в 1610 г. октября 20, за 9 месяцев до низложения с царства Шуйского (17 июля 1611 г.), следовательно пред началом настоящей Смуты, в Архангельском соборе совершилось особое чудо.

В полночь с четверга на пятницу были услышаны гласы плачевные и шум большой, аки некие сопротивоборные беседы и потом псальмское священнословие, глас поющих 118 псалма и со аллилуями. И потом с плачем прекратился глас. Слышали это соборные сторожа и рассказали людям. Многие от народа тогда говорили, что царство Шуйского с плачем окончится.

Кто же плакал плачевными голосами и шумел в соборе, как не погребенные в нем великие князья и цари, созидатели Московского Государства, пришедшего теперь к конечному разорению и опустошению, прямо к явной погибели. Как ярко и выразительно высказалось в этой легенде религиозное чувство народа, глубоко сознававшего политическую гибель Государства. Неизвестно, в какой местности Кремля находились кельи архиепископа Арсения при начале его поселения. По его указанию его дом находился возле древнего цейхгауза иди Оружейного Дома, на плане Годунова обозначенного именем Хобро, о чем мы говорили выше. Во время сиденья в Кремле Поляков в 1611 г. этот дом взорвало и он погорел, а с ним сгорела и некоторая часть дома Арсения. Имея в виду местоположение упомянутого цейхгауза за Хобро на восточном краю Кремлевской площади, мы указывали местность Арсениева дома возле домовой церкви во дворе князей Черкасских, так как сам Арсений говорит, что «в своем доме, находящемся вблизи дворца, он устроил церковь св. вмч. Димитрия Мироточивого, украсивши ее и паперть ее внутри и вне, покрывши всю белою жестью»[99].

У князей Черкасских и в начале XVII ст. существовала церковь того же воимя, о чем упомянуто выше. Потом она была освящена во имя Владимирской Богоматери.

При царе Алексее Мих. для помещения Архангельских владык, исполнявших упомянутое поминовение в Архангельском соборе, было отделено место во дворе Лыкова, вероятно, вскоре после кончины его вдовы, которое потом стало именоваться Архангельским подворьем, по имени владык Архангельского собора, как и они прозывались Архангельскими. Сколько нам известно, первый с этим наименованием появляется в 1660 г. Архангельский архиепископ Стефан. При нем, вероятно, и основалось подворье. За ним следует Сербский митрополит Феодосий (1662–1667), почему подворье именуется митропольим. Потом является Сербословенский епископ Иоаким (с 1667–1673 г.), именовавший себя Сербословенским и Архангельским.

Для устройства подворья из двора Лыкова был отделен его угол, прилегавший к Никольским воротам и к наугольной Собакиной башни, на пространстве по улице в 15 или 20 саж. Для подворья тут же существовала и упомянутая Лыковская церковь Всемилостивого Спаса.

Это подворье примечательно тем обстоятельством, что сюда был привезен в декабре 1666 г. судимый тогда на соборе патриарх Никон. Тогдашний приезд его в Москву и пребывание на подворье описывает его келейник, Иван Шушера, следующим образом:

Патриарху повелено было прибыть в Москву в ночь 1 декабря 1666 г. за 3 или за 4 часа до света с небольшими людьми. Он и приехал в ночь часа за 4 до света на субботу на 1 декабря.

«И везоша нас (из Воскресенского монастыря) на Ваганково (за Пресней), потом в Смоленския ворота (Арбатския), на Каменный мост (у Троицких ворот Кремля); в воротах Каменного моста многие фонари поставлены, осматривали, кто и сколько людей едет. С патриархом было 30 чел. и больше. И приидоша к Архангельскому подворью, что было в Кремле у ворот Никольских. Те ворота тотчас затворили. Патриарх прибыл во уготовленный ему двор, существует тот двор во граде Кремле, у Николаевских ворот в угле града, что именуется Лыков двор[100]. В храминах были уготовлены возженные многия свечи. Время было уже к рассвету. Когда все приехавшие собрались во дворе, то к воротам и окрест двора поставлены были крепкия и великия стражи, чтобы отнюдь никто не мог не только во двор войти или из двора выйти, но даже никому и мимо идти не было возможно, при чем и Николаевския ворота затворили крепко, дабы не было тем путем проходу, и самый мост при воротах вне Кремля, через ров, разобрали».

Все так устраивалось по повелению царя в видах предупреждения смуты в Московском народе, который принимал живое участие в этом церковном замешательстве. Привезенные Никоном съестные запасы для прокормления своих людей, по случаю строгого надсмотра за ним, были все отправлены на его подворье Воскресенское, находившееся в Китай-городе, так что на всю братию осталась случайно сохраненная только четвертина хлеба. Люди целые сутки голодали. Четвертина была разделена и съедена. Оставалось умирать с голоду. Тогда сам патриарх вышел на высшую храмину двора и возгласил к сторожевым стрелецким сотникам (а стражи стрелецкой было до 1000 человек), чтобы известили государю, что патриарх Никон и прочие с ним помирают от голода. Один из сотников пошел и доложил об этом боярам; дошел слух о том и до самого государя, повелевшего отпустить из дворца ествы и питие. Немедленно подьячие с Кормового и Сытного дворцов привезли целые возы всякого корму и пития. Однако Никон не принял этого царского угощения, сказавши, что лучше зелие есть (травы) с любовию, нежели тельца упитанного со враждою. Он просил у государя дать людям свободу входить и выходить со двора невозбранно. Царь разгневался, но разрешил это только одним людям патриарха, которые тогда же и перевезли свои запасы с Воскресенского подворья.

12 декабря Суд Вселенских патриархов постановил патриарха Никона отставить с патриаршества и сослать его в Ферапонтов монастырь. В народе это событие произвело большое волнение, и когда по царскому повелению назначен был отъезд Никона (рано утром на другой день, т. е. 13 декабря), то весь Кремль наполнился множеством народа, желавшего видеть осужденного и проводить бывшего своего архипастыря. Не было только известно, в какие ворота Кремля он будет вывезен. По царскому указу стрельцы, не яко с яростию, но тихо выпроводили народ в Спасские ворота, уверяя толпу, что осужденный патриарх пойдет в эти ворота и потом по Сретенской улице. Между тем, когда Кремль опустел от народной толпы, Никона увезли по прежнему пути в Троицкие ворота по Арбатской или Смоленской улице.

12 дней жил патриарх на дворе Лыкова и на Архангельском подворье, и описатель его жития Иван Шушера рассказывает, что чуть не каждую ночь и даже днем патриарх принужден был слышать стоны и вопли, происходившее близко за стеною Кремля на Земском дворе (где ныне здание Исторического музея), от великих пыток, которым подвергались там судимые по разным преступлениям, как бы для того, чтобы устрашать патриарха и его людей, причем в последнюю ночь проносилось слово (молва), что это мучат Ивана Шушеру, преданного патриарху его келейника.

За выделом местности на Архангельское подворье от двора Лыкова оставалось еще значительное пространство шириною по стене Кремля на 28 (30), а по улице на 25 (24 ½) сажень, и в длину между стеною и улицею на 37 (38) саж. со стороны подворья и на 35 (33) саж. со стороны соседнего Шереметевского двора. В стоявших посреди двора хоромах боярина были впоследствии помещены Иноземский и Рейтарский Приказы и тут же находился так называемый Опасный двор, особая стоянка стрельцов для сторожбы и для полицейских розыскных надобностей. В 1675 г. с этого двора были отправлены 50 человек стрельцов для уголовных розысков в Тверской уезд.

В 1677 г. часть Лыкова двора была отделена для помещения переведенного сюда Симоновского подворья. В государевом дворце в это время поднимались происки со стороны партии царевны Софьи против царицы Натальи Кирилловны и ее малолетнего сына Петра с коварною целью выселить их из отцовского дома подальше куда-либо. Налицо оказался свободным прилегавший к дворцовым строениям двор боярина Семена Лукьяновича Стрешнева, бывший Бельского и Голицына, на меже с подворьем Симонова монастыря, почему для большого пространства понадобилось присоединить ко двору Стрешнева и это подворье, которое и было переведено на двор Лыкова с отделением для него земли мера в меру, сколько оно занимало на своем старом месте. Пространство его земли заключало в себе 35 саж. в длину и 12 саж. в ширину. То самое число сажень и было отделено возле Архангельского подворья; по улице 12 саж., а в глубь двора к городовой стене 35 саж.; в том числе было занято и место упомянутых Приказов.

В том же году иноки на новую землю перевезли и построили кельи и всякое дворовое строение.

В 1678 г. им была выдана и жалованная грамота владеть новым подворьем вечно и впредь неподвижно.

Однако, как увидим, эта вечность продолжалась недолго. Но и дворец для царицы Натальи Кирилловны на том месте, которое и было для него приготовлено, не был выстроен, и все место поступило под новый дворцовый Запасный двор (см. статью о дворе Бельского и Голицына), который со всех сторон был обнесен каменной оградой.

В 1688 г. января 8 последовал указ царей, т. е. царевны Софьи, чтобы подворья Симонова и Донского монастырей, устроившиеся на Лыковом дворе, были переведены на прежние места, чтобы хоромное и всякое дворовое строение было снесено и двор был бы очищен (быть может для того, чтобы поместить здесь большой стрелецкий караул).

Подворье Донского монастыря прежде находилось в бывшем дворе С. Л. Стрешнева, где потом был дворцовый плотничный двор и поварни. На том месте для подворья теперь было отведено земли возле Симоновского подворья, в длину 22 саж., в противоположном конце по переулку 18 ½ саж., поперек 12 саж., в другом конце, опять возле Симоновского подворья, 19 саж., на что была выдана крепостная даная[101].

Неизвестно, оставался ли рядом с подворьями и Опасный стрелецкий двор, для которого свободного места оставалось еще слишком 12 саж.

Необходимо также упомянуть, что на месте, отведенном для нового Симоновского подворья и дальше на всем пространстве двора, по-видимому, назначалась постройка Житниц, план которых изображен в издании «Планы города Москвы XVII в.», с. 11. Были ли построены такие Житницы, – неизвестно.

В конце XVII ст. на местности Лыкова двора существовал уже двор Вас. Фед. Салтыкова, кравчего у царя Иоанна Алексеевича из комнатных стольников. Двор Салтыкова между прочим занял местность и Донского подворья, которое по этому случаю было переведено на старое свое место, как упомянуто выше.

Бедственную историю этого подворья кратко излагает архимандрит монастыря Антоний (1689–1705) в челобитной царю Петру Алексеевичу.

«В прошлых, государь, годах, по вашему, великого государя, указу дало нам было богомольцам твоим подворье в Кремле городе, возле Никольских ворот, ради соборного пения, и то подворье у нас взято и отдано боярину Феодору Петровичу Салтыкову (отцу упомянутого Вас. Фед.). Да по вашему же великого государя указу вместо взятого нашего подворья дано нам иное подворье в Кремле ж городе, позадь Патриарши конюшни. И на те подворья даны нам жалованные грамоты и даные. И после того и тое подворье у нас взято и отдано Симонову монастырю, а нам велено приискивать подворья в ином месте. И по сие число мы, богомольцы твои, приезжая в соборную святую церковь, не имеем никакого нигде приюту и скитаемся по всему граду Москве, аки заблуждшия овцы, не имеющия пристанища».

Архимандрит просил отдать монастырю пустовавшей двор за Москвой-рекой у нового Каменного моста (Описание Донского монастыря).

Дальше по Житницкой улице, за двором Лыкова следовал смежный ему двор боярина Фед. Ив. Шереметева, принадлежавший потом князьям Одоевским. По меже от Кремлевской, стены до мостовой улицы он простирался на 35 саж., но дальше улица уклонялась несколько вправо и потому двор к своему концу по этой линии должен был иметь меньше 35 саж. Как далеко этот двор простирался по линии стены, точных указаний не имеем. Существовавшая на этом дворе церковь Бориса и Глеба стояла вблизи глухой башни, разделяющей стену между Троицкими воротами и наугольною Собакиной башней на две равные половины.

Можно полагать, что Шереметевский двор по линии стены занимал пространство сажень на 40 или на 50 от межи Лыкова двора.

В конце XVI и в начале XVII ст., при Годунове, этот двор принадлежал дяде царя Бориса, боярину конюшему Дмитрию Ивановичу Годунову, по смерти которого (в 1605 г.) при паре Шуйском был отдан знаменитому племяннику царя Михаилу Васил. Скопину-Шуйскому, а после Смуты тотчас же был отдан по приговору правящих бояр во владенье боярину Фед. Ив. Шереметеву, сидевшему во все Смутное время в Кремле с Поляками и по всему вероятию сидевшему на этом самом дворе, так как после Скопина и в Смутное время двор несомненно пустовал.

Дм. Ив. Годунов находился в большом приближении у Грозного, получив в 1571 г. самую приближенную к царю должность постельничего. В 1573 г. был возведен в сан окольничего, а в 1578 г. в сан боярина. Можно сказать, что он открывал широкую дорогу к возвышении рода Годуновых, потому что первый из этого рода выдвинулся на поприще царской службы. За ним следовал его родственник Степан Вас., получивший в 1576 г. сан окольничего. Потом за ними уже следовал и Борис Фед. Годунов, получивший в 1578 г. тоже важнейшую должность по приближению к царю, именно должность кравчего, а потом, в 1581 г., боярский сан. За Борисом шел брат Степана, Иван Вас., в тот же год получивший сан окольничего, а в 1584 г. и боярский сан вместе с братом Григорием Вас., о котором говорено выше.

При Грозном Дмитрий Ив. в служебном распорядке постоянно двигался впереди Бориса, который перегнал его только при царении Федора Ив. и при собственном воцарении дал ему высокую должность конюшего (в 1599 г.). В этой должности он помер в 1605 г. во время крушения царственной семьи Годуновых.

В супружестве за ним была Аграфена, занимавшая на свадьбе Грозного на Марии Нагой, в 1580 г., третье место в сидячих боярынях.

Боярин Фед. Ив. Шереметев очень позаботился укрепить за собою упомянутый двор Д. И. Годунова. 26 ноября 1612 г., то есть спустя только месяц после выхода Поляков из Кремля, боярин получил от временных правителей князя Трубецкого и кн. Пожарского слишком поспешную как бы законную даную на владенье этим двором, в которой сказано, что двор дан взамен старого его собственного двора, при чем перечислены и существования на этом дворе различный постройки в том виде, как она оказывались после Московской Розрухи и Кремлевского сиденья. «А на дворе храм (Бориса и Глеба), а в нем четыре престола, да под ними три палаты, да три погреба; да палата каменная, а под нею подклеть, да погреб, да две хлебни каменных не покрыты, да мыльня, да поварня каменная; да у храму под лестницею избушка каменная, да к стене (городовой) приделаны два погреба каменные без сводов, не покрыты. И боярину Ф. И. Шереметеву, заключает даная, на том месте двор строить и владеть тем местом, чем владел боярин Дм. Ив. Годунов».

По вступлении на царство Михаила Федоровича, через полгода от написания упомянутой даной, это владение было утверждено за Ф. Ив. царской жалованной грамотой от 19 мая 1613 г., в которой опись построек не приведена вполне, но упомянуто, что храм был каменный во имя Бориса и Глеба да четыре предела, а под ними три палаты и пр., и сказано, что место отдается боярину взамен старого его двора, что у него взял царь Борис в Кремле же городе, а на том его старом месте было палат и переделов и погребов и поварен и сушил каменных 26.

К концу своих дней боярин завещал свой двор зятю своему князю Никите Ив. Одоевскому, женившемуся в 1622 г. на его дочери Евдокии Федоровне.

В написанной им 29 ноября 1645 г. весьма обстоятельной духовной грамоте боярин рассказал и о том, что он вновь выстроил на своем дворе, и по какому случаю этот двор поступил в его владение: «А поставил я на том своем дворе трои хоромы каменные, а на них верхние палаты, а под ними палата ж да мыльня; а у всех хором сени и крыльцы да сушилы и чердак и поварня и хлебня каменные; а что была поварня, и я под нею сделал ледник, а в поварне палату. А тем двором пожаловал меня блаженные памяти государь царь и вел. князь Михаил Федорович всея Русии вместо взятого моего двора, что взял у меня двор с палаты царь Борис Федорович в Кремле городе, против Николы Гостунского (ныне Малый Николаевский дворец) и тот мой двор разорил: двадцать шесть житей палатных и погребных велел разломати. А тот двор был государя царя Ивана Васильевича роднова брата, князя Юрья Васильевича. И царь Иван Васильевич тот двор дал отцу моему Ивану Васильевичу, а за тот двор велел взяти у отца моего, у Ивана Вас., двема дворами и денгами 7800 рублев».

Почтенный автор «Истории рода Шереметевых», А. П. Барсуков, присовокупляет к вышеизложенным сведениям, что «Ф. Ив. Шереметев крепко сел на пожалованном месте. Он развел в нем два сада, исправил старые здания и выстроил много новых», что впоследствии двор Шереметева заключал в себе будто бы 62 палаты (быть может покоев). Нам кажется, что эта цифра слишком велика для того пространства, какое мог занимать описанный двор.

Передавая двор в наследство своему зятю кн. Н. И. Одоевскому, боярин Шереметев в своей духовной приназывал зятю отдать двор никому иному из своих детей, как только сыну князю Якову, любимому внуку боярина. «Детем своим никоторому не дати, а дати сыну своему, а моему внуку князю Якову».

Так это и исполнилось, но зять Никита Ив., дал Бог здоровья, прожил до 1689 г., когда 12 февраля и скончался. Внук Яков Никит., скончался в 1697 г. После него двором владела его вдова кн. Анна Михайловна, при которой по повелению Петра I в 1701 г. двор был назначен к разборке по случаю постройки на этой местности нынешнего Арсенала под названием Цейхгауза.

Фед. Ив. Шереметев появляется, сколько известно по Разрядным записям, в 1592 г. дворянином, занимавшим место довольно почетное за царским столом по случаю крещения новорожденной дочери царя Федора Ив., Феодосии.

За этим столом без мест присутствовали в числе бояр, большей частью Годуновых, только два дворянина и вторым из них был Шереметев.

Женитьбой на княжне Ирине Борисовне Черкасской, дочери Марфы Никитичны Романовой, сестры Федора, впоследствии Филарета Никитича Романова, Шереметев породнился с домом Романовых и потому с одной стороны приобрел подозрительность и гонение от Годунова, заодно с Романовыми, а с другой, как родственник Романовых, приобрел впоследствии весьма знатное положение в боярской среде. Воцарившийся Годунов сначала отправил его на службу в Чернигов, а потом в 1601 г., когда произошла опала на Романовых, в Сибирь, в Тобольск воеводою, где он оставался до 1603 г.

Явное дело, что сочувствовать Годунову он не мог, а потому при появлении Самозванца, когда престол Годунова стал колебаться, посланный против ложного царя под Кромы (где и решилась судьба Годунова), а потом в Орел, Шереметев передался Самозванцу вместе с В. В. и Ив. В. Голицыными и встретил его в Орле как истинного царя, за что потом и возведен был в сан боярина, и занял свое место 16-м из 31.

Затем, от кого получил боярство, того самого вместе с В. Ив. Шуйским и должен был уничтожить.

При царе Шуйском смута разгоралась со всех сторон. Самозванцы стали расти как грибы. В Астрахани появился Петр царевич, будто сын царя Федора Иван. Усмирять Астраханский мятеж Шуйский послал Шереметева. Но воевода не осилил мятежников и без успеха пошел к Москве, однако со славою очищая и приводя на сторону Шуйского все Понизовские Поволжские города.

Царь послал ему жалованное слово за этот поход, но вместе с тем и выговор, что государевым делом не радеет, идет к Москве мешкотно, так как Москве со всех сторон угрожала опасность.

Так он дошел до Суздаля, где встретил полки Лисовского и был бесславно побит, потому что не доглядел, что под Суздалем нет крепкого места, где пешим людям укрепиться, все пришли поля. Конные полки Лисовского скоро разгромили пеших в числе 6000 человек.

Вообще прославляемый поход Шереметева хотя и ободрил Москву вначале, но не принес ни малейшей пользы Шуйскому, дни царствования которого уже были сочтены. Все оставалось по-прежнему. Смута разгоралась все сильнее, и вскоре несчастного боярского царя сместили с престола и даже постригли в монахи.

Знаменитые семь бояринов стали править Государством и заставили народ присягнуть этому управлению, поставляя непременным условием, чтобы народ слушался и повиновался им и чтобы избрание царя, кого Бог даст, было совершено голосом всей Земли, сношением со всеми городами.

Шереметев вошел в состав этой семибоярщины, которая тотчас и нарушила устав крестоцеловальной записи, склонившись без опроса всей Земли и городов к избранию в цари Польского королевича Владислава.

Через месяц после свержения Шуйского, 17 августа был подписан договор с Гетманом Жолкевским об этом избрании, в котором между прочим говорилось, чтобы Поляков не пускать в город без согласия бояр и без нужды, без дела. Но прошел еще месяц и 17 сентября 1610 г. Поляки благополучно вошли в Кремль и поселились там на долгое житье.

Таковы были дела семибоярщины. Она себе же надела на шею польскую петлю. Конечно, все это творилось из опасения пред Тушинским Вором. Но здесь же высказывались и коренные стремления боярства, заботы о своем кормлении, которое возможнее было добывать, когда существовал уже избранный царь законный, раздающий такое кормление.

Договор утвердили избранные старшие бояре Мстиславские, Голицыны и Шереметевы.

Спустя неделю или около того, как Поляки водворились в Кремле, Шереметев уже послал к Польскому королю и новому Московскому царю Владиславу усердное челобитье о вотчинных деревнишках и счел необходимым писать об этом и к канцлеру Сапеге, милостивому пану и добродею, дабы он смиловался, помог ему в посланном к королю и царю челобитье. К тому боярин прибавлял, что служба его и правда королю и царю ведомы гетману Станиславу Станиславовичу Жолкевскому (А. И., II, 355).

30 ноября 1610 г. боярину дан лист на отчину его прародительскую на Рязани, село Спасово и пр.

Вслед затем боярин получил в поместный и денежный боярский оклад вотчину в Борисоглебском уезде на тысячу четвертей (500 десятин) пашни, но снова бил челом, что тою вотчиною ему с людьми прожить невозможно и просил пожаловать его по отечеству и по службе его к королю, верной и зычливой, дать ему в Суздальском уезде Корсаковскую волость, где пашни 2000 четвертей (1000 десятин), а денежных доходов 1000 руб. Король пожаловал мая 4, 1611 г., в то самое время как в Москву собралось Ляпуновское ополчение. Кремлевские бояре присягнули Владиславу и вместе с тем служили верой и правдой и самому Сигизмунду, а потому и писали во все города, чтобы народ не поднимался против Поляков.

Шереметев подписывал эти грамоты не из страха, а с уверенностью в своей правде, т. е. в присяге Владиславу.

Всенародное множество во всех городах мыслило иначе. Почитая Поляков с их королем, как католиков, богохульными еретиками, народ собирался очистить Москву именно от владычества Поляков и со своей, вполне Русской, точки зрения справедливо называл Кремлевских бояр изменниками Русскому делу.

Проживая в Кремле, Шереметев занял для своего поселения пустовавший двор Д. И. Годунова, о чем говорено выше. При царе Михаиле Фед. Шереметев занимает одно из первенствующих мест в тогдашнем служебном порядке. Избравший царя Земский Совет посылает его в челобитчиках к новому царю, чтоб успокоил царство, шел бы царствовать немедля. Известно, что избранный молодой царь и его мать Марфа Ивановна вначале не очень радовались этому избранно, опасаясь, что и с этим царем может случиться то же самое, что случилось с боярскими царями, Годуновым, Самозванцем, Шуйским. Поэтому и требовалось большое челобитье и крепкое уверение, что теперь таких случаев не произойдет. Как передовой представитель Земского Совета из боярской среды, Шереметев тем самым выдвинулся главным деятелем этого всенародного челобитья, конечно, в подчинение общему совету духовных властей и всех посланных челобитчиков, а их из всех званий было очень много, целый полк.

На походе с избранным государем в Москву, во время стоянки в Ярославле, Шереметев нашел это время очень удобным для челобитья государю о своих личных делах, именно о том, чтобы разбежавшиеся и расхищенные в Смутное время из его вотчины крестьяне были неуклонно собраны и водворены по-прежнему в старых своих дворах в его вотчине. Здесь вновь выразилась особенная заботливость Шереметева о своем боярском кормлении.

Как только царь прибыл в Москву (2 мая 1613 г.), боярин не помедлил выпросить у него подтвердительную грамоту на владенье двором в Кремле, принадлежавшим прежде Дм. Ив. Годунову. Грамота дана 19 мая того года. Другая грамота, выданная 23 мая, доставляла ему льготы по сбору денежных доходов с его Нижегородских вотчин. Затем в течение полутора года имя Шереметева не упоминается в служебных Разрядах. При торжестве царского венчания 11 июля он также не участвует. Есть сведение, именно в книге об избрании на царство Михаила, что Фед. Ив. Шереметев во время церемонии держал яблоко великодержавное, т. е. державу, но официальные Разрядные записи свидетельствуют, что яблоко держал кн. Д. М. Пожарский. Это подтверждает и новый летописец.

Надо заметить, что книга об избрании составлена знаменитым А. С. Матвеевым лет 60 после события, уже при царе Алексее Михайловиче, и о царском венчании многое в ней описано с преувеличением уже согласно чину венчания царя Алексея Михайловича. Венчание царя Михаила на самом деле было проще и беднее.

Достопамятная служба Фед. Иван. началась в 1618 г. по случаю переговоров о мире с Поляками, проведенных с большим успехом на радость царя и всех людей Московского Государства. Мир был заключен, пленные разменены и в том числе возвратился в Москву и отец государя, Филарет Никитич, что и представляло для царя самую великую радость.

Хотя мир был счастливо заключен только на 14½ лет, но это событие было важнейшим делом для Государства и лично для самого царя, а потому заслуга Федора Ив. возвысила его в боярской среде особым приближением к царю, как одного из самых доверенных лиц.

С этого времени и молодой государь и отец его Филарет Никитич, возведенный в сан патриарха и взявши в свои руки управление Государством, оказывали Фед. Ив. полнейшее расположение и доверие. Во время выездов царя из города ему почти всегда поручалось береженье и охрана царской семьи, царского дворца и всей Москвы.

Когда в 1632 г. срок перемирия с Поляками оканчивался, снова поднялась с ними несчастная Смоленская война, после которой заключен был уже вечный мир, установлять который опять было поручено Фед. Ив. с товарищами и опять дело окончилось с должной славой для боярина-дипломата.

На ратном поприще Фед. Ив. не отличался и по-видимому не проявлял никакой склонности воеводствовать, хотя одно время при Шуйском, как упомянуто, победоносно двигался от Астрахани по Поволожью, поражая мятежные скопища, а потом был побит Поляками под Суздалем, где его воеводская неосмотрительность выразилась во всей полноте.

Зато в гражданском управлении он пользовался большим доверием царя и в разное время управлял весьма значительными Приказами: в 1617 г. – Разбойным, 1638 г. – Стрелецким и Большой Казны, 1638–1645 гг. – Приказом, что на сильных бьют челом, 1645 г. – Новой Чети, 1644–1646 гг. – Аптекарским.

В ряду боярских родовых отношений он занимал среднее положение, как и относительно своего богатства, которое можно измерять числом так называемых даточных (дворовых) людей, выставляемых по случаю выездов иноземных послов. Он высылал для этой церемонии 16–20 человек, в то время как другие богатые бояре выставляли по 25 и 30 человек, а менее достаточные 8—10 человек.

Боярин скончался в 1650 году и двор свой завещал своему зятю князю Никите Ивановичу Одоевскому с неотменным наказом передать двор никому другому из его сыновей, как только одному князю Якову, любимому внуку Шереметева.

Кн. Никита Иванович Одоевский знатностью своего рода (от Михаила Черниговского) и большим приближением к царю Михаилу, а потом к его сыну Алексию Михайловичу и внуку Федору Алексеевичу, занимал в боярской среде первенствующее положение почти до самых дней прямого воцарения Петра в 1689 г. Видное это положение при царских особах он получил по наследству от своего отца, боярина Ивана Никитича Одоевского Большого, получившего боярский сан при Расстриге в 1606 г.

Это обстоятельство дает повод предполагать, что он находился в родстве с семьей Романовых, быть может по женитьбе на их родственнице. Он помер в 1616 г.

Вскоре после его смерти его сын Никита в 1619 г. уже столничает стольником 1-й статьи при царских столах и смотрит в большой стол, т. е. распоряжается угощением сидевших за этим почетным столом; в другое время он вина наряжает, т. е. ведет угощение винами. Кроме того, в известных церемониальных случаях исполняет должность рынды, стоя у царского трона с топором-бердышем. Такие должности свидетельствуюсь, что князь Никита в эти годы был уже в возрасте, по крайней мере, 20 лет и притом был красив собою, так как в рынды, как мы упоминали, ставились молодые люди, отличавшиеся своею осанкой и красотой.

В 1633 г. Никита был назначен второстепенным воеводой под начальство кн. Дмитрия Мамстрюковича Черкасского идти под Смоленск выручать несчастного боярина Шеина.

Стольник и воевода кн. Одоевский по местническим соображениям заявил государю, что с боярином кн. Черкасским ему быть сомнительно, в его версту никто с ним не был, а потому чтобы тем бытьем с кн. Черкасским не случилось его отечеству, роду Одоевских, порухи. На это кн. Черкасский ответил, что Одоевский тем наносит ему бесчестие, и просил государя оборонить его от такого бесчестия. Государь решил, что Одоевский не прав, и повелел за бесчестие кн. Черкасского посадить его в тюрьму. В тюрьму его повел кн. Горчаков, но, не доходя Спасских ворот, государь пожаловал велел его воротить и в тюрьму не сажать. Такие местнические стычки нисколько не служили помехой в остальных отношениях к государю.

1640 г. кн. Одоевский был пожалован в бояре и отправлен главным воеводою в Астрахань, где и находился на службе до 1642 г. Возвратившись в Москву, он занял среди бояр выдающееся место. В отсутствие из Москвы государя стал ведать царский двор и город Москву, т. е. исполнять должность нынешнего генерал-губернатора. Ему же поручаются дипломатические переговоры с Датскими послами, по случаю сватовства Датского королевича Волдемара за дочь царя Михаила Фед. Ирину; в 1644 г. и потом в 1645 г. с Литовским послом.

В этот раз Одоевскому случилась другая местническая стычка. Вести переговоры с послом назначен был кн. Никита и в товарищах к нему боярин же Иван Петрович Шереметев, который тотчас же бил челом государю в отечестве на кн. Никиту, что ему с ним быть невместно. Через три дня боярину Шереметеву в передних сенях царских хором думным разрядным дьяком был сказан следующий государев указ: Бил ты челом на боярина кн. Н. И. Одоевского в отечестве и ты бил челом не по делу. Родители ваши при прежних государях беспрестанно с Одоевскими бывали, а на них государям не бивали челом; быть тебе меньше боярина кн. Н. И. Одоевского можно по многим случаям; везде Шереметевы с Одоевскими бывали в товарищах бесславно, и потому за бесчестье боярина кн. Н. И. Одоевского велел государь тебя послать в тюрьму. Отводил в тюрьму дворянин Ив. Толбузин.

В 1645 г. июля против 13 числа в 4-м часу ночи (по теперешнему счету в 12-м часу ночи) скончался царь Михаил Фед. Кн. Никита Иванович не помедлил присягою сыну покойного, царевичу Алексею Мих., и как первенствующий боярин тотчас стал всех приводить ко кресту.

По-видимому, кн. Никита Ив. обладал такими достоинствами своего ума и познания, и своего характера и поведения, которые во многих случаях давали ему передовое место в боярской среде и особенно привлекали к нему доброе расположение молодого 16-летнего государя, в высокой степени чувствительного ко всякому добру и общему благу и к доброй, честной и правдивой службе своих любимых бояр.

В 1648 г. князю Никите, было поручено важнейшее государственное дело – составление сводного Соборного Уложения, едва ли не по мысли князя и поставленное на очередь к исполнению.

Несколько раз ему поручалось и воеводство в полках: в 1646 г. против Татар в Белгороде, в 1651–1653 гг. он был главным воеводою в Казани, куда были написаны ему царем Алексеем самые дружелюбные и любезные письма, одно о принесении в Москву св. мощей Филиппа митроп., другое в утешение ему о смерти его сына Михаила, где, в полной мере раскрывается сердобольная любовная душа достопамятного царя.

Во время очень счастливой войны с Польшею в 1654–1656 гг. под предводительством самого государя кн. Никита был воеводою в передовом полку и вместе с другими полками в 1654 г. взял Оршу и разгромил полки Гетмана Радивила.

В это же время, когда началась война и со Швецией и когда с Поляками велись уже мирные переговоры, кн. Никита был послан в Вильну полномочным послом на съезд с польскими комиссарами, на котором Поляки заявили, что царь Алексей избран королем Польским. Это было для царя очень радостное событие, о котором он поспешил уведомить и царицу, при чем в очень выгодном свете поминалось и имя Никиты.

Но это был коварный обман, которого кн. Одоевский с товарищи не сумели рассмотреть и в простоте души поверили ему. А обман был устроен только для того, чтобы прекратить несчастную для Литвы войну.

Надо заметить, что в Вильну на съезд кн. Никита отправился с двумя своими сыновьями – кн. Федором, уже боярином, назначенным к отцу в товарищи, и с младшим кн. Яковом. Кн. Федор вскоре на съезде же и скончался.

В последующие годы кн. Никита в качестве полномочного посла вел все переговоры с Поляками не только о временном, но и о вечном мире. Однако по возникшим политическим обстоятельствам без малейшей удачи.

Опять началась война уже не совсем счастливая, окончившаяся в 1664 г. перемирием на 13 лет, которое с трудом заключил уже более искусный дипломат Ордын-Нащокин.

Принадлежа к небольшому кругу бояр ближних, именуемых также и комнатными, т. е. кабинетными, кн. Никита и между ними пользовался выдающимся положением. Чаще, чем другим, ему поручалось оберегание царского двора и Москвы в отсутствие государя. В придворных обрядах он также всегда занимал очень почетные места. Во время посольских приемов стаивал у царского трона с правой стороны.

На свадьбе царя Алексея Мих. с Марьей Ильиничной Милославской, в 1648 г., занимал место дружки государя, а на свадьбе с Натальей Кирилловной Нарышкиной, в 1671 г., занимал место посаженого отца.

Нередко во время выездов государя сиживал с ним в его карете, что почиталось великим почетом.

В Вербное воскресенье водил иногда осля под патриархом, что означало, что он занимал место самого государя.

Само собою разумеется, что и за царскими столами он всегда первенствовал, когда был приглашаем.

В гражданских, городских и государственных делах ему также поручались наиболее важные и доверенные обязанности. Так, в 1663 г. он был послан с духовными властями в Воскресенский нового Иерусалима монастырь к Никону для духовных дел, т. е. разбирать дело бывшего патриарха. В 1668–1671 гг. он управлял Приказом Большой Казны, в 1643 г. – Приказом Казанского Дворца, Сибирским Приказом – в 1644–1646 гг.

В 1659 г., когда, по слухам, в Москве ожидали нашествие Крымского хана и стали укреплять город, кн. Никите было поручено делать вокруг всего города земляной вал и по валу острог, деревянный тын из стоячих бревен.

В 1675 г. мая 30, по особому поручению государя, кн. Никита Ив. производил розыск о ведомой ворихе и ворожее слепой девке Феньке, которая жила в дому кн. Ф. Ф. Куракина, дядьки царевича.

Дядьке тотчас было приказано сидеть в своем дворе и до указу никуда не выезжать, а девку и людей его лучших у него взять и пытать их жестокою пыткою накрепко.

Девку на пытке расспрашивали, где она ездила и по которым боярским дворам, и по скольку жила в котором дворе с людьми своего боярина кн. Куракина и с девками, и с женским полом, и сколько их человек ездило с нею, и боярин кн. Куракин про то ведал ли и княгиня его, как она, Фенька, ездила с людьми его, и с девками и с боярскими боярынями и с работными женками; и будучи у князя в доме, с кем она ела и жила?

Показания Феньки коснулись и сторонних людей и в том числе коснулись стольника и ближнего человека Никиты Ивановича Шереметева и с женою. Допрос им был следующий:

Почему Фенька ему, Шереметеву, и жене его знакома, и за что он ее дарил и телогреи на нее делал атласные и камчатные, и сколь давно у них с нею учинилось знакомство, и сколько у него она, Фенька, в доме жила, и часто ль к нему приходила и в которые месяцы, недели и дни?

При этом велено было расспросить и его дворовых людей и девок и боярских боярынь и верховых ребят, которые у них в верху живут, и работных девок и женок, которые с нею ходили и ездили и куда?

Коснулось дело и тестя Никиты Шереметева, Смирнова Григорьева Свиньина, который с женою должен был отвечать на те же самые вопросы.

Несчастная Фенька с пыток умерла и погребена в Убогом дому.

Доклады об этом деле государь принимал при комнатных боярах, окольничих и думных дворянах, что свидетельствует о немаловажном значении дела для самого государя.

В 1678 году и по день своей кончины (12 февр. 1689 г.) кн. Никита управлял Аптекарским Приказом, которое управление тогда же, февр. 15, перешло к его сыну Якову Никитичу.

По случаю кончины царя Алексея Мих., в 1676 г. янв. 30, в 4-м часу ночи, ему, как старшему из бояр, снова выпало на долю быть главным распорядителем по приведении всех чинов к присяге царевичу Феодору Алекс.

В ту же ночь в деревянных хоромах государя, в Передней, к вере приводили всех, кто тут прилучился, князь Никита да сын его Яков Никитич, а после того в Столовой приводил к присяге Яков Никитич. В Успенском соборе во всю ночь также совершалась должная присяга.

Царь Федор столько же, если еще не больше, благоволил и к отцу и к его сыну Якову Одоевским.

В 1681 г. мая 9 царь учредил нечто вроде Сената, особую Комиссию, указав у расправных дел быть и ведать Москву, когда государь бывает в походах, избранным лицам: 3-м боярам, 3-м окольничим, 3-м думным дворянам и 12 думным дьякам, под главным начальством кн. Никиты Ивановича.

При царе Феодоре Ал. и по кончине его кн. Никита Иван. почти каждый год на празднестве Новолетия, 1 сентября, по обыкновению говорил от лица всех чинов поздравительные речи сначала самому государю, а затем патриарху, властям и всему освященному собору.

В последний раз (в год своей кончины) он говорил такие речи 5 января 1689 г. в праздник навечерия Богоявления, а 12 февраля его уже не стало. Несомненно, в это время ему было лет девяносто.

Из частной жизни кн. Никиты Ив. выдается один случай, записанный даже в государевой Разрядной книге, как необыкновенное явление.

«В 1675 г. июня 14, – свидетельствуете эта записка, – изволением Божиим были громы великие и молнии большия. В то число ехал боярин кн. Н. И. Одоевский из подмосковной своей вотчины из села Выхина, и его на дороге самого оглушило и во всем раздробило, да у него ж дву робят верховых[102], которые с ним сидели в корете, оглушило ж и привезли к Москве чють живых и ныне лежат при смерти. Да у него ж, боярина, убило двух человек служивых людей до смерти, а человек с десять оглушило ж и молниею обожгло; да у него ж, боярина, убило громом в корете дву возников (лошадей) до смерти».

На другой день, 15 июня, снова «был гром великий и молнии большия и от того грому убило сокольника до смерти, да 3 человек за Москвою рекою посадских, да на Устретенской улице и за Покровскими вороты и за Яузскими побило всяких розных чинов людей громом 20 человек; да от молния многия башни и дворы загоралися».

Однако после такого страшного случая кн. Никита через несколько времени оправился в своем здоровье и 10 июля того же года, когда государь выехал на Воробьеву гору, сидел с ним в карете, что, конечно, составляло для него великую почесть.

В бытность кн. Никиты на воеводстве в Казани (1652 г.) царь Алексей Мих. написал к ему достопамятное письмо, извещая его о печальной кончине его сына Михаила. Царь в то время, 1 ноября, выехал в село Покровское тешиться охотой и, разъезжая по полям, завернул в подмосковную вотчину князя в село Вешняково. Описывая, как разболелся его сын, государь пишет между прочим: «И (в) тот день был я у тебя в Вешнякове, а он (сын) здрав был, потчивал меня, да рад (радостен) таков (был), а его такова радостна николи не видал. Да лошадью он да (брат его) князь Федор челом (мне) ударили, и я молвил им: Потоль я приезжал к вам, что грабить вас? И он, плачучи, да говорит мне: Мне де государь тебя не видать здесь. Возьмите государь для ради Христа, обрадуй батюшку и нас. Нам же и до века такова гостя не видать. И я, видя их нелестное прошение и радость несуменную, взял жеребца темносера. Не лошадь дорога мне, всего лучше их нелицемерная служба и послушанье и радость их ко мне, что они радовалися мне всем сердцем. Да жалуючи тебя и их, везде был, и в конюшнях, всего смотрел, во всех жилищах был, и кушал у них в хоромах; и после кушанья послал я к Покровскому тешиться в рощи в Карачельския. Он со мною здоров был и приехал (я) того дни к ночи в Покровское. Да жаловал их обоих вином и романеею и подачами и корками (пряниками) (?). И ели у меня, и как отошло вечернее кушанье, а он встал из-за стола и почал стонать головою, голова де безмерно болит, и почал бить челом чтоб к Москве отпустить для головной болезни да и пошел домой…»

Царю, конечно, самому было не без особой печали, что смертная болезнь случилась именно у него на вечернем пиру, и потому его письмо исполнилось самого сердечного соболезнования и утешения бедному отцу. Царь уведомлял также, что и на вынос и на все погребальное он послал, сколько Бог изволил, потому что впрямь узнал и проведал про вас, пишет государь, что, опричь Бога на небеси, а на земли опричь меня никого у вас нет. И я рад их и вас жаловать. Только ты, князь Никита, помни Божию милость, се наше жалованье. Как живова его пожаловал, так и поминать рад…

В конце письма царь собственноручно приписал: «Князь Никита Иванович! Не оскорбляйся, токмо уповай на Бога и на нас будь надежен».

Таковы были отношения государя к своему комнатному боярину и его семье.

Сельцо Вешняково с пустошами, находящееся, возле Кускова, принадлежало боярину Фед. Ив. Шереметеву, и по духовному завещанию, написанному еще в 1645 г., назначалось в собственность любимому внуку, кн. Якову, который и получил его по смерти деда боярина Ф. И. Шереметева в 1650 г.

Кн. Яков Никитич по стопам родителя начал свою службу в 1650 г. ближним человеком в обычных должностях стольника, чашника, рынды, ясаула, а затем в 1663 г. возведен в сан боярина и занял те же места, какие всегда занимал и его отец. Пожалованный боярином, он тогда же, дней через 10, назначен главным воеводою в Астрахань, где по заведенному порядку воеводствовал года три и потом в 1671 г. опять был отправлен на это воеводство тоже на три года. Кроме обычных дел главного воеводы, государь поручал ему призывать из-за моря, буде в Астрахани и на Терке нить тутовых и виноградных садов садовников, присылать тутовое деревье, арбузные и иные семена, шелковых червей, поставлять бумагу хлопчатую при посредстве уговорщиков иноземцев. Все это требовалось для разведения знаменитого Измайловского государева хутора.

В 1675 г. марта 17 он был послан в Ростов для государева тайного дела и для сыску и с ним в товарищах боярин Артемон Серг. Матвеев с думными дьяками и подьячими целой канцелярией. Велено расспросить жену стольника Алексея Богданова Мусина-Пушкина[103], Арину, и велено ее пытать накрепко.

Какое это было дело, неизвестно, но оно сопровождалось следующими распоряжениями государя:

В одно время с посылкою на розыск бояр и канцелярии были отправлены для заставы в дворцовые села по Троицкой дороге в Танинское, Вратовщину, Воздвиженское головы Москов. стрельцов разных Приказов, каждый со своим Приказом-полком, и велено им допрашивать, кто с Москвы поедет или к Москве, какого чину и для какого дела и писем всяких досматривать.

По сыску бояр бедную Арину велено сослать из ее Ростовской деревни, из села Угорючи, в ее же деревню на Вологду, а сына ее Ивана велено оставить в Ростовской деревне. Да к ней же велено посылать с Москвы стрельцов по 100 чел. по переменам для караулу, а с ними стольников тож почередно. Провожали ее в Вологодскую деревню 50 чел. стрельцов.

Того же году после этого распоряжения кн. Яков Никитич по указу государя ездил в свою вотчину Звенигородскую в село Вырюпино для сыску; и по сыску боярина и по докладу государю указано ехать стольнику Андрею Елизарову в Вырюпино и казнить двух человек портных мастеров, – одному голову отсекли, другому язык вырезали и сослан в Сибирь на вечное житье совсем с женой и с детьми, и со всеми животы в службу.

К тому же Ростовскому и Ярославскому делу был привлечен и сокольник Изот Полозов, а также и сестры Арины, жена стряпчего Алексея Луговского и жена стольника Ивана Борисова-Пушкина, которые содержались под стрелецким караулом, не указано к ним пущать на двор и с двора никого до государева указу. Для очной ставки с этими людьми была привезена в Москву и сама Арина и с сыном и также отдана за крепкие караулы, не велено к ней пущать на двор и со двора никого, и с нею говорить и с сыном ее не давать.

Дело июня 7 закончилось тем, что виновные – Арина Мусина-Пушкина и ее две сестры – сосланы в дальние их деревни, Арина в свою Ростовскую Угорючи, а поместья и вотчины их отписаны на государя. Сын Арины Иван пропал без вести. Однако при царе Федоре Алекс. он появляется в 1679. г. в числе стольников, а в 1683 г. в числе окольничих. В 1698 г. сент. 9 пожалован в бояре за Астраханскую его многую службу и за всякое в своих государевых делах радение с милостивою грамотою из Разряда. С этого времени он становится любимым сотрудником Преобразователя Петра, который при учреждении Сената избирает его первым в члены этого важнейшего учреждения, а потом в 1710 г. жалует ему графский титул. Главнейшие его заслуги были по управлению Монастырским приказом и имениями духовенства, в точной исполнимости намерений в целей Преобразователя, по смерти которого он потерпел крушение и умер в 1729 г. в ссылке, в Соловецком монастыре.

При царе Фед. Ал. кн. Яков ведает нередко государев двор и Москву в отсутствие царя и в 1681 г. управляет приказом Казанского Дворца.

По смерти царя Федора Ал. он первенствует в среде боярства и в 1689 г. по смерти своего отца управляет Аптекарским приказом.

Во время борьбы царевны Софьи с домом Нарышкиных со стороною царя Петра, кн. Яков, по-видимому, держал себя очень осторожно и явно не примыкал ни к какой стороне, занимая по местническим порядкам первое место среди бояр. В последний день Софьина правительства, 29 августа 1689 г., когда она собралась было идти в Троицкий монастырь к убежавшему туда царю Петру, кн. Яков сопровождал ее первым по месту, а 2-м был ее любимец, В. В. Голицын. Известно, что Петр воротил ее с дороги, сказавши, что иначе поступлено будет с нею нечестно. Она возвратилась в Москву 31 авг. в 7-м часу ночи (во втором пополуночи) на 1 сентября.

Через неделю, 7 сентября, она была отрешена от управления царством, а 12 числа кн. Якову Никитичу повелено ведать Палату Расправных дел, тогдашний Сенат, где он начальствовал и в 1690-х годах.

В военных делах ему не приходилось участвовать. Он скончался в 1697 г. Был женат на Анне Михайловне, неизвестно какой фамилии, которая оставалась владетельницею двора до 1701 г., когда для строения Арсенала этот двор был разобран до материка.

Следуя по Житницкой улице дальше, возле двора Дм. Ив. Годунова, принадлежавшего потом Шереметеву и князю Одоевскому, находим двор Семена Никитича Годунова, примыкавший к Троицким воротам.

Семен Никитич прославился, по выражению Карамзина, как новый Малюта Скуратов, самыми гнуснейшими делами, служа усердно коварным целям своего родственника, царя Бориса, который при своем воцарении пожаловал ему в 1598 г. сан окольничего, а в 1603 г. сан боярина, вероятно, за успешное устройство гибели Романовых, как это случилось в 1601 году.

Известно, что по его умыслу слуга-казначей боярина Александра Никитича Романова, Бартенев, по прозванью Второй, подкинул в свою же боярскую казну мешки с отравными будто бы кореньями, заготовленные самим Семеном Никитичем. Последовал донос и началось дело, погубившее Романовых и многих их родственников. Рассказывали также, что Семен по замыслу Бориса очень поспособствовал также преждевременной кончине герцога Датского Иоанна Ягана, королевича, приехавшего в 1602 г. в Москву в качестве жениха царевны Ксении и возбудившего будто бы зависть Бориса, так как в Москве все очень его полюбили, почему Борис и опасался, чтобы после него не выбрали королевича в цари. Семен, заведывавший Врачебным приказом, не допустил будто бы вылечить королевича, заболевшего горячкою.

Как бы ни было, но одного дела о гибели Романовых было достаточно для того, чтобы Семена возненавидели все, кому бывала обида от Годуновых. Во время прихода Самозванца, когда весь род Годуновых потерпел крушение, Семена сослали в Переяславль и там его удушили.

Во второй проловине XVII ст. на месте двора Семена Годунова находились обширные Житницы Дворцового ведомства. Есть свидетельство о пожаре в 1473 г., которое указывает на существование и в то время на этом же месте городского Житного двора или городских Житниц, до которых доходило в тот год огненное опустошение.

Городские Житницы здесь поместились, по всему вероятию, от первых времен городового устройства в Кремле, так как эта сторона Кремлевского укрепления была более безопасна от вражеских приступов, чем другие его стороны. Именем городские Житницы обозначилось их, так сказать, общественное значение, в качестве запасных магазинов для всего города, а потому становится достаточно понятным то обстоятельство, что Мостовую улицу к Житницам от Никольских ворот и до Троицкого подворья у Троицких ворот, на протяжении 99 сажен, повинны были мостить Гостиная и Суконная Сотни, т. е. богатые торговцы, всегда в опасных случаях забиравшиеся в город со всеми своими товарами и имуществом под крепкую защиту его стен. Можно полагать, что эти Житницы были расположены вдоль всей городовой стены от наугольной Собакиной башни до Троицких ворот и впоследствии их места занимались боярскими дворами, которые могли устраиваться по улице и впереди Житниц, как обозначено на плане Годунова у двора Григория Годунова, но они уже не показаны на дворах Дмитрия и Семена Годуновых.

При царе Алексее Михайловиче на дворе Семена Годунова были построены обширные каменные Житницы (упоминаются в 1666 г.), 8 амбаров, в которых сохранялись с десятинных государевых пашен от разных волостей рожь и овес[104].

Возле Житниц, у самых Троицких ворот, при царе Михаиле Фед. находился двор доктора Валентина Бильса Старшого, состоявшего на царской службе с 1615 и до 1633 г., когда он в Москве же и скончался.

В числе врачей это был из главных вначале первым, а потом с 1621 г., когда прибыл в Москву англичанин Артемий Дий, вторым после него. Бильс, как потом и Дий, пользовался особым благоволением государя, вполне доверявшего его искусству и знаниям, почему и поместившего его вблизи дворца, так как от Троицких ворот и до задних, Курятных ворот дворца насчитывалось не более сотни шагов. Жалованья он получал 200 р. в год, да кормовых по 55 р. в месяц, всего 860 р. в год, – сумма, равнявшаяся первостепенным боярским окладам.

Чрезвычайное благоволение к нему государя распространилось и на его сына, именем тоже Валентина, который еще в семилетнем возрасте был отправлен в 1625 году в Голландию для воспитания и обучения докторской науке и пребывал там 16 лет на щедром иждивении царя. Окончив науку, получив диплом доктора, возвратился, наконец, в 1642 г. в Москву и поступил на службу. Содержание ему было положено в половину отцовского.

Однако в 1644 г., по государеву указу, он был отставлен из докторов, без вины, как он заявлял, но, вероятно, за малое искусство.

Упомянутыми Житницами и двором доктора Бильса оканчивалась правая сторона Житницкой улицы, которая выходила на Троицкую улицу, против Троицкого подворья.

На левой стороне против Житниц в конце XVI в. и в начале XVII в. находился обширный двор боярина Богдана Яков. Бельского, унаследованный им, по всему вероятию, после бояр князей Бельских, отчаянно боровшихся с Шуйскими в малолетство Грозного.

Потом по направлению к Никольским воротам следовало подворье Симонова монастыря с церковью Введения, которая была построена еще в 1458 г. и с палатой.

Затем следовал переулок, шириною в 2 саж:., выходивший от Житницкой улицы на Никольскую, о котором упомянуто выше. Симоновское подворье занимало со своей стороны всю линию переулка против церкви подворья. На другой стороне переулка на небольшой площади стояла церковь Входа в Иерусалим всего через переулок в 3½ саж. от церкви Введения на Симоновском подворье. Таким образом, в этой местности почти рядом стояли три церкви. Во дворе Шереметева церковь Бориса и Глеба, на Симоновском подворье ц. Введения и возле нее приходская церковь Входа в Иерусалим. Их местоположение находилось у теперешних главных ворот Арсенала и частью внутри его двора.

Местность церкви Входа в Иерусалим с принадлежащим к ней кладбищем простиралась вдоль по улице на 25 саж., а с порозжим местом на 32 саж., в том числе под церковным монастырем числилось 19½ саж., под кладбищем 6 саж.; в ширину церковная земля имела 10 саж. Внутри, возле, самой церкви, стоял двор попа Григорья, так что его граница находилась в 3¼ арш. от церкви. Длина его дворовой земли занимала 12 саж., ширина 4 саж. К самому алтарю церкви примыкал забором двор попа Благовещенского собора Алексия, в длину по направлении улицы 16 саж., поперек 10 саж. и от Рождественского подворья 13 саж. Остальное пространство по улице, приближаясь к Никольским воротам было занято другими поповскими дворами, а к самым воротам место оставалось порожним, шириной в 12 саж.

Проезды между упомянутыми церквами и поповскими дворами шириною были в 2½ в 3 и 3½ саж. Житницкая улица до 1626 г. была шириною в 3 саж. и только в этом году, после пожара, расширена на 4 саж.

В таком составе была описанная сторона Житницкой улицы по направлению от Троицких к Никольским воротам. Пройдя таким образом эту улицу, возвратимся к двору Богдана Бельского.

Двор Богдана Бельского

Этот двор своею обширностью, кроме двора князей Трубецких, превосходил все другие дворы в этой местности Кремля. Он занимал более половины Житницкой улицы и почти половину Троицкой улицы, немного не доходя своею межою до улицы Никольской.

От этого двора обе улицы направлялись к Никольским воротам стрелкою, образуя на всем пространстве острый треугольник, средина которого была занята описанными выше дворами, по большей части поповскими, и двумя монастырскими подворьями.

Богдан Яковлевич Бельский, происхождением из рядовых дворян, начал свое служебное поприще около 1570 года в большом приближении у царя Ивана Грозного в должности спальника в товариществе с Борисом Годуновым, который с малолетства уже находился в комнатах Грозного царя.

Можно предполагать, что Богдан был родственник Малюты Скуратова, тоже прозванием Бельского, и мог войти в милость и в особое приближение к Грозному через покровительство Малюты, как и самый Годунов, женатый потом на дочери того же Малюты.

Немец Бер (Сказания о Самозванце) говорит, что Бельский, жестокий враг Немцев, был виновником многих неистовых дел Грозного царя.

Курбский пишет в обличение царю, что он, вместо крепких стратегов, подвел к себе прегнуснодейных Бельских с товарищи; вместо храброго воинства – кромешников и опричников кровоядных.

На свадьбах царя в 1571 и в 1580 гг. Богдан с Годуновым служили дружками и парились с ним в мыльне.

На государственной службе в царских походах вначале он занимал место поддатня у рынды, потом сам бывал рындою, затем в воеводах. Богдан особенно отличился в Ливонской войне в 1577 г., взяв и разорив город Вольмар (по-русски Володимирец), за что был награжден золотым португальским и золотою цепью (Кар. IX, пр. 465), что для воевод было чрезвычайною честью.

Может быть, за эту службу он был пожалован в 1578 г. оружничим. Тогда же и Борис Годунов пожалован в крайние. Вообще Богдан везде в служебных порядках шел рядом с Борисом не только как товарищ, но как закадычный его друг, заодно с ним и делавший его коварные дела. Должность оружничего оставалась за ним и в царствование Годунова, а потом и при Самозванце. В 1582 г. с Никитою Юрьевым он вел переговоры с Литовскими послами.

В 1584 г. Грозный царь, умирая, поручил сына Федора попечительству особой думы, боярам Ив. Петр. Шуйскому, Ив. Фед. Мстиславскому, Никите Романовичу Юрьеву, Годунову и Богдану, назначив Богдана в дядьки церевичу Дмитрию и попечителем над родством Нагих.

Поспешное удаление царевича Дмитрия из Московского дворца в Углич, в ту же ночь, как только скончался царь Иван, произвело в народе большое волнение и смуту. Несметная толпа собралась перед Спасскими воротами, выдвинула к ним царь-пушку и намеревалась пробить ворота, требуя выдать Богдана за то, что он со своими советниками царя Ивана уморил и еще хочет побить бояр, погубить и царя Федора Ивановича, и царский род изгубить, и прочит на царство советника своего Бориса Годунова. Так глас народа, глас Божий, уже чувствовал и понимал коварные дела Годунова.

Вышедшие к народу бояре успокоили толпу повелением царя Федора сослать Богдана в Нижний, что и было исполнено; конечно, вместо царя повелевал Годунов, и потому дело Богдана ограничилось только ссылкою. Через семь лет, в 1591 г. он является во дворце по-прежнему в должности оружничего, которая, по-видимому, и не снималась с него во все время опалы. В послужном списки бояр не видно, чтобы вместо Богдана числился оружничим кто-либо другой.

В должности оружничего Богдан в 1592 г. воевал в Финляндии, начальствуя над огнестрельным снарядом. В 1593 г. вел переговоры о мире с Крымским ханом. В 1594 г. устраивал засеки на Ливенской окраине.

С воцарением Годунова Богдан получил чин окольничего в 1599 г. и вскоре (июля 24) был послан строить на Донце город Борисов. Он поехал туда, говорит летописец, с великим богатством, взяв с собою своих дворовых и много всякого запасу. Борис послал с ним много ратных людей для постройки, а также и для поселения казаков и стрельцов и посадских людей. Богдан выстроил город на славу и очень скоро, потому что ратных людей поил и кормил по все дни и бедным давал деньги и платье и запасы. За это все начали его прославлять и блажить; пронеслась от ратных людей и на Москве о нем великая похвала, чего и не вынес подозрительный царь Борис. Он повелел его схватить и опозорить там же на месте многими позоры, а потом сослал его на Низ в тюрьму; вотчины и поместья и все именье повелел взять на себя. Так рассказывает летописец.

Немец Бер рассказывает по этому случаю, что Богдан первый возмутил спокойствие Годунова. «Исполнив царское поручение, достроив крепость, Богдан объявил (будто бы), что Борис Фед. есть царь Московский, а он Богдан царь Борисоградский. Впрочем, – продолжает Бер, – сей изменник недолго величался пышным титулом. Борис велел привезти его в таком уборе, который приличествовал не государю, а гнусному бунтовщику и который Богдану был весьма кстати». Припомним, что, по словам того же Бера, Богдан был жестокий враг Немцев.

«Вместо смертной казни, царь даровал преступнику жизнь, но велел отписать все его имение и всю дворню его отпустил на волю, а вместе с тем приказал своему лейб-медику Габриелю вырвать у самодельного царя Богдана длинную густую бороду, после чего сослал его в Сибирь, где, вероятно, пропала у него охота выдавать себя за царя».

Описанный Бером поступок Бельского представляется нелепым, а потому можно предполагать, что Бельский назвал себя Борисоградским царем в шутку, или все дело заключало в себе более опасное для Годунова поведение его старого друга и сотрудника в приобретении царского сана.

Продолжая свой рассказ, Бер объясняет, в чем именно состояла вина Бельского. Он пишет: «По усмирении сего крамольника явились другие зложелатели Борису: то были четыре брата Никитичи (Романовы), которые… по смерти царя Федора могли бы взойти на престол… Они были раздражены поступками царя с Богданом Бельским: однако таили свою злобу и всегда казались покорными, между тем, наученные неудачей Бельского, замышляли иным средством избавиться от Бориса – отравой. Собственные их слуги открыли сей умысел: Никитичи лишились всего, что имели, и были сосланы подобно первому изменнику».

Как только помер царь Борис и началось крушение Годуновых, Бельский тотчас появляется из ссылки в Москве и именно во дворце преданным слугою Самозванца. Толпа мятежников, ворвавшаяся во дворец, намеревалась попировать в царских винных погребах, но была остановлена Бельским, рассудительным и ласковым его замечанием, что так будет нехорошо, если приедет новый царь Дмитрий и найдет погреба свои пустыми. Он при этом указал на погреба Немцев, царских врачей, которые и были опустошены и дома их разграблены. Бер объяснял этот подвиг Бельского его мстительною ненавистью к Немцам за то, что умерший уже лейб-медик Габриель по царскому повелению выщипал ему бороду, как упомянуто выше.

Когда торжественно Самозванец въехал в Кремль и все приняло должный порядок, Бельский вышел из дворца с несколькими князьями и боярами, стал на Лобном месте, произнес к народу речь, славил Бога за спасение государя и убеждал народ быть верным новому царю, истинному сыну царя Ивана Васил. Потом снял с груди крест с ликом Чудотворца Николая, поцеловал оный и воскликнул: «Берегите и чтите своего Государя». Народ в один голос отвечал: «Бог да сохранит царя и погубит всех врагов его».

За эти заслуги Самозванец наградил Бельского боярским чином. При Шуйском новый боярин был удален на воеводство в Казань в 1606 г., где после Шуйского, когда Москвою овладели Поляки и все, кто не хотел Польского королевича, присягали Тушинскому вору, он воспротивился этой присяге, указывая, что надо присягать тому, кто будет царем, а зазнамому Вору как присягать! Дьяк Никанор Шульгин подговорил возмутившийся народ убить его. Его схватили, взвели на верх высокой башни и кинули оттуда на землю: он расшибся до смерти. Между тем на третий же день пришла в Казань весть, что Тушинский вор убит. Народ раскаивался и в присяге Вору, и в убийстве Бельского.

Еще в 1602 г., находясь в заточении в Сийском монастыре, старец Филарет Романов, бывший боярин Федор Никитич, в разговоре говорил, между прочим, о Бельском следующее: «Про бояр, окружавших тогда Годунова, про всех говорил, не станет де их с дело ни с которое; нет у них разумного; один у них разумен Богдан Бельский, к посольским и ко всяким делам добре досуж…»

Его богатое имущество, рухлядь, как в то время называли всякое домашнее имущество, по каким-то случайностям сохранилось и во время полнейшего разорения всего Московского государства и всех сколько-нибудь достаточных людей. Оно поступило в собственность новоизбранного царя, хранилось особо в государевом Верху, т. е. не на Казенном Дворе, а в комнатах самого Дворца, откуда мало-помалу и поступало в расход. Выше мы упоминали, что молодой царь воспользовался даже и богатыми сорочками Бельского, которые были ему поданы 19 декабря 1613 г. Октября 8 того же года эти сорочки были переданы в государеву казну на Казенный Двор, с другими предметами наряда, описанными следующим образом: опашень сукно шарлат червчат, петли и кружево плетеное серебряно, да кружевцо ж узкое серебряно кованое немецкое; 15 пуговиц серебряны золочены, цена 27 р.; кафтан атлас золотной шелк лазорев да червчат, подложен тафтою червчатою, цена 14 р.; науруз сукно червчато, веревки и петли и полки низаны жемчугом мелким, цена 1 р.; 2 рубашки (сорочки) да двои портки тафта червчата, да 2 рубашки да двои портки тафта бела, у всех по швам пояски золотные и плетеные и петли золотные ж, у всех на вороту 373 зерна жемчужных, цена всем 36 р.

В разное время в 1613 и 1614 годах государю подавали различные предметы Богдановского наряда.

1613 г. сентября 22, по требованию государя, на стан в село Танинское послана цепочка золотая с жемчуги. 30 числа государь пожаловал Борису Морозову, впоследствии знаменитому боярину, вошвы алтабасные ветчаные, что снесены с Верху из Богдановской рухляди. Ноября 7 государь пожаловал одному жильцу Богдановскую «шапку бархат таусинной, испод лапчетой лисей, окол соболий».

Ноября 19 государю подана его шуба атлас шелк таусинен да ал на черевах на лисьих на красных с пухом, нашивка тафтяная в 11 местах без пуговиц, которые были употреблены к другому наряду… Пуговицы, смотря по надобности, спарывались от Богдановских одежд и ставились к другим нарядам, изготовляемым по указу государя в пожалование разным лицам. Так, ноября 25 были взяты для этой цели 13 пуговиц золотых с верны жемчужными, наведены чернью, а 29 дек. 9 пуговиц серебряны золочены половинчаты, резаны ложки косые, другие гладкая и 8 пуговиц серебряны золочены дорожчаты, в закрепках листки белые, спороты с Богдановской однорядки и употреблены на одежду стольникам, князю Прозоровскому и Вельяминову за Тихвинское осадное сиденье.

Октября 10 для устройства жалованной шубы стольнику и воеводе Мих. Бутурлину употреблен Богдановский бархат венедицкой шелк червчат да лазорев с золотом, цена 30 р. и 9 пуговиц серебрены золочены дорожчаты сверху и снизу репейки и зерна белы, сняты с багровой однорядки Богдана.

Немало предметов из Богдановской рухляди доставлено было и в хоромы великой старицы Марфы Ивановны.

Октября 28 к ней подан испод черева песцовые с пухом, из-под шубы Богдана, что камка лимонный цвет, цена 8 р.

Ноября 22 ей отнесено 6 образцов (запаны), низаны жемчугом по атласу гвоздичному, цена 122 р.

В другой раз (20 апреля 1614 г.) ей доставлено 6 образцов, низаны жемчугом по атласу по червчатому около жемчугу обвожено золотом пряденым, спороты с Богдановых ферезей камка бурская на червце шелки бел, зелен, лазорев с золотом.

13 апреля 1614 г. ей в хоромы отнесено науруз сукно червчато, веревки и петли и полки низаны жемчугом мелким; да тафья низана по бархату по черному жемчугом мелким. И тою тафьею пожаловала государыня и великая старица постельничего и наместника Трети Московские Конст. Иван. Михалкова.

7 июля 1614 г. ей подан Богдановский колпак, низан жемчугом по бархату по черному, около жемчуга обведена веревочка золото пряденое (Р. И. Б., том IX).

В 1616 г. мая 30 Великая старица пожаловала князя Юрья Еншеевича Сулешова княгиню Марью Михайловну, дано ей опашень червчат с кружевом серебряным, пугвицы серебряны золочены елкою, цена 17 р. Богдановской рухляди Бельского.

Двор Богдана Бельского при царе Михаиле Фед. находился во владении князя И. В. Голицына.

Боярин князь Иван Васильевич Голицын был родной брат знаменитого в Смутное время князя Василья Васильевича, которого Пожарский именовал столпом Государства и которого Прокопий и Захар Ляпуновы, руководимые и общим мнением, старались провести на царский престол.

Как известно, Василий Васильевич, по хитрой политики Поляков и единомысленных с ними бояр, в видах устранения его от избрания на царство, был отправлен в 1610 г. послом к Сигизмунду и потом в великой тесноте и в заточении пленником помер в Польше в 1619 г.

Князь Иван Васильевич, по знатности своего рода и по заслугам брата, при царе Михаиле Федоровиче пользовался особенным почетом и всегда первенствовал за официальными, так сказать, разрядными царскими столами нередко с Пожарским. Боярский сан он получил от Разстриги в 1605 г. с Фед. Ив. Шереметевым. В 1615 г. в отсутствие государя из Москвы был назначен первым для обереганья Москвы вместе с другими чинами, в том числе с Кузмою Мининым.

В 1618 г., в приход под Москву королевича Владислава, был назначен из 16 бояр третьим сидеть в городе в осаде.

В 1622 г. ему поручен был в ведомство Судный Володимирский приказ. Но в 1624 г. он потерпел большое крушение по случаю своих счетов о местах на свадьбе царя Михаила, когда государь женился на Марье Владимировне Долгорукой.

Было постановлено, что на государевой радости всем свадебным чинам «быть без мест и вперед тем никому не считаться и в случаи не приимать».

Для укрепления государь повелел этот указ подписать думным дьякам и своею государскою печатью запечатать.

По обряду и обычаю была составлена свадебная роспись, в которой в сидячих боярах с государевой стороны были записаны кн. Ив. Ив. Шуйский, кн. Ив. Вас. Голицын и князь А. Ю. Сицкой. С государыниной стороны кн. Дмитрий Тимоф. Трубецкой, кн. Ив. Ив. Одоевской и окольничий Бутурлин.

В сидячих боярынях с государевой стороны были написаны первою жена кн. Ив. Ив. Шуйского, Марфа Васильевна, а второю жена кн. Ив. Вас. Голицына, Ульяна Ивановна.

Эта роспись очень не полюбилась кн. Ивану Вас., и он, нимало не медля, стал бить челом государю и отцу его патриарху Филарету Никитичу, что он написан сидеть ниже кн. Ив. Ив. Шуйского и что боярин кн. Д. Т. Трубецкой написан у царицы первый боярин, а он, Голицын, у государя в других, и ему меньше бояр Шуйского и Трубецкого быть не вместно.

На это государь велел сказать ему, что ведь по указу велено всем быть без мест, а потому и он должен быть на своем месте, как всем сказано, и не чинил бы он помехи государскому делу; а не будет он на указанном месте и ему быть в опале.

И сам патриарх уговаривал князя, что отечеству его в том порухи не будет. Но боярин упрямо говорил: «в том их государская воля, хотя вели, государь, казнить, а ему, Голицыну, по той росписи меньше Шуйского и Трубецкого быть никак нельзя».

Государь и патриарх повелели об этом сказать боярам.

Бояре рассудили, что кн. Иван Голицын учиняет то изменою, что на государеве радости быть не хочет, а государская милость ко всем к ним, что указал государь быть всем без мест, и в князь Ивановом непослушанье и измене их государская воля; а князь Иван по своей вине достоин всякого наказанья и разоренья.

По этому боярскому приговору последовал царский указ: «князь Ивана Голицына за его непослушанье и измену поместья и вотчины отписать на государя, и поместья в раздачу раздать, а вотчины ведать во Дворце; а за ним оставить в Арзамасе из вотчины его одно село, которое поменши; а его и с женою сослать с приставом в Пермь, а двора и животов (пожитков) отнимать у него не велели».

Тотчас же кн. Ивана вывели из Кремля в Белый город на простой обывательский двор.

В Пермь он выслан с приставом в сопровождении, для береженья, 30 ч. стрельцов, которые должны были оберегать его и в городе, с наказом, что быть кн. Ивану в Перми безотступно и того беречь накрепко, чтоб никто к нему не приходил и не проезжал, и велено дать ему в Перми двор, на котором избы две или три, и людей ему велено взять 12 человек да попа; и по праздникам к церкви его пускать, а ходить приставу с ним к церкви и от церкви.

В послужном списке чинов отмечено под 1625 г., что кн. Иван Вас. «сослан в опалу на Вятку».

Во время того же свадебного чина его жена, княгиня Ульяна Ивановна, должна была занимать второе место в числе сидячих боярынь с государевой стороны, но князь Иван своим упрямством попортил дело и потому ни он, ни жена его на государской радости не были. С ним и жена его была сослана в Пермь.

В 1627 г. князь Иван в опале и в ссылке помер. По всему вероятию, его вдова, как ни в чем неповинная, была возвращена в Москву. Но как она устроилась, об этом сведений не имеем.

Обширный двор Голицына, оставленный и с имуществом в его распоряжении, после его смерти, по указу патриарха Филарета Никитича, был продан новому государеву тестю, отцу царицы Евдокии Лукьяновны, Лукьяну Степановичу Стрешневу, за очень значительную сумму, за 1238 рублей 30 алтын, «по ценовной памяти ценовщиков и английских немец, палатного каменного дела мастера Ивана Самойлова с товарищи, с подмастерьи, по их смете и по цене».

Само собой разумеется, что эти деньги были уплачены из государевой казны, так как Стрешнев был очень небогатый дворянин.

По указу патриарха деньги были розданы по монастырям «по его князь Иванове души в вечный поминок», вероятно, по духовному завещанию князя.

О его вдове не имеем сведений до 1651 г., когда она упоминается в числи больших вдов, по случаю церемониальной встречи Литовских послов, для которой встречи, по распоряжению государя, от ее двора выслано было всего только три нарядных человека, так называемых даточных встречников, которых тогда от разных боярских дворов насчитывалось 775 человек.

Это указывало, что вдова Голицына хотя и находилась в почете, но не была особенно богата. В 1665–1669 гг. она состоит мамою у царевича Симеона Алексеевича, прожившего только с небольшим 4 года (Быт Цариц, 390).

По свидетельству Котошихина в мамы избирали боярыню честную, т. е. знатную, вдову старую.

В 1671 г., во время бракосочетания царя Алексея Мих. на Наталье Кирилловне Нарышкиной, по свадебной росписи, вдова Голицына, Ульяна Ивановна, написана была у царицы в комнате, в числе 4-х боярынь первою.

Затем ей последовало особое счастье. В 1672 г. мая 30 родился царевич Петр и после его крещенья 29 июля в мамках у него государь указал быть боярина Ивана Вас. жене, вдове княгине Ульяне Ивановне. Она и носила крестить царевича в Чудов монастырь.

В 1674 г. окт. 24 царица ходила молиться по монастырям с меньшими царевичами и царевнами и за нею в числе мам означена, первою тоже, Ульяна Ивановна.

В 1675 г. у царевича в мамах находилась уже боярыня Матрена Романовна Леонтьева, следовательно Голицына померла в 1674 г. или в том же 1675 году[105].

Таким образом, как видели, Голицынский двор поступил во владение Лукьяна Степановича Стрешнева, отца царицы Евдокии Лукьяновны, а потому очень близкого человека к царскому семейству. По-видимому, никакою службою он не отличался. Все его значение сосредоточивалось на том, что он был тесть государя. В 1630 г. из дворян он произведен в окольничие, а в 1634 г. получил сан боярина в день именин царицы, 1 марта. В 1645 г. при венчании на царство царя Алексея Михайловича Лукьян Степанович нес в собор царскую шапку и во время церемонии снимал ее с государя и чинно держал. После его смерти его двор поступил во владение его сыну Семену Лукьяновичу Стрешневу, точно также очень близкому человеку к государю.

Семен Лукьянович, родной брат царицы, в год ее бракосочетания с царем Михаилом Фед. был еще отроком, быть может лет десяти или и того меньше, и потому взят был к царице в стольники. В тот же год (1626) к празднику Рождества ему сшит богатый кафтан праздничный из турецкого золотного атласа (по червчатой земли листье золото, в цветах шелк бел и лазорев), украшенный на груди восемью образцами (род запан) низаными жемчугом с канителью по червчатому атласу и шелковыми с серебром завязками с такими же кистями. По мастерской оценке этот кафтан стоил 34 р. 22 алтына, кроме образцов, которые были пожалованы от государя из хором. Ценность одежды по тому времени очень значительная, и богатый кафтан вместе с тем служит свидетелем, как одевала царица своих стольников.

Тогда же ему был сшит другой кафтан, обычный, из червчатого киндяка на лисьем меху бурых лисиц с нашивкою (застежками) тканою в кружки из серебра с шелком и с воротником из золотного атласа по червчатой земле. По оценке всего материала этот кафтан, кроме меха, стоил 2 руб. 10 алтын с деньгами.

В числе стольников царицы, – по большей части тоже Стрешневых, – Семен Лукьянович числился первым.

На государевой службе впервые он является 17 мая 1631 г. на приеме шведского посла Антона Монира в числе множества стольников и среди и выше даже некоторых княжеских фамилий, но довольно далеко от первых мест. Бояре, окольничие, думные люди, стольники, стряпчие, дворяне Московские и дьяки сидели в это время в Золотой Палате по лавкам в золотных одеждах и в шапках горлатных. Для таких церемоний государь и жаловал богатые кафтаны не только своим родственникам, но и небогатым людям из придворных чинов.

В 1635 г. марта 21 за царским столом в Грановитой Палате, данным Литовским послам, Семен Лукьянович в числе многих других стольников пить носил перед государя, то есть подавал чаши и кубки с вином для угощения послов. То же самое повторилось и 19 мая при Персидском после и также в Грановитой Палате.

Тем же порядком он чашничал вместе с другими и в 1644 г. января 28 за торжественным столом, данным в честь Датского королевича Волдемара, графа Шлезвицкого и Голстенского и иных, как жениха царевны Ирины Михайловны.

Как известно, это сватовство слишком затянулось, а летом последовала кончина царя Михаила Фед., 12 июля 1645 г. Царь Алексей Мих. очень скоро поставил королевичу прямой вопрос, из-за которого собственно и дело тянулось: чтобы совершить брак на царевне, желает он креститься в Православную Веру? Королевич ответил, что не желает. Тогда государь послал к нему Семена Лукьяновича Стрешнева сказать, что брак состояться не может.

13 августа королевич с послами был у государя на отпуске. По случаю траура столованья во дворце не было, а стол-обед был доставлен королевичу на дом со всеми запасами и винами, как по обычаю следовало. Это государево угощенье доставлял королевичу тоже Семен Лукьянович, «стольник из комнаты», как отмечено в дворцовой записке.

Таким образом, мы видим Семена Лукьяновича посредником между молодым царем и королевичем по поводу самых щекотливых и деликатных отношении. Это уже прямо свидетельствовало о его близости к государю, как равно и о его способностях исполнять подобные поручения.

Ровно через месяц, 13 сентября того же 1645 года, во время богомольного путешествия царя в Троице-Сергиев монастырь там за столом в монастырской трапезе Семен Лукьянович впервые исполняет весьма важную и в высокой степени доверенную придворную должность государева крайчого.

28 сентября того же года в день венчания на царство молодого царя Семен Лукьян. был пожалован в крайчие с путем, то есть с известными доходами по этой должности, при чем ему был отдан в пользование город Гороховец.

В 1646 г. января 3 по вестям о нашествии на Москву Крымского хана, Семен Лук. был назначен во Мценск в прибылых воеводах в помощь главному воеводе кн. А. Н. Трубецкому.

Этот поход окончился очень удачно тем, что Татары, заслышав идущую от Москвы военную силу, поспешили без боя уйти – домой в Крым.

Однако назначение Семена Лукьян воеводою против Татар показывало, что его положение при дворе стало колебаться, так как должность кравчего требовала постоянного присутствия при государе, а между тем его удаляли от государя и притом прямо под Татарские сабли. Должно полагать, что эта посылка предложена была к его же чести, с объяснением, что он храбрый и распорядительный воевода. Но подобный почет для таких близких к государю лиц почти всегда устраивался дворскими интригами.

На другой же год это вполне подтвердилось тем, что Семен Лукьянович был внезапно отставлен от должности кравчого (после 6 июня 1647 г.).

6 июня в Троицын день у Троицы в Сергиевом монастыре за государевым столом он еще исполнял эту должность, а 28 июля, вместо него, кравчим является Петр Мих. Салтыков. «Завистию и ненавистью на отлучение (от государя), – пишет Артамон Серг. Матвеев, тоже неповинный страдалец, – извет был на Семена Лукьяновича составной и наученой о волшебстве, и за тот извет страдал невинно, честь была отнята и сослан был на Вологду. А животы и поместья и отчины и дворы не отняты», – прибавляет Матвеев, описывая, что очень многие так страдали, но имения у них не отнимали, не так, как были отняты у него самого.

По всему вероятию, отлучение Стрешнева от государевой милости было устроено всемогущим временщиком, дядькою молодого царя, Б. И. Морозовым, который, по свидетельству Олеария, очищал себе место, удаляя ближайших к государю людей, особенно его родственников, дабы не могли они своим влиянием вредить его всемогуществу. Время отлучения сближается с печальным для государя событием в его жизни, с расстройством его брака с избранною невестою Евфимиею Всеволожскою (Дом. Быт Цариц, 260, 261). Очень вероятно, что и волшебство Стрешнева входило в круг интриг по расстройству этого брака.

Почти четыре года Семен Лукьянович находился в опале. Но видно правда восторжествовала и невиновность его была доказана.

30 марта 1651 г. в праздник Пасхи государь простил его и пожаловал из дворян, как он был разжалован, прямо в окольничие. Само собою разумеется, что прежнего доверия государь уже не мог ему оказывать, ибо после всякой клеветы всегда остается что-либо неприязненное и опасливое.

Теперь он только сопровождал государя в числе других окольничих на торжественных и богомольных выездах и однажды, 2 июня 1652 г. во время похода к Троице, когда в Москве случился большой пожар, был отпущен с дороги на этот пожар для необходимых распоряжений и наблюдений вместе с избранными для того боярами, в числе которых находился и Василий Иван. Стрешнев. Пожар продолжался дня четыре, так что и сам государь поспешил возвратиться с богомолья.

Во время начинавшейся Польской войны в 1653 г. октября 5 Семен Лукьянович получил назначение собираться с ратными людьми во Пскове в товарищах с главным воеводою В. П. Шереметевым, который должен был собирать войско в Новгороде, а потом идти на рубеж и начинать войну, захватывая Литовские города.

Неизвестно, каково было начало этого похода, но в летние месяцы 1654 года Семен Лукьян. с большим успехом забирал разные Литовские города. Так, 24 июля пришла государю весть, что он взял города Дисну и Друю; потом 20 августа государь получил известие, что он взял город Озерище, а 1 сентября, – что взял город Усвят. В феврале 1655 г. он был отозван в Москву, куда возвратился из похода на время и сам государь. 11 марта государь снова отправился воевать с Польским королем и, идучи к молебну, был в Золотой палате и там пожаловал Семена Лукьян. в бояре, повелев ему идти с собою в его государевом полку.

Это был достославный поход царя Алексея Мих., когда в одно лето была завоевана почти вся Белая Русь. Торжествующий победитель возвратился в Москву 10 декабря.

Подробностей о службе Семена Лукьян. в этот поход, как и подробных записок о самом походе, к сожалению, не сохранилось.

На следующий год, 12 января, в именины царевны Татьяны, к государеву столу были приглашены, кроме Грузинского и Сибирских царевичей, главный воевода этого похода кн. А. Н. Трубецкой и с ним Семен Лукьян., да окольничий С. Р. Пожарский.

Затем, 29 апреля, также после стола в Столовой избе государь жаловал всех воевод за службу и Семену Лукьяновичу, как и всем другим, была пожалована шуба, атлас золотной, кубок серебряный и к прежнему его окладу денежная придача.

Мая 15, на Вознесеньев день государь предпринял новый поход уже против Шведов в Ливонию. С государем пошел в числе других близких бояр и Семен Лукьянович.

В Смоленске, куда явился посол от Курляндского князя Якубуса, Семен Лукьян. 6 июня был на переговорах с этим послом, в качестве наместника Нижнего Новгорода, вторым после боярина кн. Н. И. Одоевского.

Из Смоленска 20 июня государь пошел под Ригу и 30 июня из Витебска послал Семена Лукьян. под Динабург, куда и сам пришел 24 июля и на другой же день 25 июля послал Семена Лукьян. дальше под Немецкий город Куконос.

31 числа сам государь осадил Динабург и взял, о чем на радости поспешил уведомить Семена Лукьян., и 3 августа пошел к нему под Куконос.

14 августа Семен Лукьян. в присутствии государя взял приступом этот Куконос, по какому случаю 17 августа после стола в шатрах государь пожаловал Семену Лукьян. за его службу, за взятие Немецкого города Куконоса, что он был на приступе: шубу атлас золотной, да кубок, да атлас золотной, да два сорока соболей, сто рублев денег.

21 августа государь пришел под Ригу и остановился, не доходя за 5 верст, а потом 23 августа подвинулся к городу за 2 версты. Здесь военные дела пошли весьма неудачно, по случаю измены Немецких офицеров, служивших в наших полках, так что государь 5 октября принужден был идти домой.

На возвратном пути в Полоцке 31 октября государь получил весьма приятную весть, что после наших переговоров с Польскими послами его избрали Польским королем и великим князем Литовским. С этою радостною вестью государь послал к царице, к сыну царевичу Алексею Алексеевичу и к отцу своему и богомольцу патриарху Никону боярина Семена Лукьяновича Стрешнева.

По случаю морового поветрия царица с семейством пребывала в это время в Вязьме, куда потом пришел и государь и возвратился в Москву уже 14 января 1657 г.

После военных трудов Семену Лукьяновичу в том же 1657 году было поручено управление гражданскими делами. Для заведывания завоеванными Литовскими и Белорусскими городами был учрежден Приказ Великого Княжества Литовского, в который начальником с помощью дьяка и был посажен Семен Лукьянович.

Вместе с тем ему же был отдан в управление и другой весьма значительный Приказ – Устюжская Четверть, где в 1663 г. он, по повелению государя, исполнил важнейшее по тому времени дело, – это уничтожение с 15 июня чекана медных денег и заведение вновь чеканки серебряных денег.

Обоими Приказами он управлял до самой своей кончины, с 1657 по 1666 год.

В эти самые годы произошла известная и для того времени весьма печальная распря или смута между царем и патриархом Никоном, к которой оказался прикосновенным между другими и Семен Лукьянович.

Никон, собинный друг царя, пользовавшийся его сердечной привязанностью и безграничным вниманием, так возмечтал о высоте своего сана, что в конце концов ставил даже вопрос, кто выше – государь самодержец или он, патриарх самодержец? На этом корне возродилась и разрасталась упомянутая распря. Само собою разумеется, что царская Палата, царский синклит, то есть все боярство было на стороне государя, тем более, что Никон в сношениях с царскою Палатой давал ей сильно чувствовать свое высокоумие и высокомерие.

Его невыносимое поведение сделалось, наконец, предметом общего рассуждения и осуждения. Но боярство не имело законного да и нравственного права судить и осуждать патриарха, как церковного владыку, которого могли судить только высшие же церковные власти. В самый разгар смуты и пререканий (в 1662 г.) в Москву прибыл Газский митрополит, родом Грек, Паисий Лигарид, человек в высокой степени образованный и умный. И для Никона, и для синклита он являлся той нейтральной, третьею стороной, которая могла рассудить дело по справедливости; для синклита же он являлся полным авторитетом, как высокая церковная и притом ученейшая власть, которая могла по праву определить, справедливы ли и верны ли обвинения и обличения дел Никона.

С этою целью, как представитель царской Палаты и, несомненно, по воле самого государя, Семен Лукьян. Стрешнев подал Паисию длинный список вопросов, числом 30, о различных деяниях Никона, а отчасти и о правах царя, прося решительных ответов на эти вопросы, для представления самому государю. Почему именно Семен Лукьян. явился ходатаем в этом случае, это можно объяснить особою близостью его к государю, а также и тем обстоятельством, что он сам испытывал в это время суровую тяжесть Никоновского самоволия и самоуправства. Никон наложил на него церковное проклятие за то, что будто Семен Лукьян. у себя в дому, назвался сам патриархом, творил благословение попатриарши и сверх того еще научил свою собаку сидеть и передними лапами благословлять как патриарх, в поругание благословению Божию, и называл собаку Никоном патриархом. Никон узнал об этом, как сам же свидетельствовал, только по слуху. На соборе, который в лице Вселенских патриархов судил Никона, царь Алексей Мих. утвердил, что Стрешнев перед ним, государем, сказал с клятвою, что ничего такого не бывало.

В числе упомянутых вопросов Семен Лукьян. вставил и такой последний, тридцатый вопрос: достойно ли проклинать человека за это?

Паисий, конечно, принял сторону царя и синклита и на все вопросы дал ответы в осуждение поведения Никона. По поводу проклятия он объяснил, что, «Если бы мышь взяла освященный хлеб, нельзя сказать, что она причастилась; так и благословение собаки не есть благословение». Шутить святыми делами не подобает; но в малых делах недостойно употреблять проклятие, потому что тогда считают его за ничто. К тому же не должно проклинать без суда, а судил ли Никон в этом случае?

Вопросы Стрешнева и ответы Паисия распространились между боярами во множестве списков и, конечно, дошли и до Никона, который с негодованием написал на них возражения в объеме большой тетради, чуть не целой книги. Всего больше его раздражило мнение Стрешнева, что собственно государь поручил ему, Никону, надзор над церковными судами и доставши, ему многие преимущества. Здесь в раздражении Никон и высказал коренное начало всех своих деяний и всего своего поведения, именно свой взгляд на отношения царской власти к патриаршей, – такой взгляд, который вовсе не сходился с преданиями восточной Церкви и тем еще менее сходился с понятиями Русского общества и с преданиями всей нашей Истории. Мнение Стрешнева он обозвал гордостью демона и пояснил, что не от царей приемлется начальство святительское, но цари от святителей на царство помазуются; что священство выше царства и т. д. В этом убеждении высокомерного патриарха и скрывалась, как упомянуто, коренная основа всей распри и смуты между ним и царем. И во всем этом деле поведение царя Алексея Мих. сияло высоконравственною и в полном смысле христианскою красотою, между тем как поведение патриарха отличалось в высокой степени гордыми и грубыми поступками и вспыльчивыми неразумными, бранными и оскорбительными речами.

Во всем деле, во всех разъяснениях отношений Никона к царю самым существенным вопросом был один вопрос: Что есть царь? Кроткий и тишайший государь пожелал этот вопрос разъяснить окончательно и потому за таким разъяснением обратился даже к Вселенским патриархам, которые, четыре патриарха, в 1663 г. доставили ему это разъяснение за своею подписью и за подписью двадцати других меньших духовных лиц области Константинопольского патриарха. Их разъяснения прямо и начинаются вопросом: что есть царь?

Этот вопрос с великою скромностью просвечивал и в вопросах Семена Лукьяновича.

О Никоновском проклятии Стрешнева и на соборе Вселенских патриархов было утверждено, что оно было наложено неправильно, понапрасну.

Впоследствии, еще до собора, Никон простил Семена Лукьяновича, разрешил от клятвы и грамоту к нему прощальную прислал. Говорили, что за это Никон взял с Семена Лукьяновича сто рублей; но патриарх объяснял, что простил его потому, что Стрешнев добил ему челом и обещался Воскресенскому (Новый Иерусалим) монастырю работать, и деньги прислал вкладом в монастырь после прощения спустя года с полтора.

По всему видимо, что Семен Лукьянович был большой знаток церковной книжности и очень любил о ней беседовать, так что даже и на охоте он находил время рассуждать со знающими людьми о различных вопросах этой книжности. Об одном случае в этом роде (1643 г.) рассказывает некий Иван Бегичев, получавший от него вначале премногую милость и благоприятство незлобивое, а потом оказывавшего ему гнев и негодование и бесстыдное поношение пред людьми, называя его отступником Веры Христианской. Оправдывая себя, Бегичев писал следующее:

«Обличаешь ты меня, что в некий день слышал ты от меня таковые богохульные глоголы, будто я возмог тако сказать, что Божие на землю схождение и воплощение не было, а что и было, то все действо ангельское… Одно вспоминаю, когда с тобою я шествовал из вотчины твоей, зовомой Черная Грязь (вероятно теперешнее Царицыно), на лов звериный, тогда ты изволил беседовать со мною на пути и сказывал мне от Бытейских книг второго Исхода, что егда восхоте Бог дати закон Моисею, и тогда сниде сам Бог на гору и беседова со пророком лицом к лицу; показа ему Бог задняя своя. И тогда я дерзнул прекословием пресечь глаголы твои и сказал тебе: “Коя нужда Богу беседовати к людям и явитися Самому, кроме плотского смотрения. Возможно бо есть и ангела послати да тоже сотворити по воле Его…” Разве за это одно, что я дерзнул молвить тебе встречно, ты поднялся на меня гневом своим и клеветою… “И слепым мощно есть разумети, яко не только задняя или передняя при Бозе глаголати и мнети, но и единые части не мощно есть не только телесным оком зрети, но и разумным ни мало уразумети… А ты дерзаеши тако реши, яко Моисей задняя Божия видел…” “Я человек простой, и учился буквам единым, дабы мог прочесть и написать что-либо ради своей надобности и чтобы можно было душу мою грешную спасти, а дальнего ничего не разумею и с мудрыми философами и рачителями истины, которые искусны и благоразсудны в Божественных писаниях, никогда не беседовал… И не дивно, что возможно мне и погрешить, ради моего скудоумия и небрежения, но дивно то, что ты с клеветою поносишь меня не только о сказанном мною, но прилагаешь еще больше и свои умышления, а сам и в малой части не искусен в Божественных писаниях, как и советники твои, Никифор Воейков с товарищи. Сами они с выеденое яйцо не знают, а вкупе с тобою роптать на меня не стыдятся. И все вы, кроме баснословные повести, глаголемые еже о Бове королевиче, о которой думается вами душеполезной быти, что изложено есть для младенец, иже о Куре и о Лисице и о прочих иных таковых же баснословных повестей и смехотворных писаний (все вы) Божественных и Богословных догмат никаких не читали”».

Вместе с сим Бегичев доказывал, что нельзя основываться только на букве Писания, что следует сокровенное в Писании рассуждать не по букве, но по смыслу или по духу, ибо «дух живит разумение, а буква писмени умерщвляет, отчего и в ереси впадают, как и ныне многие пострадали от такового недоумения, так и ты, милостивый государь Семен Лукьянович, не притыкайся о сем едином, яже видех писано, что глагола Бог с Моисеем лицом к лицу, и не стой на одной ноге да не явишься постромен и всюду зыблем, но приступи и на вторую (ногу) и пойди далее…»[106]

Эти рассуждения дают нам образчик тех мудрований, ходивших в тогдашнем обществе, которые прямо приводили к расколу верований, то есть к раздроблению общественного умствования на многие нелепые толки, согласия, упования, как обозначал себя каждый кружок такого суемудрия.

Семен Лукьянович немного не дожил до окончательной развязки Никонова дела. 12 декабря 1666 года Никон по соборному определению был низложен с патриаршества, а Семен Лукьянович скончался еще 3 июля во вторник, во втором часу дня, то есть по нашему счету в шестом часу утра.

В этот день в первом часу, то есть в пятом утра, царь Алексей Мих. выехал в луга под селом Коломенским на свою любимую утеху, на соколиную охоту, и вскоре узнал о кончине своего дяди и любимого боярина. Вместо того, чтобы кушать в селе Коломенском, он к обеду вернулся по этому случаю в Москву и распорядился о похоронах Семена Лук. Погребенье совершилось по тогдашнему обычаю в тот же день, в 13 часу дня, то есть в исходе пятого часа, – тогда дневных часов било 16. Похоронили боярина с большим почетом в Чудовом монастыре, но в каком месте, теперь уже неизвестно. На погребении были митрополиты: Новгородский, Казанский, Ростовский, Крутицкий, Газский (Паисий), Сербский, Амосийский. Поминки происходили в монастырской трапезе, где государь жаловал всем владыкам и меньшему духовенству раздавал поминовенные деньги[107].

Семен Лукьянович был женат на княжне Марье Алексеевне Лыковой. Этот брак состоялся еще в то время, когда он был стольником, в 1637 г. мая 21, и, несомненно, по сватовству самого государя. Перед свадьбою, по дворцовому обычаю для ближних людей государя, и жених, и отец невесты являлись к государю звать его, жених к себе на свадьбу, а будущий тесть на свадьбу к своей дочери. Так с этим зовом 15 мая 1637 г. представились государю и Семен Лукьянович и стольник же князь Алексей Федорович Лыков. Обоим им за этот зов государь пожаловал по кубку серебряному, в 2 фунта веса с лишком каждый; по портищу золотного атласа – Стрешневу лазоревого цвета, Лыкову черленого (красного) и по сороку соболей. На другой день свадьбы новобрачный неотменно приезжал к государю челом ударить, и государь снова жаловал ему благословение образом и обычные дары. 22 мая Семен Лук. получил в благословение образ Благовещение Пр. Богородицы и дары: кубок серебряный весом в 3 ф.; атлас по серебряной земле золото, портище атласу обычного, портище камки черленой, портище желтой и сорок соболей, всего слишком на 123 р. (А. О. П., № 961).

По некоторым указаниям видимо, что у С. Л. Стрешнева вначале существовал двор, примыкавший к зданиям царского Хлебенного дворца и находившийся между Патриаршим двором и Троицким подворьем. При нем существовала и церковь Пятницы вблизи упомянутого подворья.

Этот двор через Троицкую улицу находился против Голицынского двора, которым также владел Семен Лукьянович по наследству от отца, как упомянуто выше.

Эти оба двора получают особое значение при царе Федоре Алексеевиче, когда, по придворным интригам и несомненно по внушениям сторонников царевны Софьи, молодой царь вознамерился в 1677 г. выселить из старого дворца царицу Наталью Кирилловну с сыном царевичем Петром. Это происходило в тот год (1677), когда царевичу Петру исполнилось 5 лет и с рук мамы он должен был поступить на руки дядьки, когда, следов., должен был устроиться особый штат служебных лиц при царевиче, потребовавший более широкого помещения, чем то, какое было в хоромах царицы. 26 окт. того года последовал царский указ построить хоромы для царицы и царевича на бывшем дворе боярина Стрешнева.

Но перед тем, еще в августе, Стрешневский двор был измерен, при чем оказалось, что по улице против Троицкого подворья его межа простиралась на 55 саж:., по другой улице Житницкой, против городских Житниц на 57 саж., с противоположной стороны от Конюшенного патриаршего двора 27 саж. и затем со стороны примыкавшего ко двору старинного Симоновского подворья 35 саж., всего в окружности 174 саж. По-видимому, этого пространства было недостаточно для постройки нового дворца, а потому было повелено взять к этому месту и Симоновское подворье, которое вскоре и было переведено с своего старинного места на новое, на пустовавший Лыков двор близ Никольских ворот.

Это подворье находилось между двух улиц Никольской и Житницкой и простиралось со стороны Стрешневского двора и патриаршего Конюшенного на 41 саж, со стороны переулка между упомянутыми улицами на 32 саж., в ширину по Никольской улице оно имело 12 саж. и по Житницкой 10 саж.

Таким образом Стрешневское место с прибавкою этого подворья увеличивалось на 10 и 12 саж. в обоих концах.

В октябре того же года подворье со своими строениями было перевезено и построено на новом Лыковском месте, о чем мы говорили выше.

Осталась на прежнем месте только старинная каменная церковь подворья, Введение.

Тогда же было повелено около двора и подворья сделать ограду каменную (А. И., V, 39).

Но начиналась ли здесь постройка самого здания этого отдельного Дворца, сведений об этом мы не имеем. Известно только, что царица Наталья Кир. не согласилась выехать из старого дворца, и по этому случаю Крекшин рассказывает что малолетний царевич Петр сам ходил к своему брату царю Федору Ал. жаловаться на нового Годунова, на приближенного к царю думного постельничего Ивана Максим. Языкова, устроившего это перемещение царицы Натальи и с сыном. «Жалобу приношу, – говорил (будто бы) плачущий ребенок, – на Годунова, нарицаемого Языкова, который хочет меня нечестно и с матерью моею выслать из дома моего отца и от тебя, государя, как древний Годунов царевича Димитрия». Конечно, так говорил не ребенок, а повествователь этой истории, несомненно пользовавшийся в этом случае придворною молвою. Крекшин добавляет, что царь, оправдывая Языкова, ответил, что повелел в прибавку дать царице новое помещение во дворце. Это происходило уже в 1679 г., когда около предположенного нового царского двора была построена и каменная ограда, остававшаяся на протяжении по улице на 100 саж. до разобрания ее при постройке Арсенала в 1702–1706 гг.

Однако, после жалобы царевича, эта затея сторонников царевны Софии осталась неисполненною. Вместо дворца царицы здесь был устроен дворцовый новый Запасный двор, где появились сахарные палаты, дровяной двор, многие ественные печи, очаги и т. п. Церковь св. Пятницы стала обозначаться: что́ на новом Запасном государевом дворе, а также – что на дворе Стрешнева. Последнее обозначение сохранялось даже и в 1722 г., когда и Симоновская церковь Введения тоже обозначалась: что на дворе Стрешнева, на Стрешневом дворе.

В конце ХVII в. на этом Запасном дворе, где находился дворцовый плотничный двор и поварни, было устроено подворье Донского монастыря, переведенное потом на Лыков двор и занявшее там местность Архангельского подворья, которое к тому времени было упразднено (наше Описание Донского монастыря, изд. 2, с. 120).

Как бы ни было, но впоследствии все-таки суждено было на этом самом месте построиться новому уже Императорскому дворцу.

В 1730 г. императрица Анна Ивановна, прибывшая в Москву для коронования, с трудом должна была поместиться в Кремле в палатах древнего Потешного дворца, наскоро устроенных для ее житья. Старый царский Кремлевский дворец в это время был в великом запустении, а отчасти и в развалинах. Испытывая тесноту и глухоту помещения от многих старых строений, окружавших Потешный дворец, императрица задумала, для необходимого пребывания в Кремле, построить себе новый дворец и выбрала для него место возле новостроящегося Арсенала, именно то место, где находился двор Стрешнева. Дворец был выстроен деревянный в течение лета того года по проекту обер-архитектора графа фон Растрелли. В половине сентября в нем топили уже печи и устраивали домовую церковь, для которой иконостас и царские двери взяты из бывшей церкви при хоромах царицы Натальи Кирилловны и царевича Петра, во имя Петра и Павла, а различная утварь была взята из старых дворцовых церквей. Октября 28 императрица праздновала в нем свое новоселье и наименовала этот дворец Аннингофом. По отзыву современников, дворец был выстроен очень красиво.

В том же 1730 г. имя Аннингоф было перенесено и на нововыстроенный дворец на Яузе, возле Головинского дворца.

Кремлевский Аннингоф но указу императрицы17 марта 1736 г. был разобран и перевезен к Аннингофу Яузскому, где таким образом появились Аннингофы летний и зимний.

Цейхгауз-Арсенал

Историей местности Стрешнева двора оканчивается наше обозрение Житницкой улицы, которая в 1701 г. с боярскими и поповскими дворами подверглась пожарному опустошению, а потом вся ее площадь была покрыта громадным зданием Арсенала.

В первый же год нового столетия, 1701-й, старый Кремль был очищен пожаром от старозаветных скученных деревянных построек. Это случилось 19 июня в присутствии в Москве самого Петра Преобразователя, который в письме к Федору Матв. Апраксину так описывает этот пожар:

«Здесь иных ведомостей нет, только июня в 19 день был пожар в Кремле; загорелось на Спасском подворье, от чего весь Кремль так выгорел, что не осталось не токмо что инова, но и мостов по улицам, кроме Житнова двора и Какошкиных хором, которые остались; разломанные хоромы в Верху и те сгорели; также и Садовники все от мосту до мосту; а Каменной мост у пильной мельницы отстояли мы; на Ивановской колокольне колокола, обгорев, попадали, из которых большой и Успенский, упад, разбились».

Подробнее об этом пожаре рассказывает одна современная летописная запись.

«1701 года июня в 19-м числе, на память святого апостола Иуды, в 11 час, в последней четверти волею Божиею учинился пожар в Кремле городе, а загорелись кельи в Новоспасском подворье, что против задних ворот Вознесенского монастыря. И разошелся огонь по всему Кремлю, и выгорел царев двор весь без остатку, деревянные хоромы и в каменных все, нутры и в подклетах и в погребах запасы и в ледниках питья и льду много растаяло от великого пожара, не в едином в леднике человеку стоять было невозможно; и в каменных сушилах всякие запасы хлебные, сухари, крупы, мяса и рыба. И Ружейная палата с ружьем, и мастерские государевы, палаты. В начали святые церкви, кои были построены вверху и внизу, в государеве доме, кресты и кровли и внутри иконостасы и всякое деревянное строение сгорело без остатку. Такожде и дом святейшего патриарха, и монастыри, и на Иване Великом самые большие колокола и средние и малые, многие от того великого пожара разселись и все государевы Приказы и, многая дела и всякая казна погорела; и соборные церкви великие; выносили святые образы местные и Ризу Господню и святых мощи и сосуды и иные драгие вещи, убоясь великого пожара, на Арбат в Воздвиженской монастырь и обночевали тамо, и на утро паки принесены была в соборную церковь многими архиереи и архимандриты и игумены и всем освященным собором с подобающею честию, со звоном и с великими слезами. А святейший Адриан патриарх прежде за год того умре. И соборного протопопа с братиею и протчих соборов и боярские дворы, и кои ни были живущие в Кремле городе, – все без остатку погорели; и по монастырям монахов и монахинь и священников белых и мирских людей много погорело. И на Тайницких воротах кровля, и набережные государевы палаты, и верхние и нижние, кои построены в верхнем саду, выгорели; и на Москве-реке струги и на воде плоты и Садовническая слобода без остатку погорели; и в Кадашове многажды загоралось. И того дня было в пожар в Кремле невозможно проехать на кони, ни пешком пробежать от великого ветра и вихря; с площади, подняв, да ударит о землю и несет далеко, справиться не даст долго; и сырая земля горела на ладонь толщиною».

В прежние годы, как исстари водилось, после такого пожара обыватели и самый дворец царский тотчас принялись бы ставить себе на прежних своих местах новые деревянные хоромы, и много если через полгода по-старому весь Кремль покрылся бы новыми зданиями из бревен и брусьев. Теперь этого делать было невозможно. Государь Преобразователь еще в 1700 г. августа 9, спустя год после великого пожара 25 июля 1699 г., в Белом городе и в Китае, обнародовал строгий указ: отныне на погорелых местах деревянного строения отнюдь не строить, а строить неотменно каменное или же из глины мазанки по образцам, какие были сделаны в селе Покровском. В год Кремлевского пожара (1701) января 17 этот указ был подтвержден новым указом и потом повторен вскоре после пожара, июля 4, с угрозою, кто будет строить деревянное и не будет строить каменное, тот будет в наказаньи и в великой пене.

Опустошенный от деревянных построек Кремль по местам представлял несколько больших и малых пустынных площадей, из которых самою большою оказалась площадь от Никольских ворот между теперешним Арсеналом и зданием Судебных мест, прозываемая Сенатскою. В то время как Великий Преобразователь писал свое письмо, 24 июня, о пожаре, он уже обдумал и решил построить на этой площади возле самой городовой стены от Никольских до Троицких ворот большой Оружейный дом, зовомый Цейгоуз.

Спустя всего пять месяцев после пожара, 12 ноября того же 1701 года, царь, живший в то время в своей новой столице, в Преображенском, повелел всю местность, примыкавшую острым углом к Никольским воротам, положить на план.

«От Никольских ворот, – писал он в своем указе, – город (стены) и принадлежащие по улице до Троицких ворот церкви и дворы и в них всякое каменное строение и Житницы, и Судный Дворцовый Приказ, а по другую тое улицы сторону до Дворца, также и по другой улице (Большой Никольской) по обоим сторонам по ограду Чудова монастыря и до городовой стены по Вознесенский монастырь, церкви, дворы и подворья, и всякое каменное строенье, и городовым стенам и церквам высоту и широту измерив, описать все именно и учинить чертеж по масштабу; и от Никольских ворот до Троицких всякое, по правую сторону, строение ломать до пошвы и на том месте строить вновь Оружейный Дом, именуемый Цейхоуз, по чертежам, каковы даны будут из Преображенского, и об очистке в незамедлении тех дворов сказать, кому надлежит свой Великого государя указ».

Вслед затем, декабря 26, последовало новое повеление «взять под строение ж Цейхоуза и под всякие припасы, т. е. под строительные материалы, двор, на который кладутся про Дворцовый обиход дрова, что прежде был боярина Семена Лукьянов. Стрешнева, и велено того двора каменные стены от улицы сто сажен, да на том дворе церковь (Пятницы) и палаты, что назывались Сахарные, и церковь же, что меж улиц и дворов Трубецкого и Салтыкова, Вход в Иерусалим разобрать и места очистить…». Кроме того, 20 января 1702 г. взяты к строению Цейхауза под склад материалов и двор святейшего патриарха, Конюшенный двор и Симонова монастыря подворье.

Тогда же был определен к делу и строитель этого Дома, выезжий иноземец Саксонской земли каменного и палатного строения мастер Христофор Христофоров Кундорат, который ровно через месяц после пожара 19 июля 1701 года был определен в ведомство Посольского приказа, а потом перемещен в ведомство Оружейной палаты с годовым жалованьем по 150 рублей, причем он успел получить за 1701 г. сто рублей по расчету, следовательно его работы начались по крайней мере с 19 июля, если не раньше. Он был определен с условием, чтобы выстроил Цейхгауз по немецкому манеру и по данному чертежу и чтобы выучил Русских каменщиков каменной работе по немецкому манеру; и что ему дастся все, что будет нужно для этого строения. История его строительных работ и забот любопытна по случаю его столкновений с начальством. Сначала все обещанное исполнялось довольно хорошо, но это продолжалось недолго. Вскоре потом ему стали делать столько досад и неприятностей, что невозможно было их и описать. Ежедневно он видел большие беспорядки и безнаказанные убытки.

Тою же осенью и зимою без замедления было приступлено к разборке находившихся здесь зданий, в числе которых были и боярские дворы, один вдовы боярина кн. Якова Никитича Одоевского, боярыни кн. Анны Мих., двор бывший Шереметева, другой кравчего Василия Федор. Салтыкова, бывший Лыкова.

Приказом Оружейной палаты, в ведомстве которого находился Конрат, заведывал дьяк Алексей Александр. Курбатов, который прежде был крепостной человек боярина Бориса Петровича Шереметева и выдумал гербовую бумагу 1699 г. января 19, за что был пожалован в дьяки и велено ему сидеть в Оружейной палате управлять производством и продажей гербовой бумаги, приносившей великую прибыль Государству. Понятно, что в это время Курбатов был великою силою на своем месте. С ним-то Конрат и не поладил. Он заявлял ему неоднократно о происходивших у строения беспорядках, но получал ответ, что за все он и будет отвечать. Тогда мастер написал просьбу на имя царского величества и принес ее по начальству к Курбатову. Дьяк вырвал у него просьбу и бросил ему со словами, чтобы подал ее кому-нибудь другому, и что (живописец) Мих. Ив. Чоглоков (бывший надсмотрщиком этой постройки и строивший кроме того Математические школы) знает это дело в десять раз лучше, чем он, Конрат. Таким образом должная распорядительность над этой работой была у него совершенно отнята; было приказано ему только смотреть, чтоб стены были хорошо сделаны. По-видимому, неудовольствие Конрата происходило из-за того, что вместе с ним работал и русский мастер, которому мимо Конрата было поручено делать ворота. Это обстоятельство и возбудило особенное неудовольствие Немца. Он указал, что строение ворот шло не только очень нерадиво, но и весьма неверно, кой-как, так что пришлось сломать сооружение. Немец очень жаловался, что от Русского мастера он терпит только презрение и оскорбление, и потому заявил Курбатову, что ворота делать он не будет до тех пор, пока остается при них Русский мастер.

Этот архитектурного дела мастер был Дмитрий Иванов, который за многую работу у цейхаусного строения, какую особливо он показал в деле положения ворот, что против Троицкого подворья, награжден 5 рублями в 1703 г.

«При этом слове, – пишет Немец, – Курбатов вскочил со своего стула, кинулся прямо на меня, насильно вырвал у меня из рук палку и ударил меня по голове так, что я упал пред ним на пол; поэтому от полученного мною в голове сильного шума и звона почти 8 дней не мог явиться на работу, ни всходить на подмостки. Потом (Курбатов) приказал заключить меня в цепи и стеречь с солдатами. На другой день пришел ко мне писец (подьячий), снял с меня цепи и велел изготовить чертеж воротам для посылки к государю, я извинился, что после вчерашнего угощения при теперешнем моем состоянии (после побой) мне невозможно это сделать, и услышал в ответ, что вперед он (Курбатов) не станет бить меня своими руками, но велит угостить меня по-Московски, сошлет, и столько велит задать, что с меня будет довольно».

Такие отношения начальника к Немцу-архитектору произошли по случаю неодобрения Немцем лесного материала, доставляемого для устройства подмосток, а поставщиком-подрядчиком этого материала был сам Курбатов, конечно не явно. С сильным не борись, с богатым не тянись! Немец не знал этой Русской пословицы, и все-таки пожаловался боярину Фед. Алексеев. Головину в 1703 г.

Быть может, вследствие этой жалобы возникло следующее распоряжение:

1703 г. по письму государя из Санкто-Петрополя от 25 августа велено из Посольского приказа иноземцев архитектурного дела мастеров, которые из Копенгагена нынешним летом к Москве приехали, прислать в Оружейную палату на время, ради усмотрения в совершенстве архитектурном строения цейхауского, что в Кремле.

Для фундамента здания рвы были копаны шириною в 6 арш., в них каменная кладка также была заложена шириною в 6 арш. и убавливано той широты по малу и сведено над уровнем земли в 4 арш. ширины. Таковы основались все стены здания. Глубина рвов неизвестна. Оружейный дом строился мало-помалу в течение четырех лет(1702–1705). Между прочим в 1704 г. июля 18 было повелено все гербы Российского Государства, каковы есть в Посольском приказе, срисовать для того, что оные гербы будут изображены у цейхаусного строения на вратах. Те гербы из Государственной книги даны списать иконописцу Тихону Иванову[108]. В 1706 г. строение было остановлено по случаю Шведской войны. 3 мая 1706 г. государь писал из Дубни теперь уже к обер-инспектору Курбатову следующее: «Чрез сей указ объявляем Цейхаузного строения не хуже (не худо) хотя до времени и отставить».

Никольские ворота в Кремле с частью Цейхгауза (Арсенала).

Из издания «Виды Москвы, изданные Академией наук (в 1755–1761 гг.) по снимкам ее ландкартного мастера М. Махаева»

По-видимому, к этому времени выведен был только нижний этаж здания и построены ворота, так как еще в 1704 г. государь указал делать «токмо нижние анбары и ворота». И тогда уже дело строения мало-помалу сокращалось.

Остановка в строении продолжалась до 1731 г., когда именным указом импер. Анны от 8 марта было повелено означенный Цейгоус как возможно скоро достраивать по учиненному чертежу, профилю и плану генералу фельтьцейхмейстеру графу фон Миниху.

Новая постройка была окончена в 1736 году.

Задумывая строить этот Цейгауз, Великий Преобразователь имел намерение наполнить его не только складом всякого рода воинского оружия и воинских запасов[109], но вместе с тем устроить в нем и Музей для собрания воинских трофеев. С этою целью в том же 1702 г., когда началось строение Цейхгауза, 6 декабря государь повелел «в Киеве и в Батурине и во всех Малороссейских городах мазжеры и пушки медные и железные и всякие воинские сенжаки (знаки) осмотреть и описать и росписи прислать: буде явятся те, которые у окрестных государей, а именно у Салтанов турецких и у королей Польского и Свейского на боях где воинским случаем под гербами их взяты и ныне есть на лицо, и все собрав, взять к Москве и в новопостроенном Цейхаусе для памяти на вечную славу поставить».

При этом в Батурин к Гетману Мазепе была послана особая грамота с указом, что вместо тех чужеземских взятых у него мозжеров и пушек, каковы будут весом и по калибру ядром, таковы же будут ему присланы из Москвы…

Вслед за тем тогда же, декабря 17, послана грамота и в Смоленск к воеводе Петру Самойловичу Салтыкову, в которой государь указывал:

«В Смоленске мозжеры и пушки медные и железные и всякие воинские сенжаки осмотреть и описать и буде явятся которые под гербами окрестных государей, а именно Салтанов Турских и королей Польского и Свейского, взятые на боях где воинским случаем, и те все собрав взять к Москве и для памяти на вечную славу поставить в новопостроенном Цейхаусе».

В январе и феврале 1704 г. Салтыков прислал отобранных 30 пушек медных, 4 мортира медных, в том числе первый Сигизмунда августа 1556 г.; два тюфяка железных Польских, 3 пушки медные разорванные Русского литья. Все они были поставлены на площади у Посольского приказа на волоках и на дровнях. В том числе: больших длиною 5 арш. – 12; первая из них прозванием Базл с латинскою надписью: «Я Василиск прикосновением разрушаю крепкия стены, 1581 г.» и с титулом Стефана (Батория) короля Польского. Средних длиною 4 арш. – 21: Польския и Литовския XVI и XVII ст.

В Смоленске остались пушки Русского литья, большие: 1) Онагр длиною 6 арш., вес 312 пуд., по подписи лил мастер Первой Кузмин, 1581 г. (Онагр назывался осел дикий и конь дикий). – 2) Левик дл. 6 арш., вес 145 пуд., делал Степан Петров, 1553 г. – 3) Острая Панна, дл. 4½ арш., вес 185 пуд., мастер пушкарь Ганусов, 1564 г. На ней вылиты две ехидны человекообразны до пояса, а от пояса хоботы змеиные.

Средняя и меньшей величины пушки носят имена следующих мастеров: Яков Фрязин 1498, 1499 гг. Он же обозначал свою работу одним именем Яков, как и некоторые русские мастера обозначали себя тоже одним именем: Петр, Богдан, Тимофей. Потом следует Кашпер или Ашпир Ган, 1566 г.; ученик Кашперов Андрей Чохов, 1569 г.; Никита Тупицын, 1600 г.; Алексей Яковлев, 1630 г.; Ив. Тимофеев, 1654 г.; Яков Дубина, 1671, 1679 г. и др.

Собранные таким образом пушки, расположенные ныне на чугунных лафетах по фасаду здания казарм, прежде бывшей Оружейной палаты, заключают в себе любопытные памятники древнерусского литейного дела.

Из них, кроме упомянутого выше Онагра, первенствует по своему объему так называемая

1) Царь-Пушка, получившая это имя по случаю изображенного на ней царя Федора Ивановича на коне и в воинском уборе, в шишаке. На ней отлиты выпуклыми буквами следующие надписи: «Божиею милостию царь и великий князь Феодор Иванович Государь и самодержец всея великия Росия. Повелением благоверного и христолюбивого царя и великого князя Феодора Ивановича государя самодержца всея великия Росия, при его благочестивой и христолюбивой царице и великой княгине Ирине. Слита бысь сия пушка в преименитом и царствующем граде Москве лета 7094 (1586) в третьее лето государства его. Делал пушку пушечной литец Ондрей Чохов». Весу в пушке 2400 пуд. Ее длина 7½ арш. В старых описях она именуется Дробовиком.

2) Пищаль Троил (старый) с изображением Троянского царя. В надписи: «Зделана сия пищаль Троил лета 7098 (1590). Делал Ондрей Чохов». Вес 430 пуд.

3) Пищаль Аспид, делал Ондрей Чохов 1590 г. Вес 370 п., с изображением Аспида (по объяснению старых Азбуковников, Аспид есть змия крылата, нос имеет птичий и два хобота; или – Аспид, лице имеет девичье и власы девичьи, хобот змиев, ноги василисковы, крыл велицы и тверды и зело остры яко железо и камень).

4) Мортира Лжедимитрия с надписью: «Божию милостию повелением великого государя царя и великого князя Димитрея Ивановича всея великая Росия самодержца, в первое лето государства его, зделана бысть сиа пушка в царствующем граде Москве в лета 7114 (1605) месяца сентября в 27 день. Мастер Ондрей Чохов. А делал пушечный литец Проня Федоров». Вес 116 п. 32 ф. Вместе с тем на мортире вырезана помета, что великий государь (Петр) в 1703 г. сего мортира переливать не указал.

5) Единорог, вес 779 пуд, лил Мартьян Осипов 1670 г., с изображением Единорога.

6) Волк, вес 118 п., лил мастер Яков Дубина 1679 г., с изображением Волчьей головы.

7) Троил (новый), вес 402 п., лил Яков Дубина 1685 г., с изображением Троянского царя.

8) Перс, вес 353 п., лил мастер Мартьян Осипов 1685 г., с изображением Персиянина.

9) Гамаюн, вес 102 п., лил Мартьян Осипов 1690 г., с изображением птицы Гамаюна.

10) Орел, вес 220 п., лил Мартьян Осипов 1692 г., с изображением Орла.

11) Лев, вес 107 п., лил Карп Балашевич в Глухове, 1705 г., коштом Ивана Мазепы, с его гербом и с изображением Льва.

Достопамятные орудия, не столь крупные, были собираемы в Арсенал и при императоре Николае I, когда в бытность свою в 1836 г. в Казани государь повелел из тамошнего Арсенала передать в Московский 29 орудий, а также и из Селенгинской крепости 10 орудий, более или менее достопамятных по своим надписям.

Троицкие ворота

Мы упоминали, что Житницкая улица, покрытая ныне зданием Арсенала, выходила неподалеку от Троицких ворот на Троицкую улицу против Троицкого подворья. Обозриние этой новой улицы мы начнем с Троицких ворот (Альбом видов, № XXI).

Летописцы заботливо сохранили сведения о времени постройки всех Кремлевских ворот при Иване III и только об одних Троицких не помянули ни словом, сказавши, что стена над Неглинною заложена в 1495 г. В этом году или годом позже, вероятно, были сооружены и ворота, существовавшие на этом месте и в древнее время, даже и с каменным мостом.

1 сентября 1471 г., когда после блистательной (Шелонской) победы над Новгородом, вел. князь Иван Васильевич возвратился по Волоцкой дороге в Москву, то при всеобщей народной радости и с великим торжеством его встретил перед Кремлем, «только с мосту большого каменного сшед до кладезя площадного, близ церкви», митрополит Филипп с крестным ходом и со всем собором духовенства при многом множестве Московского народа.

Летопись не приводит имен этой местности, как и имени церкви, не говоря вовсе о вратах города, но видимо, что это свидетельство относится к местности Троицких ворот, соединявших Кремль с Занеглименьем большим каменным мостом (Альбом видов, № II), вблизи которого в Занеглименье стояла церковь Николы Чудотворца, впоследствии, в позднее уже время, означаемая: что на Сапожке. Это сведение указывает так же, что упомянутый каменный мост по всему вероятию был построен еще при первом сооружении каменных стен Кремля, в 1367 году, с целью правильного сообщения с Волоцкою бойкою дорогою, по которой вел. князья ходили собирать свои полки в тревожных случаях. Кремлевские ворота на этот каменный мост в то время, в XV–XVII ст., прозывались Ризположенскими, вероятно от церкви Ризположения, находившейся в Занеглименье, быть может самой древней в той местности[110].

В первой половине XVII ст. Троицкие ворота именовались Знаменскими, вероятно по образу Знамения, написанному на стене над воротами.

Надо заметить, что В. Е. Румянцев, в объяснениях (№ 18) изданного им вида Московского Кремля в «Древностях Моск. Археолог. Общества», напрасно указывает, что эти Ризположенские Троицкие ворота именовались также Богоявленскими по церкви Богоявления на Троицком подворье; между тем это относится к воротам царского Дворца, существовавшим в Александровой слободе, где в 1571 г. (октября 7080) происходила третья свадьба царя Ивана Грозного, на список Разряда которой и ссылается автор, не усмотревший, что при том дворце было двое Богоявленских городовых ворот. Он также напрасно присваивает Троицким воротам и имя Неглиненских. Это имя относится к воротам Китай-города, Воскресенским, у Иверской часовни. Некоторое время в половине XVII ст. они иногда прозывались Куретными, по поводу находившихся недалеко от них Куретных ворот с царского внутреннего хозяйственного двора.

После того царь Алексей Михайлович указом19 апреля 1658 г. повелел все Кремлевские и Белгородские ворота переименовать, писать и называть:

Фроловские – Спасскими, Куретные – Троицкими, Боровицкие – Предтеченскими; в Белом городе – Трехсвятские – Всесвятскими, Чертольские – Пречистенскими, вероятно от Пречистой Ржевской, и улицу– Пречистенкою; Арбатские – Смоленскими и улица Смоленская; Мясницкие – Фроловскими.

Несмотря на царский указ и после долгое время Московский народ сохранял старые названия, оставив некоторые из них непереименованными и до нашего времени. Каковы в Кремле Боровицкие, в Белом городе Арбатские, Мясницкие.

Во время счастливой Ливонской войны, в 1558 г. августа 9, в Москву были принесены из Ругодива две чудотворные иконы: образ Богоматери Одегитрея да образ Николы чудотворца и Власия и Козмы и Дамьяна. Царь с сыном и братом Юрьем и митрополит Макарий со всем освященным собором, весь синклит царский со множеством народа встретили иконы у Пятницы Ржевской в Черторьи.

За Ризположенскими воротами чудотворные иконы встретила царица Анастасия, а с нею княгиня Ульяна, супруга князя Юрья Вас., и «множество» боярынь. После моленья и любезного целованья св. икон этот женский чин шествовал вкупе с царем и митрополитом в Кремль, в соборную церковь к литургии.

Св. иконы, вызвавшие такую торжественную встречу, ознаменовали чудесами самое взятие города Ругодива (Нарва).

Он был взят 11 мая того же 1558 года, по случаю распространившегося в нем пожара, который произошел от того, как говорили, что один Немец варил пиво, да исколол образ Николы чудотворца и тем огонь подгнечал, и от того разошелся пламень и пожег все домы. А как воеводы взяли ворота и вошли в город и увидели на великом пламени образ Пречистые лежит лицом на огне, и они образ взяли ничем неврежен; а в другом месте нашли образ Николин и от того времени, как иконы нашли, огонь учал тишать, а Немцы были побиты. Однех пушек в городе, больших и малых, было взято 230.

В 1598 г. апреля 1 происходила торжественная встреча избранному на царство Борису Годунову, у церкви Николы Зарайского, что у Каменного моста. Он возвращался тогда из Новодевичьего монастыря от сестры инокини, царицы Александры, благословившей его вступление на царство по слезному челобитью всего духовенства, боярства и всего народа. Навстречу вышел патриарх Иов с крестным ходом со всем духовенством, бояре и весь синклит и бесчисленное всенародное множество.

Вид на Кремль и Троицкий мост.

Снимок сделан 6 начале XVIII cm. Из книги «Cornells de Bruins Reizen over Moscovie door Persie etc Amsterdam, 1714»

Входя Троицкими воротами в Кремль по левую сторону у самых ворот, в 1561 г. находился двор царского постельничего, Игнатья Вешнякова, на котором 15 июня была поставлена приехавшая тогда в Москву невеста царя Ивана Вас., дочь Пятигорских Черкас Кабардинского князя Темрюка Айдаровича, княжна Кученей, во святом крещении Мария, которую потом государь взял к себе во Дворец, смотрел ее и полюбил и сочетался с нею браком с небольшим через два месяца, 21 августа.

В начале XVII ст. в этой местности находился двор Сем. Никит. Годунова и немца доктора Валентина Билса.

В половине ХVI ст. у Ризположенских ворот, внутри Кремля, упоминаются тюрьмы. В 1543 г. декабря 19 тринадцатилетний царь Иван Вас. «не могши терпеть, что бояре безчинение и самовольство чинят, напал на их первосоветника князя Андрея Шуйского, и повелел предать его псарям. Псари схватили князя, поволокли к тюрьмам и убили его против Ризположенских ворот. С тех пор начали бояре от государя страх иметь и послушание».

Но еще прежде, при самом начали боярского бесчиния, осенью 1537 г. окт. 21 князья Шуйские, в смуте с кн. Бельским и другими боярами, схватили государева дьяка Федора Мишурина и казнили его – отсекоша ему голову у Тюрем.

В 1545 г. сентября 3 царь Иван Васильевич повелит казнить Афанасия Бутурлина, урезаша ему языка у Тюрем, за его вину, за невежливые слова.

Где именно находились эти Тюрьмы, в точности неизвестно, но видимо, что у Ризположенских ворот, как обозначено в первом случае.

Производимые в 1894 и 1895 гг. князем Н. С. Щербатовым расследования подземного Кремля обнаружили под самым проездом Троицких ворот две двухъярусные палаты длиною с небольшим 7 арш., шириною 7 арш., при высоте в верхнем ярусе 4½ арш., в которые слева от ворот в стене Кремля вела белокаменная лестница. Верхние палаты соединялись узким коридором в 9 арш. длины и 3½ арш. вышины. Нижние палаты соединялись с верхними только посредством люка, небольшого отверстия, как пролезть человеку, обрамленного тесаным белым камнем, у одной по самой ее средине, у другой сбоку во впадине, или нише, так что эти нижние палаты представляют как бы каменные мешки, в которые никакого другого входа не имеется. Их глубина простирается до 3-х сажен с лишком.

И в верхних, и в нижних палатах сделаны щелевидные продушины, по две в каждой палате, способствовавшие притоку воздуха. Эти продушины существуют в башне и теперь.

С большою вероятностью можно предполагать, что это были те тюрьмы, о которых упомянуто выше.

С левой стороны ворот у самой стены в XVII ст. находился дворцовый Судный приказ. К нему-то или от него внутри стены и существовала упомянутая лестница, впоследствии закладенная, когда и самые тюрьмы были оставлены.

Упомянутые каменные мешки не устроены ли по образцу древнего поруба, который составлял такое тюремное заключение, где не было выхода, где заключенный сидел действительно, как в мешке, в темной клети из бревен, как это выясняется из некоторых мест летописи.

Во времена бесконечных княжеских усобиц, в 1146 г., вел. князь Изяслав Мстиславич победил Игоря Ольговича августа 17 и всадил его в поруб. Игорь разболелся в порубе и стал просить свободы для пострижения в монахи.

Изяслав сжалился – и тогда, послав, повели над ним поруб розоимати, и тако выяша из поруба вельми больного и несоша у келью. Но не спасла Игоря и мантия инока: возмущенные Киевляне убили его, припоминая при этом, как некогда высекше Всеслава из поруба, поставили его князем себе, и много зла бысть про то граду Киеву. Эти выражения «разъимати над ним поруб, – высекше из поруба», явно указывают, что это была тюрьма, в своем роде мешок, из которого освобождать заключенного приходилось не иначе, как разъимать и высекать постройку.

Само собою разумеется, что такое устройство тюрьмы велось практическими целями сторожбы, не требовавшей особенной заботы о том, что заключенный из этого мешка может убежать. Затем и выражения последующего времени метать заключаемого в тюрьму, вкинуть в тюрьму, точно также указывают на упомянутое особое устройство такой тюрьмы. В ограде Троице-Сергие-вом монастыре в Пятницкой башне существует Каменный мешок в который опускаются сверху (Русский Архив, 1902 г., № 9, с. 39).

Троицкое подворье

Мы пойдем от Троицких ворот по правой стороне улицы. Как упомянуто, у самых ворот на этой стороне находился дворцовый Судебный приказ, примыкавший к городовой стене. Далее саженях в двадцати от ворот, по направлению на угол здания теперешних Судебных мест, находилось подворье Троице-Сергиева монастыря.

Основание Троицкому подворью с церковью Богоявления было положено еще при жизни Преподобного Сергия, которому В. К. Дмитрий Донской, как записано в Кормовой книге Троицкого монастыря, дал в монастырь пятно Ногайское с лошади по 8 денег и Московское пятно с лошади по 2 деньги на площадке (перед городом Китаем у Спаса на Глинищах), и место на Москве в городе (Кремле) под церковь и под кельи. Пятно Ногайское, т. е. пятнание тавром продажных лошадей с записью их примет, происходило в Москве же, за городом, за Москвою-рекою, где существовал в XIV и ХV ст. Ногайский двор и где и доныне идет торговля лошадьми на Конной площади. Московское пятно существовало для города, Ногайское – для приводимых лошадей от Татар.

Когда именно было дано место в Кремле для устройства монастырского подворья, об этом прямых сведений мы не встретили. Есть исследование (О вотчинных владениях Троицкого монастыря при жизни пр. Сергия, от. Арсения), написанное с целью доказать, что при жизни Преподобного Троицкий монастырь не владел вотчинами, а следовательно и подворьем в Кремле. Однако подворье невозможно равнять с населенною крестьянами вотчиною. Автор старательно утверждает что, «лично для себя преп. Сергию не было нужды в этом подворье. В бытность свою в Москве, говорит он, св. старец мог останавливаться сначала у брата своего Стефана, игумена Богоявленского монастыря (за торгом, в Китае), потом с 1361 г. у своего ученика в Андрониковом монастыре, с 1378 г. в Симоновом монастыре, у племянника Федора. Братии же, продолжает автор, преп. Сергий не только в престольный град, но и по селам и деревням запрещал ходить даже в крайней нужде». Затем автор неосновательно предполагает, что двор для подворья мог быть завещан сыном кн. Владимира Андреевича, Андреем, умершим в 1425 г., получившим от отца половину отцовского двора, которую он и отдал монастырю без всякого акта. Надо припомнить, что двор кн. Владимира Андреевича, а следовательно и половина двора его сына Андрея находились на другом месте.

О пожаловании монастырю места для подворья князем Дмитрием Ивановичем Донским в монастырском архиве не найдено никаких свидетельств, и сведение об этом записано только во вкладной книге 1673 г.

Все это однако не может служить доказательством, что подворье не существовало еще при жизни св. Сергия. Этому должно противоречить самое помещение подворья возле Великого княжеского двора. В первой половине XVII ст. подворье именуется Богоявленским монастырем, что у Дворца (в 1640 г. 1 марта 25 по указу государя дураки государевых комнат были отведены поститься на Страстную неделю: в Богоявленский м. Мосейка; в Афанасьевский мон., что у Фроловских ворот, Исак да Симонка) (А. О. II, № 696). Только св. старцу Донской мог отдать для подворья такое близкое к дворцу место, с желанием всегда видеть его возле себя. И св. старцу во время пребывания его в Москве также было необходимо останавливаться в близости от вел. князя, не странствуя для этого напрасно за целые версты от Кремля. Что вотчины и пошлины с пятнанья лошадей даны монастырю уже после кончины св. старца (1391 г.), это вероятно; но также вероятно, что подворье возле Великокняжеского двора для временного пребывания в Москве и именно у вел. князя было дано еще при жизни святого. Таким образом, с большою вероятностью, можно предполагать, что основание Троицкого подворья должно относить к первому времени близких сношений преподобного Сергия с Москвой, то есть с ее вел. князем Дмитрием, часто приходившим в Сергиев монастырь под благословенье святого его основателя.

Для зарождавшегося Сергиева монастыря, принимавшего в святом лице его основателя живое участие во всех более или менее важных делах Великого княжения, было необходимо устроить в городе свое собственное пристанище, которое и основалось на особом подворье близ Троицких ворот. Во вкладной книге Троицкого монастыря прямо говорится, что вел. князь Дмитрий Иван. пожаловал в Москве в городе место под церковь и под кельи близ своего государева двора.

Первая на подворье церковь во имя Богоявления была, конечно, деревянная. Впервые о ней, а с нею и о самом подворье, летописец упоминает с 1374 г., как можно предполагать, по следующему обстоятельству:

17 сентября 1374 г. скончался последний Тысяцкий города Москвы Василий Васильевич Протасьев, внук первого Московского Тысяцкого Протасия. Василий Вас. был погребен в церкви Богоявления, «преставися в чернецех и в схиме; положен бысть у церкви Богоявления», в монастыре св. Богоявления, присовокупляет более поздний летописец. Выражение у церкви Богоявления может относиться и к Кремлевской церкви и к Кремлевскому Богоявленскому монастырю, который, несомненно, и основан был в одно время с постройкой церкви. В таком случае история подворья должна начинаться от времен самого св. Сергия.

Но сколько известно, первое прямое летописное свидетельство о существовании Троицкого подворья относится к 1460 году, когда Сергиевские старцы поставили на своем дворе при игумене Вассиане Рыло каменную церковь Богоявления. Затем летописцы рассказывают, что в 1473 году, на пятой неделе Великого поста, 4 апреля, случился немалый пожар внутри Кремля у великокняжеской церкви Рождества Богородицы, откуда огонь разнесся по близ стоявшим дворам и не пощадил и митрополичьего двора, сгоревшего дотла, а также и многих других дворов по Богоявленье Троицкое, уцелевшее от пожара.

Митрополит Филипп, только что заложивший постройку нового большого Успенского собора, столько был потрясен этим несчастным обстоятельством, что заболел и почувствовал приближение своей кончины. От пожара он удалился из Кремля на Никольскую улицу Китай-города в монастырь к Николе Старому. На другой день, возвратившись в Кремль, в собор, ко гробу св. Петра, совсем изнемогая, стал просить вел. князя отпустить его в монастырь на покой от святительского сана. Вел. князь не захотел отпустить его куда-либо за город в дальний монастырь, но отвез его в близ тут сущий монастырь к Богоявлению на Троицком дворе.

Святитель тотчас позвал к себе своего отца духовного: причастился и пособоровался. Князю же великому только об одном приказывал, чтобы церковь (соборная) была совершена. О том же приказывал и Ховрину, Владимиру Григорьевичу, и сыну его Голове; говорил, что на совершение церкви уготовлено у него все, только попекитесь о деле, а то все есть, все готово, не умолкая говорил. И людей, которых накупил на то дело, приказывал отпустить. На другой же день 6 апреля, по другим показаниям 5 апреля, он и помер на этом Троицком дворе.

В этот пожар 1473 г. церковь Богоявления, как упомянуто, уцелела. Погорели соседние дворы митрополита и князя Бориса Васильевича (впоследствии Годуновский), огонь дошел только по церковь Богоявления; то же случилось и в новый пожар 1479 г.

Вероятно, постройка 1460 г. была произведена неискусными мастерами и из материалов недоброго качества, так что лет через 20 церковь была разобрана, «бе бо трухла вельми», и на том же месте заложена новая. Но здесь у летописцев это заложение новой церкви и разобрание старой упоминается под тремя разными годами: в 1479 (ошибочно), потом в 1480 и 1482 гг., так что трудно с точностью определить, в какой именно год совершилась новая постройка. Можно с вероятностью предположить, что разобрание старой последовало в 1480 г., а строение довершилось в 1482 г., причем упомянуто, что оно сооружено из кирпича, вместо белого камня, как строили в старину и как в это время, по научению итальянских архитекторов, стали строить уже из кирпича.

Таким образом, во второй половине ХV столетия Троицкое подворье уже именовалось Богоявленским монастырем, следовательно было управляемо по крайней мере строителем в зависимости от Троицкого игумена. В Москве в те же времена существовал другой Богоявленский монастырь за Торгом, что и подает повод смешивать известия об этих двух монастырях, если точно не обозначаются их местности.

Другая церковь на Подворье во имя св. Сергия по всему вероятию была выстроена вскоре после обретения его св. мощей в 1423 г. и причисления преподобного к лику святых угодников, т. е. в первой половине ХV столетия.

Для митрополичьего и для Великокняжеского двора такой храм вблизи их жилищ являлся необходимою святынею для царского моления и служения во дни памяти святого. Поэтому в эти дни митрополиты, а впоследствии патриархи, почти всегда сами служили в этом храме на память св. Сергия, куда нередко приходил к службе и государь, если по какому-либо по случаю оставался в Москве и не отъезжал на обычное богомолье в самый монастырь Троицкий, для которого Кремлевский храм был непосредственным молебником.

В 1532 г. октября 30 первый царь Московский Василий Иванович у Богоявления на Троицком дворе даже крестил новорожденного своего второго сына Юрья, отдавая таким образом новорожденного под покров крепкого заступника и молитвенника за всех государей Москвы. Крещение совершал Троицкий же игумен Асаф Скрипицын да старец Данил из Переяславля. Радость этому событию была неимоверная для всего города Москвы.

В 1542 г., во время неистовых боярских смут, митрополит Иоасаф подвергся великим оскорблениям за то, что не был на стороне князей Шуйских, руководивших смутою, «начаша ему безчестие и срамоту чинити великую и камением по келье шибати.

Святитель невозможе того терпети, сойде с своего двора на Троицкое подворье… Бояре послали за ним детей боярских Новгородцев с неподобными речами, и с великим срамом поносили его и мало его не убиша, едва у них умолил игумен Троицкий Алексей Сергием чудотворцем да боярин кн. Дмитрий Палецкой. И бысть мятеж велик в то время на Москве; и государя в страховании учиниша». Святителя сослали в Кириллов монастырь.

1 февраля 1565 г. в ночи загорелся двор кн. Владимира Андреевича (Годуновский) и возле него двор кн. Ивана Мстиславского; потом задний двор митрополита, а возле и Троицкий монастырь с церковью Богоявления, у которой сгорели три верхи. Тогда же сгорела перед двором Мстиславского и церковь, тоже о трех верхах, деревянная (Рождества Христова?). Три верха у Богоявленской церкви должны обозначать, что оклад ее был сооружен, хотя и из кирпича, но по образцу деревянных церквей вроде церкви Рождества Путинки. Однако по рисункам XVII ст. она была одноглавая, шатровая, быть может в таком виде выстроена после этого пожара.

В начале 1607 г. по мысли царя Василия Ив. Шуйского и патриарха Ермогена со всем освященным собором было решено принести всенародное покаяние в совершенных при появлении Самозванца клятвопреступлениях, когда целовали крест Царю Борису, а потом его сыну Федору, и изменили им, присягнув Самозванцу, которому тоже изменили, хотя и по правде. Клятвы эти лежали тяжелым нравственным бременем на всей народной Москве. Душа Московская тревожилась этими грехами и требовала молебного очищения их. Для этой цели было решено призвать из Старицы в Москву отставленного при Самозванце патриарха Иова и просить его простить, разрешить, очистить содеянные грехи клятвопреступления. 14 февраля 1607 г. бывший патриарх прибыл в Москву и по царскому велению поселился на Троицком подворье.

Всепрощение совершено торжественно 20 февраля в Успенском соборе, куда была призвана вся посадская Москва, гости и из всех слобод и сотен старосты, сотские, торговые и мастеровые и всякие люди мужеска полу, подавшие бывшему патриарху челобитную от всенародного множества, с великим плачем и неутешным воплем, простить и разрешить всенародные клятвенные грехи. В соборе архидиакон с амвона велегласно прочел эту челобитную, а потом и прощальную разрушительную грамоту, написанную по решению всего духовного собора. Все это было очень надобно новому и не совсем правильно избранному царю Василию Шуйскому; очень надобно было укрепить народную Москву в мыслях неизменно служить новому царю и доподлинно знать, что Лжедимитрий был истинный Самозванец, так как уже являлся новый самозванец, известный потом под именем Тушинского Вора.

По сказанию Авраамия Палицына, во время избрания на царство Михаила Романова, к старцу в Богоявленский монастырь на Троицкое подворье приходили многие дворяне и дети боярские и гости многих разных городов; и атаманы и казаки открывали ему свою мысль и благое изволение избрать именно Михаила. Приносили об этом и свои писания, моля старца да возвестить о сем державствующим тогда боярам и воеводам. Старец от великой радости исполнился многих слез и скоро пошел возвестить о том всему освященному собору и боярам и воеводам и всему Синклиту, которые, слышавшие, благодарили Бога о преславном начинании. Поверивши на слово старцу, историки стали утверждать, что избрание Михаила происходило на Троицком подворье.

В Смутное время старец, конечно, не однажды проживал на своем подворье и писал оттуда поучительные грамоты в свой монастырь.

Когда в 1619 г. отец царя Михаила, митрополит Филарет Никитич, возвратился 14 июня из Польского плена, то, прибыв в Москву, он остановился на Троицком подворье и жил там до посвящения его в сан патриарха 24 июня того же года. К его приезду были изготовлены каменные кельи, к шести дверям которых для их обивки было отпущено сукно…

Так как в Кремле церковь во имя Богоявления на Троицком подворье была единственною, то царь Михаил Федорович в день Богоявления всегда слушал в ней литургии, приходя туда после Иорданского крестного хода. В этом году он выходил обыкновенно в большом царском наряде, который, придя на Троицкое подворье, переменял на более легкий наряд и в нем и слушал церковную службу.

В дни памяти преподобного Сергия, 5 июля и 25 сентября, государь праздновал также на подворье, в храме св. Сергия, приходя накануне к вечерне и в самый праздник к литургии. Для этой цели от Дворца на подворье были устроены особые внутренние переходы.

Особое благоволение к подворью оказывал царь Алексей Михайлович. На подворье им была построена в 1661 г. новая предельная церковь во имя Феодора Стратилата, тезоименитого царевичу Федору Алексеевичу. Строили каменных дел подмастерье Иван Апсин и каменщики Емелька Семенов с товарищи. Постройка этой церкви именно на Троицком подворье, а не в другом месте, несомненно была вызвана тем обстоятельством, что царевич родился (30 мая) дня за три до Троицына дня (2 июня), а вместе с тем и особым почитанием памяти преподобного Сергия, о которой благочестивейшей в точном смысле государь заботился с большим усердием. В его жизни много было поводов для усердной молитвы к великому заступнику Московских государей.

Царь по следам отца приходил на подворье к церковным службам и в день Богоявления до 1653 г., когда стал выходить уже в Успенский собор, и в дни памяти св. Сергия, а также 8 июня на именины царевича Федора Алексеевича. В особенных случаях он сам провожал туда св. иконы от крестных ходов, выносимые в эти ходы и из церквей Троицкого подворья.

Такие случаи встречались по поводу молебствий о победах, «что милостию Божиею и помощью и заступлением Пресв. Богородицы и молитвами Московских чудотворцев и великого в чудотворцах препод. Сергия ратные Русские люди Крымских татар или польских и литовских людей побили».

Случалось, хотя и очень редко, что на Сергиеву намять 25 сентября вместо обычного похода к Троице в монастырь государь совершал это празднование на Троицком подворье в храме преподобного Сергия.

Когда в 1667 г. января 31 после Никона был избран в патриархи архимандрит Троицкого монастыря Иоасаф, он пребывал в то время на своем Троицком подворье, в Богоявленском монастыре, и после избрания, которое происходило в царском дворце, в Верху, т. е. в Теремных покоях, шествовал к себе на подворье, шел в святые ворота, в церковь Богоявления, потом в церковь Сергия чудотворца, где слушал обедню и затем удалился в келью.

8 февраля было ему наречение у Вселенских патриархов в палате (в Чудовом монастыре), откуда новонареченный патриарх снова шел на свое подворье торжественно, при чем у него у саней на запятках ехали соборный протопоп да дьякон.

9 февраля в Успенском соборе после малой вечерни было ему же благовестие, т. е. торжественное провозглашение, что Вселенские патриархи призывают его святыню на патриаршество богоспасаемого царствующего града Москвы и всея России.

После того новонареченный пошел в сопровождении архиереев ко Вселенским патриархам, в их палаты, где вначале было воспето многолетие государю и патриархам трижды, потом посадили нареченного на лавки подле патриархов, по левую руку от угла, и поставили перед патриархами стол и на нем наставили овощей, сладких ядей всяких, сахаров и дыней в патоке, и перед властей Русских, сидящих за другим столом и в скамье; и питье подносили в кубках и в ковшах. Это было угощение, вероятно, по обычаю антиохийскому и александрийскому, откуда были Вселенские патриархи. И потом, благодаря Бога, нареченный патриарх Московский, поехал к себе на подворье и там жаловал протопопа, ключаря, дьякона и дьяков домовых, потчевал сам в келье у себя, а певчих велел на погребе потчевать.

10 февраля совершилось торжество поставления, после которого новопоставленный патриарх вместо Троицкого подворья шествовал уже на патриарший двор в сопровождении архиереев и певчих, воспевавших по чину подобавшие стихи. Затем был стол у государя в Грановитой палате и объезд нового патриарха вокруг города Кремля. Должно заметить, что каждый избранный из архимандритов Троицкого монастыря или в архимандриты этого монастыря всегда имел хотя и временное пребывание на Троицком подворье.

В 1674 г. на память препод. Сергия 25 сентября государь, отправившись в поход к Троице, назначил торжественную службу и на Троицком подворье, где служил сам патриарх Иоаким и с ним два митрополита, 3 архиепископа, 1 епископ, архимандриты, игумены, протопопы, в присутствии бояр, оставленных во дворце оберегать Москву.

Такое же торжественное служение происходило и в 1675 г. на праздник Богоявления, когда 5 января государь выходил на подворье к вечерне и к обедне. И тогда служил сам патриарх и с ним 3 митрополита, 2 архиепископа, 1 епископ, 4 архимандрита, 6 игуменов и протопопы.

В 1675 г. июля 5 приходил государь из похода с Воробьевой горы праздновать Сергию на подворье в торжественном шествии, в карете, в сопровождении бояр и других чинов и в предшествии Стремянного полка стрельцов. Церковная служба также совершалась патриархом с 2 митрополитами и прочим духовенством. После обедни государь возвратился на Воробьеву же гору.

Все патриархи также праздновали память св. Сергия и июльскую и сентябрьскую на Троицком подворье, раздавая при этом обычную милостыню нищим и в тюрьмы несчастным сидельцам. Около Троицкого подворья постоянно обитали нищие леженки в кибитках, так и называемые кибиточными, числом 14 человек.

Как известно, у царя Алексея Михайловича во дворце, в особых хоромах, жили придворные верховые нищие богомольцы, старики ветхие летами, о которых царь заботился всеми мерами, а потому, в случае их смерти, похоронял их на Троицком подворье, а впоследствии в Екатерининской подмосковной пустыни. Но отпевание всегда происходило на подворье, в церкви преподобного Сергия.

Так, в 1669 г. апреля 9 государь хоронил богомольца Венедихта Тимофеева, при чем на отпевании и погребении были патриарх и Паисий папа и патриарх Александрийский и судия Вселенский, Троицкий и Чудовский архимандриты, 10 священников, архидиакон, 11 дьяконов, которым всем роздано похоронных денег 31 р. 28 алт. 2 деньги.

В 1670 г. мая 19 государь схоронил на подворье другого нищего богомольца, Павла Алексеева, а в 1674 г. января 8 государь был на отпевании третьего нищего, Мартиниана, а потом, января 23, четвертого, Климента, которые оба были похоронены в Екатерининской пустыни.

Но был случай и более торжественного отпевания. 19 мая скончался в Кремле на своем дворе, впоследствии перестроенном в Потешный дворец, тесть государя, отец царицы Марьи Ильичны, великий боярин Илья Данилович Милославский. На другой день, в среду, его вынесли на Троицкое подворье в церковь св. Сергия, что у Трапезы.

В тот день праздновали св. Алексею митрополиту и потому государь слушал литургию в Чудове монастыре, где служили Макарий, патриарх Антиохийский, и Иоасаф, патриарх Московский. Третий патриарх, Паисий Александрийский, совершал службу над телом покойника на подворье вместе с митрополитом Павлом Сарским.

После обедни в Чудове государь и оба патриарха перешли по переходам на подворье и там три патриарха с другими властями совершили отпевание в трапезе; в самой церкви было непоместимо.

После отпевания покойника проводили митрополит Сарский со властями и бояре к церкви Николы, именуемого Столпа, для погребения, где были похоронены родители покойного. В проводах воспевали певчие государевы и патриарховы все станицы.

Кому выходило такое счастье на погребении, что отпевали три патриарха!

Царь Алексей Михайлович не забывал Троицкое подворье и во время своих ночных выходов в прощеные дни Масляницы и Страстной неделе для раздачи братии милостыни, и особенно на Святой для христосыванья с иноками, или в дни рождения государевых детей, а также и при других особенных случаях.

Так, в 1674 г. октября 24, намереваясь на время переселиться со всем семейством в загородный Дворец в селе Преображенском, государь делал выход по монастырям и подворьям, как обычно ходил в прощеные дни и на Святой неделе, в том числе и на Троицкое подворье. Следом за ним ходила и царица с младшими царевичами и царевнами по тем же монастырям и подворьям, именно в соборы Успенский и Архангельский, в Вознесенский и Чудов монастыри, на Троицкое и Кирилловское подворья да к Николе Гостунскому.

Женская и малолетняя половина царской семьи, как известно, всегда была сокрыта для народных очей и потому если и случалось ей приходить в Сергиев праздник к церковной службе на подворье, то такие выходы всегда совершались втайне. В церковных записках 1685–1691 гг. упоминается, что к литургии в Сергиев праздник на Троицкое подворье приходил и молодой царь Петр, а также царица и большие царевны, обыкновенно внутренними переходами с Дворца.

Патриарх также ходил к празднику и от праздника переходами, архиереи каретами, а черные власти пешком. За патриархом следом приходили царевны тайно и стояли во время службы в трапезе за занавесками. Каждение им бывало и прежде патриарха, как он сам приказывал.

А. В. Горский в «Описании Троицкой лавры» приводит свидетельство, что «в 1666 г. августа 18 монастырь Богоявленской на Троицком подворье вместе с патриаршим двором сгорел».

Но здесь кроется какая-либо неточность, потому что в том году, августа с 26 на 27, царь Алексей Мих., обрадованный рождением царевича Ивана Алексеевича, совершив богомольный выход в соборы и монастыри Вознесенский и Чудов, возвратился в свои хоромы из Чудова монастыря переходами, которые пролегали чрез улицу и чрез весь патриарший двор, чего не могло бы случиться, если бы патриарший двор горел за несколько (за восемь) дней перед тем.

Состав монашествующей братии, пребывавшей на подворье, не всегда бывал одинаков по числу лиц.

Постоянным управителем подворья был строитель. В 1626 г. при строителе находилось 12 человек старцев. В 1628 г. числилось три попа, 2 дьякона и 16 братов. В 1665 г., кроме строителя, было 15 человек рядовой братии. Спустя почти сто лет, в 1763 г., на подворье пребывали: строитель, 2 иеромонаха, иеродиакон, пономарь и бельцы: 2 псаломщика, 2 трудника и для караула 2 человека. Монахи из лавры назначались посменно. В 1764 г. подворье было упразднено.

При церкви Федора Стратилата, построенной царем Алексеем Михайловичем, состояло с 1664 г. на службе белое духовенство: 2 попа, дьякон, 2 дьячка, пономарь, сторож, которые получали содержание, ругу, из Дворца с лишком сто рублей на всю братию, кроме годовых сукон (12 руб.) и хлебного жалованья.

При царе Феодоре Алексеевича эта руга была увеличена до 196 рублей, в том числе значилось питья и еств из Дворца с лишком на 90 руб.

Так молодой царь благоволил к церкви своего Ангела.

При строгой разборке ружных окладов по всем Московским соборам, монастырям и церквам, произведенной Петром Великим в 1699 и 1700 гг., о руге духовенству церкви Федора Стратилата государь дал следующую отметку: «Буде та церковь построена по государскому изволению и им руга давать сполна, а буде строена из монастыря и им тое ругу имать из доходов Троицкого монастыря…» По справке в приказе Большого Дворца не оказалось сведения, что церковь построена по государскому изволению, хотя в том же 1700 году церковь была поновлена и подписана стенным иконным письмом, для службы книги и всякая церковная утварь были даны из приказа Большого Дворца, а ризы из Казенного приказа, следовательно на царское иждивение. Но государь решил быть у той церкви Троицкого монастыря черным попам, для того, что тот предел на их монастырском подворье, а белым попам не быть и руга отставить.

Во время великого пожара в 1737 г. подворье все выгорело и потом было возобновлено. Церковь св. Сергия с пределом Федора Стратилата вновь была освящена в марте 1738 года. Об освящении церкви Богоявления сведений не встретилось, что дает место предположению, существовала ли эта церковь во время пожара, так как есть свидетельство, хотя и сомнительное, что в 1722 г.

архимандрита Троицкого монастыря Гавриил Бужинский самовольно разобрал на подворье церковь во имя преп. Сергия, о чем жаловались Синоду власти Троицкого монастыря в 1727 г., а в 1729 г. подали жалобу на Высочайшее имя в Верховный Тайный Совет, присовокупляя, «что церковь до Литовского раззорения за многие годы была создана каменная, изрядного мастерства, с теплою трапезою, с папертьми и с колокольнею». Едва ли можно допустить, чтоб эти официальные жалобы были пустою ябедою на архимандрита, который на самом деле мог разобрать церковь не св. Сергия, а именно церковь Богоявления, по случаю ее вековой ветхости. В «Путеводителе к древностям и достопамятностям Московским» приведена летопись об освящении на подворье церкви Богоявления 14 мая 1754 г.

«Освятися жертвенник Господа Бога нашего Иисуса Христа в царствующем граде Москве, в Богоявленском монастыре, что на Троицком подворье, во храме св. Богоявления Господня при державе» и пр. Это очень важное показание заставляет предполагать, что церковь на самом деле была разобрана и выстроена вновь, почему о ней и не помянуто при возобновлении церквей после пожара 1737 г. Новая церковь по размеру была меньше старой. Относительно замены одно другим имен, вместо Богоявления – св. Сергия, могла произойти ошибка, очень возможная для Троицких властей, повсюду помнивших только св. имя Сергия.

К коронации 1762 года обветшавшее снаружи подворье было обновлено поправкою и покраскою.

В 1764 году по указу от 26 февраля вся местность подворья была присоединена к Кремлевскому дворцу. По этому случаю еще в 1763 г. была составлена опись зданиям подворья, из которой узнаем, что на нем существовали следующие строения:

1) Каменная церковь Богоявления, длиною 6 саж., шириною 5 саж. 1 арш., крытая железом.

2) При ней церковь чуд. Сергия, длиною 15 сажен в том числе и трапеза, шириною 6 саж., крытая тесом.

3) Между Богоявленской и Сергиевской предельная во имя Федора Стратилата, длиною 5 сажен, шириною 272 саж., крытая тесом.

4) При одной из церквей под деревянною крышкою висело 6 колоколов, – это была небольшая колокольня.

5) Под церквами в подклетном этаже в разных палатах находились под Богоявленской церковью молельная (?) палата, хлебодарня, 2 кельи, братский погреб; под церковью Федора Стратилата – кладовая палата, под трапезою церкви Сергия – магазейная палата.

6) Настоятельские кельи в два яруса занимали пространство длиною в 17 саж., шириною 4 саж. 2 арш. с сенями, дл. 5½ сажен, шириною 3 саж. В верхнем ярусе находилось 10 келей и сени. В нижнем – келья, кухня, 2 погреба. Крыты черепицею. Настоятельские кельи по описи 1769 года заключали в себе: зал, длиною почти 15 арш., шириною 11 арш., в котором в стене находилось два шкафа со створчатыми дверцами со стеклами и три окна, в каждом по 8 стекол; две двери с медными замками. Далее следовали: 8 келей, каждая в длину 7, в ширину 6 аршин с двумя окнами и с одним или с двумя шкафами в стене за стеклами. В двух кельях было по четыре окна. Во всех кельях было пять печей галанских изразчатых синих со шкафами. Стены везде были обиты бумажными обоями разных цветов. Снаружи покрытое черепицею, здание было выкрашено желтою краскою; с двух сторон у него было два крыльца каменные.

7) Другие настоятельские кельи, длиною 6½ саж., шириною 6 саж., содержали в верху 4 комнаты, под которыми находились кухня и приспешная палата, да палатка сторожевая; крыты тесом.

8) Братская кельи в два же яруса на 13 саж. длины и 2 саж. 1 арш. ширины; в верху 5 келей и сени, внизу келья с сенями, кухня, кладовая; крыты тесом.

9) Другие братские кельи, длиною на 20 саж. 1 арш.; в них в верху 9 келей, трои сени, кухня, кладовая, чулан; в нижнем ярусе шесть келей, две хлебных, трои сени, чулан каменный, другой деревянный, кладовая, погреб; возле – каменный ледник и каменная конюшня на 6½ сажен.

10) Конюшня каменная, длиною 8 саж., шириною 4 ½ сажени, крытая тесом. Деревянная конюшня, пристроенная к ограде, длиною 8, шириною 3 сажени.

11) Ограда каменная около церквей, длиною 32 ½ саж., вышиною 1½сажени, шириною полсажени. По описи подворья 1642 года значится, что ограда имела 3 стены каменные, а четвертая стена от патриаршего двора забрана забором.

Поступившее сначала в Дворцовое, а потом вскоре в Сенатское ведомство, Троицкое подворье по распоряжению Сената в том же 1764 г. было занято Судным приказом. Затем в 1778 г. по такому же распоряжению часть подворья со стороны Троицких ворот была отдана для помещения обер-коменданта генерал-поручика Ржевского, при чем в 1776–1777 году были произведены исправления всех потребностей, хотя комендант тогда же доносил Сенату, что починка произведена непрочно.

С этого времени церковь Богоявления обозначалась, что в Комендантском доме.

В первый же год XIX столетия начались ретивые заботы об очищении Кремля от древних зданий, которое и совершалось очень деятельными руками известного начальника Дворцового Ведомства П. С. Валуева. Год за годом он спешно производил такое очищение, и в 1806 г. дело дошло до Троицкого подворья и с Комендантским зданием. 25 февраля 1806 года митрополит Платон писал к своему викарию преосв. Августину, что получил писание из Петербурга, о том, «чтобы сломать все, что от Двунадесяти Апостол до Троицких ворот и церковь Богоявленскую; от меня спрашивают, можно ли церковь разобрать… Чудно, как будто напущено, и моя конюшня уничтожится. Я отвечал, что надлежит. Не знаю, что выйдет…»

По проекту Валуева следовало сломать старые и уже ветхие здания Цареборисовского двора и задней половины патриаршего двора, где и находилась митрополичья конюшня, а далее и все Троицкое подворье с Комендантским домом. На этой площади была назначена постройка новой Оружейной палаты (ныне казармы) (Альбом видов, № XXI).

Для помещения коменданта предполагалось взять у митрополита выстроенный им Архиерейский дом, о чем так скорбел владыка Платон.

Кончилось однако тем, что указом 5 апр. 1806 г. коменданту для житья отведен был старый Потешный Кремлевский дворец, а в июле того же года последовало Высочайшее повеление разобрать Богоявленскую церковь и самое подворье, которое и было разобрано в 1807–1808 году.

Двор Плещеевых

Идя далее по правой стороне Троицкой улицы, встречаем небольшую церковь во имя Прасковеи Пятницы, стоявшую возле Троицкого подворья. В XVII ст. ее местность соприкасалась с местностью государева дворца и во второй половине этого столетия принадлежала С. Л. Стрешневу, о чем упомянуто выше. Возможно предполагать, что церковь оставалась памятником какого-либо старого боярского двора, исчезнувшего в коловороте Кремлевского расселения.

Выше упомянуто, что возле Годуновского двора, между этим двором и Троицким подворьем, находился двор князя Ив. Фед. Мстиславского, поступивший к нему по наследству от отца Фед. Мих. Мстиславского. Этот князь прибыл на службу в Москву в 1526 г. и несомненно занял по пожалованию двор, принадлежавший кому-либо из старых Московских бояр.

По-видимому в XIV и ХV стол. это место принадлежало боярам роду Плещеевых. В 1491 г. оно принадлежало боярину Андрею Мих. Плещееву, праправнуку Александра Плещея, родного брата Алексею митрополиту и боярина у вел. князя Дмитрия Донского. Отец Андрея Мих., Михаил Борисович Плещеев, у вел. князя Василия Темного был первым боярином, с каким достоинством и перешел в состав бояр Ивана III. В несчастной борьбе Темного с Шемякой он стоял твердо на стороне вел. князя. Он умер в 1468 г. Двор его конечно и достался его сыну Андрею, который в своей духовной именует его своим старым двором и тут же свидетельствует, что к этому старому двору он прикупил двор у Васильевых детей Вельяминова, т. е. у детей последнего Тысяцкого Василья Вас. Протасьевича. Именно это обстоятельство и заставило предполагать, что двор Тысяцких Вельяминовых находился на месте Цареборисовского двора и что двор Плещеевых стоял рядом с этим двором, часть которого Плещеев прикупил к своему двору у детей Василья Тысяцкого, так как большая его часть находилась во владении Марьи Голтяевой, передавшей свой двор князю Борису Васильевичу, о чем будем говорить при описании Цареборисовского двора. Должно припомнить, что эта местность примыкала к митрополичьему двору и что, по всему вероятию, митрополит Алексей мог своему родственнику устроить двор вблизи своего митрополичьего двора.

Андрей Мих. Плещеев появляется в летописных известиях в 1445 г., когда, посланный, он прибежал в Москву с радостною вестью, что несчастный вел. князь Василий, захваченный Татарами на Суздальском бою в плен, освобожден и идет свободный в Москву. Тогда он был молодым человеком и только дворянином. В 1476 г. он пожалован в окольничие, а в 1480 г. – в бояре. В этот год по случаю нашествия царя Ахмата он сопровождал вел. княгиню Софью, бегавшую от страха к Белоозеру. Такое поручение охранять великокняжескую семью дает свидетельство, что Андрей Мих. пользовался большим приближением к семье государя. Он помер в 1491 г., оставив свой двор жене Олене и старшему сыну Ивану, а прикупной двор у Вельяминовых второму сыну Михаилу и третьему Федору.

Иван Андреевич, прозываемый Суботою, в 1492 г. был послан к Стефану Молдавскому наговаривать в поход против Поляков, а потом в 1495 г. при осаде Выборга был убит из пищали.

Второй сын Андрея, Михаил, в 1496–1498 гг. правил посольство к Турецкому султану Баязету, при чем вел себя очень достойно и гордо, не хотел ни слова говорить с пашами, не взял от них даров. Дело шло только о свободе торговать с обеих сторон.

Затем он работает в полках второстепенным воеводою в Смоленском походе в 1513 г., против Крымского хана в 1522 г., за что в этот же год он пожалован в окольничие. Задолго прежде, в 1500 г., по случаю до крайности счастливой битвы с Литвою на речке Ведроши, когда в числе многих панов был взят в плен и князь Константин Острожский, Михаил Андреевич Плещеев с того боя пригонил к Москве с этою радостною вестью, как и отец его Андрей с вестью об освобождении Василия Темного.

По боярскому списку он помер окольничим в 1531 г., но сохранилась его запись 1532 г. декабря в том, что после опалы на него он не станет приставать к лиходеям вел. князя и умышлять на него и вел. княгиню Елену отравным зельем и пр. За что именно он подвергся государевой опале, неизвестно, но в это опальное время он мог лишиться и своего отцовского двора, отданного потом нововыезжему князю Мстиславскому.

Местность этого двора, под именем Мстиславского, к концу XVI ст. была, по-видимому, разделена между соседскими дворами и частью отошла к дворцовому и, может быть, к патриаршему владению, а частью и к двору Бориса Годунова.

В XV и в первой половине XVI столетия у Мстиславского двора стояла церковь Рождества Христова, престол которой в 1555 году был перенесен на новопостроенную колокольню, возле Ивана Святого, о чем было упомянуто в своем месте.

Такое сохранение этого престола и перенесение его к соборным храмам с учреждением при нем собора должно обозначать, что престол имел какое-либо особое значение и был основан в память какого-либо немаловажного события, так как рядовые храмы в таких случаях или совсем упразднялись, или престолы их переносились тоже без особого торжества в монастырские или в приходские церкви.

Храм Рождества Христова, как упомянуто, находился перед двором князей Мстиславских, а прежде это был двор Плещеевых.

Одно из событий во время Шемякиной смуты заставляет предполагать, что храм был построен боярином Мих. Борис. Плещеевым. Мы упоминали, что его сын Андрей в 1445 г. первый принес очень радостную для Москвы весть, что плененный Татарами вел. князь Василий Васильевич освобожден из плена.

Как известно, Шемяка воспользовался и этим обстоятельством и распустил слух, что вел. князь отпущен из на том условии, чтобы Татарскому царю сидеть государем в самой Москве и на всех городах Русских и на боярских вотчинах, а сам вел. князь хочет сесть в Твери. Конечно, такие слухи возбудили общий патриотизм и негодование против вел. князя. Собрались рати и двинулись к Москве. Дело кончилось тем, что вел. князь был схвачен у Троицы в Сергиевом монастыре, привезен в Москву, ослеплен и выслан в Углич в заточение. Тогда образумилось все молодое поколение Москвы, дети бояр, составлявшие Двор вел. князя, т. е. дружинный отряд его служебных людей, называемых вообще детьми боярскими в смысле мелких вотчинников. Собравшись целыми полками, они заставили Шемяку освободить вел. князя из Углицкого заточения. Шемяка дал ему в удел Вологду. Но, благодаря подъему на его сторону почти всего населения Московской области, он не пошел в Вологду, а направил путь к Москве, в свою вотчину. Шемяка со своими полками стоял тогда на Волоке, ожидая встретить сопротивные ему полки вел. князя.

В это время вел. князь послал наскоро, изгоном, боярина Мих. Борис. Плещеева с малым отрядом, который должен был пройти невидимо мимо полков Шемяки и внезапно захватить Москву, где оставались наместники Шемяки. Все это было исполнено с великим успехом.

Плещеев прибыл в Москву в ночь Рождества Христова (1446 г.) и в самую заутреню был уже у Никольских ворот Кремля. Святым случаем ворота были отворены, потому что в них только что проехала к заутрени некая почтенная княгиня Ульяна, жена Василия Володимеровича. Плещеев тотчас проник в город и немедля начал делать свое дело, забирать Шемякиных властей и всех его сторонников. Наместники мгновенно разбежались от самой заутрени, не ожидая конца службы. Одного поймали, другой исчез без следа. Тут же Плещеев привел горожан к присяге за вел. князя и затем стал укреплять город.

С этого времени окончательно укрепился на своем Великом княжении и бедствующей государь Василий Васильевич Темный. Шемяка хотя и не переставал крамолить, но уже не получал успехов: вся Московская Земля отложилась от него. Он убежал в Новгород, где и скончался в 1453 г.

Таким образом быстрое занятие Москвы боярином Плещеевым было поворотным делом Шемякиной смуты в сторону вел. князя, чем и окончилась эта многолетняя смута.

Возможно с большою вероятностью предполагать, что Плещеев в благодарение Богу за совершенный так успешно свой подвиг построил у своего двора храм Рождества Христова, который вместе с тем хранил память о благополучном событии для всего государства, почему впоследствии и учрежден собором под колоколами на Соборной площади. В 1812 г. колокольня была разрушена и с собором, а в 1817 г. на его месте устроен собор Николы Гостунского.

Двор царя Бориса

За межою этого Плещеевского, а потом Мстиславского двора, по той же правой стороне Троицкой улицы, находился обширнейший двор Бориса Годунова.

Двор царя Бориса занимал более чем целую треть Троицкой улицы и выходил углом на Никольскую улицу, по которой также простирался почти до соборной площади. На этом месте ныне стоит Царь-Пушка и находятся дворы Синодальной конторы и казарм, часть корпуса которых также занимает место древнего Цареборисовского двора. На чертеже Годунова здесь показаны два громадных высоких здания в несколько ярусов вышиною.

История Цареборисовского двора восходит к первым временам истории самой Москвы.

Родословная книга бояр Воронцовых-Вельяминовых свидетельствует, что из Володимира с первым Московскими князем Даниилом Александровичем приехал в Москву потомок Варяга Юрья Шимоновича Протасий, первый тысяцкий в Москве, как она стала Великим Княжением. А Юрий Шимонович, как известно, был опекуном, а следовательно тысяцким, еще у Всеволода Ярославича, а потом у Юрья Долгорукого, в Ростове и Суздале. Протасий при Иване Данилович Калите пользовался большим почетом и в особенности большим расположением Петра митрополита, который пред своею кончиною возложил на него святую обязанность достроить только что заложенный первый в Москве каменный храм Успения Богородицы. Святитель и скончался, можно сказать, на руках Протасия, передавши ему собранную казну для постройки храма.

Имея в виду такие отношения святителя к тысяцкому Протасию, можем предполагать, что и самый двор тысяцкого существовал в то время рядом с новым двором святителя, перед новым храмом Успения, куда святитель перешел от прежней соборной церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот и где потом распространился двор Московских митрополитов, а затем и патриархов. Двор Протасия выходил на ту же площадь, на которой строился Успенский храм.

У Протасия был сын Василий, который был также тысяцким, а после Василия, его старший сын, тоже Василий, был тоже тысяцким.

Значение и власть тысяцкого, как городового воеводы, чуть не равнялась значению и власти самого князя, особенно в древнее время. В Москве с развитием княжеской власти в государеву, как это явно обозначилось при Дмитрии Донском, тысяцкий уже терял свое значение и, быть может, вследствие каких-либо неудобных столкновений в распоряжениях вел. князя этот важный издревле сан был упразднен именно с кончиною в 1374 г. упомянутого Василия Васильевича, которого летописцы так и именуют последним тысяцким.

У этого последнего тысяцкого было три сына: Микула Васильевич, свояк вел. князю Дмитрию Донскому, положивший свою голову на Мамаевом побоище; второй – Иван Васильевич, третий Полуехт Васил. Были вероятно и дочери. Второй сын тысяцкого Иван, как можно предполагать, намеревался занять место своего отца в сане тысяцкого и, не получив этого места, убежал из Москвы к Тверскому князю с богатым купцом Некоматом «со многою лжею и льстивыми словесы на христианскую пагубу». Тверской князь послал их в Орду добывать ярлык на Великокняжение и звать Мамая на войну против Москвы.

Ярлык был привезен. Все было устроено так, чтобы разгромить Москву, и Литовский князь обещал прийти на помощь.

Но Москва не дремала и, не помедлив, явилась под Тверью с полками от всех подручных князей, а их было множество. Начались осады и битвы, и Тверское княжество было опустошено, как давно не бывало. Сдался, наконец, и Тверской князь на всю волю Московского.

Тем и окончилась крамола Ивана Васильевича. В это время и в последующее годы он оставался в Орде, конечно, поднимая на Московского князя всякую вражду.

В 1378 г. в славной битве с Татарами на реке Воже был взят в плен некий поп, пришедший с Татарскими полками от Ивана Васильевича. У попа нашли мешок злых и лютых зелий, пытали его много и сослали в заточение на Лачь-Озеро. Каким образом потом Иван Васильевич из Орды попал в Москву, летописцы не сказывают. Но они точно записали, что в 1379 г., августа 1 во вторник до обеда, «потят бысть мечем на Кучковом поле Иван Вас., сын тысяцкого, повелением вел. князя Дмитрия».

Двор его отца, по всему вероятию, как водилось, оставался за вдовою с сыновьями, из которых после кончины Донского в живых оставался только Полуехт. На его дочери в 1406 г. женился шестой сын Донского, Петр Дмитриевич.

Но оставалась еще и дочь последнего тысяцкого, Марья, которая в 1389 г. крестила последнего сына Донского, Константина, вместе с кумом, старшим сыном Донского, 18-тилетним Василием Дмитриевичем, в тот же год вступившим по кончине отца на Великое Княжение. Она названа летописцем так: Мариа Васильева Тысяцкого.

Все это показывает, в каком высоком почете находился род Тысяцких Вельяминовых.

В это же время почетнейшим и правящим боярином в Москве был и Федор Андр. Кошка из знатного Московского боярского рода Кобылиных, от которых пошли Захарьины, Романовы, Шереметевы, Колычевы.

Об этом Федоре Андр. Кошке Татарин Едигей в 1408 г. писал вел. князю Василию Дмитриевичу следующее: «Добрые нравы и добрая дума и добрые дела были к Орде от Федора, добрый был человек! Которые добрые дела Ординские, тот тебе вспоминал, и то минулося. И ныне у тебя сын его, Иван, казначей твой и любовник, и старейшина, и ты ныне из его слова и из его думы не выступаешь; и от его думы учинилась твоему улусу пакость и христиане изгибли…» Великая знатность Федора Кошки подтверждается и тем обстоятельством, что в 1391 г. Тверской князь Михаил Александрович женил сына своего у Федора Кошки, Андреева сына Собакина, то есть взял его дочь за своего сына.

У Федора Андреевича, кроме старшего сына Ивана, было еще 4 сына и второй по рождению, Федор, прозванием Голтяй. Этот

Федор Федорович Голтяй известен больше всего по своей жене Марье Голтяевой, оставшейся после него великою знаменитою боярынею. Мы полагаем, что эта Марья была дочь Василья Тысяцкого и была в замужестве за Федором Голтяем. Старый двор Тысяцких мог оставаться в собственности Марьи Голтяевой, как ее приданое, отцовское наследство. У Голтяя и Марьи было три сына, все бездетны, и одна дочь Марья в замужестве за князем Ярославом Владимировичем Боровским, сыном Владимира Андреевича Храброго, героя Донской битвы. Этот брак снова показывает, каким важным значением пользовались дети Кошки.

От этого брака у Ярослава был сын Василий и две дочери, Марья – супруга вел. князя Василья Темного, и Елена – супруга кн. Михаила Андр. Верейского. Таким образом, Марья Голтяева становилась бабушкою Василия Темного и прабабою его сына Бориса Васильевича, ее любимца. Это была знатнейшая боярыня своего времени и по своему роду и по своему богатству, доставшемуся ей от отца и от бездетных братьев, а, вероятно и от мужа. В Москве она владела обширными местами около Георгиевского (на Дмитровке) монастыря и далее в той же стороне, и, по всему вероятно, «Марьина роща» сохранила о ней память, как о своей владелице. Свои вотчины и свой Кремлевский двор она отдала по духовному завещанию, любимому своему правнуку, своему вскормленнику, сыну Василия Темного, Борису Васильевичу (1449, † 1494).

Местоположение этого двора обозначено по случаю пожара в 1473 г., когда загорелось на Великокняжеском дворе у церкви Рождества Богородицы и погорели многие дворы, митрополичий двор и двор кн. Бориса Вас. по Богоявление Троицкое.

Самое это показание и послужило нам основанием для заключений, что этот двор принадлежал Марье Голтяевой, и для предположений, что он принадлежал прежде Протасьевичам.

После князя Бориса Вас., по его духовному завещанию двором, как и всеми его вотчинами, владел сын его Федор Борисович (1476, † 1513 г.), скончавшийся бездетным и потому отдавший все свои вотчины вел. князю Василию Ив. В 1501 г. великий князь звал Литовских послов к столу, а сам пошел к обедне; «а послам велел посидети на княже, на Борисовых детей Федора и Ивана дворе дождатися стола».

По смерти Федора Борисовича кто владел этим двором, в точности неизвестно. Новый пожар в 1565 г. снова обозначает, что в это время двор уже принадлежал кн. Владимиру Андреевичу, двоюродному брату царя Ивана Васильевича. Можно с большою вероятностью предполагать, что при вел. князе Василье Ивановиче двор был передан его брату Андрею Ив., сын которого Владимир Андр. и владел теперь отцовским двором.

В этот год (1565) февраля 1 против пятницы, в ночи загорелся двор князя Владимира Андр. и сгорел весь, и церковь о трех верхах деревянная (Рождества Христова?), да двор Ивана Мстиславского, да Троицкий монастырь (подворье) выгорел весь, и у церкви Богоявления три верхи сгорели; да на митрополичье дворе на заднем конюшни и иные хоромы погорели.

На другой год (1566) государь пожаловал князя Владимира, велел ему поставить двор на старом месте, подле митрополичьего двора и посторонь Троицкого двора, да к тому месту пожаловал государь кн. Владимира, для пространства, дворовым местом боярина Ивана Фед. Мстиславского, которому взамен, вероятно, тогда же было отдано место с наречной стороны Кремля, у Трубы, где прежде находился двор Дмитрия Шемяки.

Это были годы, когда Грозный царь учреждал себе Опричнину и задумывал устроить себе и в самом Кремле особое помещение, для чего еще в 1565 г. повелел было место чистить позади старого царского дворца, занимая места и от дворов кн. Владимира и от митрополичья, но после упомянутого пожара это намерение было оставлено.

Известна печальная участь князя Владимира Андр. Свирепый царь в 1569 г. отравил его ядом. Вслед затем было погублено и все его семейство.

С этого времени в большом комнатном приближении у свирепого царя появляются Годуновы и первым Дмитрий Ив. Годунов, пожалованный в 1571 г. в постельничие, затем в 1573 г. в окольничие, а в 1578 г. в бояре. За ним следует и Борис Годунов, в 1570 г. исполнявший должность рынды; в 1571 г. на свадьбе царя с Собакиной, дружкою с невестиной стороны и в мыльне с государем, а потом в 1578 г. кравчий и в 1581 г. прямо мимо окольничества из кравчих боярин.

О большом приближении к свирепому царю Бориса свидетельствует в точности его избирательная грамота, несомненно под его руководством и по его указаниям и написанная. Отсюда и можно видеть, что двор Владимира Андр., недолго спустя после его опалы, поступил во владение Годунова, женатого к тому же на дочери Малюты Скуратова и, следовательно, состоявшего в прочном союзе с этим свирепым опричником.

С кончиною Ивана Грозного настает прямое и сильное царствование Бориса под именем убогого царя Федора Ивановича. Борис шел к своей цели очень твердыми и обдуманными шагами. По-видимому, эту цель он наметил еще при жизни Грозного царя. По словам грамоты, утверждавшей его избрание на царство, «он с малолетства безотступно находился при царских пресветлых очах Грозного царя и потому навык от премудрого царского разума Государственным царственным чинам и царскому достоянию». Это писано в грамоте в доказательство его способностей к царствованию и его прав на избрание. Другой список грамоты свидетельствует, что Грозный за много лет до своей кончины взял в свои царские палаты еще малолетних Бориса и его сестру Ирину и питал их от своего царского стола, при чем Ирину назначил в невесты сыну Федору, а взял ее во дворец еще в малолетстве, «седми лет, и была она воспитана в царских палатах до сочетания брака». Вот каковы были начальные пути знаменитого царедворца. Благозаконный брак царевича Федора совершился, вероятно, около 1580 г. Никаких прямых указаний по этому обстоятельству нам не встретилось, а это в свой черед может служить свидетельством, что брак был совершен домашним порядком, без официальных свадебных разрядов и торжеств, как бы утайкой, чтобы не помешала боярская среда.

Еще в 1582 г. послучаю несчастной кончины сына, Ивана Ивановича, Грозный в своей кручине не чаял себе долгой жизни и потому говорил Борису, что отдает на его попечение сына Федора и Богом дарованную свою дочь царицу Ирину, присовокупив, «что какова мне Ирина, таков и ты Борис в нашей милости, как еси сын (родной)».

Другой список грамоты рассказывает, что когда Борис был болен, то Грозный, по своему милосердному обычаю, жалуючи Бориса, приезжал к нему, и говорил ему государь от своих царских уст: «Борис! не ты болен, сын мой Федор болен; не сын мой Федор болен, Богом дарованная моя дочь, невестка Ирина, больна; и не невестка Ирина больна, я болен!» и простер свою царскую длань и показал на длани своей государские три перста, говоря Борису: «Борис! как те три перста царской моей десницы видишь, так мой сын Федор да Богом дарованная мне дочь, Ирина, да ты, Борис, нашего царского величества в милости как есть сын, а не раб» (Вивл., VII, 54.). Все это рассказывали патриарху на соборе сами бояре, приводя свидетельства об особенной любви и милости Грозного к Борису.

Духовник государя архимандрит Феодосий также рассказал, что пред кончиною он призвал его для исповеди и принятия Св. Тайн. Борис в это время находился при постели больного.

Когда духовник, приступая к исповеди, попросил Бориса выйти из комнаты, то государь не повелел ему выходить, сказав Борису: «Тебе душа моя обнажена вся». После причащения государь со слезами обратился к Борису: «Тебе приказываю душу свою и сына своего Федора и дочь свою Ирину и все царство наше Великого Российского Государства; ты же соблюди их от всяких зол; если не соблюдешь их, отдашь о них ответ перед Богом; на тебе взыщет Бог души их».

Так ли все это было, судить трудно, но грамота ясно выражала, что царь Иван Васильевич и при жизни и при кончине назначил Борису быть царем, именуя его сыном, наравне с Федором, и потому оставляя его и наследником царства.

В ту же ночь, 18 марта 1584 г., как помер Грозный царь, Борис начал быстро очищать себе путь к царству. Царевич Дмитрий тотчас был удален в Углич с матерью своею и со всем родством Нагих. Тогда же и многие другие потерпели крушение, конечно пока только те, которых особенно жаловал царь Иван, но которых Годунов знал, как своих сопротивников.

Все боярство очень хорошо знало, что новый царь Федор слабоумен и совсем неспособен быть царем, что по слабоумии он находится в руках своей жены, царицы Ирины, а главное в руках и в полном распоряжении ее брата, самого Бориса. В думе, во дворце боярству трудно было бороться с самодержавным властителем и потому оно перенесло свой протест на улицу.

Вскоре разнеслась по городу молва, что Богдан Бельский с своими советниками уморил царя Ивана Вас., хочет погубить и царя Федора, и царский род изгубить; хочет побить бояр и прочит на царство советника своего Бориса Годунова.

«И возмутися вся чернь и служивые Московские люди и приидоша со многою силою и оружием к Кремлю, к Фроловским (Спасским) воротам», которые едва успели затворить и утвердить. К мятежникам пристали Рязанцы Ляпуновы и Кикины и иных городов дети боярские. По другому свидетельству предводителями мятежа, по заводу бояр Шуйских, были именно упомянутые Рязанцы. Поставили большую пушку против ворот, намереваясь их выбить.

Царь Федор, то есть от его имени Борис Годунов, выслал к мятежникам уговаривать и укрощать неукротимое их суровство первостепенных бояр, Ив. Фед. Мстиславского и Никиту Романовича Юрьева, да дьяков двух, братьев Щелкаловых. Очень вероятно, что переговоры происходили с Кремлевской стены, с выводной башни, существующей и доныне.

На вопрос, зачем пришли в город и на кого, мятежники все кричали: «Выдай нам Богдана Бельского. Он хочет извести царский корень и боярские роды». Царь выслал сказать им, что повелел Бельского сослать в Нижний. Слыша эти слова и видя всех бояр, мятежники успокоились и разошлись по домам. По этому свидетельству возможно заключить, что к мятежникам сказать им царево слово выходила вся боярская дума.

Народ выкрикивал сущую правду, что во Дворце гнездилась нечистая сила, готовившаяся извести царский корень и боярские роды, как это в полной точности и совершилось впоследствии. Глас народа – глас Божий!

Кто же так исторически верно понимал эту вращавшуюся во Дворни нечистую силу? Конечно, дальновидные из бояр и из знатных купцов, хорошо и близко знавших течение тогдашних дворцовых, то есть Годуновских, дел. Они и взволновали толпу посадской черни в надежде ниспровергнуть могущественного правителя и повелителя царству.

Само собою разумеется, что Годунов, мстя бунтовой приход на Богдана Бельского, как должно распорядился с мятежниками. Рязанцев и иных детей боярских и многих посадских людей повелел хватать и рассылать по городам и по темницам в заточение и имение их разграбить.

Это был первый акт начавшейся борьбы боярства с Годуновым.

Все боярство разделилось надвое, говорит летописец. С одной стороны Годунов с дядьями и братьями, со своим родством, и стоявшие на его стороне некоторые бояре, думные дьяки и духовные и многие служилые люди; с другой стороны первой статьи боярин Ив. Фед. Мстиславский, а главное князья Шуйские и приставшие к ним Воротынские, Головины, Колычевы и другие служилые люди, и чернь Московская во главе с купцами, то есть весь Московский посад, особенно чтивший Ивана Петровича Шуйского за Псковское дело. Шуйские вообще жили с Московским посадом в большой дружбе.

Вражда разгоралась. Годунов держал великий гнев на Шуйских. Шуйские, надеясь на свою невинность, потому что стояли за правое дело, елико можаху сопротивлялись ему и никак ни в чем не поддавались, опираясь главным образом на гостей и торговых и черных людей Москвы, на торговых мужиков, как выражался Годунов, стоявших за Шуйских неизменно. Это была народная сильная и твердая почва, которою Годунов еще не успел овладеть. Но зато он владел царским именем и этим именем распоряжался по своему усмотрению.

Митрополит Дионисий хотел примирить враждующих, созвал их к себе и умолял их прекратить вражду. Они, конечно, не могли устоять против просьб и молений святителя и помирились, но не истинно «сплеташе лесть в сердце своем». Собравшаяся толпа торговых людей в это время стояла на соборной площади против Грановитой палаты. Иван Петрович Шуйский, выйдя от митрополита и проходя мимо палаты, заявил, быть может и с искреннею радостью, что они с Борисом помирились и впредь враждовать с ним не хотят.

Тогда из толпы выступили два человека и сказали ему: «Помирились вы нашими головами, и вам, князь Иван Петрович, от Бориса пропасть, да и нам погибнуть».

В ту же ночь тех двух человек Борис велел поймать и сослал их неведомо куда; пропали они без вести, никто не мог узнать, где они подевались.

Этот случай являлся очень внушительным предостережением для всего Московского посада.

Наконец, в 1586 г. составился против владычества Годунова большой заговор.

Митрополит Дионисий, премудрый граматик, князь Иван Петрович Шуйский и прочие от больших бояр и от вельмож Царевы палаты, и гости Московские, и все купецкие люди учинили совет и укрепились между собою рукописанием бить челом царю Федору, чтоб он принял второй брак ради царского чадородия, так как царица Ирина Фед. многое время неплодна и потому отпустил бы царь ее во иноческий чин.

Народ Московский с митрополитом во главе и при помощи князей Шуйских заботился и хлопотал о том, чтобы не угас царский корень. Это была всенародная правда, привлекавшая на свою сторону всех правдивых людей, не служивших целям Годунова.

Несомненно, Шуйские потому и пользовались дружным расположением посада, что поставляли пред всеми своими сторонниками именно эту цель для своей борьбы с Годуновым, почему летописец и упоминает, что в этой борьбе они надеялись на свою невинность, на праведное дело, для которого работали, «елико можаху».

Конечно, Годунов тотчас узнал об этом совете, и аки буря зольная разметал всех советников, и митрополичьих и княжеских, кого куда, не вдруг, потому что надо было найти разумные поводы для их истребления. Обычный его прием в этих случаях заключался в привлечении боярских или княжеских людей доводить на своих господ всяческую клевету. Так сталось и с Шуйскими. На них их людьми была доведена измена, обвинение страшное по тому времени.

Многих людей Шуйских «изымав, пытаху и кровь зверски проливаху, а с ними пытаху и гостей Московских, Федора Нагая с товарищи». Князей Шуйских похватали и посажали за стражу во узилища, а с ними дворян Татевых, Колычовых и многих других. Иван Петр. Шуйский был сослан сначала в свое имение, а потом на Белоозеро и там удавлен, задушен сеном; князь Андрей Ив. – в Каргополь и там удавлен. Все другие советники также были сосланы по далеким городам и посажены в темницы на вечное жительство. А гостей Федора Нагая и с ним шесть человек казнили в Москве «на Пожаре, на Красной площади, перед торговыми рядами, главы им отсекоша».

Митрополит Дионисий и его собеседник Крутицкий архиепископ, видя такое изгнание боярам и многое убийство и кровопролитие неповинное, начали обличать в этом Годунова и говорить царю Федору о его неправдах. За это обличители лишились своих санов и были сосланы в заточение в Новгородские монастыри, там и скончались.

На митрополию возведен был преданный Годунову архиепископ Ростовский Иов, будущий патриарх.

Так были укрощены Шуйские и преданный им Московский Посад, в лице знатных купцов-гостей.

Борьба с другими первостепенными боярами вначале требовала других приемов. Их надо было утишить и обворожить лестью.

С первым великим боярином князем Ив. Фед. Мстиславским Годунов сначала жил в большой дружбе (называл его себе отцом, а тот называл его сыном. Однако рассказывали, вероятно сторонники Годунова, что Шуйские успели привлечь боярина на свою сторону и с ним составили будто бы заговор, позвать Годунова к Мстиславскому на пир и там убить его. Верно только одно, что он с Шуйскими враждовал против Годунова и потому вскоре был обвинен в измене, сослан в заточение в Кириллов монастырь, там пострижен и умер в 1586 г.

Другой великий боярин Никита Романович Юрьев в то же время в 1585 г. «ко Господу отыде», говорили, что от отравы. Оставались его сыновья, Федор Никитич с братьями. С ними на первое время надо было поступить умеючи, потому что это был род очень опасный для всякого подыскателя царского сана, именно по своему родству с самим царем Федором. Остававшиеся Романовы были двоюродные братья ему. Борис вначале умиротворил их тем же порядком, как и Мстиславского; держал их сначала в любви и даже клятву страшную дал, что будут они братья ему и помогатели царствию, в особенности Федор Никитич, а впоследствии рассеял их точно так же, как рассеял и разметал Шуйских.

Годуновское время в сущности было продолжением царствования царя Ивана Губителя.

Не больше как в два или три года он вполне расчистил поле для своего владычества, усмирил духовную власть в лице митрополита, осилил первостепенное боярство, укротил весь Московский Посад, всех торговых мужиков и чернь-народ. Но если во Дворце страхом или лестью легко было водворить молчание, своего рода спокойствие, или послушание пред владыкою царства, зато для полного усмирения и привлечения на свою сторону улицы, хотя и укрощенной казнью больших купцов-гостей, но всегда грозной всенародным множеством, потребовались совсем другие приемы.

Улица, как рабочая и промышленная сила, могла быть успокоена только заданною ей работою.

И вот в тот же 1586 г. (или, по другим свидетельствам в 1587 г.), когда совершилось рассеяние упомянутого Совета о втором браке царя Федора, Московскому Посаду была задана очень большая работа, отвлекавшая умы народа от наблюдений над тем, что творилось во Дворце.

«Царь Федор Иванович, – пишет летописец, вероятно, со слов сторонников Годунова, – видя в своем государстве пространство людем и всякое благополучное строение (устройство), повелел на Москве делати град каменный около большого посада подле земляной осыпи (вокруг земляного вала), и делали его семь лет, и нарекоша имя ему Царев-град, а мастер был Русских людей, именем Федор Конь».

Новые стены города были кладены из белого камня и потому впоследствии сохранили название вместо Царева – Белый город.

В то время, когда постройка этих стен приближалась уже к концу, 15 мая 1591 г. последовало необычайное, ужасающее для народа событие – убиение в Угличе маленького царевича Дмитрия. По всенародному мнению, это злодейство совершено по научению Годунова, всеми мерами истреблявшего царский корень. Событие вполне подтверждало убеждение народа в коварных замыслах Годунова, высказанных народом прежде. Да и его сопротивникам это событие было на руку, а потому могло совершиться и по их замыслам. Как бы ни было, но в народе оно произвело великое смущение. Невинная жертва злодейской борьбы до слез трогала народное чувство.

Дабы ослабить и рассеять горестное впечатление, грозившее возмущением, на помощь Годунову приблизился к Москве Крымский хан с войском, спустя всего месяца два после совершенного убийства. В народе говорили, что он нарочно был призван Годуновым, что очень вероятно, судя по поспешному приходу и еще более по поспешному уходу хана от Москвы.

Тогда Годунов задал Посаду новую работу – выстроить стены вокруг всей Москвы, деревянные, которые и были построены так поспешно, что работа была окончена в один год, по окружности длиною на 14 слишком верст, о чем мы уже говорили.

Получив двор князя Владимира Андреевича в свое владение, Годунов конечно распространил его новыми постройками или же старые здания привел в более красивый и богатый вид, так как теперь он был уже владетелем и всего государства, а потому, как известно, обладал громадным богатством. Еще при царе Федоре он уже разыгрывал прямую роль царя и не раз принимал в своем дворе иноземных послов.

Так, в 1589 г. мая 20 он торжественно принял у себя во дворе цесарева Австрийского посла Николая Варкоча, который приехав, слез с коня в воротах двора (въехав в ворота), при чем от ворот и по всему двору и по крыльцу и по сеням и в передней избе стояли нарядно во множестве дворовые люди боярина. А в комнате (гостиной) боярина находились отборные немногие люди в наряде, в платье в золотном и в чепях золотых. Вошедши в комнату, посол правил от цесаря поклон боярину, а боярин, встав, спрашивал о здоровье цесаря да звал посла к руке, сидя. Посол был у руки и затем говорил речь, чрез толмача, один на один, для чего из комнаты вышли все ненадобные люди.

Посол в это время говорил тайно о том, чтобы Московский государь присоединился к замышляемому союзу всей Европы против Турецкого султана и величал Годунова Вашим Благородием, начав свою речь такими словами: «Цесарскому Величеству известно, что Ваше Благородие у царского Величества скровной его, ближний тайный начальный Думца и большой боярин, о таких великих добрых делах радеешь и крепко промышляешь. И то цесарскому Величеству ученилось вельми любо и радостно, и за такие добрые дела, Ваше Благородие, у всех государей христианских в великой чести и славе».

Годунов отвечал послу подтвердительною речью, что готов усердно промышлять и против Турецкого, и против всех басурманов, и велел ему сесть против себя на скамейке, а после переговоров на прощаньи подавал ему вина и меды красные и белые в кубках и в ковшах, как исстари водилось в царском дворце по давнему прапрадедовскому обычаю.

В другой раз, 7 октября 1593 года, тот же посол Николай Варкочь снова был принят Годуновым в своих хоромах. В это время, быть может, для большей торжественности, посол ехал на Годуновский двор мимо Посольской палаты (у Ивана Великого), да мимо Пречистой (Успенского собора) позади алтаря, так как передние ворота Борисова двора выходили на Соборную площадь. Приехав на двор, посол слез с лошади, отъехав с полсажени от ворот, а его дворяне сошли с лошадей за воротами и шли на двор пешком.

Среди двора встретили посла люди боярина, 10 человек. Другая встреча послу была на верхнем крыльце тоже в числе 10 челов. боярских людей. Сам боярин сидел в комнате, а в передней и в сенях и по крыльцу стояли боярские дворяне в чистом платье. А как посол вошел в комнату, то явил его (представил) боярину челом ударить его государев пристав кн. Семен Звенигородский. Посол правил от цесаря поклон и говорил приветственную речь; потом поднес дары-поминки: от Арцыкнязя Максимилиана – лохань да рукомойник серебряные, золочены.

Затем боярин спрашивал о здоровье посла и цесаревых дворян и велел им сести в лавке по правую сторону себя.

Теперь посол именовал боярина «Вашим Велеможеством, Высотою, Государем», так как и к официальному титулу боярина уже присовокуплялось имя слуги.

Поговорив опять о союзе против Турка, боярин кончил разговор такою речью: «Николай! Пригоже было мне тебя у себя подчивати (столом) да зашли ныне многие великие дела царского Величества и я посылаю со столом к тебе». И отпустил посла. Встречники проводили посла до тех же мест, где встречали. А как посол отошел от лестницы, и боярин велел его почтить, лошадь подвести ему среди двора, а дворяне сели на лошадей по-прежнему за воротами. Таковы были старозаветные на Руси правила почетных встреч и проводов. Стол послу был послан на серебряных блюдах, вина и меды красные в кубках и оловяниках (кувшинах).

Один из сопутников посла, как очевидец, описывает этот прием таким образом: «Когда наше шествие вступило в Кремль, нас повели направо (мимо Успенского собора) к жилищу Бориса Федоровича. Это было очень обширное здание, только все деревянное. Тут, кто ехал на лошади, сошел с нее, а мы, несшие подарки, устроились за послом и пошли чрез 2 покоя, где находились служители Бориса Федоровича, одетые по их обычаю пышно. В третьем покое, в который мы вошли, находился Борис Федорович с несколькими боярами. Этот покой и по полу и кругом, устлан был прекрасными коврами, а на лавке, на которой сидел Годунов, лежала красная бархатная подушка. На нем было такое платье: во-первых, на голове была надета высокая Московская шапка, с маленьким околышем из самых лучших бобров; спереди у нее вшит был прекрасный большой алмаз, а сверху его ширинка из жемчуга, шириною в два пальца. Под этою шапкою носил он маленькую Московскую шапочку (тафью), вышитую прекрасными крупными жемчужинами, а в промежутках у них вставлены драгоценные камни. Одет он был в длинный кафтан из золотой парчи с красными и зелеными бархатными цветами. Сверх этого кафтана надет на нем еще другой, покороче, из красного с цветами бархата, и белое атласное исподнее платье. У этого кафтана книзу и спереди кругом, и сверху около рукавов было прекрасное жемчужное шитье, шириною в руку; на шее надето нарядное ожерелье и повешена крест-накрест превосходная золотая цепочка; пальцы обеих рук были в кольцах, большею частью с сапфирами».

Несколько более подробностей о Борисовом дворе находим в записке о таком же приеме другого цесарского посла Аврама Бурграфа, происходившем 27 мая 1597 года. Ехал посол в город и во двор боярина не верхом, а в открытом возку по случаю болезни в ногах, называемой камчуг. Царские приставы ехали с ним по обе стороны возка. Впереди ехало дворян и детей боярских 70 человек; за ними вели коней, назначенных в дар боярину, и посольские люди несли поминки-дары. В это время на дворе боярина было устроено по посольскому чину: в комнате, и в передней, и в сенях были дворяне боярина в золотном платье; на крыльцах, и по лестнице, и на дворе по обе стороны стояли его дворяне в чистом платье. Как посол приехал ко двору, приставы и цесаревы дворяне слезли с лошадей у ворот, а посол ехал в возку на двор до крыльца, по приказу боярина. Встречи ему были четыре: первая встреча середи двора, другая на приступе, как посол вышел из возка; третья на середнем крыльце, четвертая на верхнем крыльце. Встречали боярские дворяне. Когда посол вошел в сени, середи сеней его встретил сын боярина, Федор Борисович, при чем пристав объявил послу особою речью, что его встречает сын Его Царского Величества шурина, Слуги, Конюшего, боярина и Дворового воеводы и Содержателя великих государств, царства Казанского и Астраханского.

Федор Борисович дал послу руку, спросил его о здоровье и шел с послом в горницу. Когда посол пришел в переднюю, среди избы передней его встретил сам Борис Фед. и, взяв посла за руку, шел с ним в середнюю комнату. Здесь посол правил боярину поздравление от цесаря особою речью, и когда боярин спросил о его собственном здоровье, то посол отвечал, что «по греху по-моему была мне в дороге болезнь, и здесь было я позанемог, а ныне благодарю Бога, могу». Боярин подал послу ручку (sic) и посадил его близко себя в другой лавке, а сам сел в большой лавке, что от комнатных дверей. Затем звал цесаревых дворян к руке, спрашивал их о здоровье и велел им сесть.

Когда все уселись, слуга боярина являл ему цесаревы поминки-подарки. После того боярин сказал послу: «О которых тебе делах со мною говорить и ты говори, а цесаревых дворян вышли вон». Так посол и исполнил и приступил к переговорам все о том же Турке, на которого цесарь просил помощи, Посол, обращаясь к Годунову, именовал его уже Вашим Величеством и Вашей Милостию.

Когда посол был отпущен, начались обычные проводы; сам боярин проводил его до дверей передней горницы, а его сын проводил в сени; прежние встречники проводили посла в возок у лестницы, а приставы и цесаревы дворяне сели на лошадей за воротами.

По обычному порядку к послу был отправлен стол на 130 блюдах, да питья в 8 кубках и в 8 оловяниках.

В числе поднесенных даров от Цесаря Рудольфа Борису Федоровичу были присланы часы стоячие боевые, с знамены небесными, а его сыну Федору часы стоячие боевые, а приделан на них медведь; и шесть попугаев, а в тех попугаях два есть, один самец, а другой самка – и те два Борису Фед., а четыре его сыну, да сыну же Федору Бор. две обезьяны.

Таким образом, в хоромах боярина и тогда уже водились для забавы и попугаи, и обезьяны.

В 1595 г. случился великий пожар, выгорел весь Китай-город, «палаты каменные и в погребах везде все выгорело, а после пожара восстала буря велия, с городских башен верхи сломало и в Кремле с Борисова двора Годунова с ворот верх сломило; и многие дворы разметало; людей же и скот на воздух метало».

Как известно, ворота у богатых и достаточных дворов, да и у всех обывателей, всегда строились более или менее затейливо, а у богатых воротные верхи устраивались в виде шатровых башен одинаких или даже и тройных, как это видно и на плане Кремля времен Годунова, а потому и летописец воспользовался случаем и отметил разрушение Годуновских ворот, как примечательного Кремлевского здания, хотя, с другой стороны, такая отметка могла явиться с мыслью о Божьем наказании властителя за обиды и насилия, какими он прославил себя.

В то время ходила молва, что и пожар Китай-города был устроен тем же Годуновым с целью отвратить опасную народную молву об убиении царевича Дмитрия в 1591 году.

Достигнув царского венца, Годунов, конечно, перебрался с своего богатого двора в царский дворец и с того времени (с 1598 г.) оставил свой двор пустым, не отдавая его никому, не находя никого достойного жить в нем, как это и было на самом деле. Великой знатности людей уже не было в это время. Только после его кончины эти хоромы огласились плачем и воплями оставшейся его семьи, когда из дворца она была здесь заключена и погибла насильственною смертью.

«Что посеешь, то и пожнешь», говорит народная пословица, что сеет человек, то и пожнет, повторяли наши летописцы при описании таких событий.

Настала, наконец, жатва и для царя Бориса. Нежданно, негаданно появился живым убиенный царевич Дмитрий. Добытый злодействами трон пошатнулся. Измена царю с каждым днем вырастала повсюду. Все лицемерные благодеянья народу, все добрые попечения о государстве и многое доброе его устройство исчезли из памяти людей, сохранивших только ненависть к царствующему властителю. 5 апреля 1605 г. царь Борис, вставши от обеда, внезапно заболел и через два часа скончался. Говорили, что сам себя отравил, но можно полагать, что был отравлен угодниками Самозванца, если не умер апоплексией, как свидетельствует Маржерет. Однако, по свидельству Массы, доктора, бывшие во дворце, тотчас узнали, что он умер от яда.

Спустя с небольшим два месяца Самозванец уже приближался к Москве и, стоя с большим войском на Туле, послал в Москву князей Василья Вас. Голицына, помышлявшего тоже о царском венце, Василья Мосальского и других своих угодников с повелением низложить, убрать с дороги патриарха Иова и истребить Годуновых.

Повеление было исполнено с большим усердием, которым особенно отличились упомянутые два князя.

Вдова царя Бориса с сыном, уже венчанным царем Федором, и дочерью Ксениею были без милости схвачены во дворце и отвезены на водовозной телеге на старый Борисовский двор, где и заперли их под стражею. Вслед за тем, немного времени спустя, туда явились помянутые князья – Голицын и Мосальский – с двумя помощниками и тремя стрельцами, которые и «предаша несчастного молодого царя и его мать царицу Марью удавлению», разведя их сначала по разным комнатам. Князь Вас. Голицын, выйдя после того из Борисовского двора, возвестил народу, что царь и царица, его мать, от страха опились смертным зелием и померли. Царевна Ксения была оставлена в живых и пострижена в монахини.

Воцарившийся Самозванец, осыпая своими милостями первенствующего боярина Федора Ив. Мстиславского, подарил ему весь дом царя Бориса, но, кажется, боярин не успел воспользоваться этим даром, – так события быстро изменяли ход дел.

Между тем, известно, что на Борисовском дворе при Самозванце был помещен воевода Сендомирский, а с ним были помещены и Иезуиты, которые здесь стали свободно священнодействовать по Римскому обряду.

Когда Самозванец был убит, бунтовавшая в то время в Кремле толпа, искавшая повсюду Поляков, осадила в Борисовском дворе и пана Сендомирского. Ворота этого двора с улицы были завалены всякою всячиною. «Мы, – говорит свидетель этого обстоятельства, – заперлись изнутри. Нас было весьма немного, но мы решили при всей малочисленности защищаться. Уже наведены были на нас пушки, одни в окна, другие в стену, но как во дворе были каменные подвалы, то без великих усилий нельзя было одолеть нас. Между тем посыпались камни к нам на двор и несколько стрельцов готовились войти к нам из монастыря (Троицкого подворья) чрез проломы, о коих мы ничего не знали, как вдруг прискакали к воротам нашим бояре, требуя, чтобы пан-воевода послал кого-нибудь для переговоров с Думными боярами. Осада тем и окончилась».

После для охраны пана-воеводы поставлена была около двора стрелецкая стража.

На Борисовский двор был сведен из дворца и несчастный царь, как называли его в народе, Василий Ив. Шуйский и с своею царицею и, дабы не мог он воротиться на царство, там же был пострижен в монахи и с царицею.

В Смутное время, когда в 1610 г. велемудрые Московские бояре присягнули королевичу Владиславу и отдали Москву во власть Полякам, в Кремле на Цареборисовском дворе поселился сам пан гетман Жолкевский и вместе с ним оставленный им после своего отъезда главнокомандующим Польскою силою и градоначальником Москвы пан Александр Гонсевский, который по указаниям гетмана в полном недоверии к Русским распорядился самым предусмотрительным образом. Ключи городовые от всех ворот забрал к себе, весь наряд (артиллерию), пушки со всех городовых стен, а также зелье (порох), свинец, пушечные ядра и всякие пушечные запасы собрал в Кремль да в Китай город, а иное и на Цареборисов двор, к своему жилью. Во всех городовых воротах он поставил сторожами своих Поляков, вместо стрельцов, которых всех выслал совсем из города; решетки у улиц сломал и обывателям строго запретил носить какое-либо оружие, даже и плотникам с топорами не велел ходить и ножи на бедре никому не велел носить.

Для Поляков такие предосторожности были очень необходимы, потому что занявшее город и Кремль их войско не было достаточно. Маскевич пишет, что они вступили в город тихо, как бы тайком, не желая показать обывателям слабые свои силы.

По свидетельству Маскевича они вошли в Кремль 9 октября по новому стилю; по свидетельству Польского Дневника – 27 сентября по старому стилю. Выходит разница в двух днях.

Гетман Жолкевский жил на Цареборисовском дворе всего только месяц и 6 ноября, по новому стилю, уехал к Смоленску для свиданья с королем. В Борисовских палатах, как и при Самозванце, был устроен костел. Происходило служение по Римскому обряду, и Латинское пение доносилось отсюда до хором патриарха Ермогена, сердечно негодовавшего на такое поругание Православной веры о Христе.

Гонсевский прожил здесь почти до самого конца Польского владычества над истерзанною Русью, до конца июня, то есть с лишком 1½ года. 27 июня 1612 г. он из соперничества с паном Струсем, прибывшим к Москве с новым войском, выступил из Кремля, а на его место в градоначальники вступил этот пан Струсь, который, конечно, поселился на той же квартире Гонсевского, на Цареборисовском дворе.

Но новый градоначальник, очень желавший удержать Москву для королевича Владислава, пришел только для своего несчастья. В это время Нижегородская рать стояла уже в Ярославле. От нее, как от благодатного солнца, с великою силою двигалось очищение народных умов, освещалась тьма народной смуты и, несмотря на изменные подвиги собиравшегося под Москвою казачества, засевшие в Кремле Поляки день ото дня все больше и больше стеснялись и обездоливались. В последнее время они претерпевали невыносимый, неслыханный голод. «Ни в каких летописях, ни в каких историях нет известий, – говорит их дневник, – чтобы кто-либо, сидящие в осаде, терпел такой голод, чтобы был где-либо такой голод, потому что когда настал этот голод и когда не стало трав, корней, мышей, собак, кошек, падали, то осажденные съели пленных, съели умершие тела, вырывая их из земли; пехота сама себя съела и ела других, ловя людей. Пехотный порутчик Трусковский съел двоих своих сыновей; один гайдук тоже съел своего сына, другой съел свою мать; один товарищ съел своего слугу; словом, отец сына, сын отца не щадил; господин не был уверен в слуге, слуга в господине; кто кого мог, кто был здоровее другого, тот того и ел. Об умершем родственники или товарище, если кто другой съедал такового, судились как о наследстве и доказывали, что его съесть следовало ближайшему родственнику, а не кому другому. Такое судное дело случилось во взводе г. Леницкого, у которого гайдуки съели умершего гайдука их взвода. Родственник покойника, гайдук из другого десятка, жаловался на это перед ротмистром и доказывал, что он имел больше права съесть его, как родственник; а те возражали, что они имели на это ближайшее право, потому что он был с ними в одном ряду, строю и десятке. Ротмистр не знал, какой сделать приговор, и, опасаясь, как бы недовольная сторона не съела самого судью, бежал с судейского места. Во время этого страшного голода появились разные болезни и такие страшные случаи смерти, что нельзя было смотреть без плачу и ужасу на умирающего человека. Я много насмотрелся на таких. Иной пожирал землю под собою, грыз свои руки, ноги, свое тело и что всего хуже, – желал умереть поскорее и не мог, – грыз камень или кирпич, умоляя Бога превратить в хлеб, но не мог откусить. Вздохи: ах, ах, слышны были по всей крепости, а вне крепости – плен, смерть. Тяжкая это была осада, тяжкое терпение».

Проживая в таком отчаянном положении целые недели, Поляки все надеялись, что гетман Ходкевич спасет их, доставив продовольствие и свежее войско. Но Ходкевичу путь к Кремлю был достославно прегражден Нижегородским Ополчением, которому, наконец, помогли и казаки. Услыхав об этом, Поляки порешили, наконец, сдаться. Пан Струсь, муж великой храбрости и многого рассуждения, по отзыву Русского летописца, на площади перед Иваном Великим собрал оголодавшее, от глада ослабевшее славное свое рыцарство и предложил вопрос: как быть? Все единодушно решили отдаться Москалям, просить милости, чтобы оставили всех живыми. 28 октября Кремлевские ворота были отворены, и Русские вошли в запустелый и разоренный Кремль.

Пан Струсь был сначала посажен за стражею в Кириллов монастырь (на подворье; в Дневнике написано, вероятно ошибочно, Кризтовский, а может быть и Крутицкий), потом перевели его в Чудов покрепче, а затем посадили его в тесный двор, укрепив его острогом.

После того пан Струсь был взят со всем своим полком в казацкие таборы Трубецкого. Другой полк пана Будилы взят в ополчение Пожарского. В таборах почти весь Струсев полк был побит, несмотря на уговор при сдаче, что будут все целы.

Кн. Трубецкой, почитая себя главнокомандующим в собравшемся ополчении на Поляков, тотчас поселился на том же Цареборисовском дворе, который, по-видимому, представлял во всем Кремле наиболее устроенное и удобное помещение для начальников. Пожарский остановился на Арбате в Воздвиженском монастыре.

Царский дворец в это время был вполне опустошен, стоял без кровель, без оконниц и дверей, без полов, так что и самому избранному царю Михаилу негде было поселиться. Когда все пришло в старый порядок, князь Трубецкой, конечно, поселился где-либо в своем собственном дворе, а Цареборисовский двор поступил в дворцовое ведомство и, по-видимому, оставался пустым, доставляя надобные помещения для дворцовых потребностей, в том числи и для царской потехи. В 1620 г. сентября 11 молодой царь Михаил тешился на этом дворе медвежьим боем, о чем гласит следующая записка: «Ловчаго пути конный псарь Кондратий Корчмин да пеший псарь Сенька Омельянов тешили государя на старом Цареве-Борисове дворе дворными медведями гонцами и у Кондрашки медведь изъел руку, а у Сеньки изъел голову».

В 1627 г. известный в то время медных дел мастер Дмитрий Сверчков на Борисовском дворе делал к церковному строению медное дело, именно медный шатер, для хранения Ризы Господней, стоящий и доныне в Успенском соборе.

В 1635 г. на Борисовском дворе садовники Ив. Телятевский да Тит Андреев устроили сад.

В 1644 г., как известно, происходило неудавшееся сватовство царевны Ирины Михайловны за Волдемара, принца Датского, и графа Шлейзвиг-Голштинского, для чего принц и прибыл в Москву, как жених царевны. Переговоры о сватовстве начались еще в 1642 г., продолжались весь 1643 год, и когда было решено, что нареченный жених прибудет, наконец, в Москву, то для его помещения царь Михаил Фед. назначил запустелый двор царя Бориса, повелев выстроить на нем новые деревянные хоромы в три яруса и соединить их с дворцовыми зданиями особыми внутренними переходами; при этом не была забыта и мыленка. Внутренняя уборка хором состояла из сукон багреца и других красных цветов, которыми были обиты стены, двери, настланы полы.

Принц, именуемый по-русски королевичем Волдемаром Христианусовичем, прибыл в Москву и поселился на Борисовском дворе 21 января 1644 г. Встреча дорогого гостя на улицах города была самая торжественная и очень почетная. Через четыре дня, 25 января, посетил его самолично и царь Михаил, пришедши к нему упомянутыми переходами. Он несколько раз обнимал королевича, очень ласкал его и часто повторял, что королевич будет ему так же мил и дорог, как родной сын. Первые две недели прошли во взаимных ласканиях и в самом дружественном, в самом родственном расположении. 28 января царь угощал королевича и его свиту торжественным обедом в Грановитой палате, при чем по русскому обычаю богато и очень щедро одарил его серебряными кубками, из которых иные весили от 16 до 19 фунтов серебра, дорогими соболями, златоткаными и шелковыми тканями и пр.

30 января упомянутыми переходами посетил королевича царевич Алексей Мих. и пробыл у него часа два[111].

Потом, 4 февраля, сам царь в другой раз посетил королевича и пробыл у него с час. Цареборисовский двор в это время стал именоваться двором королевича Волдемара. С обеих сторон радовались, что свадебное дело окончится к обоюдному удовольствию, но скоро обнаружились великие затруднения. С царской стороны были убеждены, что королевич примет Православие и крещение по Православному обряду, а с королевичевой стороны настойчиво стали отказывать в этом.

Уже с 6 февраля началась переписка по этому предмету, не личные сношения, а переписка, которая повела к тому, что королевич 26 февраля стал просить отпуска, уехать из Москвы хоть сейчас же. В этом его особенно настраивал его пастор, а также и другие лица свиты.

Опасаясь, что королевич и в самом деле думает тайно убежать из Москвы, царь повелел сторожить его, для чего и поставлен был стрелецкий караул во всех дворах вокруг Борисовского двора, под предлогом, что 25 марта наступает праздник Благовещения, когда происходит в народе много скоморошества и пьяного буйства.

Недели через две эта сторожба была снята. Между тем во все время с царской стороны не пропускали случая, чтобы убедить королевича принять Православное крещение.

9 апреля затеяли для него трехдневную охоту в сопровождении избранных лиц: Василия Ив. и Семена Лукьян. Стрешневых и Ловчого, которые должны были и при таком развлечении уговаривать и убеждать королевича присоединиться к Русской церкви. Но ничто не помогало. В увещании королевича едва ли не первым двигателем этого дела был сам патриарх Иосиф. Он, между прочим, полагал, что убедит королевича разбором его веры перед лицом правды Православия, и для того назначил несколько духовных лиц побеседовать и обсудить вопрос с доказательствами в пользу Православной правды, истины. 28 апреля состоялось это прение о Вере и повело к тому, что королевич решился сам-друг тайком убежать из Москвы.

9 мая во втором часу ночи он вознамерился исполнить это, но в Тверских воротах Белого города его остановили стрельцы, хотя и достаточно хмельные по случаю праздника Николина дня. Это обстоятельство происходило так. В упомянутый полуночный час человек 30 конных и пеших Немцев появились у Тверских ворот и вознамерились силою проломиться в ворота, стрельцы не допустили их до этого, вследствие чего последовала даже кровавая борьба: Немцы стали стрелять из пистолетов и колоть шпагами стрельцов, но все-таки были прогнаны от ворот. Одного из Немцев стрельцы взяли в плен, того самого дворянина, с которым королевич хотел убежать. Сам королевич успел возвратиться домой. После того, когда стрельцы ввели пленного в Кремль, то, поравнявшись с собором Николы Гостунского, они были встречены прибежавшими от Борисовского двора Немцами, которые начали колоть их шпагами, одного убили до смерти, 6 человек ранили и отбили пленного. Оказалось, что убил стрельца сам королевич, бывший в числе других своих слуг. Он и не скрывал своего греха и заявил боярину Сицкому, что-де хотел убежать за Тверские ворота и убил стрельца, потому что он очень желает уйти из Москвы, а его напрасно задерживают

Конечно, царь не помедлил заявить ему свое великое неудовольствие по этому поводу.

Между тем прения о Вере настойчиво продолжались с обеих сторон. Патриарх прислал королевичу письмо на столбце чуть не в 48 сажен, а пастор написал целую книгу в защиту своей Веры. Эти прения отчасти происходили и в Борисовских хоромах в присутствии самого королевича, который хвалился, что он грамотен лучше всякого попа, библию прочел пять раз и всю ее помнит и может говорить от книг сколько угодно.

С царской стороны почти ежедневно и словесно и письменно убеждали королевича принять Русское Крещение, переменить Веру, а королевич также почти ежедневно просил отпустить его совсем домой. Отпуск вследствие посольских сношений с отцом королевича затягивался день ото дня. Время проходило в пререканиях о Вере и в больших стараниях с царской стороны убедить королевича на перемену веры, почему с ним поступали по-прежнему с великим вниманием и дружелюбием, доставляя ему всевозможные удовольствия и развлечения. Между прочим он пристрастился к полевой охоте.

12 июля 1644 г. настал день царского рождения. Следовало бы позвать королевича к царскому столу, но теперь государь прислал ему обед на дом в 250 блюд, все рыбных и пирожных.

19 июля королевич ездил очень нарядно на охоту, на очень веселое место в 5 верстах от Москвы. Затем с 25 августа он снова на то же место ездил на охоту и увеселялся там шесть дней, до 31 августа. Только по необходимости он должен был возвратиться в Москву, потому что в то время прибыл посол Турецкого Салтана, и царь Михаил пожелал, чтобы королевич видел торжество приема этого посла. Сам царевич, Алексей Михайлович пришел звать королевича смотреть посольское шествие. Потом государь пригласил королевича к своему столу, после которого королевич оставался у государя до 8 часов вечера. Ему при этом оказывали всю русскую вежливость и вновь щедро одарили его. Это было 10 сентября. На другой день, 11 сентября, царевич опять навестил королевича и «время прошло у них в любви и дружеском расположении». Такое дружелюбие заставило и королевича позвать тоже и к себе в гости самого государя с царевичем. День для пира был назначен 17 сентября. Царь и царевич пришли в Борисовский дворец упомянутым внутренним дворцовым ходом. Еще не входя в королевичевы покои, государь послал требование, чтоб королевич и его свита сняли свои шпаги, так как по русскому обычаю не водится, чтобы в присутствии государя кто бы то ни было имел при себе оружие. Королевич доказывал, что, напротив, по их немецким обычаям оружие и носится в честь государю и в оборону ему. Государь, наконец, уступил ласковому хозяину.

«Потом царь и царевич введены были в столовую комнату, и подана им вода, а после того, как они, наконец, и граф уселись, и последний подал и поставил перед ними разные кушанья, царь сделал начало обеду, а царевич еще воздерживался, без сомнения, потому, что граф ничего не подал ему особенно, а, следовательно, не исполнил Русского обычая. Заметив это, граф начал подавать из своих рук и ему, и он тотчас же стал кушать. После того граф предложил царю здоровье Его Царского Величества, и так далее. Потом стали обедать князья и камер-юнкеры, пришедшие с царем и царевичем. По Русскому обычаю, граф два раза из своих рук подносил им поочередно по чарке водки, каждого оделил вкусным кушаньем со стола и пожаловал по полуфляжке испанского вина. При этом можно было видеть обычаи вежливости. По окончании стола царь пожелал, чтобы граф и своих людей почтил напитком; этот отговаривался, полагая, что совсем неприлично подносить своим людям, которые находились тут для прислуги Его Царскому Величеству. Если же царю угодно изъявить свою милость графским людям, то он может пожаловать их из своих рук, о чем граф и просит его.

Царь соизволил на это и потом жаловал чаркою водки по порядку всех и каждого, бывших у стола в графских покоях. После него царевич тоже подносил всем из своих рук и из той же золотой чарки. Царю было угодно, чтобы и граф оказал такую же милость своим служителям; этот и согласился, но только с тем, чтобы сначала поднести и пожаловать из своих рук людям Его Царского Величества. Меж тем трубачи и литаврщики были готовы к услугам графа, который велел узнать чрез переводчиков, угодно ли царю послушать их? А так как это было угодно, то пили здоровье и трубили изо всей мочи. Такое увеселение продолжалось несколько времени. Со стороны царя и царевича великая любовь и расположение к графу изъявлялись в очень ласковых словах, телодвижениях и объятиях. Граф тоже отдавал им должное во всем, насколько дозволяла ему совесть. Тогда дворецкий царевича, Борис Иванович Морозов, почел удобным сказать что-нибудь о перемене Веры; для того и подошел к царю, царевичу и графу, с такими словами: “Большая отрада видеть столь великую любовь и дружбу между такими государями; но еще больше радости было бы у всех, кабы могли они сойтись и в Вероисповедании”. На это царь перемигнулся с ним, но граф отвечал, что любовь и дружество могут быть и остаться без соединения в Вероисповедании. “Но тогда, – отвечал дворецкий, – такая любовь и искренняя дружба будут еще больше и постояннее, чем когда-нибудь, и все высшего и низшего звания люди, духовные и миряне, порадуются, полюбят его графскую милость и станут отдавать ему такие же почести, как и Его Царскому Величеству и царевичу”. “Его Царское Величество, – отвечал граф, – и без того оказывает ему большой почет, и граф отдает ему должную справедливость в том, а при случае готов отплатить ему за то своею кровью. Но чтобы менять Веру, отказаться от крещения и принять Веру и крещение Его Царского Величества, этого не будет и не должно быть ни во веки веков, в чем и теперь, как и прежде, желал бы он уверить царя”».

Так этот разговор и кончился. Через несколько времени после того царь и царевич пожелали посмотреть сад, отведенный графу; их проводили в новоустроенную беседку, где царь и сел, направо от него поместился царевич, а налево граф. Расположение и доверие возрастали все больше и больше, да и стало заметно на царе и на графе, что в подчиваньи напитками недостатка не было. В знак совершенного расположения, по ходатайству царя и царевича, прощены и приняты опять на службу некоторые графские служители, провинившиеся в дерзости к одному из высших офицеров графа, осужденные было на смерть и уже посаженные в темницу; а по заступничеству его графской милости царь освободил одного, взятого под стражу, немца за убийство какого-то Русского. Потом, когда, по случаю сурового вечернего воздуха, граф велел принести себе шапку, шитую серебром и золотом и подбитую соболями, и накрылся ею, царю угодно было посмотреть ее. Он и снял ее с графа, осмотрел и надел себе на голову, а свою черную бархатную, обложенную сзади и спереди черными лисицами и немного жемчугом, надел на графа, который тотчас же снял ее опять и притом сказал в шутку: “Славно! Пусть всякой оставит у себя, что у него в руках!” Когда переводчик растолковал эти слова по-русски, царю они понравились, и он не требовал назад своей шапки. Граф и не воображал того: тотчас же стал очень извиняться, что не думал о том в самом деле, да и знал, что ему неприлично иметь такие притязания и пользоваться шапкой, которою накрывался прежде Его Царское Величество.

Ответ был тот, что царю так угодно почтить графа, который и надел на себя эту шапку, изъявляя свое удовольствие. Дворецкий, Б. И. Морозов, вообразил, что это ему на руку, подошел в другой раз и заговорил о Вере, в том мнении, что сослужит своему государю. Заметив и поняв из графского ответа, что такие речи надоедают, царь велел отойти боярину; спьяна этот было заупрямился, но тогда встал, наконец, царевич, схватил его за кафтан на груди и велел идти вон, а двое дворян тотчас же и увели его. По отправлении дворецкого, жалованье водкою все продолжалось. Царь казался очень милостивым особливо ко всем низшего разряда людям графа, стоявшим кругом беседки и прислуживавшим, и жаловал напитком каждого из своих рук. Между царем, царевичем и графом ничего нельзя было заметить другого, кроме великого расположения и дружбы, и особенной милости к графским служителям. Напоследок, так как была уже полночь, царь и царевич пожелали вернуться домой. Граф провожал их. Когда же царь был уже недалеко от ворот сада, где стояли и играли трубачи с литаврщиками, и увидал их, он остановился. Когда музыканты сыграли, он пожелал послушать еще, они снова играли по его желанию, а между тем принесли стул, на котором он и сел; направо от него стоял царевич, налево граф. Трубачи перестали. Тогда граф предложил царю, что в честь Его Царского Величества он сам будет бить в литавры, если только угодно ему послушать. Царь изъявил свое желание. Граф снял с себя шпагу, но, когда хотел было принять ее один из служителей, царь взял ее к себе и, оглядевши очень внимательно, обнажил, повертел ею в воздухе, вложил опять в ножны и отдал. Граф ударил потом в литавры, и это особенно понравилось царю: он благодарил его объятием и неоднократным дружеским поцелуем. То же сделал и царевич, после чего пили здоровье. Граф проводил царя высоким ходом до его дворца, где оба благодарили друг друга и потом расстались. На другой день явился к графу царевич и благодарил за оказанную вчера любовь, дружбу и честь, а через два часа простился немедленно».

Здесь мы приводим рассказ об этом обеде из подлинной записки о пребывании королевича в России, составленной участником-очевидцем этого пребывания. Подробности рассказа тем особенно любопытны, что описывают едва ли когда случившийся в царском быту обед Московского государя в гостях у своего же гостя, прибывшего в Москву королевича. Вместе с тем эти подробности раскрывают простоту царского обхождения с иноземцами и противоположность некоторых обычаев Европейских с Московскими, именно в отношениях к низшим служителям.

Прошло уже 9 месяцев, а свадебное дело не подвигалось ни на волос. 29 дек. 1644 г., по случаю приезда и приема Персидского посла, царевич Алексей Михайлович опять пришел к королевичу и позвал его посмотреть шествие Персиан, а потом пригласил его в свои хоромы на угощенье. К концу пированья вошел в комнату царевича и сам государь, дружелюбно обласкал гостя и снова повторил свою просьбу принять Русскую Веру и снова получил решительный отказ со стороны королевича. Заявив ему и с своей стороны, что свадьба ни в каком случае не состоится, если он не примет крещение, что и отпуску ему не будет, царь расстался с королевичем в неудовольствии.

Но на другой день царевич все-таки пришел опять к упрямому гостю и потешил его медвежьей травлей.

1 марта именинница царица Евдокия Лук. прислала по Русскому порядку обычный обед королевичу. Он сказался нездоровым и не принял кушанье самолично, оно было передано его дворецкому.

Сколько ни ухаживали за дорогим женихом, он не подавался и мыслил так, что готов в собственной крови креститься, чем согласиться на желание царя и принять Русское крещение.

Государь думал и все бояре, что королевича смущают и научают упорствовать его пастор и его приближенные, а потому время от времени и повторял свое желание. Но все было напрасно.

Пререкания и исповедные споры с Немцами перенеслись потом и на улицу в народную толпу. В это время, в конце февраля 1645 г., прибыли в Москву Донские казаки.

Они представлялись государю, были хорошо угощены и, возвращаясь очень веселыми из Кремля, встретили Немца, быть может, чем-либо оскорбившего их, напали на него и ограбили (обобрали). В другой раз, также поссорившись, казаки совершили далее кровавую расправу, двоих Немцев убили.

Как королевич проводил иногда на Борисовском дворе время, об этом есть, впрочем, случайное свидетельство.

25 июня 1645 г. было донесено государю, что королевич заболел сердечною болезнью, сердце щемит и болит, что скушает пищи или чего изопьет, то сейчас назад и если скорой помощи не подать, то может, пожалуй, умереть. Но на другой же день постельный сторож Русский рассказал, что 25 числа королевич кушал в саду, с ним были его придворные и были все веселы, ели и пили по-прежнему. После ужина королевич гулял в саду долго, а придворные ушли в хоромы и там пили вино и романею и рейнское и иное питье до второго часу ночи. Были все пьяны, играли в цымбалы.

Дело о свадьбе тянулось без пользы для обеих сторон. 12 июля 1645 г. царь Михаил Федорович помер. Перед самою кончиною государя, 4 июля, по настоянию Польского посла, назначено было опять богословское прение о вере, именно в присутствии посла. Где происходила эта беседа, неизвестно, но когда прибыли туда королевичевы придворные, то они должны были пройти через несколько тысяч народа, следовательно в прениях уже принимала участие улица или всенародное общество.

Беседа и прения по-прежнему окончились ничем, а потому в народе распространилось большое неудовольствие на пастора, так что государь принужден был уверить его в полной безопасности от всяких угроз.

С кончиною государя дело приняло другой оборот, очень благоприятный для королевича. Новый шестнадцатилетний царь Алексей Мих., всегда оказывавший самое дружелюбное расположение королевичу, очень скоро порешил вопрос и об его отпуске.

После неоднократных неудачных попыток упросить королевича перекреститься в Русскую Веру молодой государь и все общество бояр приговорили покончить дело почетным отпуском королевича к дому. Между тем в народе ходило большое негодование на Немцев по этому поводу. По свидетельству их записки, 24 июля было совещание в толпе, как бы половчее свернуть шею королевичу и его людям, но, к счастью, такие кровопролитные затеи не совершились.

Наконец, после торжественного приема в Золотой палате 13 августа, королевич 20 августа также торжественно выехал из Москвы, оставив Цареборисовский двор опустелым.

Ровно через семь лет, в августе 1652 г. 15 числа, Цареборисовский двор был пожалован царем Алексеем Михайловичем новопоставленному патриарху Никону в дом Пресв. Богородицы, в Успенский собор, почему с этого времени история Борисовского двора сливается уже с историей Патриаршего Дома, о котором будем говорить в особой статье.

Перед тем как состоялось пожалование двора патриарху, царь Алексей Мих. не один раз на Борисовском дворе увеселялся медвежьею потехою. В 1648 г. января 4 Ловчего пути охотник Тимофей Неверов возился со ступным медведем, который изодрал на нем однорядку и кафтан. То же повторилось с Неверовым и в 1649 г. февраля 3.

Оканчивая Цареборисовским двором, мы обозрели правую сторону Троицкой улицы, начиная от Троицких ворот.

Теперь возвратимся к этим воротам и пройдем по левой стороне Троицкой улицы. Как упомянуто, у самых ворот находился двор доктора Валентина Билса, потом следовало устье Житницкой улицы и расположенный на ней двор кн. Голицыных, после принадлежавший Стрешневу. Этот двор, занимавший на Житницкой улице 57 саж:., занимал и по Троицкой 55 саж:., выходя своим углом к св. воротам Троицкого подворья и оканчивая свою линию по Троицкой улице против Цареборисовского двора.

За межою этого двора находился каменный конюшенный двор патриарха, обозначенный и на Годуновском плане. Широта патриаршего быта, конечно, не умещалась уже в пределах древнего митрополичья двора и должна была распространиться от своей старинной межи и через Троицкую улицу, где рядом с Голицынским двором было занято место и для патриарших конюшен.

По улице этот Конюшенный двор занимал сажен 20, а внутрь двора 27 саж.; к Никольской улице он граничил с дворами попов, выходившими на эту улицу, в том числе с двором попа Владимира, находившимся на углу улицы, против угла Цареборисовского двора.

На этом Конюшенном дворе размещались не только конюшни, но также и каретные амбары и сараи. И лошадей, и карет у патриарха было не мало. Например, в 1630 году, в августе, на домовый патриарший обиход было куплено в табуне ногайских лошадей 23 лошади за 61 р. 27 алт. 4 деньги, все летами по 3 года; различной масти, – буланые, гнедые, чалые, серые, карие, бурые, каурые, пегие, рыжие, мухортые, иные со звездою во лбу.

Это было при патриархе Филарете Никитиче, когда патриарший двор мало-помалу только что приходил в должное устройство. Но с расширением патриаршего быта во второй половине XVII ст. представилась необходимость увеличить помещение Конюшенного двора, а потому патриарх в 1676 г. выпросил у государя присоединить к этому двору смежный и тогда пустой двор ключаря Благовещенского собора, объясняя, что «Конюшенный его двор гораздо тесен, никакими конюшенными обиходы убратца, обиходных и подъемных лошадей держать негде, а которые де по нужде для выходов лошади держатца на стойлах, и тем от утеснения чинится поруха великая».

По этому случаю был описан и двор ключаря Вас. Климонтова, о котором мы упоминали при обозрении Никольской улицы.

Однако и этим приращением земли патриарх не удовлетворился и в 1683 г. для округления межи своего Конюшенного двора выпросил у государя новую небольшую прибавку из двора Стрешнева в длину по всему Конюшенному двору, а поперек в переднем конце, по Троицкой улице, 3 саж., а в заднем 6 сажен, объясняя опять, что его Конюшенный двор тесен и каменного строения за утеснением построить негде и в пожарное время лошадей вывесть не успеть, а каменные запасы на то строение изготовлены.

В 1691 г. на этом каменном уже дворе, находившемся против задних ворот домового большого патриаршего двора, описаны следующие каменные постройки: три палаты жилые в два этажа; конюшня в 31 стойло, над нею сушило; на дворе 10 чуланов на столбах; подле конюшни особая конюшня стадных лошадей без стойл; палата кладовая. В нижнем этаже одной из трех упомянутых палат, подле печи, с надворья, был сделан горн, а в нем котел железный для разогревания воды лошадям, мерою ведер в 8 и больше.

В каретных амбарах помещалось 9 карет, более или менее богато украшенных, 1 полукарета, 3 коляски, возок 29 саней походных, 7 телег, в которых возилась Ризная и другая всякая казна, 9 телег походных, 17 телег Черкасских, 7 телег простых, 53 саней-болковни, 20 саней-дровни, и разные конюшенные и каретные приборы, седла, полсти, попоны и пр.

По указу Петра 1702 г., Конюшенный патриарший двор назначен был к разборке для помещения здесь строительных материалов при постройке Арсенала, которая на несколько лет была остановлена, и потому упомянутый двор и при нем церковь Пятницы были окончательно разобраны уже в 1722–1723 гг. (Дела Московского Отделения Военного Архива).

Таким образом, на Троицкой улице, идя от Троицких ворот по левой стороне, существовали дворы: 1) доктора Валентина Билса, 2) Богдана Бельского, потом кн. Ивана Голицына, впоследствии принадлежавший Стрешневу, 3) Конюшенный двор патриарха, 4) двор попа Владимира.

Улица оканчивалась Никольским Хрестцом, перекрестком улиц Никольской, проходившей к Ивановской площади, и Троицкой, направлявшейся в Чудовскую улицу мимо Чудова и Вознесенского монастырей к Кремлевской Спасской стене и к Новоспасскому подворью.

Между зданиями Цареборисовского двора и Чудова монастыря Никольская улица имела ширины всего 3 саж. На этой меже против Царь-Пушки, в 3 саж. от стены Чудовского здания, в 1882 году обнаружился провал, где был открыт прекрасно сложенный из белого камня погреб с щелевидными окнами вверху на уровне улицы, принадлежавший к Цареборисовскому строению.

В своем месте мы упоминали, что прямую улицу от Никольских ворот к Соборной площади провел впервые вел. князь Иван III около 1500 года. В древнее время и в половине XV ст. местность упомянутого перекрестка, где впоследствии было выстроено здание Чудова монастыря, была занята боярскими дворами, именно дворами известных деятелей Шемякиной смуты, Петра, Ивана и Никиты Константиновичей, как, только по отечеству, именовали их летописцы. Род Константиновичей происходил от Касожского князя Редеди, которого в единоборстве победил Мстислав Тмутороканский в 1022 году. Отец их был Константин Иванович, прозванием Добренский, по селу, где живал. При вел. князе Василий Дмитриевич, по всему вероятию, он занимал место Суздальского или Ростовского наместника, как и сын его Петр был наместником Ростовским, быть может, после отца. Это был тот Петр Константинович, который в 1433 г. на свадьбе Василия Темного узнал на Василье Дм. Косом подмененный у Дмитрия Донского золотой пояс и сказал о том вел. княгине Софье Витовтовне, которая не помедлила и отняла пояс у Косого, из-за чего возникла нескончаемая вражда между князьями, настала Шемякина смута. Другой, младший Константинович, Никита, действуя в пользу Шемяки, захватил у Троицы в плен несчастного вел. князя Василия Васильевича.

Когда смута окончилась и вел. князь восторжествовал, то, само собою разумеется, Константиновичи подверглись опале и дворы их поступили в государево владенье. Эти дворы примыкали к стоявшей в этой местности церкви Рождества Христова, о которой мы упоминали выше, и вместе с тем занимали местность Чудовской улицы и теперешнего здания Чудова монастыря.

Сначала дворы Константиновичей по духовной вел. князя Василия Темного были отказаны в 1462 г. его княгине с указанием, что кому из детей она захочет, тому и отдаст. Она отдала их государю Ивану Вас., который в своей духовной 1504 г. отказывал их своим сыновьям Юрию, Дмитрию, Семену, Андрею, а потом по тем местам он проложил прямую улицу от Никольских ворот к площади и в том же 1504 году, взамен этих дворов, отдал сыновьям другие дворы и остаток мест Константиновичей, не вошедших под улицу и лежавших возле Чудова монастыря, где тогда жил, в переулке, протопоп Благовещенский Фома, вероятный духовник вел. князя, после которого это место оставалось навсегда за государевыми духовниками.

Вблизи двора Константиновичей находились дворы князей Оболенских, Григорья да Петра Федоровичей Давыдовых, Василья Фед. Сабурова (с 1465 г. боярин) и других, которые простирались уже по нынешней площади перед Чудовым монастырем и Николаевским дворцом.

Из князей Оболенских здесь жили кн. Александр Васильевич, кн. Иван Вас. Стрига, князья Василий и Федор Васильевичи Телепни. Князь Федор был отцом кн. Ивана Федоровича Овчины-Телепнева, знаменитого любимца Великой княгини Елены Глинской.

V

Патриарший дом

Обзор зданий

Первое основание Митрополичьему, впоследствии Патриаршему двору положил святитель Петр, основатель политического величия и могущества самой Москвы. С большою вероятностью можно полагать, что он поселился на этом месте в одно время с начатою им постройкою Успенского собора, который им же был заложен здесь в 1326 (или в 1325) году. «Того же лета (6833), – говорит летописец, – преосвященный Петр, митрополит Киевский и всея Руси, заложи на Москве на площади у своего двора церковь первую камену Успение св. Богородицы, соборная, и заложи себе гроб своими руками в стене близ жертвенника, идеже последи и положен бысть, иже и ныне лежит, многи чудеса содевая с верою приходящим к нему» (П. С. Л., X, 190).

В одном из поздних летописных сборников читаем: «В лето 6833 (1325) Петр митрополит на Москве, в малом том граде, постави двор свой идеже и до днесь; подле же двора своего заложи церковь первую каменую Успения Пресв. Богородицы, соборную, при князе Иоанне Даниловиче и при брате его князе Юрье Даниловиче, и гроб заложи в стене близ жертвенника» (Рукопись Историч. Музея, инв. № 29, 278).

Тогда упомянутая местность представляла обширную площадь, свободное пространство перед двором вел. князя, какое в древнем устройстве Русского жилища, сколько-нибудь богатого и знатного, в особенности Великокняжеского, всегда оставлялось впереди хором для простора со стороны приезда к хоромам. По старому обычаю в Москве до времени преобразований Петра Вел. все знатные и богатые люди строили свои хоромы неотменно в глубине двора, отделяя более или менее обширную площадь впереди своего жилья.

Святитель для постройки соборного храма, первого каменного на Москве, избрал место на Великокняжеской городской площади на северной ее стороне и дальше к северу на краю площади, перед северными дверьми храма, основал свое жилище.

Если линия теперешних каменных палат Синодального дома (Альбом видов, № XIX) указывает на первоначальную межу первых зданий митрополичьего жилища, в чем едва ли возможно сомневаться, то расстояние от стены первого Успенского храма до жилища святителя простиралось всего сажен на десять и даже менее.

В исторической литературе по этому предмету существуют иные свидетельства. По следам авторитетного в свое время историка Москвы И. М. Снегирева и доныне эти свидетельства рассказывают, что строителем владычного двора на этом месте был патриарх Никон, что «со времен Петра митрополита до Ионы митрополичий дом находился при древней церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот; что только Иона перенес свое местопребывание ближе к Успенскому собору; в 1450 г. он заложил против западного входа в собор каменную палату и в ней церковь Положения Ризы Пресв. Богородицы и тем положил основание митрополичьему двору пред западными вратами собора»; что «эта церковь существует и в настоящее время, но считается уже дворцовою со времени патр. Никона, который перешел жить в устроенный им же дом на северной стороне Успенского собора (ныне Синодальный дом)»[112].

Снегирев в своем описании Ризположенской церкви очень старался доказать, что митрополичий, а потом и патриарший двор со времени митр. Ионы существовал именно при этой церкви с западной стороны собора, что «Церковь Ризположенская была свидетельницей конца митрополии Российской и начала патриаршества». Эта задача повела автора к самым неосновательным заключениям и к подбору свидетельств, совсем не относящихся к местности Ризположенской церкви.

Действительно, первый митрополичий дом или двор в Москве находился, по преданию, при церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот, но первый же св. Петр и перенес свое жилище к заложенному им новому храму на Великокняжеской площади и не к западным его вратам, где не было достаточного места для целого двора, а именно на северную сторону храма, где, на краю площади, местность позволяла устроить двор с должною обширностью для хором владыки с подчиненными необходимыми строениями.

С западной стороны, куда примыкало своими частями и жилище вел. князя (не более как на расстоянии 20 саж. от собора), возможно было выстроить только одну палату, да и та значительно стеснила бы пространство перед передними главными (западными) дверьми собора во время церковных действ.

Вообще же относительно перемещения владычного двора надо сообразить и другие обстоятельства. Закладывая на новом месте соборный храм и собственными руками устраивая у его стены собственную гробницу, мог ли святитель Петр оставаться в такой дали от этого сооружения, которая существовала между церковью Иоанна Предтечи у Боровицких ворот и новозаложенным храмом? И каким путем святитель должен был ходить или ездить к новому, столь ему любезному делу? Дорога пролегала или через Великокняжеский двор, или же вокруг этого двора по западной и северной его окраине, по его задам, где она была еще длиннее. И это в то время, когда постройка новых хором, обычно деревянных, ни в строительном материале, ни в продолжительности времени работ не представляла ни малейших затруднений. В то время и в один месяц возможно было выстроить достаточно обширные хоромы. Таким образом, вышеприведенная отметка летописи, что святитель заложил новый храм у своего двора, вполне достоверна и с полным основанием можно полагать, что святитель переселился к новозаложенному храму в то еще время, как только начали копать рвы для его основания. Тогда же или незадолго перед тем и были поставлены жилые хоромы, хотя бы вначале и небольшие, из которых через несколько шагов святитель мог приходить к своему делу, устраивая себе вековечную гробницу. Трудно представить, чтобы для этого дела он каждый раз путешествовал от Боровицких ворот к заложенному им храму. Однако, как видели, по уверению Снегирева, а за ним и всех авторов, черпавших свои сведения из этого источника, так должны были путешествовать к новому соборному храму, к церковным службам и по другим случаям и все митрополиты, жившие будто бы все еще у Боровицких ворот, Феогност, св. Алексей, Киприан, Фотий до Ионы, проезжая или чрез Великокняжеский двор или объезжая этот двор по его задам. Само собою разумеется, что такой несообразности никогда не существовало. Точно также не существовало митрополичьего, а потом патриаршего двора и на западной стороне собора, где между собором и Великокняжеским дворцом оставалось полого, свободного места всего на 20 саж. в квадрате. Возможно ли было разместить на этом пространстве каменные палаты и весь обширный состав владычных хором с их служебными частями? Основанием для этого неправильного заключения послужило свидетельство летописи, что митр. Иона в 1450 г. «заложил на своем дворе палату камену пред дверьми Святыя Богородицы и церковь в палате во имя Пресв. Богородицы Положение Честные Ея Ризы». Летописец не упомянул, перед какими дверьми, и историк Москвы определил, что перед западными; но существовали, кроме южных и северные двери, перед которыми в действительности и была выстроена эта палата, где святитель после того устроил в палате и церковь Ризположения в память чудесного избавления Москвы от нашествия скорой Татарщины, т. е. внезапного нашествия Ордынского царевича Мазовши, что случилось уже в 1451 г. июля 2 на память Положения Ризы Пресв. Богородицы. Мазовша стоял у города один день и так же внезапно побежал восвояси, как приходил.

«Русский Временник» (М., 1790 г., II, 22) прямо свидетельствует, что церковь в палате святитель заложил последи. Значит, задумана была постройка только одной палаты, а устройство церкви в палате являлось уже событием случая, спустя целый год. В житии митрополита Ионы упомянуто, как и везде в летописях, что митрополит «постави церковь, иже в каменной палате на своем дворе».

В летописях: заложил палату, в ней же церковь… заложил… Слова постави и заложил давали понятие, что это был особый храм. Между тем в похвальном слови митрополиту Ионе, написанном в 7055 (1547) г., говорится следующее: «И скоро повели воздвигнути храм… на своем дворе в палате в едином угле в досках». Стало быть, это была небольшая деревянная постройка в одном из углов палаты, конечно, в переднем, в восточном углу.

Об этой палате мы еще будем говорить впоследствии, а теперь утвердимся на той несомненной истине, что митрополичий двор со времен святителя Петра и до окончания времен патриарших находился и разрастался новыми зданиями на северной стороне собора, где и доныне существуют его остатки под именем Синодального дома.

Что касается сведения, повсюду повторяемого и потому ставшего уже непреложною истиною, что этот Синодальный дом построен патриархом Никоном[113], то источником для этого сведения, по-видимому, послужила отметка «Путеводителя к древностям и достопамятностям Московским» (М. 1792 г., I, 285), где говорится, что «Синодальный дом, прежде бывший Патриарший и в старину именовавшейся Крестовою палатою, построен Никоном патриархом в отсутствие царя Алексея Михайловича, когда Его Величество был в походе в Польше, в 1655 г., и по возвращении в 1656 г. в Москву, был введен патриархом с церемониею в оную Крестовую палату, которую сам (патриарх) построил». Автор ссылается на книгу патриарших выходов в упомянутые года, в которой речь идет только об одной Крестовой и притом, как будет видно, о Крестовой новой или Малой, так как существовала Крестовая старая или Большая, что ныне Мироварная. Автор «Путеводителя» именем Крестовой обозначил и все обширное здание Синодального дома, указывая, вместо новой, на старую Крестовую, вследствие чего и выходило, что Никон построил все это здание. Так стали повторять и доныне повторяют и все другие авторы, когда касаются этого предмета. По поводу такого обстоятельства мы принуждены снова разъяснять неправильность этих настойчивых повторений.

Новейший исследователь по этому вопросу г. Н. Писарев[114] всеми мерами отстаивает эти старые неправдоподобные заключения. Он утверждает, повторяя это несколько раз, что: «Владычий двор от митроп. Петра и до патриарха Никона был расположен по западной и северо-западной стороне Успенского собора (с. 23, 24, 26, 28); что центр Владычного дома приходился против северо-западного угла Успенского собора; что главные помещения дома были расположены на западной стороне от собора (27); что Никон не захотел жить в келиях своих предшественников и избрал новое место для своих хором и двора (28), где и построил вновь палаты и дворец» (29), как выразился в своем дневники Павел Алеппский. Эти новые палаты и дворец, по объяснению г. Писарева, с восточной стороны оканчивались церковью XII Апостолов (29), а с западной доходили до церкви Риз-Положения, стало быть заключали в своем составе все те здания, которые существуют и доныне, в том числе и Синодальную Мироварную палату. При этом автор делает примечание: «Утверждение проф. Е. Е. Голубинского (в его «Истории Русской церкви»), что митрополичий двор еще при м. Петре был перенесен «на то место, па котором остался навсегда – на место нынешней Синодальной палаты», – находится в очевидном противоречии с твердо установленными положениями исторической науки о перенесении патр. Никоном патриаршего двора на новое место».

Эта историческая наука (в сочинении г. Писарева) представила только превратные несообразные толкования известных сведений и в особенности наших обсуждений по этому предмету. Доказывать неправильность толкований автора заняло бы много места и к тому же это бесполезно и очень скучно.

Между многими другими яркая несообразность заключается в следующем.

Согласимся, что до Никона патриарший дом и двор находился на западной стороне от Успенского собора, следовательно известия о патриаршем дворе до времени Никона должны относиться к этому западному помещению патриаршего двора и дома. Из этих известий сам автор приводит свидетельства, что в патриаршем доме в XVI ст. существовали две палаты, Большая и Белая (30); в XVII ст. у патр. Филарета находились три палаты, Крестовая, Столовая, Макарьевская; патр. Иосиф с 1643 г., только за 10 лет до Никона, перестраивает несколько палат начиная с сеней, Крестовую, Золотую, Казенную, Проходную (56).

Все это до Никона должно было существовать на дворе патриархов на западной стороне от собора. Никон не захотел здесь жить и перенес свой патриарший двор на новое место, на северную сторону от собора, где и построил существующие доныне здания. Соглашаемся! Но ставим вопрос: куда же подевался этот западный патриарший дом и двор, как и куда исчезли все упомянутые выше палаты? И самое наречение Никона в патриархи происходило на патриаршем дворе, в Крестовой палате. Куда же исчез этот двор с Крестовой палатой, как и все другие палаты?

Павел Алеппский, упоминая о северной двери Успенского собора, говорит между прочим, что «насупротив этой двери находятся палаты и дворец патриарха, выстроенные им в настоящее время»… По-видимому, это указание послужило для г. Писарева самым твердым основанием почитать патр. Никона строителем всего Синодального здания. Но тот же Павел в своем дневнике говорит, что Никон «выпросил у царя двор (Цареборисовский) находящийся близ патриаршего дома с северной стороны собора». Далее, описывая Мироварную палату, Павел говорит, что одни ее окна выходят на собор, а с другой стороны выходят на двор старого патриаршего дома. Таким образом у г. Писарева выходит, что Никон выстроил патриарший дом, существовавший до Никона.

Нет ни прямых, ни косвенных указаний о том, чтобы на западной стороне от собора когда-либо существовали святительские палаты и жилые помещения. Вся эта западная и северо-западная сторона от древнего времени была занята помещениями Великокняжского, а потом царского дворца на его женской половине, хоромы которой выглядывали даже из-за собора (Альбом видов, № XIII).

На запад от собора патриаршему дому принадлежала собственность церкви Ризположения и незанятое полое пространство перед главными западными дверьми собора, необходимое для церковных действий. Это было место церковное соборное и потому собственно патриаршее. Над этим пространством со стороны Дворца и высились хоромы царицы и царевен. Никон, проходя этим местом, всегда подавал в верх царице свое благословение, как свидетельствует Павел Алеппский.

Сочинение г. Писарева в своем содержании излагает главным образом все то самое, что и мы излагали в «Истории города Москвы», представляя обзор патриаршего быта. Таким образом возникла неожиданная конкуренция, и автор нашел необходимым заявить, что когда вышла в свет «История города Москвы», его «работа была уже приготовлена к печати» (с. V), то есть исполнена независимо от упомянутой нашей книги. Этому обстоятельству должно бы только радоваться, так как избранный предмет подвергается описанию и объяснению в двух не зависящих друг от друга работах и потому в научном отношении получает немало выгод: чего не досмотрела одна работа, то исправляет и дополняет другая.

Но конкуренция по самому свойству своей задачи требует непременного выхваливания своей работы и возможного понижения ценности работы конкурента. Так должен был поступить и г. Писарев. Он почел обязательным сделать несколько критических замечаний на отделе о быте патриархов в нашей книге с целью доказать или неосновательность и неполноту, или ошибочность нашей работы и указать вообще, что мы не пользовались архивными материалами как следует и черпали сведения исключительно только из сборника архивных материалов, собранных гг. Холмогоровыми.

Напротив того, сам автор составил свое исследование «в главной и большей его части на основании еще неизданных документов».

Надо заметить, что материалами гг. Холмогоровых постоянно пользуется и сам автор, выставляя однако на вид, что пользуется исключительно только архивными книгами (57, 59), для чего и сопровождает свои речи шумихою бесчисленных голых ссылок на листы рукописей, вместо того чтобы приводить и самые их тексты, всегда содержащие более того на что указывает работа. Конечно, и эти материалы, изданные (будто бы) гг. Холмогоровыми, оказались изданными «не совсем тщательно, почему не всегда могут служить вполне надежным источником».

Относительно этих материалов должно заметить, что, к сожалению, г. Писарев не знает или не желает знать о том, что книга «Материалов гг. Холмогоровых», как он часто именует ее, есть только отдельный оттиск из книги «Материалы для истории, археологи и статистики города Москвы», изданной нами еще в 1884 году, где в предисловии, с. 54, подробно объяснено и происхождение этих материалов, собранных под нашим руководством, по нашим указаниям и при нашей редакции трудами почтенного покойного архивариуса В. И. Холмогорова и его брата Г. И. Холмогорова. Эти самые материалы и послужили основанием для нашего обзора истории домашнего быта патриархов. Они заготовлены при нашем руководящем участии в работах двадцать лет тому назад и заготовлены с такою полнотою, что труд г. Писарева только повторяет сказанное в этих материалах, конечно с дополнениями. Архивный материал неистощим, особенно в мелочах, и потому немудрено, что иные сведения случайно не встретились собирателям и были пропущены, на что в двух-трех местах старательно и указывает г. Писарев.

Как обширен был первоначальный двор митрополита, сведений не имеем. В древнее время он занимал местность, главным образом, с северной стороны собора, захватывая отчасти и угол с западной стороны, перед западными вратами собора, где впоследствии была построена упоминаемая Ризположенская церковь, о которой летописи отмечают, что митрополит в 1484 г. заложил церковь у своего двора, а при ее освящении в 1486 г. упоминают, что освящен храм на митрополичьем дворе.

Эти обозначения указывают, что местность церкви хотя и принадлежала двору митрополита, но была, так сказать, сторонннею его частью.

Повторим, что жилые и приемные помещения святителей были расположены с северной стороны собора, и за ними далее к северу же распространялся и самый двор святителей со всеми служебными и хозяйственными его учреждениями.

Судя о том, как жили патриархи в XVII ст., можем с достоверностью предполагать, что собственное жилище митрополитов не отличалось особым простором и состояло не более как из трех или четырех небольших комнат, избного типа, именуемых обыкновенно кельями в числе которых, кроме крыльца и синей, находились: передняя келья (приемная), собственно так именуемая келья – комната (род кабинета), келья крестовая (моленная) и малая келья (опочивальня). Этот состав помещения увеличивался обширными санями, передними, более просторными и менее просторными задними, примыкавшими к жилью с надворья. Такие хоромы ставились обыкновенно на подклетах, составляя второй ярус здания. Вверху, в третьем ярусе, устраивались вышки или чердаки – терема, светлые летние холодные помещения для прохладного пребывания во время отдыха.

Так, предположительно, могло быть построено первое жилище митрополитов; по крайней мере, так жили и святейшие патриархи в XVII ст.

Но кроме небольших хором для собственного жилья, у святителей, соответственно потребностям их высокой духовной власти, строились и особые обширные хоромины для собраний духовенства.

Первая и главная из этих хоромин деревянной постройки именовалась крестовою. В собственном значении это была митрополичья общая с духовным чином, т. е. соборная моленная, где у крестов и икон святителем ежедневно совершались обычные церковные службы, почему и служащие у крестов попы к дьяки прозывались также крестовыми. В этой крестовой происходили и соборные молебные службы по случаю известных обрядов, или в известные праздники. Но, кроме молений, здесь происходили собрания и заседания соборов духовенства по делам церковного устройства и управления. Поэтому Крестовая митрополичьего двора по своему торжественному значению, в качестве большой приемной залы, соответствовала древней Великокняжеской Гриднице[115] или выстроенным впоследствии Грановитой и Золотой палатам царского дворца.

Кроме соборной Крестовой, на дворе митрополита была необходима и другая обширная хоромина, другая соборная комната именно Столовая изба для учрежденных церковными уставами и обычаями праздничных и поминных столований собиравшегося на церковные службы духовенства.

Как бы ни было, но о хоромном составе древнего в Москве митрополичьего двора прямых сведений не сохранилось. При митрополите Фотии упоминается о горнице на этом дворе, по поводу чудного случая по время пожара.

Известно, что митр. Фотий был оклеветан пред Литовским вел. кн. Витовтом в том, что он церковь Киевскую, главу и славу всея Руси, опустошил, истощил, пограбил, износя все, всякое церковное узорочье и богатстве в Москву. Клеветы надобны были для того, чтоб учредить в Киеве особую митрополию, т. е. отделить южную Русь от Великой Руси Северной, разрушить древнее Русское церковное единство. В числе клеветников были свои же Фотию люди, и один из них какой-то Савва Аврамиев, жил в Кремле, неподалеку от митрополичьего двора.

Во время пожара в 1414 или в 1422 г., когда горел и митрополичий двор, огонь «яко облак отторжеся от горницы Фотиевы», достиг (хором) клеветника и испепелил его живого.

Состав служебных и хозяйственных помещений необходимо был значительно обширен еще при святителе Петре, так как по ярлыку или грамоте Ордынского царя Узбека, дарованной святителю Петру, все ремесленные люди, всякие мастера, служившие у церкви, находились под покровительством митрополита и, как церковные люди, были освобождены от всяких даней и от работ на Татар, которым воспрещалось даже брать у мастеров и орудия их мастерства. Такие льготы, конечно, привлекали к митрополичьему двору значительное население всяких ремесленных людей.

Летописцы, почти ни слова не говорившие о деревянных постройках на митрополичьем дворе, потому именно, что они были деревянные, самые обычные, о чем не стоило и упоминать, начинают мало-помалу сообщать сведения об этом дворе только в тех случаях, когда стали появляться, как редкость, постройки каменные.

В Москве первое начало таким постройкам было положено митрополитом Ионою, заложившим в 1450 г. на своем дворе перед дверьми собора палату каменную, о которой мы уже говорили. Хотя эта палата и не наименована Крестовою, но по устройству в ней на другой же год Ризположенской церкви можно с достоверностью полагать, что она сооружалась именно для соборной Крестовой и послужила первым основанием для того здания, которое и впоследствии было известно под именем Крестовой и переименовано в 1721 г. в Синодальную (ныне Мироварную).

Можно также предполагать, что мысль о постройке каменной палаты на своем дворе была усвоена митр. Ионою у архиепископа Новгородского Евфиния, прославившегося в то время (в 1430–1458 гг.) многими каменными постройками на своем владычном дворе.

Надо припомнить, что со времени Татарской неволи нигде на Руси духовные владыки не пользовались таким богатым достатком, как в Великом Новгороде.

После опустошительного пожара на владычном дворе в 1432 г. Евфимий на другой же год, в 1433 г, соорудил у себя на дворе палату, а дверей у ней 30, заметил летописец; делали мастера Немецкие из Заморские с Новгородскими мастерами. В 1434 г. он украсил палату стенописью; в 1436 г. над палатою устроил часозвоню, часы звонящие; в 1439 г. доставил ключницу хлебную; в 1440 г. поставил комнату меньшую; в 1441 г. подписал палату большую и сени прежние; в 1442 г. поставил поварни и комнату; в 1444 г. поставил духовницу на своем дворе и сторожню – все каменные; в 1449 г. поставил еще часозвоню.

В те самые годы, когда богатство Новгородского владыки давало ему обширные средства сооружать на своем дворе многие каменные палаты и разные здания, даже палату с тридцатью дверьми, в Москве происходила несчастная междоусобная Шемякина смута, во время которой вел. князь попал даже в плен к Татарам и должен был выкупиться из плена, как говорили, за огромную сумму в 200 тысяч рублей, при чем в то самое время, в 1446 г., и Москва (Кремль) вся погорела. Среди таких обстоятельств Московский митрополит хотя и был владыкою всея Руси, но был несравненно беднее Новгородского владыки и потому едва мог построить себе лишь одну, самую необходимую, каменную палату.

Только спустя почти четверть века каменное строительство на Московском митрополичьем дворе мало-помалу стало утверждаться новыми постройками.

В 1473 г., после пожара, опустошившего значительную часть Кремля, именно вокруг митрополичьего двора, который также весь погорел, митр. Геронтий, возобновляя свой двор, поставил новую уже кирпичную палату и нарядил, как выражается летописец, у двора ворота, кладеные также ожиганым кирпичом. До того времени Московские постройки были только белокаменные. Кирпичная палата строилась целый год и была сооружена на четырех подклетах белокаменных. 13 ноября 1474 г. митрополит и вошел в нее на житье. Выражение о постройке ворот – нарядил – должно обозначать их красивое, нарядное устройство. Ворота в древнем строительстве всегда составляли самостоятельную постройку и потому заботливо украшались. Построенные митрополитом ворота, впоследствии именовавшаяся Святыми, были поставлены против северо-западного угла Успенского собора с выездом к собору. Возле них высилась и новая кирпичная палата, известная в XVII ст. под именем старой Столовой. По всему вероятию, об этой Столовой упоминается по случаю поставления митр. Иоасафа в 1539 г., когда после церковного действа власти удалились из собора на митрополичий двор в Столовую палату в ожидании новопоставленного, который, пришедши от государя, в этой палате давал им торжественный стол. По обычаю, власти встречали его на дворе у лестницы, следовательно крыльцо хором с лестницею в то время находилось внутри двора, как и при первом патриархе Иове, о чем скажем в своем месте.

По-видимому, митр. Геронтий, кроме новой постройки, обновил и палату митр. Ионы, перенеся находившуюся в ней церковь Ризположения в новый особо для того выстроенный храм, заложенный им в 1484 г.

В июле 16 числа 1493 года, в страшнейший пожар митрополичий двор снова весь погорел, и потому митр. Зосима задумал уже и кельи себе выстроить каменные. В тот же год он поставил на своем дворе три кельи каменные с подклетами. Эти три кельи, т. е. три комнаты в одной связи, по всему вероятию, были выстроены по старозаветному образцу деревянных келий, о чем говорено выше, и обнаруживали вообще скромные размеры собственного помещения в быту митрополитов, которое оставалось в таком объеме даже у патриархов.

В XVI ст., когда каменные постройки стали делом обыкновенным, летописцы перестают упоминать о них, как о редких важных событиях в городском обиходе, а потому наши сведения о дальнейшем распространении таких сооружений во дворе святителей очень скудны и пополняются только косвенными свидетельствами.

Несколько сведений о митрополичьем дворе в половине XVI ст. при митр. Макарии получаем из Посольских книг, где описываются приемы у митрополита Литовских посланников.

В 1552 г. в Москву прибыл посланник от Польской Рады, Яков Гайко, и по царскому веленью 11 декабря был у митрополита. Приехал он на площадь (соборную) и ссел с лошади против Пречистые (Успенского собора) у Грановитой палаты, отсюда шел на митрополичий двор в малые ворота, между Пречистые и ц. Ризположения. Эти ворота и в XVII ст. прозывались Ризположенскими.

Когда посланник вошел на митрополичий двор, то на нижнем крыльце у сеней его встретили в качестве митрополичьих придворных государевы дворяне. В то время митрополит сидел у себя в Малой Палате. Налево от него, отодвинувшись места на два, сидели бояре кн. Иван Мих. Шуйский да Данила Романович (Юрьев). А от бояр, пропустя места с два, сидел дьяк Иван Михайлов (Висковатый) и далее от него дети боярские многие. А направе у митрополита сидели три владыки – Суздальский, Коломенский, Крутицкий; а от них сидели архимандриты и игумены до коника, а на коники (т. е. на конце лавок) сидели митрополичьи бояре.

Отправив обычные порядки посольства, посланник был приглашен митрополитом к обиду, которого дожидаться ему назначено было на другой смежной площади, за Иваном Святым, в Разбойной Избе, т. е. в присутственной комнате Разбойного приказа.

Столованье происходило в митрополичьей (столовой) Избе, где посланник был посажен в кривом столе. В большом столе сидели бояре, отодвинувшись от митрополита места на два; а от них, отодвинувшись места на два, сидел дьяк Иван Михайлов (Висковатый). Далее сидели в лавках и в скамьи дети боярские; а на окольничем (месте) сидели за столом митрополичьи бояре да гости. Священного чина в это время не было за столом. Столованье с его обрядами происходило по общему обычаю, как и в царских палатах.

Через несколько дней, 21 декабря, происходил вторичный прием посланника, в том же порядке, только в Малой Палате. Бояр не было, сидели у митрополита направо и налево владыки; направо от владык, пропустя места с два, сидел дьяк Висковатый, за ним далее государевы дети боярские. Налево от владык сидели архимандриты и игумены, на конике митрополичьи бояре (Сборник Спб. Исторического Общества, том 95).

Другой Литовский посланник два раза представлялся митрополиту – 1 и 7 февраля 1555 г.

Приехал он тоже на Соборную площадь; слез с лошади близко собора Пречистые у юго-западного угла и шел на митрополичий двор от Пречистые в малые ворота. Митрополит в ту пору сидел в Столовой палате, которая по царскому предварительному повелению была к этому приему еще накануне пристроена, т. е. снаряжена как подобало для более значительного посланника, при чем государь повелел также, чтоб и на дворе было устроено; «а в кою пору будет посланник, и в то время были бы у митрополита владыки и архимандриты все, которые на Москве, и во всем было бы у него чиновно». Встреча посланнику была среди лестницы, на нижнем крыльце, другая была середи сеней пред Столовой палатой. Затем оби встречи шли с посланником вместе к митрополиту в палату, где прием происходил по прежнему порядку.

В заготовленном вновь чине поставления митрополита (Афанасия), 1564 г. февраля 20. сказано между прочим, что после избрания в царских палатах, нареченного власти провожали в Успенский собор, откуда власти выходили с ним западными дверьми и провожали его на митрополичий двор; «и возведут его на митрополичий двор и посадят его на митрополичье место в палате Белой и многолетствуют по обычаю. А палату бояре митрополичи устроят по обычаю».

Эта Белая палата упоминается и при поставлении в 1589 г. первого патриарха Иова, который в ней принимал патриарха Иеремию.

Когда, после царского стола, в первый день посвящения в патриархи Иова, он на другой день позвал к своему столу патриарха Иеремию, то по этому случаю происходили следующие церемонии. Патриарха-гостя за воротами встретили дети боярские (теперь уже патриаршие). На дворе его встретил боярин патриарший, дворецкий, дьяки, дворяне, дети боярские, многие сойдя с лестницы и на лестнице и на переходить. А на всходе в верху встретили архиепископы, епископы, архимандриты, игумены. Иов патриарх в то время был в Белой палате. И как Иеремия патриарх вошел в сени, Иов патриарх вышел из палаты и встретил его у дверей на примосте.

Здесь друг у друга они просили благословения и говорили речи. «Потом Иеремия патриарх Иову патриарху почесть воздал, велел ему в палату прежде себя итти». Вошед в палату, после молитв и благословения, патриархи сели на уготованных местах. Началось пение многолетия государю и здравствование государю, а потом патрихарху Иеремие с исполатью – исполаити деспота. Он в это время сел на свое место и Иову велел седети. Но патриарх Иов патриарха Иеремию возвеличил, не сел, покамест пели заздравие святейшему. И как стали петь исполаити деспота, Иеремия почтил Иова почестью великою и с челобитьем посадил на месте уготованном. Тем же порядком совершилось здравствование и патриарху Иову. Спустя немного времени патриархи ездили к государю в Золотую палату с благословенными дарами от Иова. Побывши у государя, они возвратились на патриархов двор и шли в Белую палату, а по времени из Белой палаты в сопровождении всех властей пошли за стол в Большую палату. А стол патриархам учинен был один; справа сидел Иеремия, а слева Иов. А перед ними на столе положены хлебы и судки, особно для каждого, порознь; и ества была им порознь, по блюду; кравчие у них стояли тоже особые. За столом, кроме духовных властей, присутствовали и царевы бояре, дворяне, дьяки, многие дети боярские. Во время кушанья певчие пели славники Успению по-славянски и по-гречески. После стола были обычные чаши: 1) Богородицына столовая, 2) Петра чудотворца, 3) царя Федора Ив., 4) царицы Ирины, 5) Иова патриарха, 6) Иеремии патриарха. Затем следовали дары от Иова всем приезжим грекам, начиная с патриарха. На прощанье, когда Иеремия пошел из палаты, Московский патриарх проводил его из палаты в сени, где оба благословлялись и о Христе целование учинили. Вслед за тем Иов послал к Вселенскому патриарху на дом своего дворянина с перепоем, как наименована обычная после стола присылка гостю разных вин.

На третий день патриархова поставления стол происходил также в Большой палате. В этот день, выйдя из-за стола, патр. Иов объезжал с крестом и св. водою на осляти кругом Белого города, «около града большого нового Царя Града», как обозначено в Записке. Возвращаясь к дому, патриарх взъехал на свой двор к лестнице на осляти. Тут из-за стола, «из Большие палаты встретили его архимандриты и игумены, на переходах епископы, а в сенях митрополиты и архиепископы и весь причт церковный. Стол совершился по чину е святительскому, как ведется на поставление».

И впоследствии торжественные патриаршие столы давались также в этой Большой палате. Так, в 1592 г. царь Федор Иванович на праздник Петра чудотворца, 21 декабря, ел у патриарха Иова в Большой палате.

Таким образом, к концу XVI вика мы находим на митрополичьем, теперь уже на патриаршем, дворе: 1) церковь Ризположения; 2) между этою церковью и Успенским собором малые ворота; 3) Малую палату; 4) Избу столовую, т. е. деревянную; 5) Столовую палату; 6) Белую палату, быть может, ту же Столовую; 7) к ней от крыльца с лестницами – переходы; 8) Большую палату с крыльцом не с улицы, а со двора, и переходы к ней, вероятно те же, которые вели и к Столовой палате. Не упоминаем о постройках, возведенных в конце XV в., и о палате Ионы митрополита, которые могут скрываться под упомянутыми именами зданий XVI ст. По всему вероятию, как мы упоминали, Большая палата составляла постройку митрополита Ионы.

По случаю поставления патриарха Иова упомянута и церковь на митрополичьем дворе во имя Соловецких чудотворцев, в которой новый патриарх служил в 1589 г. января 27 обедню.

Эта церковь с пределом апостола Филиппа, по всему вероятию, была построена митр. Филиппом (1566–1568 гг.) прежде Соловецким игуменом, неумолимым обличителем неистовой жизни царя Ивана Грозного. Она находилась на восточной стороне митрополичьего двора, где ныне стоит храм 12 Апостолов, и была разобрана, как увидим, при патриархе Никоне, сооружившем на этом же месте новый храм во имя апостола Филиппа, перестроенный при патр. Иокиме во имя 12 Апостолов, о чем будем говорить в своем месте.

По-видимому, церковь Соловецких чудотвор. служила вместо церкви Ризположенской домовым храмом митрополитов и несомненно, что пред ее дверьми находились и жилые кельи митрополитов, быть может, и те каменные, которые выстроил митр. Зосима.

Патриарх Иов (1589–1597 гг.), как он сам свидетельствует в своем духовном завещании, построил для себя, на своих патриарших сенях, новый домовый храм во имя Трех Святителей Московских – Петра, Алексия и Ионы – с западной стороны патриаршего двора, вблизи царского Дворца^1. Храм был основан над святыми воротами двора, сооруженными еще митроп. Геронтием в 1473 г., против северо-западного угла Успенского собора[116] [117]. Кроме постройки церкви, патриарх Иов давал деньги из своей келейной казны и на всякое каменное церковное, келейное и дворовое дело, вообще на устройство патриаршего двора.

При Самозванце, в 1605 г., Иов был насильственно сведен с патриаршества и удален в Старицкий монастырь, где и скончался в 1607 г. В Смутное время Патриаший Дом не один раз был свидетелем неистовых нападений со стороны преданного Полякам боярства, которое приходило к патриарху Ермогену с настойчивыми требованиями то подписать изменные грамоты к Польскому королю, то подписать грамоты к кн. Пожарскому, чтоб уходил от Москвы со своим Ополчением и не теснил бы Кремлевских Поляков. Святитель один оставался храбрым человеком и отвечал насильникам: «Если и все вы согласились на неправедное дело, но я не соглашаюсь и не благословляю этого дела. А поступите против моего совета, да будет на вас вечная клятва». Дело доходило даже до ножа, которым угрожал патриарху заводчик смуты Мих. Салтыков. Святитель против этого ножа явил крест Господень и проклял Салтыкова. По всему вероятию, все это происходило в Крестовой палате, куда обыкновенно собиралось боярство на совет с патриархом. После всех споров непреклонного святителя, «безчестно связавши», отвели в Чудов монастырь и там в темнице уморили его голодом. Он скончался 20 февраля года.

После Московской Розрухи отец Богом избранного царя Михаила, патриарх Филарет Никитич, нашел патриарший двор в разоренном состоянии и по бедности царской казны и своей патриаршей не мог употребить достаточных средств на обновление запустевшего двора, а к тому великий Кремлевский пожар 1626 г. опустошил и все то, что оставалось до того времени целым.

Царь Михаил Фед. ходил в то время и с царицею на богомолье к Троице-Серию. Патриарх успел удалиться от пожарища в Новинский монастырь, где и оставался до возобновления построек на своем патриаршем дворе, перейдя потом на Троицкое Кремлевское подворье. Государь с царицею поселился в селе Покровском-Рубцове.

Само собою разумеется, что на патриархове дворе, как и на царском, все деревянное погорело, а также и в каменных зданиях кровля и вся деревянная обделка тоже все погорело.

Обновление всего двора и началось плотничными работами. Для жилища самого патриарха в это время были срублены новые кельи на остававшихся старых каменных подклетах. Отрывочные сведения об этом находим в современных записках патриарших Приказов.

Выстроенные вновь патриаршие кельи заключали в себе обычные от веков указанные три клети в одной связи, в обычном размере простой крестьянской избы, не более, а иногда и более трех сажен в квадрате.

По составу келий патриарха Филарета мы обозначили выше и древнейший первоначальный состав келейного жилища святителей, – так были просты и первобытны эти кельи.

Из них первая от входа келья именовалась переднею, вторая в собственном смысле комнатою (род кабинета) и третья малою заднею келейкою (опочивальня). Перед кельями были построены обычные сени, большие перед передней и малые перед задней. Одни большие простирались от комнаты и до малых сеней и были покрыты особою кровлей – палаткой.

Болышие сени в то время соответствовали нашим приемным залам, а потому в них у стены были устроены лавки с кониками и рундуки, возвышенные помосты со ступенями перед дверьми в переднюю или в комнаты, так как уровень пола сеней бывал несколько ниже пола внутренних комнат.

В трех кельях было 16 окон со слюдяными окончинами и, кроме того, в малой задней келье патриарх устроил вместо слюдяной окончину стекольчатую с железными полуженными дверцами, что в то время было новостью. В обеих сенях было также 16 окон со слюдяными же окончинами.

В каждой келье была поставлена печь, и все три печи были расписаны травами, на что употреблены разные краски, и особенно киноварь и лазорь, и свежие яйца, из желтков которых и составлялось красочное письмо.

В подклетах под кельями были поставлены две печи без украшений.

В кельях и в сенях мост или пол был настлан из досок.

На внутреннюю уборку или опушку окончин, дверей, лавок, там, где в царском быту употреблялось обыкновенно красное сукно, у патриарха употреблено темно-синее, а в иных местах и лазоревое.

Позади малой кельи в сенях был устроен отход.

Кельи соединялись с другими зданиями переходами, крытыми галерееми, через которые между прочим патриарх уходил и в особую одинокую (уединенную) келейку, с малыми сенцами, в которых также была устроена и лавка для сиденья. Эта одинокая келейка, каменная, носила название Крестовой писаной палатки потому что была украшена стенописью. В 1633 г. в ней были вставлены три стекольчатые нарядные окончины с травами и со птицами.

Упоминается также средняя каменная палатка, которая вместе с упомянутою Крестовою, быть может, составляла те каменные кельи, которые построил митроп. Зосима.

Таким образом, мало-помалу патриархов двор обновлялся обделкою старых каменных строений и новыми деревянными постройками. Кельи патр. Филарета, готовые для житья, были освящены 20 сентября 1626 года.

В этот день Ризположенский черный поп Трифон пел молебен на новоселье в государевой патриархове в передней келье Животворящей Троице и Архангелу Христову. Другой черный поп от Соловецких чуд. пел молебен в Комнате Успению Богородицы и Трем Святителям Московским чудотворцам Петру, Алексию, Ионе.

Третий поп, крестовый патриарха, пел молебен в задней келейке Ризе Господней и Знамению Богородицы. Таким образом в каждой келье совершились особые молебны.

Из приемных больших палат, существовавших в эти годы (1626–1633 г.) да и в течение всего XVII ст., на патриарховом дворе были возобновлены Крестовая, Столовая или Макарьевская, построенная или вновь устроенная вероятно знаменитым митроп. Макарием (1542–1563 г.). Какое назначение имела эта последняя палата в быту святителей, нам неизвестно, а впоследствии о ней вовсе и не упоминается, почему возможно заключить, что она стала именоваться Старою Столовою. Крестовая палата устроивалась в одно время с кельями, так как эта приемная прежде всего была необходима для происходивших в ней обрядовых действ. В 1624 г., когда 15 августа государь обедал у патриарха, Крестовая названа большой палатой.

В сентябре 1626 г. в ней были устроены подволоки, т. е. потолки из пятисаженных дубовых брусьев, что дает сведение о ее размере – 15 арш. в квадрате – и о том, что в ней не было сводов, или же они были разрушены во время пожара. Однако есть известие, что в мае 1627 г. в ней каменщики сводили верх, следов. подволоки были устроены временно. Над нею была еще палата, где жил старец Селиверст, крестовый поп патриарха. В июне 1629 г. под нею каменщики подводили стену и небо. Она была покрыта деревянною кровлею, потому что стояла от других зданий особняком. Перед нею были расположены большие сени крестовые и крыльцо с лестницей, передней, от Собора.

Мост или пол в палате в 1629 г. был выстлан синим кирпичом, который делали у московских гончаров в Гончарной слободе по особому заказу патриарха, в количестве 10 000 кирпичей. Тем же кирпичом тогда же были выстланы пол в Средней палатке и в проходных малых сенях.

Окончины по обычаю были слюдяные большие. Опушка окончин и дверей из лазоревого или же темно-синего сукна. В переднем углу, где стояли иконы, над образами, стена была расписана.

Столовая палата находилась с западной стороны от Крестовой по той же линии перед Успенским собором. Подробностей о ее возобновлении не имеем. Есть сведение только о ее внутренней уборке; ее двери и окна, вместо сукна, были опушены серыми полстми (войлоками), но одна дверь была обита красною кожею коневьею; в палате на железной проволоке был прикреплен шандан висящий.

От Столовой палаты существовали каменные переходы к церкви Ризположения.

Патриарх с большим усердием возобновил и находившиеся во дворе старые каменные храмы. Как упомянуто, на патриаршем дворе стояли три церкви: 1) Ризположения близ западных врат Успенского собора, 2) Трех Святителей у северо-западного угла собора и 3) Соловецких Чудотворцев на восточной стороне двора. Храмы стояли особняками, соединяясь с жилыми помещениями сенями и переходами. Возобновление этих церквей началось вскоре после пожара. В церкви Ризположения, между прочим, были написаны иконостасные местные иконы, а также деисусы, праздники, пророки известным в то время иконописцем Назарьем Истоминым. С особою заботливостью патриарх устраивал предел Ризположения во имя св. Георгия. Вновь ли был сооружен этот предел или возобновлен старый, неизвестно. Для его устройства, между прочим, над престолом из красно-лазоревой крашенины было сделано «небо, чтоб волос и пыль не пала». 17 ноября 1626 г. предел был освящен.

Обновлена была и церковь Трех Святителей. В ней установлены иконы; деисусы, праздники, пророки, праотцы; след, иконостас был пятиярусный, что обнаруживает не совсем малый оклад или размер церкви.

Особенно чтил патриарх Филарет старый храм Соловецких Чудотворцев, празднуя их память 17 апреля – Зосимы и 27 сентября – Савватия. О его возобновлении сведений не встречаем, а потому должно полагать, что храм оставался целым во время пожара.

В нем служил наемный поп, получавший зажилого в месяц полполтины, т. е, 25 коп.

В 1630 г. патриарх обновил предел храма во имя апостола Филиппа и освятил его 7 мая.

В 1631 г. в сенях перед храмом Чудотворцев был устроен для составлении св. мира особый шатер, под которым были помещены медные корчаги и котел, сделанные известным в то время мастером медных дел Дмитр. Сверчковым. Весною того же года под церковью была построена деревянная казенка (кладовая) для соборных книг.

Патриарх Иоасаф I в 1637 г. также праздновал память Чудотворцев и в 1640 г. украсил паперти настенным письмом, где были написаны деисусы, Спасов образ, да Богородицын, стоящие, да Соловецкие Чудотворцы, преклонные. При патриархе Иосифе в 1644 г. в церковь Чудотворцев были написаны деисусы, для которых по сводам храма была устроена дуга деревянная. В 1653 г. церковь, как увидим, была разобрана.

По поводу происходивших при патр. Филарете возобновлений старых каменных зданий и новых построек, каменных и деревянных, упоминаются разнородные строения, которые в своей совокупности указывают на бытовой состав патриархова жилища.

Пространство, занятое всеми строениями двора, разделялось на две половины; одна занимала или составляла передний двор возле Каменных палат, выходивших на линии к Успенскому собору. На этот двор вели передние или св. ворота. Они обозначены и на плане Годунова. Другая половина двора, составляла задний двор с задними воротами на Троицкую улицу, примыкавшие к Троицкому подворью, отделенному от патриархова двора забором, в котором была устроена калитка для прохода на подворье.

Кроме того различные хозяйственные части внутри двора отделялись друг от друга заметом или таким же забором особого устройства.

По отделу управления патриарховым обиходом находился Дворцовый Приказ, именуемый также Дворцовою избою, на постройку которого было куплено два сруба, горница с комнатою 3-саженные в квадрате, по цене за 24 руб.; к ним были приделаны сени с крыльцом; в комнате устроили казенку, род особой присутственной комнатки, в которой обыкновенно сидел начальный человек и сохранялась казна. Во всем помещении было 10 окон с слюдяными окончинами и одна изразчатая печь. От других строевой приказ был отгорожен заметом.

Другие домовые учреждения помещались также или в отдельных строениях, или же в палатах и комнатах каменных зданий.

Из них по отделу управления упоминаются: Казенный Приказ, патриарший Разряд, Судный Приказ, Изба Казначейская; Верхняя палата, где положена патриархова келейная казна; Панская палата, где Поляки живут, подначальные люди, сидевшие под началом для приготовления к крещению или новокрещены для исправления в Вере; Задняя палата, где живут дети боярские; подклеть под Ризницею, где подьяки (певчие) учатся; палата, где большие подьяки живут; палатка, где сажают в смиренье.

По отделу ремесел и художеств существовали особые Иконная палата, Серебряная палата, где работали иконописцы и серебряные мастера; подклет, где живет старая золотошвея. В особом помещении вверху каменного здания работали золотари, для чего у них в проходных сенях был сделан новый горн.

Для кормового и приспешного обихода существовали особые постройки: целый двор именовался Кормовым. В нем находились: Поварня, ественная и Расхожая, Кормовая изба, Кормовая палата, Сытный дворец, Сытная изба, Сытенная палата, Хлебенная изба и палата, Хлебенный дворец, Приспешная изба, Сушильная палата с 30-ю окошками. Погреба: Простой пивной, Поддельный пивной, Медвяной, Поварная пивная; на Москве-реке был устроен рыбный сад, садовка рыбы.

В разных местах двора стояли кельи-избы служащих, патриарховых лиц. Его крестовый поп имел свою избу-келью за которую было заплачено 13 руб. У задних ворот с одной стороны жил архидиакон, с другой – казначей в особых избах-кельях, на подклетах, след, двуярусных.

Таков был в кратком очерке состав патриаршего двора при Филарете Никитиче. Во многих хозяйственных частях он сохранился и в последующее время.

Преемник его патр. Иоасаф I в тот же год, когда вступил на патриаршество (1634 г. февр. 3), велел обновить стенопись перед Столовою в проходных сенях там, где был написан Образ Спаса Нерукотворенного, указал написать образ Спаса Недреманное Око, да наново переписать на стене образ Знамения Богородицы, Живоначальные Троицы, Трех Моск. Святителей Петра, Алексея, Ионы, да Филиппа Апостола, Страстотерпца Христова Георгия, Зосимы и Савватея Соловецких чудотворцев; да перед сеньми Успение Богородицы. В это же время починены письмом деисусы, что стоят над дверьми папертными к Трем Святителям.

В 1640 г. патриарх устроил существовавший за Фроловскими воротами патриарший огород, который был окопан рвом, огражден тыном и плетнем на 80 саж., а на Житном дворе построил новую большую житницу. Этот огород находился на Воронцовом поле. В 1634 г. оттуда было продано огурцов на 5 руб. 16 алт. 4 д. – сумма по тогдашнему времени очень значительная для доходов с огорода при тогдашней дешевизне огурцов.

В каменных хоромах были починены переходы к церкви Соловецких чуд., где смыкали своды. Под Крестовою также сводили своды и починивали печь.

Особенное и многое переустройство различных зданий патриаршего двора происходило при патр. Иосифе. В самом начале своего патриаршества, в 1642 г. он указал подмастерью каменных дел Давыду Охлебинину Крестовые сени и палаты: Крестовую, Золотую, Казенную, Проходную, что перед Казенною, то есть весь корпус давней постройки, вероятно уже очень обветшавшей, разобрать до подошвы и сделать все наново, по смете известного в то время архитектора подмастерья каменных дел Антипы Константинова и под его смотрением, с приказом во всем его слушать, что он ни укажет.

Для этой постройки еще осенью 1642 г. и зимою 1643 г. был заготовлен материал: куплено 500 камней трехпядных по 4 руб. за сто; привезено песку с Москвы-реки 1000 коробов, кой песок к каменному делу годится; поставлено 200 тысяч кирпичу жженого по 1 руб. 20 алт. за тысячу и т. д. Выстроенные новые Крестовая, Золотая и Келейная Казенная палаты были покрыты под одну кровлю.

Столовая палата осталась в прежнем виде и по случаю нового пожара в 1650 г. была только исправлена в сводах, которые укреплены железными связями, окрашенными черленью. Этот пожар случился 21 ноября во дворце, горели хоромы царицы Марьи Ильичны, стоявшие на меже с патриаршим двором, на котором обгорели кровли на Столовой и Крестовой палатах.

В 1651 г. между Столовой и Крестовой упомянута лестница, вероятно построенная в это же время, именуемая впоследствии большой и передней, так как она вела в палаты со стороны Успенского собора (Альбом видов, № XIX). В том же году в проходных сенях перед Столовою на стенном письме починен образ Недреманное Око Спасово. Подле Столовой, со стороны двора, была выстроена новая каменная палата, а потом в 1651 г. от патриаршей столовой к государевой Грановитой палате позади Ризположенской церкви были устроены деревянные на столбах переходы, на которые расход за лес и за дело разделен был пополам, половина уплачена из патриаршей казны, а другая 26 р. 8 алт. 4 д. из казны государевой, так как, вероятно, переходы были сделаны для государевых пришествий к патриарху. По этим переходам особенно часто хаживал к патриархам царь Алексей Мих.

Немалое внимание патриарх обратил на древнюю белокаменную церковь Ризположения, которая по его указу в 1644 г. была значительно переправлена. Она была древней постройки с щелевидными окнами, дававшими мало света. Патриарх указал, для свету окон прибавливать, откосы и стены утесывать даже и у царских дверей. Затем храм был богато украшен стенным письмом, за что иконописцам по уговору было уплачено 130 руб. Снаружи церковь была выбелена.

Кроме того, вместо прежних деревянных, некоторые здания были выстроены каменные, каковы: Судный приказ, большая кузница, конюшенный сарай для возков и др.

Под хоромами патриарха под горницею с комнатою построены каменные подклеты между каменных старых стен на три житья со всходною лестницею. Позади этих хором устроен сад, в котором посажены яблони.

Святые ворота, что ходят на патриархов двор, были наново расписаны настенным письмом с сусальным золотом и киноварем и перекрыты; в них помост выложен большими камнями и далее до Успенского собора, около которого также устроен деревянный помост из струговых досок, как и на дворе патриарха.

Нововыстроенная Крестовая с лица была также расписана по кирпичам, на что употреблено пуд сурику и 7 ведер сусла. Внутри ее пол был выстлан вместо прежнего глиняного синего кирпича дубовым кирпичом (паркет), которого употреблено 700 штук. Такие кирпичи делались квадратами от 6 до 8 вершков, толщиною в 2 и 3 вершка.

В Золотой палате была поставлена печь ценинная из синих изразцов, и около печи устроена медная решетка.

Какое назначение имела эта Золотая палата, неизвестно. Но едва ли она была приемною; вероятнее всего она носила имя Золотой по поводу производившихся в ней работ мастеров золотого и серебряного дела и называлась прежде, как упомянуто, Серебряной палатой.

Из приведенных сведений видим, что патр. Иосиф был не только усердным строителем, но и много заботился вообще о красивом устройстве своего двора.

15 апреля 1652 года помер патриарх Иосиф; на его место царь Алексей Михайлович уже думал избрать новгородского митрополита, достопамятного Никона, который в это время по повелению государя путешествовал в далекий Соловецкий монастырь для перенесения в Москву мощей св. Филиппа митрополита.

Св. мощи были с торжеством перенесены в Москву 9 июля того же года, а затем 22, по другим указаниям 25 того же месяца, т. е. всего через две недели, Никон был избран на патриаршество без жеребья, как искони водилось, а только по желанию государя, против чего Никон упрямился, не хотел ставиться без жребия, но был упрошен государем, оказавшим ему по этому случаю великое внимание. Павел Алеппский по этому поводу упоминает, что Никон тогда лишь согласился принять патриаршество, когда было постановлено, что царь отнюдь не будет заниматься делами церкви и духовенства, как это было при Филарете, при прежних царях. С этого времени по царскому указу слово его стало решающим, и никто не смел противиться ему.

Другой современник, дьякон Благовещенского собора Федор Иванов, свидетельствует также, что еще в начале поставления царь запись ему дал своею рукою, «еже во всем его послушати и от бояр оборонить и его волю исполнять».

15 августа, в день празднования Успению Б-цы, государь поднес ему на золотой мисе золотую митру-корону, вместо обычной до того времени патриаршей шапки, опушенной горностаем, еще образ св. Филиппа митрополита да братину золоту. В тот же день государь пожаловал новому патриарху Цареборисовский двор в доме Пресв. Богородицы. Патриарший двор и в прежнее время пользовался помещениями Цареборисовского двора. При патриархе Филарете Никит. в 1626 г. там находились патриаршие капустные погреба.

Нет сомнения, что еще прежде Никон обратил внимание государя на этот опустелый двор, представляя ему, с какою бы пользою этот пустой двор, присоединенный к патриаршему двору, мог послужить к большему простору и устройству патриаршего ведомства.

И действительно, недели через две после Успенского праздника на этом дворе начались уже строительные работы. 2 сентября извозчики уже навозили на Борисовские двор к каменному делу 141 тысячу кирпича, а каменщики стали сооружать ворота на этот двор с патриархова двора.

Затем перенесены были на новый двор конюшни, стойла и ясли и построены на нем новые житницы и новые хоромы готовые, перевезенные из патриаршого Новинского монастыря. По случаю разных переделок и обновлений в самом каменном доме Цареборисовского двора упоминаются некоторые его части, именно сени, покрытые шатром с яблоком на его верху; у них над передним крыльцом сделан чердачок; большая палата и позади ее малая палатка, средняя палата, золотая палата, названная так вероятно уже в это время по поводу производимых в ней работ серебряного и золотого дела, для чего в ней были устроены горны и в 1653 г. два больших стола, один в 4, другой в 3 саж:., и две скамьи по 2 саж. Однако в этой же подате в 1653 и 1654 годах старец Арсений грек сидел у книжной справки и переводил книги с греческой грамоты на русскую и писал книгу греческую патриарху.

Как упомянутые, так и другие Борисовские палаты устроивались вообще для новых потребностей патриаршего ведомства; поэтому в них проделывали, где было надобно, новые окна, заделывали двери и т. п.

В нижних палатах была устроена богадельня для нищих и больница, в которой поставлена изразцовая печь из изразцов 130 больших, 15 долгих и 15 городочков. Кроме устройства старых, было построено и несколько новых палат для патриарших детей боярских, его служебников и для разных хозяйских потребностей. Но главным началом всех работ на Цареборисовском дворе служила постройка новой церкви.

Приписывая, быть может, свое неимоверное благополучие в патриаршем сане молебному покровительству св. Филиппа митрополита, Никон, в ознаменование своей блогочестивой мысли, задумал соорудить на месте храма Соловецких чудотворцев и на меже Борисовского двора новый каменный храм во имя апостола Филиппа, тезоименитого Московскому святителю.

Так как Борисовский двор стоял рядом с патриаршим, выходя на площадь к Ивану Великому, где находились и его ворота, то патриарх для новой церкви занял и часть Борисовского двора, лицевую сторону с патриаршими палатами, что против Успенского собора, где ныне стоит храм Двенадцати Апостолов.

В том же сентябре 1652 г. на этом месте уже копали рвы и сваи набивали под постройку церкви; следовательно, церковная постройка началась тоже через две недели после Успенского праздника.

В октябре и по зимнему пути стали возить к церковному делу строительный материал 14 600, а потом 100 тысяч кирпичу, 1000 бочек извести, 3000 коробов песку. Однако закладка храма была совершена только в начале августа (9 числа) 1653 г., когда сам патриарх пел молебен на каменном деле и на церковном окладе. Вообще, строение по какому-то случаю производилось довольно медленно, так что оно было окончено только летом 1655 г., а уборка глав и кровли происходила осенью этого года, когда кровля была покрыта медными золочеными досками, и на пяти главах поставлены медные золоченые кресты[118].

Под церковью были устроены ворота, быть может, на том самом месте, где находились ворота Борисовского двора. При церкви была также выстроена колокольница в 1656 году. День освящения церкви нам неизвестен.

24 февраля 1656 г., на первой неделе Великого поста, Никон уже служил в новой церкви литургию и приобщался св. Таин.

Настенное письмо во всей церкви производилось уже летом и в августе этого года, для чего был куплен большой запас разных красок: слишком 4 пуда голубцу, 10 пудов лазори цветной, 6 пудов черлени слизухи, 6 пудов вохры слизухи, 5 пудов черлени немецкой, 10 пудов празелени, 3 пуда киноварю, 5 пудов черлени псковской, всего на 256 рублей.

В 1658 г. иконописцы писали на воротах и у внешних сторон на церкви стенное письмо.

Перед церковью апостола Филиппа в то же время (1654–1655 годах) патриарх строил свою новую Крестовую палату меньшего размера против старой. Эта палата в первое время так и именовалась своею новою Крестовою, как это неоднократно записано в «Книге Записной облачениям и действам патриарха» [119].

В этой Записной книге находим, между прочим, следующие строки: «Декабря 21 (1655 г.) Государь патриарх поиде к литургии из своея Крестовые палаты… После литургии Антиохийский патриарх Макарий поднес Никону клобук белый греческого переводу, а Сербский патриарх Гавриил поднес ему шапочку греческую… И поиде Государь патриарх в свою Крестовую палату, а перед ним, Государем, шли поддьяконы и подьяки – все в золотых стихарях, а пели стихи розные постанично все вместе… А пришед в новую свою крестовую палату юж сам устроил и пожаловал Государь святейший патриарх своего Государева архидиакона и дьякона черного греческими клобуками и камилавками».

Палата была покрыта особою кровлею, след. не была в связи с другими палатами. Однако через сени она соединялась с построенными в том же 1655 г. новыми брусяными хоромами для житья самому патриарху.

В 1655 г. в этой новой Крестовой на дверях и окнах расписаны травы и повешено большое медное паникадило. В той же палате в 1658 г. написаны лучшими мастерами новые иконы, писали Симон Федоров (Ушаков) и Федор Козлов. Вопреки установившемуся сведению, что патриарх Никон построил доныне существующую Крестовую (Мироварную) палату и весь Синодальный дом, приведенные свидетельства указывают, что Никоном была построена особая Крестовая для своих хором, по размеру, как упомянуто, меньшая, почему впоследствии (в 1672 г.) старая Крестовая обозначалась именем Большой Крестовой, а новая и в описи Домовой Казны Никона названа Малою. В эту новую Крестовую Павел Алеппский входил по двум лестницам, почему с достоверностью можно предполагать, что эта Крестовая находилась в третьем этаже нового здания перед новою же церковью (ныне 12 Апостолов), где впоследствии помещалась Ризница.

На своем старом патриаршем дворе патриарх обновил церковь Трех Святителей, которая стояла особно и имела одну главу. При ней была устроена в 1656 г. и колокольница, вероятно на стене какой-либо палаты, покрытая кровлею в 1658 г. Закомары под главою покрыты белым железом, спаянным оловом. Церковь была устроена теплою и вновь расписана настенным письмом, для которого куплено 5000 листов сусального золота. В ней было устроено, как и в Крестовой палате, особое патриаршее место. За церковью сделан очаг для составу и варения св. мира.

Проломаны двери из паперти Трех Святителей в старую Столовую палату и сделана всхожая лестница. Обновление храма производилось постепенно в течение 1654–1658 гг.

На дворе в эти же годы построены новые палаты – скатертная, отдаточная и другие. В 1654 г. кузнецы делали патриарховы домовые часы (башенные).

Во всех новых палатах и в брусяных кельях, теперь по-новому, вместо слюдяных окончин, были устроены окончины стекольчатые. В других хоромах употреблены слюдяные.

От площади патриаршие палаты отделены перегородкой; а внутри двора от новой хлебни по старую Столовую поставлен острог, род тына, отделявший патриархов двор от государева: двора.

Патриарший двор, как упомянуто, был соединен с царским Дворцом переходами.

При Никоне государь построил в 1654 г. переходы и в Чудов монастырь с Борисовского двора через улицу Никольскую, ширина которой в этом месте не превышала 3 саж. Сообщение царского Дворца с Чудовым монастырем потребовалось по случаю начатого дела об исправления церковно-служебных книг, так как в палатах монастыря должны были происходить заседания и совещанья по этому делу. В монастыре жил в 1658 г. старец Епифаний, который тогда перевел патриарху докторскую книгу.

С патриаршего двора был устроен всход на эти переходы, которые следовательно проходили мимо всех построек на этом дворе. Переходы прозывались обыкновенно Чудовскими.

При патриархе Никоне стоявшая стена об стену с царским Дворцом старейшая патриаршая церковь Ризположения была отделена к дворцовым зданиям (после 1653 г.) и именно к хоромам царицы и царевен, терема которых высились и перед этою церковью и перед западными вратами Успенского собора, как и перед палатами патриаршего двора. С этого времени паперть Ризположенской церкви сделалась необходимою проходною галереею, переходами в Успенский собор для женской половины царского семейства, всегда выходившей к молению и к службам в скрытности от народных очей.

Как упомянуто, терема царицы и царевен высились и перед патриаршими палатами, поэтому Никон, выходя из своих палат в собор, в западные его врата, и возвращаясь из собора теми же вратами, каждый раз останавливался в этом проходе, поднимал вверх к теремам свои взоры и, отдав посох архидиакону, благословлял по направленно к Верху, т. е. к окнам теремов, затем кланялся до земли, благословлял вторично и, вторично сделав поклон, уходил в свои палаты. Так же поступал и пребывавшей тогда в Москве Антиохийский патриарх Макарий каждый раз, когда проходил в собор западными вратами и когда затем возвращался в патриарховы палаты. Так поступали и все архиереи, воздавая должный почет государыне-царице, которая всегда смотрела на проходящих из своих стеклянных окон, но не открытых, чего не подобало, а скрытно сквозь разрисованные в окнах травы.

Само собой разумеется, что в этом смотрении участвовал и весь женский чин государевой семьи и со всеми комнатными боярынями. Окна царицыных и царевниных теремов высились перед западными вратами собора именно для той цели, чтобы видеть совершаемые из этих ворот торжественные крестные ходы и молиться вместе со всем народом.

Приведенные выше отрывочные сведения об устройстве патриаршего двора при Никоне, собранные нами из официальных записей, дополним общим описанием всех новых построек Никона, составленным очевидцем, архидиаконом Павлом Алеппским, который 22 декабря 1655 года присутствовал при самом новоселье в этих постройках.

«Должно знать, – говорит архидиакон, – что теперешний патриарх Никон имеет большую любовь к возведении построек, памятников и к (церковному) благолепию. В бытность свою архимандритом монастыря Спаса, т. е. Спасителя, что близ этого города, он своими стараниями перестроил с основания как великую церковь, так и кельи, окружную стену и все башни. Также, когда он сделался митрополитом Новгорода, то воздвиг там прекрасные здания; а, сделавшись патриархом, строил для себя патриаршие кельи или, лучше сказать, палаты, не имеющие себе подобных во всей стране Московской… Знай, что здешний патриарший дом существует с очень древних времен, со времени св. Петра, первого митрополита Московского. Он мал, тесен и не имеет двора; над ним высятся палаты царицы (архидиакон не знал, что существует обширный двор за палатами). Нынешний патриарх, любя строить и обновлять, выпросил у царя двор, находящийся близ патриаршего дома, с северной стороны собора (Цареборисовский). Царь подарил его, и патриарх приступил к возведению на нем огромного, чудесного здания. Его строили немецкие мастера. В нижней части здания патриарх устроил семь Приказов, печь и огромную кухню, дабы тепло поднималось на верх. Лестница, весьма красивая, устроена насупротив старого пути к собору, где патриарх всегда останавливался и благословлял палаты царицы. Наверху он выстроил диван (приемную палату[120]) и сделал от нее проход со стороны царицынских палат, по которому иногда втайне проходит; и еще проход по направлению к своим прежним кельям. Внутри этой палаты он устроил маленькую церковь во имя новых московских святых, митрополитов Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, коих велел написать над ее дверью, а в церкви написать портреты шести патриархов, бывших со времен Иеремии Константинопольского: первый из них Иов, затем Герман (Ермоген), Герасим (Игнатий) Филарет, Иоасаф и Иосиф. Свой же портрет, точь-в-точь как он есть, велел написать после тех, ибо он седьмой патриарх. Он весьма украсил эту церковь и большей частью слушает службу в ней. Эта палата (старая Столовая) имеет огромные с решетками окна, выступающие из здания и выходящие на царицыны палаты. Из нее выходишь в другую большую палату (сени), где ждут приходящие к патриарху, пока он разрешит им войти. Отсюда входишь в огромную палату (ныне Мироварную), которая поражает своей необыкновенной величиной, длиной и шириной; особенно удивителен обширный свод без подпор посередине.

По окружности палаты сделаны ступеньки, и пол в ней вышел наподобие бассейна, которому не хватает только воды. Она выстлана чудесными разноцветными изразцами. Огромные окна ее выходят на собор; в них вставлены оконницы из чудесной слюды, украшенной разными цветами, как будто настоящими; с другой стороны окна выходят на дверь старого патриаршего дома. В ней, подле двора, сделан огромный каптур (печь) из превосходных изразцов. Все сооружение скреплено железными сваями с обеих сторон. Никон назвал эту палату Христоб (Крестовая), т. е. христианская палата. Внутри этого помещения есть еще покой, который служит нарфексом (притвор, паперть) большой прекрасной, весьма высокой церкви, устроенной патриархом в честь святой Троицы и выходящей на площадку Чудова монастыря (апостола Филиппа, ныне Двенадцать Апостолов). На верху этой церкви сделаны (хоры) и в нарфексе ее три прохода с лестницами: по одному патриарх стал ходить в собор, ибо он насупротив северных дверей его; другой ведет на новый двор, третий, выше этого помещения, представляет лестницу, ведущую на верх здания, где патриарх построил еще две церкви и кельи для дьяконов, откуда открывается вид на весь город. В углу Крестовой (новой) палаты есть дверь, ведущая к новому деревянному строению с многочисленными кельями, кои идут одна за другой и назначены для зимнего помещения, ибо жители этой страны не любят жить в каменных домах, потому что, когда печи в них истоплены, то ударяет в голову и причиняется головная боль. По этой причине непременно строят для зимы подле каменных деревянные дома и по всему зданию закрытые проходы. Все двери таких помещений бывают обиты зеленым сукном.

Словом, это здание поражает ум удивлением, так что, быть может, нет подобного ему и в царском дворце, ибо мастера нынешнего века, самые искусные, собранные отовсюду, строили его непрерывно целых три года. Мне рассказывали архидиакон и казначей патриарха, что он истратил на это сооружение более 50 000 динаров (рублей), не считая дерева, кирпича и пр., подаренных царем и государственными сановниками, и того, что большая часть рабочих были его крестьяне».

Необходимо заметить, что в своем описании архидиакон не различает да и не мог различить старых построек патриаршего обиталища от новых, возведенных Никоном, и описывает те и другие, так сказать, в общей сумме, как это выясняется и во всех его строках. Таким образом, и представляется как бы несомненным, что Никон построил целиком весь Патриарший Дом, во всех его частях. Между тем Никон построил только церковь (ныне 12 Апостолов) и перед нею две трехэтажные палаты, из которых в одной, в третьем этаже, устроил свою Крестовую. Это сооружение примкнуло к крыльцу Старой Крестовой палаты, где ныне лестница на верх, и отличается от старой постройки тем, что толща ее стен имеет 1½ аршина, а толща стен упомянутой Крестовой имеет 3 аршина.

Не совсем правильно описан Патриарший Дом и покойным архитектором А. А. Потаповым (Древности М. Археол. Общ., т. XIX, вып. 2-й).

Он, следуя указаниям Снегирева, утверждает, с. 72, что «старый патриарший дом был за церковью Ризположения, которая и именовалась патриаршею». Это Снегиревское сказание и послужило источником многих неправильностей в разъяснении различных частей Патриаршего дома. На 74 и 76 с., не имея прямого сведения о церкви Трех Святителей, автор смешивает показания о ней с новою церковью, т. е. с церковью, которую строил патр. Никон во имя ап. Филиппа. На с. 75 он повторяет сказание Снегирева, что старый патриарший двор издревле существовал около церкви Ризположения, и указывает ему место «на северной стороне от Теремного дворца и будто бы параллельно ему», присовокупляя, что этот старый двор был расширен при патр. Филарете чего, однако, не было и никаких свидетельств на это не существует. Но автор на той же странице говорит уже о перенесении двора на новое место. Это новое место оказывается там, где стоит корпус старой Крестовой (ныне Мироварной), который принадлежит к самым старым постройкам двора и составляет часть именно старого двора, к которой примкнула и новая постройка Никона с церковью 12 Апостолов.

Однако автор на с. 76 прямо говорит, что эта Мироварная и «была Крестовая патр. Никона», т. е. новое его сооружение, и делит вообще весь двор патриархов на старый и новый.

Для старого двора автор отделяет только старую Столовую и церковь Трех Святителей, стоявшую на западном краю двора, по соседству с дворцовыми зданиями, именно с хоромами царевен.

Новый двор, т. е. здание Никоновской постройки, по уверению автора, суть и доныне существующий весь корпус, оканчивающийся к востоку церковью 12 Апостолов, между тем как западная половина корпуса с Мироварною палатою принадлежит, как упомянуто, к самым старым постройкам.

Вообще, разъяснения Потапова требуют значительного исправления.

«Это редкостное сооружение, – продолжает архидиакон, – было окончено постройкой и омеблировано на этой неделе, но Никон до сих пор не переходил в него. Причина этому та, что в этот день, пятницу 21 декабря, случилась память преставления св. Петра, первого митрополита Московского, мощи которого находятся в алтаре (собора). Московиты имеют обыкновение весьма благолепно праздновать его память в этот день, как мы упомянули раньше и как видели теперь, – торжественнее, чем праздник Рождества. Патриарх обыкновенно устраивает у себя после обедни большую трапезу для царя, его вельмож и всего священного чина. Случилось, что теперь были окончены его новые палаты; но так как память святого пришлась в этот день, пятницу, когда не позволяется есть рыбу, а у них пиршества не устраиваются и не могут быть роскошны без рыбы, то празднование святому отложили до следующего дня, т. е. до субботы. Никон дал знать нашему владыке патриарху, чтоб он приготовился служить в этот вечер вместе с ним всенощную в соборе, а завтра, после обедни, пожаловал бы к нему на трапезу в новые палаты.

Вечером, по обычаю, было совершено малое павечерие, а после 8-го часа ночи прозвонили четырекратно в большой колокол. Мы вошли в церковь в 9-м часу. Пришли в церковь царица и царь…

Служба была большая, продолжительная и торжественная. Мы вышли из церкви лишь при восходе солнца, умирая от усталости и стояния на ногах от 9-го до 16-го часа. В эту ночь мы столько натерпелись от сильного холода и стужи, что едва не погибли, особливо потому, что стояли на железных плитах: Бог свидетель, что душа чуть не покинула нас. Что касается меня, бедного, то я хотел выйти и убежать из алтаря, но не мог, ибо царь стоял перед южными дверьми, а царица перед северными, так что поневоле пришлось страдать. Когда я вернулся в свое помещение, Бог свидетель, что я в течение трех дней был совершенно не в состоянии стоять на ногах, хотя бы их резали железом. Я погружал их в нагретую воду и совсем не чувствовал тепла, а вода охлаждалась. В таком положение, страдая болью в ногах, я оставался, Бог свидетель, в продолжении почти двух месяцев. Но на все воля Божья! Что это за всенощные и бдения! Более всего нас удивляло, что дети и малютки, и притом не простолюдинов, а вельмож, стояли с непокрытою головой, неподвижно и не шевелясь, как статуи. Какая выносливость! Какая вера! Вот нечто из того, что мы могли бы сказать о всенощных бдениях в стране Московитов, известных всюду.

Спустя час после нашего выхода из собора зазвонили в колокол, и мы опять вернулись туда измученные, умирая от усталости, дремоты и холода. Оба патриарха облачились, и с ними в этот день облачились три архиерея и десять архимандритов в митрах, двенадцать иереев монашествующих и мирских, двадцать взрослых дьяконов и более двадцати анагностов и иподьяконов: всех вместе с обоими патриархами и Сербским архиепископом было более семидесяти служащих на алтаре. Пришла царица, а после нее царь. Во время выхода священники выносили покров с мощей св. Петра, похожий на плащаницу: он весь расшит золотом и жемчугом, и на нем изображен святой, как он есть, в облачении полиставрия (крестчатом). Когда кончилась обедня, и мы сняли облачения, оба патриарха вышли к царю, чтобы его благословить. Царь, взяв за правую руку нашего учителя, повел его к царице, чтобы он ее благословил. По уходе царя опять затворили двери церкви, пока царица, как в тот день, прикладывалась, по обычаю, после чего она удалилась. Тогда все дьяконы, поя, пошли со свечами впереди патриарха, пока он поднимался в свои новые палаты, которые открыл, поселившись в них в этот день. Когда он вступил в них, к нему подошел сначала наш владыка-патриарх и поднес ему позолоченную икону Трех Святителей и большой черный хлеб с солонкой соли на нем, по их обычаю, поздравил его и пожелал ему благополучия в его новом жилище, после него подходили архиереи и сначала поднесли позолоченные иконы имени своих кафедральных церквей, а потом хлеб-соль, большие золоченые кубки, несколько кусков парчи и бархата и пр., при чем делали поклон. За ними подходили настоятели монастырей и даже их уполномоченные, проживающие в их подворьях в городе, именно уполномоченные отдаленных монастырей. Также подносили ему подарки царевичи. Затем подходили городские священники, купцы, сановники государства, ремесленники и подносили кубки, сороки соболей и пр. Но Никон от всех, за исключением архиереев и игуменов, принимал только иконы и хлеб-соль. Была большая теснота. Наконец, патриарх послал пригласить царя к своему столу. Царь, войдя, поклонился патриарху и поднес сначала от себя хлеб-соль и сорок соболей высшего сорта и тоже поднес от имени царицы и своего сына, три хлеба и три сорока от своих сестер, и тоже от своих дочерей; всего 12 хлебов и 12 сороков соболей. В это время патриарх стоял на переднем месте палаты, царь же сам ходил к дверям и подносил упомянутые подарки собственноручно, принимая на себя немалый труд, крича на бояр, которые держали их, чтобы они подавали ему скорее; он казался слугой, и – о удивление! – когда подносил подарки от себя, то поклонился патриарху, говоря: «Твой сын, царь Алексей, кланяется твоей святости и подносит тебе…» Также, когда подносил подарки от царицы, назвал ее, и тоже при поднесении остальных подарков. Что это за смирение, которое мы, стоя тут, видели в этот день! Разве нельзя было тебе, царь, слава своего века, стоять на своем месте и приказывать слугам, чтобы они приносили тебе подарки? Но ты сам ходишь за ними да увековечит Бог твое царство за великое твое смирение и за приверженность к твоему патриарху. В правой руке царь держал черный посох с двумя маленькими разветвлениями.

После этого патриарх поклонился ему и извинялся, выражая свою благодарность; затем посадил его за (особый) царский стол, который раньше один из бояр уставил золотыми сосудами, наподобие чаш, солонками, кувшинчиками с уксусом и пр. Стол этот стоял в углу палаты, подле двух окон, выходящих одно на собор, другое на Чудов монастырь. Близ него, слева, был поставлен другой стол для патриарха, а подле – большой стол, который занял остальное пространство на этой стороне, обращенной к собору; за ним посадили всех бояр и сановников государства. Нашего учителя посадили за особым столом справа от царя и подле него Сербского архиепископа. Грузинского царевича посадили близ них в этом переднем месте, также за особым столом, и близ же них трех (других) царевичей, тоже за особым столом. К каждому столу отдельно было приставлено по нескольку виночерпиев и слуг. Митрополитов, архимандритов и прочих настоятелей, соборных протопопов и священников посадили за большим столом насупротив бояр. Еще раньше, подле чудесной огромной печи этой палаты, установили большой стол, наподобие высоких подмостков, со ступеньками, покрытыми материей, на коих разместили большие серебряно-вызолоченные кубки и иные великолепные сосуды для напитков. На потолке этого помещения висели пять чудесных полиелеев (люстр); один, серебряный, висел близ царского стола, и внутри его яблока были скрыты часы с боем.

Когда уселись за стол и начали есть, пробило 6 часов дня, так что до вечера оставалось меньше часа. Обрати внимание на то, какое мучение мы претерпели в прошлую ночь и сегодня; целых 24 часа стояли на ногах без пищи! Видя, какая здесь теснота, мы пошли в свое жилище, поужинали и вернулись, чтобы поглазеть. Когда принялись за еду, один из анагностов начал читать, по их обычаю, на аналое посредине (палаты) житие святого (Петра митрополита), высоким, нежным и мягким голосом. По временам выходили певчие и пели. Но наибольшее удовольствие патриарх и царь находили в пении детей казаков, коих царь привез много из страны Ляхов и отдал патриарху, который одел их наилучшим образом, зачислил в свои служители, назначив содержание, и потом посвятил в анагносты. Они всегда имели первенство в пении, которое предпочитают пению певчих-московитов, басистому – и грудному. И пели один час, а эти после них. Когда певчие кончали, чтец продолжал житие. От начала трапезы до конца царь беспрестанно посылал нашему владыке-патриарху со своего стола блюда с кушаньем и много кубков с напитками и вел с ним беседу, выказывая к нему великое дружелюбие. Переводчиком между ними был Сербский архиепископ. Царь просил помолиться за него Богу, как Василий Великий молился за Ефрема Сирина, и тот стал понимать по-гречески, так чтобы и царю уразуметь этот язык. Вечером зажгли свечи в люстрах, и палата ярко осветилась. Затем патриарх пригласил царя и некоторых вельмож вместе с царевичами и нашего владыку-патриарха и Сербского и повел их в новое деревянное помещение. И здесь устроили большое веселье с превосходными напитками и пр. Патриарх поднес царю в подарок большой кусок Древа Честного Креста, частицу драгоценных мощей одного святого, 12 позолоченных кубков, 12 кусков парчи и пр. Затем они вышли в наружное помещение и продолжали пиршество до восьмого часа ночи.

Тогда царь поднялся и роздал всем присутствующим кубки за здравие патриарха. Выпив, опрокидывали их себе на голову, чтобы показать, что выпили здравицу до капли. Подобным образом и патриарх Никон всем дал выпить за здравие царя, при чем также опрокидывали кубки на голову, преклоняя колена перед (питьем) и после. Затем пили за царицу, их сына и прочих. Наш владыка-патриарх и прочее присутствующее встали и отправились к себе домой. Царь же оставался у патриарха до десятого часа, пока не ударили к заутрене, и они оба пошли в собор к бдению, по случаю памяти их святого, Филиппа, и вышли из церкви на рассвете. Обрати внимание на эту твердость и выносливость!

В это воскресенье, поздним утром, наш владыка-патриарх ездил к Московскому, чтобы, согласно с их обычаем, поблагодарить его вместе со всеми, бывшими у него накануне за трапезой. Многие, которые не могли одарить его вчера, поднесли свои подарки сегодня».

После Никона протекшие 10 лет при патриархах Иоасафе II и Питириме не ознаменовались никаким сколько-нибудь значительным переустройством патриаршего двора. Когда в 1672 г. помер патриарх Иоасаф II, то по случаю его выноса упомянуто тогдашнее расположение патриарших палат. Из задних хором-келий, где он скончался, прах его несли «сквозь сени ризничего и в паперть, что перед новою церковью (апостола Филиппа), да сквозь заднюю и потом большую Крестовую в церковь Трех Святителей». При патриархе Питириме в 1673 г. иконописцы писали красками и золотом в новых патриарших кельях шкапы, двери и ободверие, печи и окончины.

При патриаршестве Иоакима (с 26 июля 1674 г.) произведены некоторые постройки для устройства на них патриаршего сада. По вступлении в сан патриарха, проведя конец лета на своем дворе, он заметил, что его предшественники мало обращали внимания на прохладу патриаршего быта, именно на недостаток летнего приюта в благоустроенном саду. При кельях и прежде находился небольшой сад при патриархе Иосифе, но после он или запустел или представлял уже мало простора для новых потребностей. При Никоне не упоминается о садоводстве. Однако, по-видимому, сады на патриаршем Кремлевском дворе существовали исстари, как это подтверждается и планом Кремля времени Годунова, где позади служебных зданий двора обозначен и сад из семи деревьев, принадлежавший, стало быть, первому патриарху Иову (Альбом видов, № 1).

Ровно через полгода после своего пришествия на патриарший двор, патриарх Иоаким 1 февраля 1675 г. указал на своем патриаршем дворе строить каменное дело: на квасоварне новую казенную палату, а подле нее в палатах Казенный приказ с сенными и крыльцом, а над ними подле своих деревянных келий устроить и утвердить место, чтоб можно было на нем сад учинить и то садовое место огородить каменною стеною.

Такой сад над строениями требовал большой затраты, именно на свинцовое покрытие строений, дабы не проходила в них вода дождевая и поливная. Вместо свинцовых досок, которыми устраивались сады на царском дворце, патриарх велел употребить дерево, бревна и доски и велел сделать на Приказной Казенной палате и на ее сенях вверху, подле келий, под садовое место бревенчатый мост (пол) с бревенчатыми толстыми желобами для спуска воды, и мостовые бревна все жолобить, мост сплотить и на переклады положить, и жолобы все высмолить развариваною с железиною смолою; меж бревен спаи выконопатить смоленою посконью, и по тому мосту поперек тесом наслать, а по тесу скалами (берестою).

На этом помосте и была насыпана садовая земля и посажены растения; что было посажено – неизвестно, но в 1679 г. упоминается, что садовник тогда посадил в этом верховом саду 65 кустов гвоздиков, салат, горох и бобы.

Относительно растений наши сведения ограничивались только этим годом. В сочинении г. Н. Писарева «Домашний быт русских патриархов», с. 50–51, находим новые свидетельства о том, что бывало сажено в этом саду, в котором была и палатка (беседка). «В 1676 г. было куплено в верховой сад для рассадки: 30 тюльпанов вялых… 21 куст маку дивьего; миру 16 кустов, турского роману 7 кустов, бархатов красных и алых 20 кустов, салату турского на 10 алтын, свеклы на 10 денег, 2 куста дынных выносков». По-видимому, это была дополнительная посадка к тому, что уже росло в саду, так как нельзя предполагать чтобы состав упомянутых растений представлял всю садовую полноту.

Затем г. Писарев упоминает, что «в 1677 г. садили там же горох, бобы». Далее автор сообщает, что «патриарх Иоаким устроил еще “нижний сад, что у Житен”, в котором был чердак деревянный (тоже беседка) на столбиках точеных с подзоринами разными и четырьмя точеными яблоками обитыми железом. В этот (нижний) сад 22 апреля 1679 г. куплено: 200 тюльпанов, гвоздики немецкой 100 кустов, гвоздики турецкой 50 кустов, салфеи 100 кустов, калуферу 20 кустов, немецкого красного кудрявого розину 6 кустов».

30 апреля куплено: 23 яблони прививков и почешных 7 груш все с цветом, малины на 13 алт. 2 ден.; гвоздики турецкой 44 к. да немецкой 350 к., 2 к. пижмы, 14 к. рож красных мороховатых, 44 к. роману турского, Божия дерева 1 к., 10 к. коруны рудожелтой, 4 к. исопу, рябины на 2 алт., мяты немецкой на 5 алт., чабру да тимону да крону на 2 алт. 4 ден., земляники, салату на 9 алт., огурцов на 9 алт. 2 ден., бобу большого красного, 2 к. ревеню, 200 к. бархатов кудрявых, да миру на 11 алт., вару на 5 алт…. 56 дерев вишен… В 1680 г. куплено в верхний и нижний сад 300 тюльпанов да 200 шестов 4-х саженных, 70 кустов черной смородины, морковного семени на 8 ден., потом опять немецкой гвоздики, салату и т. д.

Очень сомнительно, чтобы все эти растения были куплены для Кремлевских патриарших садов. Сомнительно также, что в Кремле у патриархов было два сада, верхний и нижний. Мы полагаем, что был только один сад – не верхний, а верховод, т. е. существовавший в патриаршем Верху при жилых комнатах; об устройстве этого сада мы говорили выше. Эти 23 яблони, 7 груш, 56 дерев вишен, 70 кустов черной смородины, 200 шестов четырехсаженных должны указывать на значительное садовое пространство, а такого пространства даже и в нижнем саду не могло оказаться, потому что Кремлевской патриархов двор был тесно застроен служебными зданиями.

Возможно полагать, что растения были куплены не столько для Кремля, сколько для двух садов, верхнего и нижнего, находившихся в старозаветной даче святителей, где скончался митр. Киприан, в селе Троицком Голенищеве, где подле патриархова двора было «два сада с яблонями и с грушами и с вишнями и смородиною красною, в том числе верхнего саду длиннику 78 саж., поперечнику 77 саж. с аршином; в нижнем саду длиннику 50 саж. 2 арш., поперечнику 52 саж. с полуаршином… Да кроме тех садов пять житниц… и к житницам промеж садов ворота о двух щитах с калиткою…» Становится объяснимым и сообщение г. Писарева, что патриарх Иоаким устроил еще нижний сад, что у житен (50), т. е. что у житниц. Надо заметить, что весь патриарший двор в Кремле и со всеми своими строениями занимал пространство только около 50 саж. в квадрате.

В 1677 г. в мае сам патриарх ходил смотреть у задних ворот какое-то каменное дело, вероятно значительное почему-либо в дворовом обиходе.

В 1680 г. Никоновская церковь во имя апостола Филиппа была переустроена во имя 12 Апостолов. 29 мая патриарх «указал церковь, которой быть во имя св. Двунадесят Апостол, что на патриаршем дворе, над вороты. В церкви своды тех стены левкасом подмазав, прикрыть лазорью; в средней главе внутри и отвне письмо починить; иконостас сделать столярный гладкий с дорожниками, с столбцами точеными; иконы местные, и двери царския, и южные, и северные, деисусы, праздники и пророки вновь написать; помост выстлать кирпичом муравленым; алтарь покрыть тесом, опаять белым железом и тое церковь приготовить ко освящению».

Срок для исполнения этих работ был назначен к Рождеству Христову, того же 1680 г., но они окончились только в сентябре 1681 г., когда 13 числа храм и был освящен.

Для стенного письма весь храм от верха до пола был подмазан левкасом и набит гвоздями, утверждавшими левкас. Иконописцы по левкасу покрыли лазорью звездами и острофили, т. е. очертили, рисунки для письма. В главах, в 24 ветреницы и в 10 церковных окон вставлены слюдяные окончины. В старой писаной большой главе вновь написаны св. Апостолы, против прежнего и починен вновь Спасов образ, херувимы, серафимы, ангелы, архангелы.

Мост-пол церковный был выложен угольчатым муравленым кирпичом, муравленым с обеих сторон свинцом, которого употреблено мягкого 22 пуда.

Иконостас поставлен сныцарской работы резной, в 11 арш. вышины и 15 арш. ширины.

Написаны и поставлены иконы: Деисус – 15 икон, праздников —16, пророков – 15. Вместо пояса или тябла праотцев поставлены 12 кругов золоченых с изображением Христовых Страстей, а посреди кругов Распятие с предстоящими, след. тоже 15 икон. Можно полагать, что с этого времени по этому образцу стали поставлять вверху иконостаса Распятие с предстоящими и в других храмах, что потом водворилось повсюду и обозначило западное влияние на нашу старину. В числе местных икон поставлен образ Богородицы Боголюбской с изображением на нем в молении апостола Филиппа и митрополита Филиппа, стоявший в прежней церкви Филиппа апостола; затем иконы: 12 Апостолов, Ильи Пророка, Трех Святителей Вселенских, Трех Святителей Московских.

При освящении церкви употреблены большие свечи налепы, числом 55, раскрашенные красною и зеленою краскою.

Патриаршее место, стоявшее в церкви Трех Святителей, было вызолочено и перенесено в Новую Апостольскую церковь.

Как упомянуто, храм был обновлен во всех частях к сентябрю 1681 г. Вместе с тем происходило поновление от верха до земли (худые места починены и все выбелено) во всех палатах, стоявших между новым храмом и Крестовою палатою, в том числе Ризничная палата, находившаяся с западной стороны подле храма, а также врата под ним, Крестовые сени и кельи патриарха.

В том же 1681 г. патриарх указал сделать и в Трехсвятительскую церковь новый иконостас, для чего были подряжены золотари из царского дворца с уговором: иконостас позолотить и расписать три пояса, столбы и каптели и базики и рамы и дорожники все позолотить красным золотом на пулмент, а низкие места и за столбами посеребрить, и тумбы расписать, как свят. патриарх укажет; и вместо пелен написать бархаты против Верховых церквей.

В 1682 году 26 ноября случился пожар во Дворце, великих государей терема выгорели и соборная Успенская церковь и дом святейшего патриарха обгорели.

Последний патриарх, Адриан, вступивший в этот сан в августе 24 числа 1690 г., также много потрудился в переустройстве своего двора.

С началом весны 1691 г. он указал построить на своем большом дворе в Верху перед Ризницею в сенях Столовую палату, а в ней сделать к Ризнице в дверях колоды каменные; в келье малой, что от собору, двери пробрав сделать новые, а старые заделать, свод в ней сделать новый; помост в Столовой поднять выше, а в сенцах малых, промеж Столовой и малой кельи, опустить ниже, сделать помост везде ровно и накласть железными плитами; в Столовой и в Малой келье окна сделать шире; вверху над Столовою сделать вновь келью, длина промеж стен 3 саж:., поперек 3 саж. без чети; перед кельею сделать переднюю келью да в ней над всходною лестницею и по стене к собору два чулана, да подле другой кельи сделать отход; а большая настоящая келья сделать без сводов, а прочия со сводами; а у окон со внешнюю сторону ростески и столбики и углы столбоваты и все сделать против окон и углов Чудовской трапезы; а над окнами кзымсы и обвершка против окон, каковы сделаны на Ивановской площадной палатке; а мосты (полы) нижние и поверх сводов и потолков будут каменные или железные; где быть печам, трубы вывесть и на верху все их круглые сделать; а к отходу верхнему от исподнего трубу сделать каменную и вверх от него трубу на кровлю вывесть; и везде левкасом подмазать и выбелить.

В 1692 г. построены новые каменные палаты, где велено быть вновь Дворцовому приказу.

В 1694 г. переустроен Разряд, выходивший своими дверями и стенами на площадь, при чем большие двери на площадь заделаны кирпичом и сделаны малые дверцы проходные, а над ними стена проломана для свиту и сделано окно с решеткою.

С площади от ворот кругом палат до ворот, что под церковью 12 Апостол, забрать забором в столбы для того, чтобы близ окошек никто с лошадьми не ставился.

В 1697 г. патриарх указал купить на домовой большой двор к строенью Ризницы 100 тысяч кирпичу. Но была ли эта Ризница строена, неизвестно.

В том же году перед Крестовою в сенях, где дневать дворянам, сделана особая палатка да перед Певческою палатою рундук каменный.

Летом 1699 г. произведены различные починки и переделки снаружи у церкви 12 Апостол, кровля которой покрыта новым железом; а под церковью Трех Святителей заделаны кирпичом старые ворота, бывшие святые, и под своды подделан столб каменный. Видимо, что церковь, простояв с лишком сто лет, ветшала и потребовала подпор. В 1763 г. она наконец обрушилась и была разобрана.

11 – го августа патриарх указал в дому своем свою патриаршую Крестовую палату, вместо старой тесовой кровли, покрыть вновь, опричь сеней, по старым железным стропилам, всю дощатым Свицким железом в одну сторону полудя; и под кровлю подзоры сделать против образца, как покрыта паперть перед церковью 12 Апостол, на которой в том же году поставлены новые кресты, железные. Железа куплено 430 пудов, в том числе 56 пудов у крестьянина Ивашки Забелина.

Патриарх Адриан помер 16 окт. 1700 г. На его место вступил блюститель патриаршего Престола Стефан Яворский, в управление которого уже не происходило никакого по личному вкусу перестройства в зданиях святительского двора. Производились только поправки и починки обветшавшего. Так, зимою 1701 г. были починены изразчатые полы в Крестовой и в церкви 12 Апостол; вставлены вместо попорченных старых муравленых кирпичей новые угольчатые и четвероугольные, которые с одной стороны зелены, муравлены свинцом и работаны в Гончарной слободе.

Из приведенных выше сведений выясняется то обстоятельство, что на патриаршем дворе почти каждый новый хозяин устраивал и переделывал разные помещения, согласуясь с своими личными потребностями и нуждами хозяйственного обихода и управления. Перемещались кельи, переустроивались из старых новые палаты, для чего пробивали новые двери и окна, заделывали старые, переводились из палаты в палату дворовые служебные учреждения и т. д.

Вместе с тем выясняется, что обширный патриарший двор представлял в своем роде целый городок, состоявший из особняков каменных и деревянных, из палат и изб, размещенных во дворе, смотря по удобству и хозяйственным потребностям.

Цельный, так называемый, дом представляла только Крестовая палата с прилежащими к ней другими немногими зданиями, но и та выдвигалась отдельным строением с особою кровлею.

Церкви Трех Святителей, Соловецких чуд. (12 Апостол) так же, как упомянуто, стояли особняками и соединялись с жилыми помещениями посредством сеней, переходов и своих папертей.

Полный состав различных жилых помещений патриаршего дома упоминается по случаю расхода свеч, которых в два месяца на июль и август 1686 г. было употреблено 1000 свеч большого литья и 2000 малого литья, а именно: в Верх свят. патриарха в кельи, в Крестовую, в Столовую, в кельи Казначейские, иеромонахов трех, ризничего, иеродияконов двух и старцев: конюшего, чашника, сушиленного, житного; в палаты клюшника, ясельничого и по службам на погребы, в поварню, приспешню, скатертную, в две хлебодарни, в квасо– и пивоварню, в палаты дворянам, и перед Крестовую палату дневальным; к подьякам (певчим), в правильню, в портномастерскую палату, в Богоявленскую школу и за святейшим в походы и на всякие мелкие расходы.

С упразднением патриаршего сана настает и постепенное запустение патриаршего двора, которому вначале способствуют и пожары 1701 и 1737 годов.

Самое жилище патриарха, его кельи, было оставлено пустым, так как Блюститель упраздненного престола, Стефан, пребывал на своем Рязанском подворье, где и скончался 27 ноября 1722 г.

При нем до учреждения Синода не произошло почти никаких перемен в устройстве двора; производились только самые необходимые мелкие починки и то только в Крестовой палате, в храме 12 Апостол, как упомянуто о починке пола в этих зданиях.

12 марта 1718 г. старый патриарший двор посетил в. г. Петр Алексеевич и, будучи в патриаршей Ризнице, «указал в той Ризнице построить библиотеку разноязычных харатейных и печатных книг, т. е. шафы вновь добрым мастерством, а к тому шафному строению дубовые брусья и кленовые и липовые доски, железо и на всякие к тому строению припасы деньги держать и покупать из доходов Монастырского Приказа». Надзор за этим производством был поручен типографии справщику известному Федору Поликарпову, по мысли которого вероятно и сделано это распоряжение.

1721 г. заключен был славный Нейштадский мир со Шведами, достославно закончивший великую двадцатилетнюю Северную войну и подавший сердечнейший повод Сенату и Синоду поднести Великому Труженику особую почесть в наименование его особы Отцом Отечества, Великим и Императором Всероссийским. Это происходило 22 октября в Петербурге или в Петрополе, как иногда проговаривался Великий строитель Новой Столицы. (В 1713 г. выдавались подорожные с записью «От Петрополя до Шлисенбурга и далее по городам до Москвы…» А. О. П. № 625).

После шумных празднеств и ликований в Новой Столице Петр, названный Великий, не забыл и старой столицы, в которой надо было совершить торжество уже не для одного Петропольского, но для всего Русского народа.

«Великий государь, – пишет Голиков (Деяния Петра, т. 8) – вознамерился въехать в Москву с великим торжеством.

Прибыв в село Всесвятское 13 декабря и на другой день откушав у помещицы сего села принцессы Имеретинской (Грузинской) прибыл к Москве и, не въезжая в оную, у Земляного вала принужден был остановиться для того, что ко входу его не были еще отделаны триумфальные ворота». Три дня государь дожидался этой отделки. Строили ворота русские архитекторы, Юстинов и Зарудный. Всех ворот было пять: 1) у Тверских ворот, построены иждивением господ Строгановых; 2) у Казанского собора, коштом Синода; 3) на Мясницкой, коштом Московского купечества (ныне Красные); 4) у Чистого пруда против дома князя Меншикова, на его иждивение; 5) в Немецкой Слободе у квартиры Герцога Голстинского, на его иждивение. Все ворота были великолепно украшены символическими картинами и статуями. Ворота Герцога Голстинского представляли следующее:

Наверху был Российский двоеглавый орел; на нем висел щит с монаршим именем, которой поддерживали четыре аллегорические персоны, представляющие четыре главные свойства императора: бдение, разум, храбрость и правосудие, с приличными их знаками; два лавровые дерева осеняли оный с надписью: “Петру Великому, Отцу Отечества, Всея России Императору”. Пониже того по правую сторону виден был образ царя Ивана Васильевича в древней царской Короне с надписью: “Начал”. По левую сторону портрет монарший с императорскою Короною, с надписью: “Совершил”. Ниже сих портретов изображены были на правой стороне Кроншлот посреди вод и Нептун, с удивлением на оные взирающий с надписью: “Смотрит и удивляется”. По левую сторону Петербург с надписью: “Ныне город, где прежде был лес”».

Торжественный вход начался поутру 18 декабря следующим порядком. Впереди шла гвардии Преображенского полка рота, за которою следовал полковник Преображенского полка сам государь в гвардейском мундире. За ним шли два подполковника, князь А. Д. Меншиков и И. И. Бутурлин, потом следовали майоры, офицеры, за которыми несли 16 знамен и двигался весь Преображенский полк, а за ним Семеновский и другие полки.

Когда шествие приближалось к триумфальным воротам, его встречали громом трубных и музикийских гласов с барабанным боем и пушечными выстрелами при колокольном звоне у всех церквей.

У Синодальных триумфальных ворот возле Казанского собора государя встретили все знатное духовенство, герцог Голстинский, Правительствующий Сенат и Генералитет, причем вице-президент Святейшего Синода преосвященный Феодосий, архиепископ Новгородский, приветствовал государя краткою речью, назвав его Делателем Благим, после чего «одетые в белое одеяние школьники на разных языках пели сочиненные на сей торжественный въезд песни при гласе трубном и музикийском. Его Величество благоволил не малое время пробыть у сих ворот», от которых государь шествовал в Успенский собор к благодарному молению, а потом с полками проследовал в старый Преображенный дворец. Повсюду шествие сопровождалось радостными восклицаниями бесчисленного народа. При вратах Меншикова и герцога Голстинского народ кричал: «Да здравствует император!» И «во все время шествия продолжалась беспрерывная стрельба из пушек, колокольный звон, битье в барабаны, играние музыки».

Знаменитый год этого Всероссийского торжества достопамятен и тем, что в самом его начале, 25 января, вместо Патриаршества был учрежден Святейший же Синод, получивший и особый Духовный Регламент, по пунктам которого поведены были новые порядки, отменившие многое, что происходило при патриаршей власти. Но авторитет патриархов столько был силен, что долгое время сохранял еще свои старые порядки по крайней мере в домашних своих установлениях.

На патриаршем дворе и в соборе в это время сохранялся еще старый церковный обычай, что при священнослужениях в отсутствие патриарха творили поклонение как присутствующему, его месту, на котором всегда стоял и патриарший посох. Само собою разумеется, что для новых порядков Духовного Регламента такое обстоятельство представлялось уже великой несообразностью, и потому Святейший Синод 14 августа 1721 г. определил: «В Москве, в Успенском соборе и в прежде бывшем патриаршем доме, в церкви Двунадесяти Апостолов, патриаршим местам поклонения не творить и во оных, в соборе и в церкви, и в Крестовой палате, и в прочих (местах) обретающиеся при патриарших Местах патриаршие посохи, отобрав, отдать в Ризницу». При расспросах по сему предмету ризничий объяснил: «Который де посох в церкви Двунадесяти Апостол, и оный де для того в том месте, что к тому месту по-прежнему обычаю, кланяются они даже и доныне (1722 г.)».

Вследствие этого Синодального определения патриаршие места в патриаршем доме, по всему вероятию, были разобраны. Соборное место, как древнее митрополичье, осталось неприкосновенным.

В Крестовой палате, как здесь упомянуто, находилось также патриаршее место, взамен которого по государеву именному указу Синод 15 января 1722 г. приговорил: «В Синодальной Крестовой палате учинить Его Императорского Величества место и над ним балдахин из доброго бархата с золотыми позументы, а для заседания стол с приличным убранством». Место и балдахин были устроены без замедления архитектором Зарудневым. Балдахин из пунцового бархата (100 арш.) с золотным позументом (300 арш.), галуном (200 арш.) и бахромою (70 арш.) и пр. шили и вышивали старицы Вознесенского монастыря. Все это стоило 2966 руб.

Самая палата внутри была переустроена по-новому. Вместо каменного пола был положен пол деревянный; рундуки у стен со ступенями разобраны, окна расширены и в них вставлены Французские стекла[121].

В 1721 и в 1722 годах государь праздновал Рождество Христово в Москве с особым торжеством, в 1721 г. по случаю окончания войны со Шведами, а в 1722 г. по случаю блистательного похода на Персию и завоевания Дербента. В один из этих годов[122] Великий полководец справил праздник Рождества Христова по обычаю патриархов в их Крестовой палате, где, обыкновенно, в навечерии праздника совершались иногда так называемые Царские часы. В этой теперь уже не патриаршей, а синодальной Крестовой палате у Часов были сам Его Царское Величество и после на правом клиросе со своими певчими, а на левом пели патриаршие певчие. Отпускали Часы Успенского собора ключарь да государев протодьякон Анфиноген Иванов, который, конечно, громовым басом кликал многолетие. За такое кликанье протодьяконы всегда получали особую награду. В 1722 г. этому своему архидиакону государь пожаловал ради праздника Рождества Христова 10 руб. Это может служить свидетельством, что государь пел Часы не в 1721 г., а в 1722 г.

В том же 1722 г. по указу Синода мая 9 происходило обновление храма 12 Апостол. Повелено было все ветхое, что есть, починить и устроить храм теплым, для чего и печь сделать по усмотрению места. Работы производились под присмотром и под ведением архитектора Заруднева. При этом под главами храма устроено особое помещение для новой Ризницы, сделан под сводами храма деревянный потолок, отделивший в храме требуемое пространство для этой Ризницы. Затем стены, своды и потолок были оштукатурены алебастром различными фигурами и столярными гзымзами; переделаны вновь двери и окна, в которые вставлены по-старому слюдяные окончины.

Возобновление продолжалось года два. Сооружен был новый резной вызолоченный иконостас, написаны новые иконы, и весь храм покрыт стенописью. В новой Ризнице пол настлан зелеными гончарными поливными плитами (изразцами). Старый иконостас и со старыми иконами без окладов были отданы в Воздвиженский монастырь, в новопостроенную церковь, что на Арбате (на Воздвиженке).

Обновленный храм был освящен 21 июня 1724 г.

Остальные опустевшие здания Патриаршего Дома мало-помалу занимались разными вновь учрежденными ведомствами. Так, в 1727 г. палаты, где находились уже Инквизиторские дела, повелено было очистить на Контору Камер-Коллегии, хотя Синод доносил, что очистить палаты невозможно, потому что в них живут монахи и служители и хранятся инквизиторские дела; но Коллегия все-таки заняла эти палаты, т. е. бывший Цареборисовский дворец.

В 1755 г. последовал из Свят. Правит. Синода указ: «об убрании в Синодальном дом тех палат, что к Чудову монастырю, яко близ церкви (12 Апостолов) состоящих, и о приделывании к оным лицом на площадь вновь еще палаты, пристроя к тому по способности еще несколько палат, для благопристойного содержания патриарших ризниц и других вещей и библиотеки» (Матер., II, 939).

Это были палаты Цареборисовского дворца, в которых и намеревались еще с 1753 г. поместить «Синодальную Ризницу и Библиотеку», с постройкой новой палаты «с пристроенным к тому украшением и убранством», какое было у старых палат, назначаемых также к убранию, т. е. возобновлению. Дело замедлялось архитектором кн. Ухтомским, который многое время не представлял планов и сметы. Но, главным образом, тем обстоятельством, что эти «по линии к Чудову монастырю палаты» были заняты помещениями Статс-Конторы. Синод требовал, чтобы Контора была переведена в другое удобное место без всякого промедления. Но в Кремлевских разнородных зданиях в наличности такого места не оказывалось. Переписка об этом продолжалась и в 1757 году, причем были найдены пригодные палаты, числом семь, на бывшем Кирилловском подворье, требовавшие однако значительного возобновления. Наконец, в 1762 г. палаты для Статс-Конторы были найдены в Синодальном же доме, но и они также требовали исправления. На этом дело и остановилось. Время подходило к коронации, почему везде по Кремлю спешили все ветхое и старое исправлять, а новое выстроить.

Когда в 1761 г. потребовано было к сочинению географического описания Рос. Государства сведение о том, в какое время построены здания Синодального Дома, Экономическая канцелярия в Москве благопочтенно донесла следующее:

«В сочиненной в бывшем Синодальном Дворцовом приказе в 1727 г. и поданной в бывшую Коллегию Экономию о Синодальном Доме ведомости, между прочим, показано: дом святейшего патриарха, что ныне Синодальный, в нем церквей две, служба ежедневная одна, ограда и кельи и протчее строение каменное, а каких оное строение времен от постройки, о том за сгорением в бывший в Москве в 1737 г. пожар многих дел, в Коллегии Экономии и в Казенном Приказе, известия не оказалось».

Ныне существующий Синодальный дом представляет совокупность связанных в одно целое прежних старых построек с новыми, в которых все-таки сохраняется патриаршая старина в самой сложности и разнохарактерности связанных строений.

Домашняя обстановка патриаршего быта

Представив историческое обозрение зданий Патриаршего Дома, перейдем теперь к обозрению их внутреннего убранства и различной домашней обстановки патриаршего быта.

Обстановка патриарховых келий обрисовывается следующими, впрочем, отрывочными свидетельствами.

В крестовой (моленной) келье патриарха Филарета, которая именовалась также «отхожею заднею» и «одинокою» (уединенною), находились иконы: образ Вседержителя, обложен серебром, чеканен, золочен, в венце изумруд, да два яхонта лазоревых; образ Преч. Б-цы на престоле с Превечным младенцем, обложен басмою серебром, золочен, венцы разные; образ Никиты Новгородского чудотворца, оклад такой же, венец сканной с финифты; образ Антония Сийского чудотворца, оклад и венец такой же; образ Ангела-Хранителя без окладу, (писан) на золоте[123].

У Крестового священника в государевых патриарших хоромах находились служебные книги (в 1630 г.): две книги Охтаи, печатные на 8 гласов; Часовник писменный; Псалтырь писм.; Апостол печатный; Псалтырь печ., с следованием; Минея общая печ.; Канон Ризе Господней печ.; Часословец писм.; Кануник писм.; Минея месячная печ.; ее емлют в хоромы, переменяют, который месяц настанет; Евангелие печатное, оболочено участком золотным; Устав писмен. и тот Устав взят в келейную казну, а в келью ко крестам взять с Печатного двора Устав, в переплете в красной кожи, басмен по доскам золотом и серебром, по образу краска.

Основная мебель в келейных, как и в других хоромах, была обычная во всем народе от царя до последнего крестьянина, т. е. лавки неподвижные возле стен, покрываемые более или менее богатыми полавочниками, обыкновенно, суконными зелеными, и скамьи, – те же лавки передвижные.

В кельях патр. Филарета (в 1626–1630 годах) находим стулец точеный, сделанный в 1626 году, покрытый красным бараном; другой стулец, вероятно подножный, вышиною 6 верш., покрытый бараном таусинным (зеленоватым); дальше – стул деревянный золотный, т. е. обитый золотною тканью; стол складной расписанный красками и золотом. В 1630 г. Суздальский архиепископ Иосиф прислал в дар патриарху стул бархат черн, оправлен серебром, перильца покрыты золотом сусальным.

Патриарху Иосифу в 1642 г. сделан стул резной кленовый, весь покрытый листовым золотом, на что употреблено золота 300 листов. Тогда же расписан красками и его келейный стол.

У Никона находились: два стола писаные, один с ящиками; стол дубовый раздвижной с ящиком, на точеных ногах. Стол складной в четвером, писан красками. Стул обит сукном зеленым; стул круглый деревянный; кресла оболочены бархатом таусинным, по нем шито.

Осенью 1693 г. в верхнюю келью патриарха Адриана искуснейший того времени токарь и резчик, старец Ипполит, вырезал: 1) стол с ящиками весь вызолочен и по золоту писаны травы; 2) стол с ящиками, доска выаспижена (под мрамор), на ней написано по золоту Герб свят, патриарха; 3) Поставец столярный, в нем три ящика, вызолочен, высеребрян и выаспижен; по местам писаны цветки живописные; к нему вырезаны двои двери створчатые вызолоченный, высеребряные и расписанные красками.

В кельях патр. Иосифа (1642–1644 г.) находились часы домовые большие медные с свинцовыми гирями, часы келейные с часовым кругом, прописанным золотом, часы келейные боевые медные; другие часы келейные медные столовые боевые; струнные часы башнею, к которым приделана вместо струн цепь стальная; часы боевые четвероугольные с гирями, доски медные со всех сторон, вверху боевой колокол (в келье патриарха).

Часы воротные (носимые на вороту, карманные) боевые с будильником. В 1644 г. патриарх купил у Новгородца Ивана Стоянова серебряное паникадило, в нем часы битьи, весом паникадило более пуда, но серебра вывешено и со щипцом 36 ф., ценою на 252 р. слишком. Впоследствии это паникадило висело уже в Крестовой палате; о нем упоминает архидиакон Павел Алеппский. Оно в этой палате находилось и в последующие годы, о чем упоминается в 1698 и 1702 годах. У Никона: часы боевые в черном деревянном стану с перечасьем; часы в серебре боевые маленькие, золочены, с одной стороны рука благословенная, с другой стороны на решетке орел двоеглавый; часы маленькие боевые в меди, золоченые. Трои часы боевые столовые медные, сделаны башенками, четвероугольные, все золочены. Часы серебряные боевые, часы медные указные, часы боевые медные, гири свинцовые.

В 1692 г. патриарху Адриану куплены за 60 р. у Архангельского города на ярмонке, на кораблях, у иноземцов часы боевые столовые медные позолочены с перечасьем и с часовым боевым известием, в деревянном черном стану англинского самого доброго дела; слова указные латинские черные на серебряном кругу.

Келейный письменный прибор у Филарета находился «в особой шкатулке дуб черный с чернила да с бумагой и с иною потребою, что к письму пригодится». У него же находилась чернильница серебряная в шкатулке, на ней врезываны раковины; прислал тое чернильницу Цареградский патриарх Кирилл.

Патриарху Иосифу в 1647 г. в келью куплены: чернильница глиняная, перья лебяжьи, песочница, всего на 2 алтына.

В келье патриарха Филарета находился благовластный колокольчик с посконною веревкою, посредством которого святитель призывал служащих и давал указ к церковному звону.

Упомянем о других различных предметах келейного обихода. В числе таких предметов у Филарета находились: зеркало хрустальное, станок костяной, врезываны раковины, во влагалище суконном. Другое зеркало хрустальное и опахало пернатое, в нем зеркало, стекло разбито. 44 кружечка мыла составного с розными травами; два кружечка да брусок мыла грецкого; два косяка мыла костромского; ремень с кольцом медным, что вяжут постельку.

В 1630 г. для него куплены два зеркала хрустальные в досках, одно в красной коже басмено золотом, другое в черных досках. Первое отнесено патриарху в хоромы и сделано на него суконное влагалище.

В келью патриарху Иосифу в 1647 г. было куплено зеркало хрустальное за 14 алт. 4 д. и гребень за 6 алт. 4 д.

У Никона – зеркало стенное немецкое с затворы. Другое зеркало стенное небольшое. Фата пестрединная; гребень роговой; гребень тоненький греческий усовой; 11 гребней больших и середних частых усовых греческих; два гребня слоновых, один малой, другой большой; два гребня слоновых белых, щетка обшита медью; 11 полотенец косматых полотняных; 50 белых полотенец и платков…

Семеро очков, одни во влагалище роговом, другие в кожаном, остальные в серебряных влагалищах (футлярах); зубочистка да уховертка серебряные.

Патриарху Иосифу в 1643 г. в келью сделана также зубочистка серебряная золоченая.

В кельях патриархов в ларцах, коробьях и коробках (шкатулках) сохранялись всякие вещи, принадлежавшие лично каждому святителю и составлявшие их личную келейную казну, которая всегда хранилась отдельно от домовой казны, составлявшей достояние патриаршего дома.

В полном составе келейная казна помещалась в особой палате, но разные предметы, особенно дары, до времени хранились, как упомянуто, в жилых кельях патриарха.

Так, у Филарета, в передней его келье, у келейника хранилось 8 ковшов каповых дерев., окованы серебром, золочены, а девятый таков же ковш находился в комнате; братина с кровлею Соловецкая; 7 ковшов пескованных каповых; братина корельчатая. Да в задней келье погребец поволочен ворванью, окован железом, а в нем шесть скляниц, да два ковша каповых не окованы. Да в келье в комнате коробья да коробка с деньгами, а ключи тех коробей у государя-патриарха в келье.

В келье Иосифа (1643 г.) находились, между прочим, келейный податочный серебряный золоченый кубок и келейная серебряная чеканная вызолоченная братина.

Ему же в келью куплено два турецких цветных ковра, один в длину 7 арш., цена 18 р., другой – 5 арш., цена 15 р.

Патриаршая одежда

Обычную одежду патриархов в домашнем обиходе составляла ряса, или, как чаще ее именовали, ряска, платье, по покрою широкое, длинное до пят, с длинными узкими рукавами, на переди сверху донизу застегнутое многочисленными пуговицами и столькими же петлицами, называемыми нашивкою. Такие ряски кроились из тафты, камки, атласа, бархата и других шелковых тканей разных, но по преимуществу смирных цветов, каковы были: вишневый, багровый, брусничный, дымчатый, осиновый, таусинный (зеленоватый), синий, зеленый, лазоревый, темно-лиловый и др. подобные, кроме черного, который употреблялся очень редко. Нашивка (петлицы) всегда выделялась особым цветом, темнее или светлее. Подкладка делалась из тканей более светлых цветов.

Филарет в 1626 г. сделал себе ряску зеленую камчатную с нашивкою в 33 гнезда из зеленой же тафты-веницейки; подкладка была положена из светло-лазоревого киндяка. В числе 23 рясок, составлявших в 1630 г. его гардероб, была также ряска камка пазоревая, мелкотравная адамашка (Дамасская), подложенная тафтою зеленою.

В том же году (1630) ему была сшита новая ряска камка гвоздичная, для которой в нашивку патриарх выдал от себя из хором четки яшмовые – 46 четок; на ряску положено 33 четки, остальные возвращены в хоромы. Из простых повседневных рясок у Филарета была киндяшная, подложенная крашениною зеленою лощеною.

Патриарх Никон носил ряски лазоревые, светло-зеленые, лимонные и особенно зеленые, кроме обычных смирных цветов. Была у него ряска и по червчатой земле травы черные, которые и смиряли яркий красный цвет рясы.

Изредка патриархи носили также и обычные гражданств мирские кафтаны. В 1667 г. февр. 10, в день вступления на патриаршество после Никона Иоасафа II, ему было подано в келью: 4 клобука, два с херувимами и два без херувимов, две ряски атласные новые, три мантии (одна поношенная келейная), ряса поношенная атласная, кафтан атлас светло-зеленый, кафтан объярь таусинная гладкая без трав, подложена киндяком лимонным, да ряска байберек зеленый травчатый; одеяло на бумаге стеганое, тафта лазоревая, подложено киндяком лазоревым.

В сентябре 1690 г. патр. Адриану сделан кафтан на беличьем меху из хребтовых сибирских черных чистых белок, покрытый атласом зеленым с бобровою опушкою и с пуговицами. В 1691 г. к празднику Успения ему сделан кафтан байберековый осиновый (цвет), холодный с пуговицами.

К суконным одеждам патриархов принадлежали мятли и свитки.

Покрой мятля, как можно предполагать, был сходен с покроем ряски и отличался от нее только суконною тканью. У него также была нашивка с пуговицами, иногда золотная с кистьми. У Филарета один мятель был из сукна темно-синего, другой из сукна красно-вишневого, оба с шелковыми пуговками, подложены зеленым киндяком.

Свитки – одежда, вероятно, южнорусского покроя. Патриарху Филарету их шили из Троицкого сукна. В 1627 г. ему было скроено две свитки из этого сукна, принесенного к нему от Великие Старицы Марфы Ивановны.

Зимою 1630 г. из такого же сукна ему были скроены новые две свиточки, как и в августе 1631 г.

Наименование сукна Троицким указывает на изготовление в Сергиевом монастыре самодельных сукон. Патриарх Иоасаф I в 1635 г. также скроил себе суконные две свитки. По-видимому, это была комнатная одежда, носимая в холодное время.

Зимою патриархи надевали шубы, покрой которых сходствовал с покроем рясок, положенных только на меху, так как и шуба и ряска украшались для застегивания нашивкою с пуговицами в 33 гнезда, а иногда и более, что заставляет предполагать, что шуба кроилась полнее и длиннее ряски. У Филарета на песцовую шубу, крытую брусничными дорогами, нашивка была положена из 35 гнезд. На горностайной шубе патриарха Иосифа нашивка состояла из 56 гнезд, быть может, соответственно его росту.

У Филарета (1630 г.) хранилось 14 шуб, в том числе 4 беличьих, одна соболья пупчатая, одна лисья, остальные песцовые. У Иосифа были шубы, одна на собольих пупках, две на горностаях.

У Никона находим: две шубы куньих, три горностайных, одну из черного бархата на бельих черевах и одну нагольную белую, пух широкий, с нашивкою ременною.

Шубы покрывались по большей части камкою таких же цветов, как и ряски, в том числе и светло-зеленым и лазоревым.

Между шубами упоминается и кошуля, у Филарета крытая тафтою двоеличною, шелк вишнев да зелен, испод черева песцовые белы. У Иосифа – кошуля холодная камчатая зеленая мелкотравчатая. По всему вероятию, это была короткая шуба, шубейка.

В 1626 г., в октябре, патриарху Филарету в келью была сшита шуба овчинная из 15 овчин с опушкою из ирхи, чищенная мелом, след. нагольная.

Зимою патриархи носили штаны теплые, у Филарета тафтяные лазоревые на бельих черевах, у Иоасафа I тоже на беличьем меху. В обыкновенных выходах и выездах, а также и в домашнем быту патриархи покрывали голову шляпами и шапочками, а зимою в походах камилавками и треухами.

Особою ценностью по украшениям отличались шляпы. В 1627 г. и зимою патриарх Филарет устроил себе шляпу из бобрового ческового (?) пуху, сбитого в войлок, убранную тесьмою шелковою разных цветов с золотом, с двумя золотыми же кистями – одна кисть с ворворкою (связка корешок кисти) к шляпе на верх, другая кисть с двумя ворворками под бороду. Шляпа внутри была подложена камкою двоеличною, а по полям лазоревою. На верху из золотного плетенька пришито перекрестье. Под шляпою употреблялось полотенце-убрус.

В 1630 г. у Филарета находились еще 4 шляпы, в том числе шляпа Цареградская, бархат черн, подложена камкою лазоревою.

Патриарху Никону в 1654 г. Голанской земли немчин Кондратий Клинкин купил за морем шляпу пуховую серую, подложена камкою зеленою травчатою по цене за 13 р. 13 алт. 2 д.

Кроме шляп в большом употреблении были шапочки холодные и теплые на собольем меху; те и другие камчатные, цветов вишневого, красно-вишневого, таусинного, зеленого и даже лазоревого. У Филарета таких шапочек было 16, в том числе 6 ветхих,

В зимнее время, кроме шапочек, смотря по надобности, патриархи надевали треух, у Филарета соболий, крытый объярьми гвоздичными; у Никона – лисий черевий с пухом, под белым бархатом. Иоасаф I носил камилавку, а также и Никон имел камилавку Греческую пуховую. Адриану в 1691 г. был сделан камилав теплый из бурых лисиц.

Употреблялись и перчатки, называемые в то время рукавками. У Филарета находим (1630 г.): 1) рукавки холодные вязеные шелк зелен немецкое дело; запястье и зарукавье делано канителью; шиты шелками с канителью два человека, травы и птицы; подложены дорогами алыми, опушка золото пряденое; 2) рукавки замшевые, обшиваны шелком лазоревым; 3) рукавки теплые – черева лисьи буры: 4) двои рукавки песцовые под камкою вишневою, опушены соболем. Для походов у Филарета были и рукавицы песцовые с собольею опушкою, поволочены камкою красно-вишневою.

В зимнее время, когда происходила церковная служба в холодном соборе и в иных случаях патриархи употребляли для согревания рук особо для того сделанное серебряное яблочко, в которое вероятно вливалась теплая вода. Такое яблочко устроил себе патр. Иосиф в январе 1649 г., для чего из его казны было выдано серебрянику 10 зол. серебра на яблочко, чем государю-патриар-ху руки согревать. В 1669 г. Иоасаф II пользовался таким же яблоком, в тафтяной оболочке.

Наиболее употребительную обувь патриархов составляли сафьянные сапожки, зеленые и лазоревые, у Никона даже и красные. В комнатном обиходе они носили сафьянные же башмаки таких же цветов и черные, а в доходах употребляли чеботки также сафьянные черные. Под каблуки всегда ставились железные или медные скобы. Старая обувь нередко дочинивалась. Так, в 1626 г. сапожный мастер под государевы патриарховы сапоги государю-патриарху (Филарету) скобы положил да сапожки зеленые оправил. В 1627 г. февр. 22 чеботник вел. государю свят. патриарху поделывал у сапожков каблучки и подбивал новые скобки. Марта 23 патрхарху сделаны к Светлому Воскресению сапожки в лазоревом сафьяне. В 1629 г. перед тем же праздником, марта 16, сделаны сапожки в зеленом сафьяне. В 1631 г. сделаны башмачки сафьянные зелененные, тогда же чеботарь правил и чистил патриарховы чеботки и починивал каблучки и скобки подбивал у старых башмачков. В 1643 г. и в 1650 г. патриарху Иосифу также сделаны в лазоревом сафьяне сапоги и башмачки со скобами.

При этой обуви патриархи носили чулочки и онучки. Для зимнего времени употреблялись чулки меховые У Филарета (1630 г.) были чулочки черева лисьи буры под тафтою гвоздичною; чулочки суконные черные на пупках собольих; чулочки песцовые под камкою чешуйчатою; чулочки песцовые под черною тафтою; чулочки холодные камчатые таусинные подложенные миткалями; чулочки такие же подложены киндяком. Чулки сермяжные белые. Патриарх Иосиф обувал чулочки суконные зеленые или темнозеленые на хлопчатой бумаге, а также и онучки из зеленой байки. В 1643 г. ему в келью куплены в Рукавичном ряду чулки шерстяные за 3 алт. 2 д. (10 коп.).

У Никона (1658 г.) находим двое чулков лазоревые камчатные, чулки вязаные зеленые, четверо чулков камчатные стеганые на бумаги. Патриарх Иоаким обувал онучки из тонкого холста, для чего в 1683 г. было выдано пять аршин такого холста.

В спальном обиходе патриархов находим следующие предметы.

В собранных нами записях о патриаршем быте вовсе не упоминается о кровати. Это дает повод предполагать, что по общему всенародному обыкновению и у патриархов постель устраивалась на широкой лавке у келейной стены. На лавке полагался тюшак (тюфяк) из хлопчатой бумаги, крытый зеленым сукном (у Адриана) или простой тюфяк, покупаемый в Ветошном ряду, как в 1652 г. в этом ряду было куплено (для Никона) три тюшака, «в келью, на чем спать государю-патриарху, по 23 алт. за тюшак». Кроме того, у него были тюфяки бумажный и кожаный. У Иоакима новый бумажный тюфяк был покрыт наволокою из черного киндяка.

По-видимому, на тюфяк полагали еще пуховик. У Филарета пуховик был покрыт наволокою камчатною черною. У него же находим ремень с медным кольцом, чем вяжут постельку, быть может, в случаях походных.

У Иосифа был пуховик келейный в наволоке из камки алой индийской. У Иоакима на бумажный пуховик сшита простыня из 12 арш. холста.

Одеяла употреблялись теплые и холодные: у Филарета в числе одеял было песцовое крыто тафтою черною, грива (заголовье) камка синя. Из холодных – одеяло камка гвоздичная травная, грива бархат вишнев рыт; другое: киндяк вишнев грива киндяк лимонный.

В 1667 г. Иосафу II в келью подано из Никоновских одеяло на бумаге стеганое, тафта лазоревая, подложено киндяком лазоревым. В 1669 г. ему же сшито одеяло песцовое, крытое тафтою лазоревою с заголовьем из тафты зеленой струйчатой.

Зимнее одеяло у Адриана было на лисьем меху с собольею; опушкою, крытое вишневым атласом с заголовьем или передником из зеленого атласа.

Спальные подушки были пуховые из гусиного пуху с наволочками исподними из льняного холста, киндяка и крашенины, а верхняя из шелковых тканей. У Филарета были подушки: подушечка[124]пуховая, наволочка тафта черная; подушечка пуховая, поволочена камкою зеленою мелкотравною и др.

Иоасафу I в июле 1634 г. сшиты подушки из Лазаревой крашенины.

Иосафу II в 1669 г. в келью сделаны две подушки из крашенины и зеленой тафты с 4 ф. гусиного пуху. В октябре 1690 г. Адриану сшито 4 подушки с исподними наволоками из льняного холста, в которые пуху белого пошло в прибавку к прежнему 17 ф.

Выходя из келий в свои приемные палаты, то есть являясь пред собравшимся священством и монашеством, или принимая разного звания мирской чин, патриархи неотменно на ряску возлагали на себя манатью, как тогда именовалась мантия, и белый клобук.

Мантии шились из различных шелковых тканей. У Филарета в числе 26 манатей находилось: 5 бархатных, 8 объяринных, 5 камчатных, 4 атласных, 2 байберековых, 1 тафтяных, и одна самая скромная из суконца Троицкого. Цвет тканей преобладал смирный вишневый, красно-вишневый, багровый, гвоздичный; но употреблялись и светлые цвета – зеленый, лазоревый; из упомянутых мантий у Филарета черных было только три, лазоревых две, зеленых три. Самая богатая манатья Филарета описана следующим образом: «манатья бархат красновишнев рыт, около евангелистов и около источников низано жемчугом, подпушено камкою темносинею; евангелисты – камка лазорева».

Подобные мантии находились и у Никона; у него также были мантии лазоревого цвета, одна атласная, другая объяринная; кроме того, одна бархат по червчатой земле травы черные.

Относительно клобуков заметим, что они обыкновенно бывали вязеные из шелковых белых нитей и нередко поновлялись посредством мытья мылом и молоком. Шились также клобуки из белой камки. В числе 17 клобуков Филарета вязеных было 11 и 5 камчатых и, кроме того, один теплый черево лисье, покрыт бархатом рытым белым. Самый богатый клобук Филарета был также вязеный. Он описан следующим образом: «клобук большой нарядной, вязеной, шелк белой; на клобук в херувим низан жемчугом; по сторонам по четыре плаща (четыреугольные дощечки), серебряных да назади плащ серебрян же золочен. На плащах на правой стороне написано чернью 4 святых: Никола чуд., Петр митроп., Иона митроп. Московские чудотворцы; Исаия Ростовский чудотвор. На левой стороне – Иван Златоуст, Алексей митр. Московский чудотворец; Леонтий, Игнатий Ростовские чудотворцы. На заднем плаще – Варлаам Хутынской чуд., все навожено чернью».

По местам клобук был украшен дорогими камнями и дорогим жемчугом. Наверху клобука находился золотой крест; с камнем лалом и двумя жемчужинами бурминскими большими, на ручках у креста 2 яхонта лазоревы да два жемчуга бурминских; херувим низан жемчугом. Изображение этого клобука см. «Указатель Патр. Ризницы» еп. Саввы, таблица IX, № 45.

У Никона находим 29 клобуков вязеных и камчатых и в том числе старый Филаретовский, описанный выше и очень богатый камчатный новый, на греческое дело с изображениемй во главе деисусов, по сторонам по 4 иконы, шитых золотом, украшенный многими яхонтами червчатыми и лазоревыми, изумрудами, лалами, алмазами, золотыми запонами и жемчугом Кафимским и Гурмышским, большими зернами, кроме мелкого.

Этот клобук на греческое дело был уже другой формы, другого образца против старозаветных Русских клобуков, о которых Павел Алеппский отзывается, что они «весьма некрасивы, не имели камилавок, но были пришиты к скуфьям, без кружка, а с маховой опушкой»; что были они скуфьей, а не камилавкой и с клобуком малым, коротким и стянутым, и потому будто бы безобразили лицо. И так как этот греческий убор очень нравился Московскому патриарху и очень шел к его лицу, то он и поспешил устроить себе новый клобук по покрою греческих клобуков и попросил Вселенского патриарха Макария походатайствовать перед царем, чтобы сам царь возложил на него этот новый клобук. Так это и совершилось.

Однако между духовенством и в народе поднялся сильный ропот и негодование против такой новины. Но под конец все архиереи и монахи пожелали надеть такие камилавки и клобуки, вместо старых, которые, говорит Павел, делали их смешными.

Об одеянии Никона подробно рассказывает тот же свидетель Павел Алеппский.

Принимая приезжего Вселенского патриарха, Никон встретил его в еенях перед своими кельями, к которым вели две лестницы. «Никон, – говорит Павел, – вышел одетый в мантию из зеленого рытого узорчатого бархата со скрижалями из красного бархата, на коих в средине изображение херувима из золота и жемчуга, и с источниками из белого галуна с красной полоской в середине. На голове его был белый клобук из камки, верхушка которого имела вид золотого купола с крестом из жемчуга и драгоценных каменьев. Над его глазами было изображение херувима с жемчугом; воскрылия клобука спускались вниз и также были украшены золотом и драгоценными каменьями. В правой руке он держал посох». В другое время, «в день Пасхи, – говорит Павел, – Никон был одет в одежду из рытого красного бархата, длинную до земли с узкими рукавами. Сверх этой одежды (рясы) на нем была мантия зеленого бархата, а на голове клобук (описанный выше). На ногах у него была зеленая обувь. Во все это время, замечает автор, мы часто видели на нем обувь или сапоги зеленого, голубого или красного цвета. Подобную обувь носит не один он, но и большинство монахов, священников и монахинь, которые щеголяют башмаками и сапогами зеленого цвета, ибо большая часть обуви, привозимой сюда Персидскими купцами, бывает зеленого цвета. Такую же обувь носят и многие из светских людей. Какая эта прекрасная обувь», – заключает свой рассказ диакон Павел.

При описанном архиерейском наряде патриархи неотменено имели в правой рук посох, а в левой – четки.

Посох состоял из двух рогов наверху древка, которое составлялось из трубок вперемежку с яблоками и в конце с подковом, оковом, наконешником или осном.

У Филарета в 1630 г. всех посохов было 14, в том числе большой чеканный серебряный, золоченый, шестигранный, украшенный, убранный по рогам и трем яблокам дорогими камнями и жемчугом. Очень богатый посох прислал Филарету Кизылбашский Шах-Аббас, – без рогов, к которому святитель велел приделать рога. Весь посох был убран яхонтами, бирюзами, изумрудами и бурминскими большими жемчужинами.

Затем следуют: посох, поднесенный Иосифом, архиепископом Суздальским, обложенный бархатом черным, с яблоками и трубками серебряными золочеными разными на проем; Цареградский, рога кость рыбья; Воскресенские, обит серебром, с финифтом лазоревым; два посоха Индийское древо; посох древо Финиково, рога рыбий зуб; Понахидной, обит серебром, поволочен бархатом; Вседневный, с костми, врезываны раковины; Дерево амбам, рога буйволовые; Раковинный, рога и яблоко костяные; Раковинный складной, яблока серебряные, прислал Ерусалимский патриарх Феофан.

Все эти посохи, кроме вседневного, были украшены серебряными обоймицами. Самый ценный посох был сделан патриарху в 1629 г. в государевой Золотых дел палате, на что употреблено за каменье и за золото 578 р., – сумма по тому времени очень значительная.

У Никона в числе 16 посохов сохранялись еще богатые посохи Филарета и, кроме того, «посох чудотворца Алексия сандальной, рога да шесть яблок да наконешник, серебряные, золочены, разные, одно яблоко прорезное».

Из собственных посохов Никона находились: посох раковинный Греческий, рога и яблоки костяные, в них изумруды и лалы. Посох раковинный Греческий, рога слоновые, три яблока да наконешник, серебряны, золочены. Посох костяной разной, вверху на рыбей кости вырезаны образ Спасов да Распятие Господне, яблоки прорезные. Посох покрыт зеленым бархатом, рога и яблоки серебряные с финифтью. Посох серебряный, сканной с финифтью, яблоки угловатые с каменьи.

В числе четок у Филарета находились четки корольковые, белые, пронизки каменные, красные, кисть шелковая, с золотом, вор-ворка (связки) у ней низана (жемчугом). Четки яшмовые, с пронизками корольковыми красными. Четки хрустальные. Четки рыбий зуб. Патриарху Иосифу в келью в 1642 г. были куплены четки рыбий зуб, а в 1643 г. янтарные желтые.

У Никона накопилось четок числом 45, разнородного изделия, каковы были черные и белые из рыбьей кости, корольковые, деревянные, сердолишные, яшмовые, хрустальные, янтарные, шелковые разных цветов, меденые, черные, – все с различными пронизками, прокладинами, промежками, и несколько Греческих шелковых и деревянных. Больше других примечательные и богатые были «четки хрустальные, в промежках шесть араматников в золоте, две ворворки жемчужные, кисть золота с шолком зеленым. Четки корольковые, промеж их 3 лала, да в концех яхонт лазоревой, вор-ворка жемчужная, кисть золотная».

В 1721 г. декабря 22, перед праздником Рождества Христова, Петр, будучи в Синодальном доме, указал из оставшихся после патриархов разных одежд и других предметов, что годное для церковной потребы, раздать от Синода в бедные церкви; а все другое, именно одежды: клобуки, мантии, рясы и прочее келейное, раздать Синодальным членам, митрополиту, архиепископам и другим меньшим чинам. Раздача происходила 31 декабря.

Патриаршие приемы

Переходя к домашним делам патриархов, к их домашней жизни, мы должны отметить в высокой степени примечательное обстоятельство, что в лице святейшего московские горожане почитали столько же патриарха-святителя, сколько и патриарха-батюшку, родного отца, владыку общего родного дома, каким в сознании народа являлась вся Москва. Его воля, указание, совет, наставление и его святое благословение в быту всех сословий города, от царя-государя и до последнего посадского человека, в особенности в служебной и деловой среде, принимались как необходимая благодатная помощь во всех домашних и общественных делах, которых без отеческого святительского благословения и совета невозможно было и предпринимать. Благословение патриарха во всех случаях всегда сопровождалось благословением иконою по преимуществу Владимирской Божией Матери.

Кому назначалась служба близкая или далекая, или заведывание и управление Приказом или целым краем, кто оканчивал службу, приезжал с воеводства или из похода, кто переходил на житье в новопостроенные хоромы, кто решал жениться и т. д., во всяком особо важном деле, начиная такое дело, люди прежде всего приходили благословиться у св. патриарха, который и благословлял каждого образом в окладе или без оклада, писанным на золоте или на красках, смотря по значению случая или по достоинству лица.

В 1691 г. у царя Петра Алексеевича родился сын Александр Петрович, и вот тетка новорожденного, царевна Марфа Алексеевна, посылает к святейшему, чтоб изволил к ней прислать благословение для подношения новорожденному царевичу образ в окладе, каким св. патриарх благословит. По-видимому, она сама не решалась избрать воимя иконы, и свят. патриарх послал ей образ Знамения, ценою 13 рублей.

По старинному обыкновению, разных сословий Москвичи, первостепенные князья и бояре и простые мещане, ремесленники, плотники, каменщики и пр. почитали необходимым приходить к святейшему в дни своих именин с именинным пирогом, причем патриарх всегда благословлял именинника иконой. Такие именинные пироги присылали патриарху и жены и дочери иных более знакомых людей.

Из царского дворца, кроме именинных столов, неотменно присылались святейшему первые дыни в июле; первые ягоды: малина, смородина и пр.; первые яблоки, первые привозные арбузы; первый привезенный виноград и т. п.; патриарх жаловал приносивших, благословлял иконами.

Таким же образом из горожан, благословившись у отца-батюшки жениться, по совершении брака, каждый приносил святейшему брачные дары, свадебные овощи и коврижки, свадебные убрусы и ширинки.

Под особым благословением святейшего находились также домовые боярские мастерские золотого шитья и низанья жемчугом, из которых в то время впереди других стояла мастерская жены стольника Ивана Вас. Дашкова, Анны Алексеевны, состоявшая, кроме хозяйки, из 12 мастериц, В 1691 г. патриарх всех их благословил иконами: хозяйку богатым образом Одигитрии, одну мастерицу образом Знамения; остальных иконами Владимирской Богородицы за их мастерство, что строили патриарху омофор.

Случаи патриаршего благословения иконами указывают нам, что царь Петр Алексеевич не однажды посещал св. патриарха Адриана и сиживал у него, беседуя, часа по три.

Так, 9 декабря 1695 года, собираясь в Азовской поход, он изволил быть и сидеть со св. патриархом в Столовой палате с начала 5 часа ночи до 8 часа: и по востании и шествии его В. Государя патриарх благословил его образом Богородицы Владимирские.

1696 г. октября 1, на другой день и, можно сказать, через несколько часов по возвращении из Азовского похода, приходил к святейшему ко благословенно в Крестовую палату боярин Алексей Семенович Шеин, «как он приехал в Москву с службы из Азова, по взятии города Азова», – патриарх благословил его образом Спасовым. Вслед за ним «тогож числа Великий Государь Петр Алексеевич изволил быть у патриарха и сидеть в Столовой палате с последнего часа дневных часов до другого часа ночи до последней четверти»; на отпуске патриарх благословил его тоже образом Всемилостивого Спаса. Для угощения государя в тот день были куплены в Яблочном ряду у торговца Ивана Васильева 50 яблок самых добрых больших наливу за 4 рубля.

В 1697 г. февраля 21, в первое воскресенье Великого поста, государь опять изволил быть у св. патриарха и сидел с ним в столовой с первого часа ночи до третьего часа ночи; на отпуске патриарх благословил его образом Владимирской Богородицы.

Наконец, в 1698 г. августа 31, в среду, в 8 часу, в исходе, Великий Государь, по своем пришествии из-за моря, изволил быть у патриарха и в Столовой изволил сидеть до 10 дневного часа, после чего патриарх благословил его образом Успения Богородицы. На угощенье Государя в это время было отпущено разных питей: вина секту полворонка, ренского полведра, 2 ведра меду вишневого, меду малинового ведерный оловеник (кувшин), пива мартовского трехведерный оловеник, меду светлого ведерный. Это последнее государево пришествие к патриарху случилось в дни страшных розысков и казней стрельцов, так как и предыдущее в 1696 г. перед днями розысков по заговору Соковнина и Цыклера, умышлявших убить Государя.

Эти домашние приемы самого Государя происходили, как упомянуто, в Столовой палате. Приемы некоторых более или менее значительных по служб и таких же приезжих лиц происходили в Крестовой палате, а домашние, так сказать, келейные приемы рядовых лиц, которых было большинство, справлялись или в сенях Передней кельи, или в самой этой келье.

Дабы ближе ознакомиться с этою стороною патриаршего быта, помещаем здесь в извлечении Дневник таких приемов, относящихся ко времени патриарха Иоасафа II и следовавших за ним патриархов.

Иоасаф II вступил на патриаршество 10 февраля 1667 г. На другой день, 11 февр., после обедни от Вел. государя приходил к патриарху дьяк Казенного царского двора с дарами, которые у государя после стола в первый день патриархова поставления были ему поднесены.

25 марта. На праздник Благовещения приходил со столом (целым обедом) от Вел. государя стольник Григорий Собакин. На праздник Светлое Воскресение Христово от государыни царицы приходил с перепечею (ныне кулич) стольник Федор Прокофьев Соковнин.

Июня 6 приходил от Вел. государя клюшник Алексей Лихачов с редькою. Июля 5 приходил ко благословению стольник Петр Потемкин, что он послан в Царьград.

1668 г. сент. 1 приходил от Вел. государя со столом Григорий Никифорович Собакин. Приходил с именинным пирогом князь Семен Мещерский.

Сент. 5. Боярин и Оружейничий Богдан Матв. Хитрово приходил челом ударить свадебною ширинкою. Это был человек по своему приближению к царю очень надобный, а потому патриарх благословил его образом Богородицы Владимирской в серебряном окладе. Даров поднесено: кубок серебряный, весом в 2 ф.; атлас ал гладкий 10 арш., камка осиновой цвет кармазин 10 арш., сорок соболей в 35 р.

Того ж дни приходил Иван Богданович Камынин с яблоки. Приходил от Федора Михайловича Ртищева Степана Федорович Жданов с свадебною ширинкою.

Сент. 8. От Вел. государя приходил со столом боярин кн. Яков Никит. Одоевской. Сент. 13. Приходил Ивана Богд. Камынина человек со сливами. Сент. 17. Приходил от Вел. государя, благородные царевны и вел. кн. Софии Алекс. с именинным пирогом боярин кн. Яков Никит. Одоевской. Того ж дни приходил от Вел. государя со столом Григорий Микифорович Собакин. Сент. 18. Приходил кадашевец Семен Григорьев с именинным пирогом.

Окт. 3. Приходил дьяк Денис Дятловский с именинным пирогом. Окт. 5. Приходил с именинным пирогом иконописец Симон Федоров (знаменитый Ушаков) с сыновним пирогом. Окт. 15. Приходил с именинным пирогом Думный дьяк Лукьян Голосов. Окт. 29. Приходили с именинным пирогами кн. Иван Троекуров да гость Дмитрий Строганов.

Ноябрь 7. Приходил от Вел. государя с арбузом кн. Петр Семен. Прозоровской. – 8. Приходил ко благословению Иван Иевлев Владыкин жениться. – 9. Св. патриарх благословил дьяка Ивана Уварова – переезжал в новой двор, да Иевлева сына Владыкина – приходил с овощами. Приходил ко благословению Патриарша Дворцового Приказу Дьяк Денис Дятловский – переходит во двор. – 12. приходил ко благословению жениться Ив. Тимоф. Племянников. – 24. Приходил от Вел. государя со столом и с именинным пирогом благородной царевны и вел. кн. Екатерины Алекс. боярин кн. Я. Н. Одоевской. – Приходил с именинным пирогом от Дементья Минича (Башмакова Думного дьяка) человек его. – 27. Боярин кн. Ив. Алексеев. Воротынской приходил от Вел. государя со столом. Дмитрий Строганов приходил ко благословению.

Дек. 2. Приходил боярин кн. ЮрийАлексеевич Долгорукий.

1669 г. янв. 11. Приходил с овощами свадебными кн. Юрья Иванович Пожарской. Янв. 25. Посадский человек Игнатий Мих. Пантусов приходил с свадебною коврижкою да с яблоки. Янв. 27. Приходил с именинным пирогом стольник Иван Глебович Морозов.

Февр. 3. Приходил костоправ Семен. Приходили с именинными пирогами ловчий Семен Иванов да повар Сенька. Февр. 9. Приходил к благословению жениться Федор Петрович Салтыков. Да он же приходил с овощами свадебными. Февр. 11. Приходил боярин кн. Алексей Андреевич Голицын с именинным пирогом. Февр. 13. Приходил с именинным пирогом кн. Мих. Юрьевич Долгорукой. Февр. 17. От боярина и оружейничего Богдана Матв. Хитрово приходили (три человека) с овощами. Того ж дни приходил с именинным пирогом его патриарший закройщик Федор Чекало и Успенского собора дьякон Лев. Февр. 24. На первой неделе Великого поста в среду приходил от Вел. государя со столом кн. Ив. Борис. Троекуров. – 27. Приходил со здоровьем на рождение благоверные церевны и вел. кн. Евдокии Ал. стольник Петр Ив. Матюшкин. Того ж дни на рожденье царевны от Вел. государя приходил со столом стольник Иев Голохвастов. Марта 2. Приходил с именинным пирогом из Огородников церкви Харитония Исповедника дьякон Никита. – 22. Приводили со службы из Черкасских городов боярин и воевода кн. Гр. Гр. Ромодановской да полковник и Голова Артамон Матвеев на благословение.

Апр. 8. В великой Четверток приходил от Вел. государя со столом боярин кн. Ив. Ал. Воротынской. – 10. Приходил Вел. государя боярин и оруж:. Б. М. Хитрово с живою с рыбою. – 13. Приходил от В. г. Посольского Приказу подьячий Петр Донской, приносил к св. патриарху мантию. Приходил с именинным пирогом ключарь Успенского собора Мартын.

Мая 24. Приходил староста садовой Мих. Иванов с новою редькою.

Июня 9. Приходил с именинным пирогом иконник Федор Елизарьев.

Авг. 3. Приходил ко благословению, на службу Вел. государя сказано, боярин кн. Гр. Гр. Ромодановской. Авг. 8. Приходил Вел. государя ключник Максим Кругликов с дынею.

1671 г. янв. 21. Великий государь царь Алексий Мих. приходил к св. патриарху Иоасафу ко благословению. Января 22 в неделю В. Г. царь Алексей Мих. приходил пред обедню с Духовником для благословения законного второго брака сочетания г. Сего ж числа Вел. государь венчался в соборной церкви и после венчания за час ночи приходил от Вел. государя и оруж. Б. М. Хитрово с короваем и с сыром да с убрусом и с ширинкою. Янв. 23. В шестом часу ночи приходил от Вел. государыни царицы Натальи Кирилловны Меньшой Дружка Иев Демидов Голохвастов с овощами, с сахарною коврижкою.

1675 г. (при патриархе Иоакиме) сент. 9. Приходил от Вел. государя Тайных Дел дьяк Данило Полянской с яблоки. Сент. 11. Приходил от Вел. государя с именинным пирогом с Воробьева Думный дворянин Александр Савостьян. Хитрово. – 19. Приходил от Вел. государя с Яствами Фед. Петр. Салтыков, как Вел. государь в поход пошел в Троицкий монастырь. Того же дня приходил от Вел. государя Иван Демид. Голохвастов с яблоками.

Сент. 20. Приходил ко благословению Донской атаман с товарищи 4 человеками. – 22. Приходил от Вел. государя со здоровьем стольник кн. Ив. Борис. Троекуров.

Окт. 5. Приходил с имен. пирогом Симона Ушакова иконописца сын Петр. – 10. Приходил от Вел. государя с кушаньем стольник Ив. Вас. Бутурлин. Того ж дня приходил от Вел. государя с арбузом Ив. Демид. Голохвастов. – 18. По указу св. патриарха послано на новоселение к боярину Кириллу Полуехт. Нарышкину образ Пресв. Богородицы Знамение.

Ноября 27. Приходили на благословение казаки Запорожские, атаман с товарищи.

Дек. 8. Приходил с имен. пирогом Голова Моск. стрельцов Богдан Пыжов. Дек. 25. Приходил от государыни благ. царицы Натальи Кирилловны и от государынь царевен с перепечами Думный дворянин Аврам Никит. Лопухин да путный ключник Фед. Протасьев. Дек. 27. Приходил от боярина кн. Якова Никит. Одоевского стряпчий его Ив. Жихарев с полотном.

1676 г. янв. 10. Приходил, женясь, с коврижкою подьяк (певчий) Афонасий. – 12. Тайных дел подьячий Андрей Озеров приходил, женясь, с свадебною коврижкою и с овощами. – 19. Приходили ко благословению Черкасы, что от Дорошенка приезжали, Павел Елетка с товарищем.

Февр. 8. Приходил ко благословению в Крестовую Палату боярин кн. Юрий Алексеев. Долгоруково, велено ему быть по указу Вел. государя в Стрелецком приказе. – 12. Приходил ко благословению боярин Петр Васил. Шереметев, сказано (ему) быть в Сибири воеводою. Февр. 18. Приходил от Вел. государя со здоровьем боярин кн. Мих. Юрьев. Долгоруково. – 19. Приходил на благословение боярин Ив. Бог. Милославской, пожалован он в Казань воеводою. – 29. Приходили на отпуске Донские казаки, атаман да ясаул, да 40 челов. рядовых (всем по образу).

Апр. 12. Приходили с имен. пирогами дьяк Василий Семенов да гость Вас. Шорин. Апр. 19. Патриарх отослал боярина кн. Мих. Юр. Долгорукова сына его для крещения образ Богородицы Взыграния Младенца. – 27. Андрей Ив. Лызлов приходил с свадебными овощами.

Мая 6. Приходил с именинным пирогом боярин и оруж. Б. М. Хитрово. Дочери его Ирине Богдановне во благословение патриарх послал образ Богородицы Одигитрия. Мая 10. Приходил ко благословению кн. Вас. Фед. Одоевской, по указу Вел. государя велено ему быть кравчим у Вел. государя. Мая 19. Боярину и оруж. Б. М. Хитрово в село Троицкое послан на новоселье образ Живонач. Троицы. – 20. Патриарх благословил окольничего кн. Ив. Борис. Троекурова па отпуске, что он послан на службу во Псков. – 27. Приходили ко благословению боярин кн. Вас. Вас. Голицын да с ним окольничий кн. Гр. Афон. Козловский да Думной дворянин Андрей Вас. Толстой, на отпуске, идти им на службу в Путивль. – 28. Кн. Шаховской приходил ко благословению ехать на воеводство в Псков. – 31. Окольничий Иван Фед. Волынский приходил ко благословенно, что идти ему на службу на Дон.

Июня 8. Приходил от Вел. государя с столом стольник кн. Борис Алексеевич Голицын. Того ж числа патриарх благословил кн. Никиту Сем. Урусова, что он едет в Великий Новгород на воеводство. Июня 21. Патриарх благословил боярина и дворецкого и оружейничего Б. М. Хитрово, а благословил его ради того, что ему сказана честь – дворчество июня в 20 день. Того ж числа благословил боярина Ив. Богд. Хитрово для того, что ему сказана честь – боярство в том же числе; окольничего Александра Савост. Хитрово для того, что ему сказана честь – окольничего. – 24. Ивана Савост. Хитрово, как ему сказана честь окольничество.

Июля 2. Приходил от Вел. государя клюшник Сытного дворца с огурцами Мих. Лихачов.

Авг. 31. Приходил от Вел. государя с троицким хлебом Алексей Лихачов в то время, как государь пришел из походу Троицкого Сергиева монастыря.

1678 г. сент. 4 и 27. Степенный ключник Ив. Лихачов приходил от Вел. государя с арбузами. – Сент. 16. Приходил сын боярский Агей Григоров с свадебными овощами. – Сент. 17. Св. патриарх благословил Грузинскую царицу Елену Леонтьеву образом Всемил. Спаса, приходила она к св. патриарху на отпуске ко благословению.

Окт. 21. Поместного приказу дьяк Дм. Федоров приходил ко благословению с делом.

Ноября 8. Приходил ко благословению колокольный подъемщик Иван, который подымал большой колокол и в него благовестили. Ноябр. 9. Отослано на новоселье Постельничему Ивану Максимовичу Языкову образ Пр. Богородицы Владимирские. Того же дня патриарх благословил Лариона Осипова Панина, дочь его Матрену образом Богородицы Владимирские. Приносил от нее ко св. патриарху именинный пирог отец ее Ларион. Ноября 10. Отослано на новоселье стольникам Ив. Алексееву Мусину-Пушкину, Ив. Демид. Голохвастову по образу Успения Богородицы. – 21. Св. патриарх отослал во благословение Павла Петрова Савелова жене его, Марье Микифорове образ Богородицы Владимирские, приносил от нее ко св. патриарху именинный пирог сын ее Гарасим. – 22. Приходили ко благословению на отпуске Черкасского войска Гетмана Ивана Самойловича сын его Иаков и с гетманскими посланники.

Дек. 23. Выдано из казны икона Архангела Михаила и по указу св. патриарха та икона послана с иными четырьмя покупными иконами в Запороги в новопостроенную церковь Покрова Богородицы, которая построена в Запорогах у Кошевого Гетмана Ивана Серика, тое икону патриарх в Крестовой палате отдал сам Черкасам, которые были у благословения от Ивана Сурика с листом.

1679 г. янв. 11. Приходил от боярина кн. Фед. Фед. Куракина человек его с родинною коврижкою.

Марта 5. В среду Великого поста приходил от Вел. государя со сластьми стольник Никита Хитрово. Марта 30. Приходил от Вел. государя с столом стольник Ив. Колычов, как святили Григория Неокесарийского церковь.

Мая 4. Патриарх благословил Ирину Мусину-Пушкину образом Богородицы Владимирские, приходил от нее с именинным пирогом сын ее. – 5. Приходил от боярина и дворецкого и оруж. Б. М. Хитрово человек Дмитрий с живою рыбою. – 27. Приходил от Вел. государя стольник Борис Вас. Бутурлин с живою рыбою, да с тою ж рыбою стряпчей.

Июня 24. Приезжал от Вел. государя из походу со здоровьем из села Воробьева стольник Семен Ив. Языков. – 25. Приносил боярина кн. Юрья Петр. Трубецкого от сына его кн. Ивана Юрьевича именинный пирог человек его, и патриарх отослал во благословение образ Богородицы Владимирской. – 26. Приходили ко благословению Арзамазцы новокрещенные из Мордвы, три человека Иванов, и св. патриарх благословил их по образу Б-цы Владимирской.

Июля 12. Приходил от Вел. государя степенный клюшник Сергий Бохин с огурцами новыми. – 13. Приносил от кн. Мих. Яковл. Черкасского именинный пирог человек его: патриарх отослал ему кн. Михаилу во благословение образ Успение Б-цы, а человека его благословил образом Богородичным.

Авг. 5. Приходил от Вел. государя с вишеньем стольник Сергей Ал. Хитрово. – 17. Приходил от Вел. государя с дынями степенный клюшник Сергей Бохин.

1680 г. ноября 19. Приходил ко благословенно боярин кн. Мих. Юрьевич Долгоруково, что ему велено видать государев Разряд и иные Приказы.

Дек. 15. Приходили ко благословению боярин кн. Петр Ив. Прозоровской, что ему велено быть в Киеве воеводою.

1681 г. апр. 5. На Светлой неделе приходили ко благословению в Крестовую Палату аптекарь Вас. Мих. Шилов да сторож Мокей, да аптекарской целовальник Ив. Михайлов, которые на Страстной неделе, варили св. муро перед церковью Трех Святителей, что у св. патриарха на Сенях.

Мал 28. От Вел. государя прислана в дарех карета с 6 возниками со стольником Ив. Андр. Языковым. Мая 30. Приходил от Вел. государя с новыми огурцами стольник Ив. Вас. Дашков.

Июля 3. Св. патриарх благословил двух человек Арзамазских новокрещеных татар по образу, приходили они ко благословению. Июля 11. Во втором часу дня на рождение государя царевича Илии Феодоровича от Вел. государя приходил со здоровьем постельничий Алексей Тимофеевич Лихачев.

Авг. 3. Приходил от Вел. государя степенный клюшник С. Бохин с арбузами.

1683 г. сент. 3. Приходил ко благословению после женитьбы стольник Лев Кирил. Нарышкин; патриарх благословил его образом Спаса, да жене его Прасковье Федоровне послал во благословение с ризничим образ Б-цы Владимирские. – 17. Приходил от Вел. государей с именинным пирогом благородные г. царевны Софьи Ал. стольник кн. Федор княж Юрьев сын Ромодановской.

Окт. 9. Приходил от царевны Татьяны Мих. с яствами боярин Петр Ив. Матюшкин. Окт. 17. Св. патриарх благословил прудовых дел подмастерья Илью Пилатова, за его прудовую работу, что он строил на Пресне под Новинским монастырем домовый пруд.

Дек. 9. Св. патриарх послал во благословение боярыне Анне Ив. Вельяминовой образ Зосима и Савватия; присылала она с именинным пирогом. – 21. Приходил с именинным пирогом боярин Петр Вас. Меншой Шереметев.

1684 г. янв. 14. Приходил после женитьбы с свадебными овощами шестой станицы подьяк (певчий) Павел Иванов.

Марта 30. В неделю св. Пасхи приходил от благов. государынь цариц с перепечами окольничий Федор Прокоф. Соковнин.

1684 г. апр. 12. Св. патриарх послал во благословенье Большого Успенского собора с ключарем боярина кн. Петра Ив. Прозоровского на сговор дочери его девице княжне Анастасии Петровне образ Б-цы Взыграния Превечного Младенца.

Июня 19. Приходил от Вел. государей с свежими огурцами степенный клюшник С. Бохов. – 23. Он же приходил от Вел. государей с дынею.

Июля 23. Приходили ко благословению на отпуске Запорожских казаков атаман да ясаул. – Июля 24. Св. патриарх благословил кравчого кн. Бориса Алексеевича Голицына да подмастерья каменных дел Бориса Семенова. Того ж дни приходил от Вел. государей с ягодою малиною и с иными ягодными овощами боярин Петр Ив. Матюшкин.

Авг. 18. Послано на новоселье во благословение с хлебом к стольнику Кондратью Фомичу Нарышкину образ Богородицы. Авг. 19. Приезжал от Вел. государя царя Иоанна Ал. из монастыря Пр. Б-цы Донские к св. патриарху в село Троицкое на Сетуне со столом стольник кн. бед. Вас. Засекин.

1686 г. мая 24. Приходил от государей с новою редькою степ. клюшник С. Бохин.

Июня 26. Он же приходил с свежими огурцами.

Июля 25. Приходил от г. царевны Анны Мих. с пастилою боярин Петр Ив. Матюшкин.

Авг. 5. Приходил от Вел. государей с дынею С. Бохин.

1687 г. сент. 6. Приходили ко благословению в Крестовую Палату бояре и воеводы кн. Вас. Вас. Голицын с товарищи, которые пришли к Москве со службы с Крымской степи. Сент. 15. Приходил ко благословению в Крестовую Палату на отпуске Гетманской писарь Павел Самойлов, который прислан был к Москве, к Вел. государям и св. патриарху от гетмана Ив. Степ. Мазепы.

Окт. 8. Присылала с именинным пирогом Кирилла Чаплыгина жена его Полагее. Окт. 11. Приходил от Вел. государей с арбузами С. Бохин. Того же дни приходил в Крестовую палату окольничий Семен Фед. Толочанов и благословлялся переходить в новопостроенные свои каменные хоромы. Окт. 30. Приходил от Вел. государей с виноградом С. Бохин.

1688 г. февр. 11. Приходил ко благословению в Крестовую палату Гетмана И. С. Мазепы племянник его Степан Трощинский. – 12. Приходил ко благословению в Крестовую палату Гадячской полковник Мих. Васильев и благословлялся переходить в новый свой двор, который ему дан после дьяка Семена Румянцева. Февр. 17. Приходил с именинным пирогом Греческой школы ученик Федор Поликарпов.

Апр. 8. Св. патриарх изволил отослать образ Преображения во благословение к боярину ко Льву Кирил. Нарышкину, что ему сказана честь – боярство.

Мая 24. Приходил Вознесенского монастыря от игуменьи Варсонофий с ествами дьяк Козма Семенов.

Июня 18. Приходил от Вел. государей с свежими огурцами степенный клюшник Андрей Михайлов.

Авг. 5. Приходил со столом из Новодевича монастыря от игуменьи с сестрами того ж монастыря дьяк Ефим Зотов. – 13. Приходили в Крестовую палату с отписками от Гетмана И. С. Мазепы генеральной ясаул Андрей Гамалея да Запорожских казаков куренной атаман Яков Костенков.

1690 г. (при патриархе Адриане) сент. 21. Приходил ко благословению стольник кн. Ив. Ив. Троекуров и благословлялся жениться окольничего Вас. Аврам. Лопухина на дочери его девице.

Ноября 1. Приходил ко благословенно в Крестовую палату дохтур, который к Москве прислан от цесаря, греченин Яков Дм. Пимаринов и в Крестовой палате св. патриарху говорил арацию. Ноября 11. Приходил Новомещанской слободы мещанин Виктор Фомин с питейным и съестным подносом. – Ноября 13. Приходил после женитьбы с свадебными овощами дьячек Казанского собора. – 26. Св. патриарх изволил послать во благословение к боярыне вдове княгини Овдотье Петровне Куракиной образ Соловецких чуд., что у ней боярыни в дому св. патриарху низали жемчугом поручи по красному бархату.

1691 г. янв. 27. Приходил ключник патриаршего дому ко благословению, что он сговорил жениться. – Того же дня приходил в Крестовую палату стольник Леонтий Мих. Глебов и благословлялся у св. патриарха жениться на дочери Думного дворянина Ив. Петр. Савелова. – Янв. 31. Приходил казанец Никита Кудрявцев с питейным подносом и с рыбою.

Февр. 6. Приходил с подносом с питейным и с естным города Симбирска посадский человек Семен Иванов.

Марта 5. Приходили ко благословению в Крестовую палату Донских казаков станичный атаман с казаками (рядовых 122 челов.).

Окт. 3. В третьем часу ночи в исходе от Вел. государя царя Петра Ал. по рождению сына его государева царевича Александра Петровича приезжал со здоровьем из походу из села Преображенского боярин Фед. Аврам. Лопухин.

1692 г. янв. 7. Приходил Сущевские слободы тяглец Ив. Романов с именинным пирогом и с подносом.

Февр. 28. Приходил ко благословению и с подносом именитый человек Григорий Дмитриевич Строганов.

Марта 18. Св. патриарх изволил послать во благословение домовых дел с стряпчим к боярыне вдове княгине Настасии Львовне Воротынской образ Богородицы Владимирской, что она боярыня поступилась в дом Преч. Богородицы и св. патриарха в Московском уезде, в Горетове стану село Куркино да деревню Барашкова с пашнею и с сенными покосы и со всеми угодьи и с крестьянскими дворы.

Апр. 8. Приходил ко благословеннию боярин кн. Ив. Юр. Трубецкой, что ему сказана честь – боярство.

1695 г. окт. 21. Св. патриарх благословил Вознесенского монастыря старицу Евдокию Челищеву образом Богородицы Владимирские, для того что она патриарху на сокос шила золотом и серебром и канителью и трунцалом оплечье и передник и кружево.

Ноября 3. Приходил в Крестовую палату Думный дворянин Фед. Андр. Зыков, благословился переходить в новые свои каменные хоромы.

1696 г. февр. 21. Приходил ко благословенно в Крестовую палату боярин Борис Петр. Шереметев, как он приехал к Москве из Белагорода.

Июля 31, в пяток, приходил в Крестовую палату Думный дьяк Андрей Андр. Виниюс с письмом, каково прислано от Вел. государя к св. патриарху с почтою из Азова по взятии города Азова.

1697 г. янв. 1. Приходили ко благословению в Крестовую палату на отпуске с Москвы войсковой атаман Фрол Миняев с ясаулы и с казаками (рядовых 142 ч.). Патриарх благословил их всех иконами.

1698 г. июля 10. Приходил к благословению в Столовую палату боярин А. С. Шеин, как он приехал к Москве со службы из-под Воскресенского монастыря, что на Истре.

Славильщики

В Рождественский праздник, по старому обычаю, после утрени и литургии к патриарху приходили славильщики славить Христа – «Христос рождается, славите», и святейший раздавал им обычные дачи, неособенно, впрочем, значительные. Из церковного чина приходили только соборяне, от всех Кремлевских соборов и из Китая от Покровского (Василий Блаженный) и Казанского, когда и там был учрежден собор. Собором обозначался храм, в котором, кроме 2 или 3 священников, определялся и протопоп. Кроме трех главных соборов – Успенского, Благовещенского и Архангельского, патриарх раздавал славленое и еще в 14 соборов, из которых половина находилась в зданиях царского Дворца. Немногие не соборные церкви получали также славленое. Размер этой дачи славленого, по-видимому, зависел сколько от давнего обычая, столько же и от патриаршего соизволения, смотря по достоинству соборян.

При патриархе Филарете, в 1626 г., протопоп с братией Успенского собора получал рубль. При Хоакиме, в 1676 г., – два рубля, при Адриане —3 руб. Благовещенского собора протопопу, духовнику государя, одному рубль, а остальным на собор 10 алт.; Архангельскому протопопу на собор полтина, другим соборам всем по 2 гривны. Полтина (редко) и 2 гривны и впоследствии были обычною патриаршею дачею славленого на каждый собор.

Другое дело, когда при Филарете те же славильщики ходили к Великой старице Марфе Ивановне. Тогда (в 1628 г.) Успенские получали 5 р., Благовещенские тоже; Архангельске – 4 р., другие по 3 р. и по 1½.

Так как славить значило воспевать Рождество Христово, то прямыми славильщиками в этот и в другие Рождественские дни являлись исключительно певчие государевы, патриаршие и архиерейские. Они распределялись по устройству хора на станицы, в каждой по 5 человек. Государевых певчих числилось 7 станиц, патриарших 6 станиц и впоследствии 8. Они получали славленого на каждую станицу: старшие две по 2 р., другие по полтине, по 10 алтын, по 2 гривны и по 5 алтын. Учителю (регенту) особо рубль.

Всего славилыцикам патриарх раздавал в 1635 году 17 р. 10 алт. 2 д… а в 1696 г. уже – 106 р. 28 алт. 2 д.

Славленые дачи в течение лет увеличивались постепенно и под конец дошли до суммы во 106 р. по тому обстоятельству, что с устройством школ, при Иоакиме и Адриане, к ним стали приходить славить школьные учителя и ученики, а также уставщики и крестовые дьяки от многих царских комнат, от государя, от цариц и царевен.

Школьники по праву малолетства и по бытовому смыслу праздника, конечно, пользовались радушным доступом в патриаршие палаты и приходили не только славить, но и являть плоды своего школьного учения, то есть произносить пред патриархом Рацеи или Орации, праздничные речи, отчего и прозывали их рацельщиками.

Сколько нам известно, постоянное говорение пред патриархом таких речей завелось со времени патриарха Иоакима. В 1676 г. на другой день праздника, 26 дек., после литургии, в Крестовой палате пред св. патриархом говорил речь праздничную с поздравлением бывший архимандрит Пахомий слепой, который жил в Чудовом монастыре в больнице. Святейший пожаловал ему полтину; да старцу, который его водит, дана гривна.

В 1685 г. ноября 9 в Крестовой палате был стол для поставления Гедеона, еписк. Луцкого, в митрополиты в Киев, тогда племянник Кариона Истомина, Иван Истомин, во время столового кушанья говорил патриарху поздравительную орацию, за что получил 2 р.

В том же 1685 г., на другой день Рождественского праздника, к святейшему приходили в Крестовую Греческих высоких наук учители, которые учили в школе Богоявленского монастыря Греко-Латинскому книжному писанию. Грекоиеромонахи Аникий и Софроний (Лихуды) и с учениками своими славили и говорили святейшему поздравительные речи. Патриарх пожаловал им по 5 р.; ученикам их 2-м чел. по 2 р., 9 чел. по рублю. Тогда же говорил поздравительные речи учитель школы Печатного Двора, иеромонах Тимофей; ему дано тоже 5 р., его товарищу, Греку, 2 р.; их ученикам, одному– рубль, 9-ти – по полтине, 46 чел. по 8 алт. 2 д. Всего было роздано 55 р. с полтиною.

В 1687 г. говорил пред патриархом орацию Крестовый дьячок царевен больших Мих. Львов, за что получил 16 алт. 4 ден., т. е. полтину.

Патриарх Иоаким, по-видимому, очень любил слушать эти рацеи и потому завел рацельщиков и между своими домовыми меньшими подьяками, т. е. певчими мальчиками, которых орациям учил Книгопечатного Двора справщик иеродиакон Карион (Истомин) и в том же 1687 году выучил таких рацельщиков шесть человек, за что получал 2 р.; а рацельщики получили по полтине за то, что в тот праздник говорили перед патриархом выученные ими орации. Карион продолжал учить рацельщиков и при Адриане в 1690 г., за что также получил 2 р.

Появились радельщики и от некоторых монастырей. В том же 1687 г. Донского монастыря иеромонах Иов Еруновский говорил перед патриархом орацию и получил за то рубль. В 1689 г. дек. 27 после литургии к патриарху в Крестовую палату приходили из школы, что за Иконным рядом, учитель иеромонах Софроний и с ним ученики его Греческого языка риторического, грамматического и книжного Греческого и Словенского учения, и в Крестовой палате пред Святейшим и освященным собором Христа славили пением Греческого согласия и говорили Гречески и Словенски о Христове воплощении от Божественных писаний многие речи и орации св. патриарху с поздравлением. В это время орацейщиков было семь человек.

В 1690 г. сент. 9 из Киева Спасо-Межигорского монастыря иеродиакон Филарет после утрени в Крестовой палате перед патриархом говорил арацыю, дано рубль.

Патриарх Адриан вместо алтынов и рублей стал давать рацельщикам по золотому, другим по ефимку.

В 1691 г. дек. 27 приходили к патриарху в Крестовую палату Греческой школы учители грекоиеромонахи Иоанникий да Софроний со учениками и в Крестовой палате славили Христа Греческим напевом и перед св. патриархом ученики говорили по-Латыни и по-Словенску о Рождестве Христове многие речи. Патриарх пожаловал учителям денежную дачу, а ученикам их Петру Посникову (впоследствии был Врачефилософ) три золотых, Николаю Семенову, Федору Поликарпову, Алексию Кириллову по золотому, остальным шести челов. по ефимку.

По примеру Рождественского праздника Адриан в том же году установил поздравительные речи и по поводу Светлого Праздника. 19 апр. в Фомино Воскресение после литургии в Крестовую палату к нему приходили из школы, что за Иконным рядом, учитель иеромонах Софроний и с ним ученики его Греческого языка, риторического, грамматического и книжного Греческого и Словенского учения и в Крестовой палате перед св. патриархом Христа славили пением Греческого согласия и говорили Греческим и Словенским о Воскресении Христове от Божественных писаний многие речи и орацеи св. патриарху с поздравлением. Это были ученики уже возмужалые – иеромонахи, иеродьяконы, дьяконы и бельцы того же возраста. Их оделили денежными дачами, при чем учителю дано 5 р., а всего роздано более 15 р.

В тот же день приходили в Крестовую и рацельщики, Греческой школы ученики, и говорили пред патриархом орации о Воскресении Христове и патриарху поздравительные речи. Святейший пожаловал им: Петру Посникову 2 золотых, Федору Поликарпову золотой да ефимок, Алексею Кириллову, Николаю Семенову по золотому, остальным трем по ефимку.

Крестовая Палата

Мы упоминали, что патриаршие приемы в более значительных случаях происходили в Крестовой палате.

Издревле Крестовая келья, потом палата составляла необходимую постройку во дворе духовного владыки, сравнительно с жилыми хоромами весьма обширную, так как по своему назначению в известном смысле она соответствовала древней княжеской Гридне, где собиралась на думные заседания и пиры княжеская дружина. Так и в Крестовой келье-палате собиралась духовная дружина духовного владыки для общего, соборного моления для праздничного или панихидного столованья для избрания духовных лиц на святительские места, для святительского суда и для других более или менее важных дел и порядков.

Такая Крестовая келья с Крестовыми сенями существовала (в XVI ст.) у Новгородского владыки, как и по всем городам, где – находились кафедры святителей, ибо она и строилась для исполнения действий святительского чина и сана.

В Москве, с учреждением патриаршества, Крестовая палата приобретает более и более церемониальное значение, хотя свое древнее настоящее прозвание Крестовая, твердо устанавливает только со второй половины XVII ст.

Прямое и главное назначение Крестовой палаты, как и древней Крестовой кельи, заключалось в том, что это была не домашняя, но соборная моленная святителя-владыки, в которую для особых церковных служений собирались духовные власти: Белые (митрополиты в белых клобуках) и Черные (архиепископы и епископы в черных клобуках), а также и меньшие иноческие чины.

Вместе с тем это была и Думная палата, где соборне происходили заседанья духовных властей с патриархом во главе для решения особенно важных дел по духовному управлению.

Так, в 1678 г. в Крестовой по единогласному совещанию было решено упразднить обряд шествия на осляти в Вербное Воскресенье, соблюдавшийся кроме Москвы и по другим городам, и оставить его только в одной Москвы (где пребывал сам государь), как похвальное действо, изображающее перед народом образ царского смирения и блогопокорения пред Христом Господом, пред Царем Небесным.

Мы упоминали, что при Грозном митрополит Макарий принимал в своих палатах, Малой и Столовой, Литовских посланников.

Такие приемы случались и при патриархе Филарете Никитиче, когда для «большого посольского дела» он принимал в Крестовой палате посла от Турского Мурат-Салтана Гречанина Фому Катакузина, 1627 г. дек. 13. Обстановка этого приема была обычная, как и в царском дворце. Из властей при патриархе присутствовали Павел, митрополит Сарский и Подонский, Иосиф, архиепископ Суздальский, архимандриты и игумены. Затем боярин патриарха, два думных дьяка да патриаршие приказные люди, все в золоте, т. е. в парчевых золотных одеждах. Перед Крестовою в малых сенях сидели по лавкам патриаршие дворяне большие в золоте же; в больших сенях – дворяне и дьяки и гости в золоте же сидели по лавкам. А по крыльцу и по лестнице стояли дворяне и приказные люди и дети боярские в цветном платье. По площади стояли стрельцы в цветном платье без пищалей. Встречи были, первая вышед из больших синей у порогу, вторая посреди больших сеней. В том же порядке прием повторился и 18 дек. Так же и того же посла патриарх принимал и в 1630 году июня 1, 8, 10, 14 и 25.

Внутреннее устройство Крестовой палаты носило в себе старозаветный тип деревянной жилой избы, одинаковый и в царском дворе, и в крестьянском быту, сохраняющем доныне такое устройство. Различие заключалось только в обширности и в богатой уборке здания. Перед палатой находились сени (при Филарете большие и малые).

В древних постройках сени представляли своего рода приемную залу, а потому в сенях перед Крестовою в 1628 г. в присутствии патриарха Филарета происходило заседание боярской Думы о Разбойных делах, на котором начальник Разбойного приказа кн. Д.М. Пожарский делал доклад Думе бояр о приведении в порядок узаконений по Разбойным делам (А. И., III, 304).

Из сеней палаты, к востоку, большие двери вводили в палату, следовательно вход в нее был с западной стороны. В переднем углу палаты, в правом от входа (в юго-восточном), помещались иконы в особом иконостасе. Здесь под образами было большое главное место, которое занимал только сам святитель, для чего тут же стояло и кресло для него или устраивалось особое место с бархатною подушкою и с бархатным подножием. У Никона подушка была покрыта золотым бархатом по червчатой земле. У стен вокруг всей палаты, на возвышенных на три ступени от уровня пола рундуках, или помостах, находились лавки для сиденья собравшимся чинам по старшинству, которое начиналось от патриаршего по правой и по левой стороне. Лавка под образами где находилось патриаршее место, называлась переднею. Лавки, прилегавшие ко входным дверям, палаты, именовались кониками в значении окончании линии лавок. Лавки покрывались полавошниками, в больше праздники бархатными, в другие дни суконными, по большей части зелеными.

В 1634 г. июня 27 во время приема патриарха Филаретом прибывшего к нему из-за границы духовенства с Афонской горы и из других мест, Крестовая палата была убрана следующим образом: над патриаршим местом подволока подбита была бархатами червчатыми; по окнам в палате были постланы атласы турецкие; по лавкам по обе стороны были полавошники бархат червчатрытый; палата была устлана коврами цветными.

У Никона в 1658 году находим находим праздничные полавочники, один – бархат рытый по зеленой земле, травы черные, мерою в длину 12½ арш.; в ширину 1½ арш.; другой – бархат рытый по красной земле, травы черные, в длину 20½ аршин, поперек 1½ аршин; оба подложены крашениною лазоревою. Коники покрывались полавочниками, сшитыми из сукон разных цветов, т. е. из лоскутов. От патриаршего места до дверей постилалась попона пестрая, а в торжественных случаях постилались богатые ковры. В палате было семь окон; подоконники у них так же покрывались сукнами лазоревыми. У иконостаса висели небольшие паникадила. а посреди палаты висело большое паникадило с часами в нижнем его отделе.

Во все большие праздники духовные власти неотменно собирались в Крестовой, откуда, по назначении патриарха они отправлялись для служения в соборы, монастыри или в приходские церкви где случался чтимый праздник. Для такого сбору властей на Ивановской колокольне происходил особый звон и благовест, зовущий властей не в собор, а прямо в Крестовую палату, а потому, чем либо отличавшийся от обычных других звонов, какою-либо особенностью в ударении, которую надо было знать и прислушиваться к ней, чтобы вовремя прибыть в Крестовую.

По известным дням церковного Устава патриарх слушал в Крестовой палате вечерню и утреню. Общее торжественное моление соборное со властями совершалось иногда и в Крестовой в навечерии праздников Рождества Христова и Богоявления, когда служили Царские часы.

Затем на Святой неделе, в субботу, в Крестовой же после обедни происходило раздробление артоса для отсылки в Верх к государю и ко всем членам царской семьи, как и ко всем знатным лицам, после чего справлялся и большой стол, обед на всех властей.

Особенно славны были для Крестовой палаты патриаршие и празднества, совершаемые в Дому Пречистой Богородицы во имя Ее Успения, а также и в память основателя святительского дома; св. Петра митрополита и в другие дни, в которые чтились памяти и обряды, высоко ставившие церковную власть, каково напр. было Вербное воскресение.

Главнейший соборный праздник в патриаршем доме, как упомянуто, был день 15 августа, Успение Богоматери. Еще накануне, 14 числа, патриарх в сопровождении властей ходил к государю звать к празднику, к церковным службам и, потом в Крестовой хлеба кушать. Красота всякого праздника на Руси с особенным радушием выражалась именно в угощении хлеба кушать; поэтому каждый праздник в Крестовой сопровождался большим столом-обедом, за которым по обычаю присутствовал государь с боярами, все духовные власти и соборяне, а также и городские чины, стрелецкие головы, гости, сотские черных слобод Москвы и пр. Угощение бывало над славу, почему на другой день в праздник Нерукотворенного Образа церковники, хорошо угостившись, прохладны бывали, так что «забывали, как петь надобно».

В 1689 г. патриарх Иоаким по случаю смутных дел царевны Софии с братом Петром после литургии отпустил по, домам всех властей, соборянам же даль стол в Сенях, перед Крестовою, а в самой Крестовой угощал одних нищих и сам оделял их милостынею.

Садились за стол в этот праздник в седьмом часу дня, по нашему счету часу в 12-м в исходе.

Другой праздничный стол в Дому патриарха или, как иногда выражались, в Дому Св. Богородицы, происходил на память основателя патриаршему Дому Св. Петра митрополита, празднование которому совершалось 21 декабря. За неделю и даже иногда за 10 дней до этого дня патриарх ходил со властями к государю звать его праздновать к празднику и к столу. Но так как этот день приходился во время поста, то патриархово великое столование переносилось на другие дни, смотря по назначению, обыкновенно на первые числа января, а взамен стола рассылались властям по домам только подачи без рыбы: в Крестовой же кормили только соборян и певчих.

При Филарете накануне праздника после вечерни в Крестовой бывала ужина на весь собор.

В первый день января праздновали Василию Великому и в соборе целовали мощи Вселенского Святителя, его перст. Поэтому патриарх находил благопотребным присоединить к этому празднику и праздничный стол Петровский, как он именовался в записях церковного служения. Это был большой праздничный стол, за которым, кроме властей и соборян, бывали и бояре и царский духовник, при чем патриарх сам подносил гостям кубки и ковши с винами и медами. Иногда этот стол справлялся и в Столовой палате и притом 3 или 4 января, смотря по удобству дней для празднования. Бывали случаи, когда этот праздничный стол отправлялся с особенным торжеством. Тогда за столом патриарха присутствовала, можно сказать, вся почетная Москва, государь с боярами, власти и все почетное духовенство, дьяки, все стрелецкие головы и полуголовы, именитые люди Строгановы, гости. Так было в 1667 г. 21 декабря при Вселенских патриархах Паисии и Макарии. Светские чины обедали в кривом большом столе.

Третий большой праздник, касавшийся самой личности патриарха, именно Вербное воскресенье, когда святитель шествовал на осляти в Иерусалим, как именовали иноземцы храм Василия Блаженного; в этот праздник патриарх также ходил накануне, даже дня за три, в среду, к государю звать его к Вербному воскресенью. В самый день торжественного шествия на осляти, по возвращении в собор, вербу раздробляли на пучки, для отсылки к государю и для раздачи властям, что исполнял сам патриарх. Затем все власти и богородицкий протопоп (соборный) с братиею, а также и все светские чины, служившие при действе или по назначению сопровождавшее торжественное шествие, особенно лица, которые вели осля под патриархом, кушали у патриарха, при чем провозглашались чаши патриархова и государева. Так торжество происходило в 1672 году. За столом в этот праздник бывал и сам государь. В иных случаях Вербный стол справлялся на Святой.

Во всю Святую неделю каждый день включительно до субботы также давались столы белым и черным властям и иноческому духовенству.

К неотменным также столам принадлежали и столы панихидные, поминовенные. Таковы были столы, даваемые обыкновенно на Маслянице, в среду и в пятницу, когда в соборе совершались панихиды по патриархах Русских в среду и митрополитах в пятницу или и в другие дни, но всегда дельно и притом через день.

Широкие столы также бывали в дни домовых, так сказать приходских у патриарха праздников: июля 2 в праздник Ризположения, октября 5 в день Трех Святителей и 14 ноября в день апостола Филиппа и 12 апостолов, которых храмы находились во дворе или на Сенях патриарха. Это были столы в собственном смысле домашние, за которыми кормился весь патриарший двор от малого чина и до большого. Гостями в это время были власти и соборяне. За этими столами, как иногда и за праздничными, особенно за Вербным, патриарх кормил также и детей боярских разных городов (мелких помещиков), которых иногда собиралось больше ста человек; в Вербный стол патриарха Адриана в 1691 г. их собралось 130 человек. С времен патриарха Никона тут же обедали и 12 человек патриарших нищих (юродивых, как говорит Павел Алеппский).

При Филарете в 1633 г. 2 июля, в праздник Ризположения, сам государь приходил к службе в Ризположенскую церковь и кушал у патриарха.

Случайные столы, которые можно назвать «архиерейскими», происходили в дни поставления духовных властей в саны митрополита, архиепископа, епископа, при чем за эти столы в патриаршую казну взималась пошлина от митрополитов Новгородского и Казанского по 40 р. за стол, от остальных по 30 р.

При поставлении самого патриарха торжественный стол происходил в царских палатах. После божественной службы все власти вкупе с патриархом шествовали в Крестовую палату и дожидались там царского стола и зватого от государя. Зватым бывал кто-либо из окольничих. Патриарх шествовал к столу в зимнее время в санях, в которые садился у себя во дворе, сошед с лестницы, или же сошед перед собором с большой лестницы из Крестовой и пройдя до западных дверей соборной церкви, садился там в сани и ехал в Ризположенские ворота к южным дверям собора и площадью к Благовещенскому собору, папертью которого проходил на Красное крыльцо и в Золотую государеву палату. Власти за ним шли пешком, а во дворец под руку вели его архиереи. Стол для святителя ставился особый с левой стороны от государева, отступив на сажень или мало больше, а власти садились за другим столом одаль по правую сторону от государя.

За столом новоизбранному подавали икру, уху, пирог. Патр. Адриану в этом случае было подано блюдо стерляжины свежепросольной, уха и коровай. После этой третьей ествы – пирога – патриарх вставал из-за стола, дабы совершить установленный объезд вокруг Кремля на осляти в сопровождении властей и бояр. Объехав Кремль, святитель возвращался к царскому столу, по окончании которого, после заздравных чаш про великого государя и про святейшего патриарха, святейший получал государевы дары, которые подносил ему сам государь. А после даров, как случилось в 1672 г. при поставлении патриарха Питирима, царь Алексий Михайлович поднес ему «ковришки сахарные и простые, да сахару ж две трубы, да митра, да посох, да поручи (сахарные же пряничные)». Затем после царского угощения святейший по-прежнему, в сопровождении властей, шествовал в свою Крестовую палату.

Объезд вокруг Кремля совершался таким образом: сначала от Красного крыльца, от золотой лестницы, святитель в карете шествовал прямо к Спасским воротам. Выехав из ворот, входил на уготованный приступ и, обратясь к Спасову образу (на вратах), говорил литию и кропил св. водою. Потом ехал Красною площадью в Неглиненские (Воскресенские) ворота, откуда через мост, поворотя налево мимо Моисеевских богаделен продолжал путь стрелецкими слободами мимо Троицкого моста до Боровицких Кремлевских ворот, в которые въехав, поворачивал направо и шествовал в карете же чрез Дворцовый Житный двор мимо Тайницких ворот и подле городовой стены, где живут соборные попы, приезжал к Спасским же воротам, откуда возвращался к Красному крыльцу.

На другой день все власти снова собирались в Крестовой, где происходил по чиновной книге обряд соединения[125], после чего в соборе возводили новопоставленного на его патриаршее место, откуда он проходил в Ризположенскую церковь и совершал там литургию, которую пели поскоро, потому что предстоял новый объезд Белого города.

Сошедши из церкви по лестнице, патриарх садился на осля у лестницы с приступки и выезжал с своего двора опять в Ризположенские ворота и ехал около соборной церкви, поворачивал мимо старого Цареборисова двора к Богоявленскому монастырю, что на Троицком подворье, потом по задворку в Боровицкие ворота и далее выезжал в Чертольские ворота, за Белый город и следовал вокруг белокаменных стен до Сретенских ворот, откуда по Сретенке возвращался в Кремль в свой патриарший Дом.

Это была только большая половина объезда вокруг Белого города. Другую, малую, половину патриарх совершал уже на третий день.

В эти два дня столы справлялись у патриарха в Крестовой. Если поставление происходило Великим постом, то столов не давали: «столу в такие дни быти не пригоже», отмечает по этому поводу церковная запись.

Любопытно и то обстоятельство, что по установленному обычаю новопоставленный по совершении всех обрядов неотменно должен был подносить государю, царице и каждому члену царской семьи свои дары; но по большей части избранники не бывали настолько богаты, чтоб ознаменовать свое поставление достойными государя подарками. Поэтому такие дары обыкновенно приносились с Казенного государева двора; новоизбранный подносил их государю и всему царскому семейству, как свои собственный, а после церемонии они снова возвращались в Казну. Возвращались иногда даже и те дары, которые подносимы были патриарху от государя и его семейства. Только у небогатых избранников такие дары назад не возвращались. Видимо, что древний порядок жизни никак не мог отменить старозаветный чин дарения.

О расположении лавок и самых столов в Крестовой находим некоторые подробности в записках о пришествии государя к патриарху к прощению в воскресенье Сырного заговенья.

В это время патриарх встречал государя или среди Крестовой или для большей почести на большой передней лестнице, что от собора, в дверях перед церковью Трех Святителей в паперти и, встретя, благословив и приняв государя под руку, шел с ним в Крестовую вместе. Государь садился на большой лавке от собора у южной стены палаты, а патриарху указывал сесть на другой передней лавке под образами (у восточной стены). Эти две лавки помещались на рундуках, т. е. пристенных помостах ступени на три выше уровня пола. Боярам государь указывал сесть на третьей лавке от патриархова двора, т. е. у северной стены, где эта лавка помещалась без рундуков прямо на полу палаты.

Государев поставец для питьевых сосудов ставился перед Крестовою в сенях. Вино романея, ренское, бастр и красный и белый меды – все это было государево. Но подносил их государю и боярам сам патриарх, по кубку каждого вина и по ковшу того и другого меда, каждому из присутствовавших. Когда, исполнявши древний обряд, государь уходил с боярами из Крестовой, патриарх со властьми провожал его до тех мест, где встречал.

Проводя государя, патриарх справлял этот обряд прощения с духовными властями, которым также подносил кубки и ковши и чарки с питьем и, поднесши питье, говорил прощение. После вечерни патриарх справлял обряд и для своих приказных и дворовых людей. Наливали питье с патриаршего поставца, который поставлялся обыкновенно в самой Крестовой, как бывало и во время столов. Сам патриарх подносил каждому из своих рук, как происходило по государеву чину, каждому прежде по кубку романеи (красное), потом по кубку ренского (белое), по ковшу меду красного да по ковшу меду белого. И затем, благословя всех, отпускал по домам, а сам уходил в келью.

Когда из дворца на патриарший двор были устроены переходы, то государь приходил к патрхарху сквозь старую патриаршу Столовую палату, бывшую Макарьевскую, и через паперть церкви Трех Святителей. Из случайных событий в Крестовой палате должно упомянуть, что в ней происходило наречение царем маленького Петра по смерти царя Федора Алекс., когда патриарх Иоаким с кн. Бор. Алекс. Голицыным привели царственного отрока в Крестовую к собравшемуся боярству и стали крест цевловать (Архив кн. Куракина, I, 41).

Во время торжественных столований столы в Крестовой располагались следующим образом.

Для государя и патриарха стол накрывался в переднем углу палаты с правой стороны, у образов. С той же стороны к юго-западному углу палаты накрывался кривой стол, т. е. угловой для бояр и других чинов включительно до стрелецких голов и полуголов. Другой кривой стол к северо-восточному углу палаты занимали белые и черные власти и соборяне, а ниже их садились гости и сотские

Московских Черных слобод. Поставцы ставились государевы; один посередь палаты к печному углу мало поближе, а другой в сенях перед Крестовою у дверей.

Патриарший поставец устраивался в самой палате у дверей на обычном месте, как во все столы.

Так расставлялись питейные поставцы. Кормовые же ставились в сенях перед Крестовою и кушанья носили чрез задние сени.

Во время праздничных столов на патриарший поставец ставлялось серебряной посуды: 14 кубков с кровлями, 5 кубков-податочных, 36 чарок золоченых, 5 чарок белых, 29 ковшей лебедей, 22 братины, 3 стопы, чаша, 2 росольника, 12 тарелок, 12 ложек, 11 ножей – иногда в разных отделах больше этого числа, иногда меньше, смотря по числу и достоинству гостей.

Патриарший столовый обиход

Упоминая о праздничных и поминных столованьях в Крестовой палате, мы должны сообщить необходимые сведения и о самых кушаньях, какие подавались в эти дни патриарху и властям, а вместе с тем обозреть обший состав патриаршего столового обихода и келейные столы патриархов.

Самое большое и широкое угощение происходило в соборный праздник Успения Богородицы, августа 15, главный основной праздник Патриаршего Дома. Вот перечень блюд, поданных на стол патриарху в 1691 г. – Августа 15, в субботу, на праздник Успения Пресвятыя Богородицы св. патриарху подано столового кушанья в Крестовой палате: Хлебец. Кольцо (род витушки). 1) Икра зернистая. 2) Икра белой рыбицы. 3) Вязига под хреном. 4) Прикрошка тельная. 5) Прикрошка осетрья. 6) 2 присола щучьи из живых. 7) Присол стерляжий из живых. 8) Присол стерляжий свежий. 9) 3 щуки паровых. 10) 4 леща паровых. 11) 2 стерляди паровых. 12) 4 линя паровых. 13) 2 язя паровых. 14) 2 шелешпера. 15) 2 спины белой рыбицы. 16) 2 обертки белой рыбицы. 17) 2 звена белой рыбицы. 18) 2 звена осетра живого. 19) 2 схаба белужьи. 20) 2 оладьи тельных. 21) Сбитень. 22) Шти с тешею. 23) 2 ухи щучьи шафранные. 24) 2 пирога с телом росольные. 25) 2 ухи щучьи черные. 26) 2 пирога просыпных. 27) 4 ухи стерляжьи из живых. 28) 2 пирога с телесы. 29) 4 ухи окуневых из живых. 30) 2 пирога с молоки. 31) 4 ухи плотичьи из живых. 32) 2 пирога косых. 33) 4 ухи линевых. 34) Пироги подовые. 35) 4 ухи карасевые. 36) 2 середки пирога. 37) Потрох. 38) 2 блюда пышек. 39) Щука колодка. 40) 2 блюда оладьи путных. 41) 9 щук колодок. 42) 2 блюда сырников. 43) 3 окуня росольных. 44) Пироги кислые. 45) 3 леща росольных. 46) 2 блюда карасей. 47) 2 полуголовы белой рыбицы. 48) 2 блюда пряжья. 49) 2 полуголовы осетра свежего. 50) 2 полуголовы белужьи. 51) 2 звена ставные.

Почти каждое блюдо подано вдвойне, иные в 3 и 4 блюдах. Это объясняется тем обстоятельством, что в этот праздник, если сам государь не присутствовал на обеде, то патриарх посылал во Дворец государю, в настоящем случае двум государям, Иоанну и Петру, весь полный состав обеда, почему блюда и удвоены. Кроме того, патриарх посылал иные блюда из-перед себя, т. е. со своего стола присутствовавшим гостям, а также и неприсутствовавшим за столом знатным или надобным лицам, так что состав его стола изготовлялся в таком обширном количестве именно по поводу подобных подачь, как обозначались эти посылки. Самому патриарху оставалось уже не особенно значительное количество блюд.

За тем же столом белым и черным властям и боярам и окольничим и думным людям и соборяном в Крестовой палате в стол подано: Икра зернистая. Икра белой рыбицы. Прикрошка тельная. Прикрошка осетрья. Щука паровая. Лещи паровые. Стерляди паровые. Звена белой рыбицы. Четверти оладьи тельной. Шти с яйцы. Пироги росольные. Ухи стерляжьи. Пироги круглые. Ухи подлещиковые. Пироги караси. Звена ставные. Пироги пряжные.

К тому же отделу изготовлено: 7 хлебец крупичетых. 10 калачей четвертных. 20 колец. 10 пирогов росольных. 35 пирогов круглых. 35 блюд карасей. 35 блюд пряжья. 35 щук паровых. 35 лещей паровых. 35 стерлядей паровых. 35 звен белой рыбицы. Коровай тельной. 35 сковородок стерляжьих ух. 35 сковородок подлещиковых. Перечень 35 блюд указывает на число присутствовавших в этом отделе лиц. Затем следовали патриаршие певчие и властелинские ризничие, которым подано: Икра зернистая. Вязига под хреном. Лещи паровые. Стерляди паровые. Звена белой рыбицы. Крушки тельные. Шти с яйцы. Пироги круглые. Ухи стерляжьи. Пироги пряженые. Ухи щучьи. Звена белужьи. Звена осетрьи. Звена семожьи. – Далее кормлены патриарший казначей с братиею, кои едят по кельям: икра, вязига, стерляди паровые, звена белой рыбицы, крушки тельные, шти, ухи плотичьи, звена белужьие, звена семожьи, пироги. – Потом хлебенная братия, дворяне и всяких чинов дворовые люди, которым подано: икра, вязига, шти, каша семожья, звена белужьи, звена семожьи, пироги. – Кормлены также Успенского собора пономари и сторожи 18 чел., звонари 11 чел., домовые дворяне и дети боярские и приставы и конюхи, которые стольничали; властелинские певчие и посошники, что стоят пред властьми с посохом; дети боярские и монастырские служки; нищие 12 чел.; 270 чел. стрельцов, которые относили обеды к обоим царям; им дано 27 семог и 27 хлебов братских, т. е. семга и хлеб на 10 чел.[126].

В тот же день в 1698 г. к столу этого отдела было отпущено разного питья: ренского полведра да 2 третника, да воронок; меду светлого ведро, меду малинового ведро, меду выкислого ведро, пива мартовского ведро. В других случаях такого питья отпускалось больше, смотря по числу гостей.

В 1697 г. ноября 30, на праздник Андрея Первозванного отпущено: ренского полведра, секту воронок, доброго ренского четвертник, меду красного воронок, вишневого ведро, малинового полведра да третник, меду выкислого полтора ведра, пива приварного ведро, пива мартовского полтора ведра да полведра.

Вообще, о патриаршем столовом обиходе должно заметить, что список блюд мало различался и за другими праздничными столами. Одни и те же названия господствуют во всех и праздничных, и будничных столах. Большой и малый праздник отличался от рядовых столов только количеством блюд, но самый состав каждого блюда или кушанья по всему вероятию готовился одинаково в течение целых столетий.

Стол патриарший был стол монашеский и потому в скоромные дни на нем господствовали рыбные ествы. В постные дни преобладала разнородная растительная пища, и по преимуществу грибы.

По русскому обычаю на стол подавалось очень много разных блюд, но из них кушали только те, какие приходились по вкусу, какие в тот день наиболее нравились. Остальные раздавались в почет любимым людям.

И так как кушать по древнерусскому обычаю начинали с холодных закусок, то на рыбном столе из рыбных яств первое неотменное место всегда занимала икра зернистая, а второе вязига под хреном. Иногда к зернистой икре присовокупляли икру белой рыбицы – красную.

Затем следовали прикрошки, присолы. В большом изобилии подавалась паровая (копченая) рыба: из числа живых и свежих щука, стерлядь, лещ, язь, линь, шелешпер, сиг. и проч.

После холодных следовали горячие: щи и разные ухи – уха щучья, стерляжья, окуневая, линевая, судачья, карасевая, плотичья, подлещиковая, язевая, озимая шафранная, озимая черная, венгерская, при чем к каждой ухе додавались особые пироги; к одной подовые, к другой с телесы, к третьей просыпные и далее росольные, кислые, косые, долгие, с молоками, караси (печеные в виде карасей), Троицкие, а также оладьи, пышки, кулебяка, блины простые, блины красные, драчена, коровай яцкой, коровай ставленой и пр.

Другие горячие кушанья в роде соусов и похлебок под именем росольного составляла разного рода разварная или вареная в рассолах рыба, к которой подавались разные печенья: пышки, оладьи, сырники, блины, особые пироги и пр.

Ухи и всякие горячие подавались в медных сковородках. Хлеб подавался к патриаршу столу белый крупичатый, именно папошник, басман (особый род хлеба), хлебец крупичатый, кольцо крупичатое, калачи четвертные), калачи хамутинные (в виде хомута), укруги пшеничные. Употреблялся также хлеб расхожий и братский, вероятно ржаной.

За постными столами, вместо зернистой икры и вязиги, подавались грибы, а за ними кушанья гороховые, ягодные и т. п. Состав постного кушанья полнее всего обозначается праздничными постными столами, наприм., в постный день на праздник Воздвижения Честного Креста Господня святейшему было подано столового кушанья: Голова гороху тертого. Грибы холодные[127], грузди, рыжики холодные. Шти. Грибы гретые. Грузди, рыжики гретые. Лапша. Капуста ленивая. Пирог косой. Пирог с грибами. Пирог с морковью. Пироги с горохом. Оладьи в патоке. Блюдо ягодников. Блюдо левашников. Блюдо карасей (печенье). Блюдо пряжья (сдобное). В Петров пост, Июня 8, в будни подано: Рыжики холодные. Грузди холодные. Грибы холодные. Рыжики гретые. Грузди гретые. Грибы гретые. Шти с соком. Кисель клюковной. Чернослив. Звар клюковной. Горох хлебаной. Пирошки долгие. Пирошки копытца.

Само собою разумеется, что Великим постом значительно сокращались и эти статьи кушаний.

Патриарх Филарет Никитич (1624 г.) в понедельник первой недели Великого поста совсем не кушал «кушанья не было и ествы не держано». Во вторник ему было подано: капустка крошеная студеная. В четверг опять ествы не держано. Зато в середу и пятницу было кушанье особого состава. В середу в деревянных хоромах ему подано: «взвар со пшеном сорочинским да с шефраном да с перцем да с ягодами. Потом капустка студеная, горох зобанец, ядра миндальные, ягоды винные на рожниках тридевять ягод; хрен, греночки, горшечик мазуней с перцом, горшечик мазуней с инбирем, горшечик мазуней с шафраном, орехи грецкие». В пятницу кушанье было в Крестовой палате, подано: «шти с целым луком да с перцом квашены уксусом капуста сечена мелка, грибки тяпаные без масла, грибки целики без масла, горошек хлебанец без масла, лопша гороховая без масла, ядра миндальные, орехи грецкие, взвар медвеный квасной со пшеном да с изюмом с шафраном да с перцом, горшечик мазуней с инбирем, горшечик мазуней с шафраном; греночки, репа вареная резана в ломтики с уксусом да с хреном; два блюда ягод винных на рожниках, полоса дынная, полоса арбузная, патоки, яблоки, вишни»[128]. Таким образом в эти дни очень видное место занимали сласти, в другие рядовые дни вовсе не употребляемые. Это было так называемое Коливо, предлагаемое по уставу Церкви.

Патриарх Иоасаф II в 1667 г. и патриарх Адриан в 1691 г. содержали пост в следующем порядке.

В понедельник первой недели Великого поста, а также и во вторник, и в четверг они вовсе не кушали. В понедельник и братье и дворовым людям обиходу не было. Во вторник им дано по участку хлеба. В среду, напротив того, святейшему Иоасафу готовлено кушанье: хлебца четь, папошник, взвар сладкий со пшеном и с ягоды, с перцом да с шафраном; хрен, греночки, капуста тяпаная холодная, горошек зобанец холодный, киселек клюковный с медом, кашка терта с маковым сочком; и то кушанье простояло не подано святейшему патриарху, не спрошали, а братью и дворовых кормили за столом. В тот день ему была присылка от государя с укругою, принесено: кубок романеи, кубок ренского, кубок малвазии, хебец кругличатый, полоса арбузная, горшечек патоки с инбирем, горшечек мазули с шафраном, горшечек мазули с инбирем, три шишки ядер (кедровых).

В среду же патриарху Адриану было подано: папошник-басман. Грибы холодные. Грузди. Рыжики холодные. Капуста холодная. Редька. Рыжики гретые. Капуста гретая. Звар сладкой. Клюква гретая. Кисель клюковной. Пирог с горохом. Пироги-копытца. Гренки.

Казначею с братьею, хлебенной братье и всяких чинов дворовым людям подано – звар сладкой, капуста гретая, огурцы, шти с соком.

В четверток 26 февраля святейший Адриан не кушал. Братье дано только по участку хлеба. В пятницу ему подан же стол, какой он кушал в среду. Братье и дворовым: капуста гретая, огурцы, толокно.

К сладким яствам выдавали патоку, изюм и винные ягоды.

В Воскресенье Соборное патриарху подано: голова гороху тертого. Грибы. Грузди. Рыжики холодные. Шти с соком. Грибы, грузди, рыжики гретые. Грибы с капустою. Кашка ячная (ячменная). Грибы в тесте. Грибы с луком. Лапша гороховая. Манты. Звар сладкий. Пирог косой с соком. Пироги с грибами. Пироги долгие. Пироги Троицкие. Оладьи в патоке. Блюдо ягодников. Блюдо луковников. Блюдо левашников. Блюдо карасей. Блюдо пряжья.

В другое время к такому же столу взамен или в прибавку подавали: кашку смоленскую (из смоленских манных круп), голушки с грибами, звар клюковной. Горох хлебаной, лапша гороховая, горох зобанец.

В рядовые дни Великого поста подавали без масла. Капуста холодная. Редька. Грибы. Грузди, рыжики холодные и гретые. Чернослив, кисель клюковный. Шти с соком. Пирог косой с соком. Пироги долгие с луком. Кашка тертая.

В пятницу на Страстной патриарх не кушал и братье еств не было.

В Великую Субботу святейшему подан только папошничек басман; а братье укруги пшеничные.

Такие же блюда подавали патриарху и во время Успенского поста, с тем различием, что в праздничные дни этого поста разрешалась в прибавку к постным кушаньям икра и вязига. Так, августа 1 на праздник Происхождения Честного Креста Господня святейшему подано: Икра зернистая. Вязига под хреном. Шти со снятками. Грузди. Рыжики. Грибы гретые. Голушки. Калья. Грибы на масле. Пирог с вязигою. Пироги долгие. Оладьи в патоке. Блюдо ягодников. Блюдо карасей. Блюдо пряжья.

В остальные дни патриарх кушал рядовые ества без масла.

О вине за келейными столами патриарха Адриана вовсе не упоминается. Судя по тому, какой питейный наряд отпускался в село Троицкое Голенищево, куда иногда выезжал патриарх он, по-видимому, предпочитал пивцо легкое, бражку, кислые щи, мед вишневый, мед светлый, которые и отвозились в мешечках с обозначением непосредственно: святейшему.

Вообще же, в келейном своем обиходе патриархи жили довольно скромно и просто, по крайней мере это можно сказать о патриархе Филарете Никитиче, особенно в первые годы его патриаршества. Сравнительно немалою роскошью и различными новинами в своем быту отличался только патриарх Никон.

К столу Филарета Никитича подключник покупал ему хлебец и калачик на 4 деньги и ягоды клюквы на 2 деньги. Это повторялось неоднократно в течение всей осени 1626 г., а ноября 10 на 4 деньги куплено и ягоды клюквы, и хлебец ситный, и калачик.

О патриархе Никоне такие же случайные сведения говорят, что однажды 15 января 1658 г. его хлебник сделал ему к обеду кушанье-пышку против государевых (царских) податочных пышков, т. е. такую же по сдобе, какую подавали за царскими столами, за что получил в награду 16 алт. 4 д.

Февраля 27 того же года Николаевского монастыря, что на Никольском крестце (улице), греческий архимандрит Дионисий да келарь Евстигней строили патриарху кушанье по-гречески, за что получили в награду по полтине человеку. Потом марта 16 патриарший повар получил в награду 20 коп. за то, что государю патриарху кисилек приспел, т. е. состряпал вкусно.

Искусство готовить кушанье по-гречески, по-видимому, было принесено в Москву Палестинскими патриархами и в первое время производилось Греками же, клирошанами патриархов. Видимо также, что Никону очень понравились греческие яди. Еще в 1655 г. июля 28, по случаю празднования в Новодевичьем монастыре Богородице Одигитрии Смоленской, Никон ходил туда с Палестинскими патриархами и после службы пригласил их к обеду в свое село Троицкое-Голенищево, где Антиохийского патриарха келарь да приспешник старец Феофил приспевали рыбные яди по-гречески, за что получили по полуполтине человеку. При этом Московский патриарх представил Грекам и Русское Московское угощение: Богородицкие нищие (штатные при Успенском соборе) 12 человек пели Лазаря и иные стихи, за что получили по 10 денег человеку.

Оканчивая обзор патриаршего столованья, мы должны упомянуть и о хмельных напитках, запасы которых сохранялись в патриарших погребах.

Как известно, крепкие издревле Русские обычаи во всех добрых сношениях людей между собою неотменно требовали при каждом таком случае и доброго угощения хмельным питием. Эти обычаи шли еще от языческого времени, когда и древний еще язычник Св. Владимир подкрепил их, выразив их непреложный устав достопамятными словами: «Руси есть веселье питье, не может без того быти».

Христианское время утвердило старые обычаи тою истиною, что «невинно питие, проклято пьянство», а потому питие и сохранилось неприкосновенно, как добрый и приветливый порядок жизни.

Добрые сношения патриаршего дома с людьми различных сословий были столь велики и часты, что для исполнения обычая угощать добрых людей должным порядком требовались немалые запасы разнородного пития; поэтому патриаршие погреба малый и большой и др. в изобилии были наполнены различными медами и пивом, а также и заморским иноземным вином, церковным (красным) и ренским (белым).

В погребах сохранялись меды с прозваниями: вишневый, малиновый, чернишный, красный, белый, светлый, легкий, выкислый, мед с гвозцы, наконец, кроме других и мед братский для домовной братии.

Пиво: простое, легкое, мартовское, приварное, поддельное, т. е. чем-либо приправленное, наконец брага и кислые щи.

Не забыто было и вино горячее, сиречь водка.

Из иностранных вин, беременные и полубеременные бочки сохраняли, как упомянуто, вино церковное и ренское. Эти вина покупались у Московских торговых Немцев. В марте 1642 г. по царскому указу было куплено у них две бочки беременных романеи по 30 р. за бочку и две бочки полубеременных ренского за 20 р. Вино было куплено к поставлению патриарха Иосифа и вперед на патриарший домовой обиход. Под именем церковного следоват. употреблялась романея. К церковному вину присоединилось и своего производства – Астраханское. Появились и другие вина, напр. сект. Ренское, кроме того, подделывалось сахаром для подачи к столам в Крестовую.

Кроме того, в погребах хранились: виноград свежий, виноград в патоке, брусника в морсу, клюква и т. п. овощи.

Иностранные вина, церковное и ренское, по кубку, отпускалось за столом или на дом властям, начиная от митрополитов и до игуменов, а также и некоторым игуменьям, также некоторым боярам и боярыням и другим боярским и Думным чинам, и вообще всем надобным Патриаршему Дому людям. Такая посылка вообще обозначала патриаршую почесть.

Гостеприимство Патриаршего Дома относительно кормления и питей было очень широкое. Справлялись угощения по установленному обычаю в навечерии соборных и царских праздников, когда служили накануне самого праздника молебны. После молебна соборяне от старшего и до младшего приглашались на патриарший погреб, где их и потчивали медами и пивами. Особенно большое питейное угощение Соборян и певчих справлялось каждый день на Святой неделе во время столов в Крестовой палате. Тогда отпускалось и иностранное вино. Какое количество питья отпускалось в эти дни, можно судить по следующей записи: 1698 г. апреля 29, в пяток св. Пасхи отпущено в Крестовую палату соборяном и певчим: воронок ренского, три ведра церковкого, ведро меду вишневого, извара (небольшая кадушка) меду чернишного, полведра меду легкого, полведра пива приварного, три ведра меду выкислова, три ведра пива мартовского да извара того же пива.

Когда совершались крестные ходы, то бывавшие при том по с наряду для охранения хода от толпы и для всякого уличного порядка стрельцы и солдаты, как и земские нарядчики (полицейские) городовые, неотменно приглашались на патриарший погреб и угощались пивом и медом. Число таких гостей бывало различно и доходило от 75 иногда и до 420 чел. Вообще ни одно церковное торжество или личный выезд патриарха не оставлялись без угощения всех рядовых служебников при таких случаях.

Во множестве бывали и случайные гости патриаршего погреба, напр., подьячие Поместного приказа, надобные люди по вотчинным патриаршим делам, или подьячие Ивановской площади (род нотариусов), также очень надобные люди по тем же и разным другим делам. Их кормили в хлебодарне и поили не только что пивом и медом, но и церковным вином. В 1698 г. мая 28 на 12 человек Ивановских было отпущено питья: церковного полведра, меду вишневого полведра, полтора ведра меду белого, полведра выкислова, полведра пива мартовского. Всего на 12 ч. 3½ ведра, с лишком по четверти ведра на брата.

Приезжали в Москву Донские или Запорожские казаки, им также отпускали пиво и мед, напр., 1697 г. дек. 11 Донским на 35 чел. отпущено 7 ведер пива, 3 ведра меду; дек. 27 на 85 чел. Запорожцев отпущено 20 ведр пива простого, 10 ведр меду белого.

Мастеровые люди Печатного Двора, в числе 130 и 160 человек, угощались в известные дни или за особые работы обедом и питьем, пивом и медом.

Садовой Московской слободы посадские люди и садовники, вероятно приносившие патриарху огородные весенние новины, получали даже по кубку ренского.

Кремлевские монастыри, Чудов и Вознесенский, в дни своих праздников получали с патриаршего погреба, в лице своих властей, по кубку ренского; так, 24 ноября 1697 г., в Екатеринин день, Вознесенского монастыря игуменье, келарее, казначее было отпущено по кубку ренского. То же было отпущено и в Вознесеньев день и кроме властей двум знатным старицам. Игуменьям и других женских монастырей отпускалось ренское по кубку и в дни заговений, и в дни их праздников.

На праздник Алексея митрополита мая 20 в Чудов мон. отпускалось по кубку церковное вино; архимандриту, келарю, казначею и некоторым должностным старцам.

В 1697–1698 г. в Москве проживала Мелетийская (Имеретинская) царица. Патриарх Адриан заботливо попечительствовал о ней, посылая ей вино и овощи. 11 ноября 1697 г. ей отпущено ведро церковного Астраханского. 3 февраля 1698 г. отпущено кубок ренского, ведро церковного, шесть кистей винограду свежего. 17 марта для Ангела царевича Алексея Петровича ей отпущено кубок ренского, ковш винограду из патоки, ведро вина церковного. 7 августа отпущено: кубок ренского, полведра церковного, дыня, наряд яблок, наряд груш, кузовок вишен Володимерской присылки.

Когда святейший в мае месяце выезжал на свою дачу в подмосковное седо Троицкое-Голенищево, в поход за ним отпускали целый наряд разного питья. Так, 26 мая 1698 г. туда было отпущено: 2 ведра ренского, 3 ведра меду вишневого, ведро меду малинового, 2 ведра меду светлого, 2 ведра пива приварного, мешечек пивца легкова, два мешечка бражки святейшему, мешечек кислых штей, 6 ведер меду легкого, 7 ведер меду чернишного, 12 ведер меду выкислова; в расход 20 ведер меду белого, 2 боченка браги, квасу.

Этот запас потреблялся на угощение разных гостей и дворовых и сельских слуг. Лично самому патриарху отпускались питья, всегда обозначаемые уменьшительными именами: пивцо, бражка, мешечек и т. п.

Столовая и различная другая посуда как в келейном обиходе лично для патриарха, так и в общих столах употреблялась частью оловянная и частью деревянная. Серебряная посуда украшала только столовый поставец во время общих столов и в особых случаях ставилась только перед архиереями, в виде единичных блюд, тарелок, чарок.

Так, при Адриане в 1696 г. к столам в Столовую палату была выдана тарелка серебряная белая, круглая, в средине орлик, по краю надпись золочена, а тое тарелку в Столовой палате велено класть на стол перед архиереем, который будет когда в Столовой кушать со св. патриархом. Одно лишь питье подавалось в серебряной посуде, которая и принималась с поставца для раздачи питья гостям. В числе серебряной посуды у Филарета был заздравный достокан.

Для келейного стола патриарху Филарету между прочим было куплено в 1626 г. три перешницы сафьянные про патриархов обиход на пряные зелья за 2 алт. 4 ден.; солонка оловянная про патриархов обиход, цена за нее гривна; росольник оловянный 9 алт.; в 1627 г. шесть ставчиков корельчатых – гривна; в расхожую поварню ступа деревянная; в пивную поварню ковш большой да ковш подручной, 10 ковшей малых; сделано 12 чарок серебряных медвяных. В 1629 г. куплено на Английском дворе в домовой патриархов обиход 158 блюд оловянных трех статей, больших, середних и мелких, весу в них 10 пуд 32 гривенки (фунта).

При вступлении Иоасафа I в 1634 г., между прочим, куплено: 200 ложек корельчатых, – рубль; перешница сафьянная, 10 горшечков белых, в чем подается государю-патриарху засыпная кашка; к Вербному воскресенью 100 ложек расхожих. В 1643 г. к Вербному воскресенью для стола куплено 100 блюд деревянных. В 1644 г. куплено семь блюд больших аглинского олова, весу пуд, да 35 блюд средней статьи весу 3 пуда. В 1669 г. к празднику Петра митр. куплено деревянной посуды: 100 блюд, 50 стаканов, 50 ложек с костьми, корельчатых, 150 ложек расхожих. В 1690 г. куплено к столам, когда бывают в Крестовой и в Верху в Столовой, 10 ножей чугреев красных, с оправою медною с финифтом. В 1692 г. отдано в Скатертную палату для столов по Крестовой и в Столовой два постава ножей, в одном 11 ножей Усольского дела; в другом 12 ножей таких же; да 16 ложек каповых (деревянных), – велено те ложки и ножи выдавать в Крестовую и в Столовую и класть в столы властям и братии. В 1695 г. выдан нож чугрей Усольского дела, да вилки. Тот нож и вилки велено класть на стол перед св. патриархом в Столовой и в келье во время кушанья.

В домашней казне Филарета 1630 г. хранились деревянные суды, поднесенные ему от монастырей и разных лиц, в том числе 108 блюд Троицких; 42 братины, писаные красками и золотом, тоже Троицкие; 18 достоканов Кирилловских; 8 кувшинцов золоченых, 4 горшечка золочены; ковш репчатый велик; 46 ложечек и пр.

Немало деревянной посуды находилось и в домовной казне Никона, в том числе 14 братин, 104 блюда, 68 ложек… Еще более там же хранялось и оловянной посуды, в том числе, кроме многих блюд и блюдечек, 11 уксусниц, 7 перешниц, 86 солонок… Не упоминаем о медной посуде, в числе которой находилось 92 сковородки для подачи в них горячих кушаний.

Патриаршие выходы

Патриаршие выходы к церковной службе в Успенский собор и в другие храмы, по случаю местных праздников или по другим обстоятельствам, а также выходы к государю во Дворец, затем в места хозяйственного устройства в патриаршем обиходе, как равно и в подмосковные патриаршие села или дачи, словом сказать, какой бы ни был выход патриарха, он всегда неотменно сопровождался раздачею милостыни нищим, собиравшимся на пути или у места, где оставался пребывать святейший. В течение года на эту раздачу выходили немалые суммы.

Как известно, нищий был необходимейшим и очень почтенным членом древнерусского общества. Без него невозможно было выполнить Христову заповедь о подании просящему. Он был путеводителем к пробуждению чувства человеколюбия и братолюбия, как тому непрестанно учила Церковь, и потому св. патриарх, как первосвятитель Церкви, поставлял непреложным заветом соблюдать нищелюбие на каждом своем шагу и во всей полноте.

Выходя после службы из Успенского собора, он и своеручно оделял нищую братию денежками и алтынами нарочно для того наготовленными в бумажках.

При Успенском соборе состояли, так сказать, в штате записные нищие, сначала 10, потом 12 чел., которые обыкновенно сидели у врат собора, собирая подаяние. Эти нищие именовались домовыми (домашними), дворовыми, соборными и по имени собора «Богородицкими», Пречистенскими, Успенскими, так как они находились при Доме Пречистые Богородицы, при дворе святейших патриархов. Они получали дачу втрое против прилучавшихся других нищих, нештатных, обыкновенно по алтыну, тогда как все другие получали 2 деньги.

Такие штатные записные нищие находились и при других соборах. При Архангельском их было 10 чел., то же число и при Васильевском соборе (Василия Блаженного), а также и при Богоявленском монастыре, которые сидят у монастыря. При Чудове монастыре 12 чел.; Чудовские нищие распределялись на приседящих, что сидят в притвори паперти у трапезы, стоящих у трапезы и у ворот лежащих, кроме прилучившихся. Примечательно, что при соборе Николы Гостунского записная артель нищих 12 чел. состояла из одних только женщин, по преимуществу из поповских вдов. Особое милосердие к женскому полу нищей братии оказывал патриарх Никон, раздавая им, вдовам и старицам, милостыню иногда своеручно и притом в соборе на заутрени.

Так, 16 янв. 1653 г. святейший на заутрени жаловал нищих стариц, вдов, девок милостынею, роздал начетных (то есть приготовленных) гривенных бумажек 3 р. да голых денег (мелких ссыпных) 5 р. 10 алт.; раздавал деньги сам патриарх да ризничий диакон Иев. Февр. 20 в соборе, после обедни, пожаловал вдове с дочерью с девкою на приданое девке 3 р. Февр. 28, в неделю Православия, на заутрени жаловал милостынею вдов и стариц, роздал 4 вдовам по рублю, двум по полтине, да вдовам же и старицам начетных денег по полтине 20 бумажек, да мелких денег ссыпных 2 р., всего 12 р. Июня 6 на заутрени пожаловал по челобитной сиротке девке Зиновьице на приданое полтину.

Выходил ли патриарх по недалекому пути из своих хором к государю во Дворец только через соборную площадь, и здесь появлялись нищие и происходила обычная дача милостыни. В 1678 г. августа 11 Иоаким ходил со властьми к Вел. государю в Верх звать к празднику Успения Пр. Б-цы, к столу и идучи дорогою нищим милостыни поручно роздано 4 алт. Эти алтыны показывают, что нищих на пути встретилось очень немного.

Когда по другим путям в Кремле или в Китае, как и в других местах Москвы святейший проходил мимо Приказов и богаделен, то всегда посылал содержавшимся там колодникам или богоделенным обычную милостыню по 2 д. или по алтыну человеку, сколько бы там ни содержалось заключенных.

Нищая братия в иных случаях являлась также и богомольцем при молениях об избавлении от наступающих напастей и бедствий. Летом 1681 г. была большая засуха. Патриарх Иоаким по этому случаю 17 июня совершал в Успенском собор молебное пение о дожде. «И к тому молебну по указу святейшего повещено в рядах всем православным христианам и по всем улицам нищим мужеска полу и женска, чтоб приходил в соборную Церковь к молебну». После молебного пения с литургии на патриарше дворе нищим поручно милостыни была роздано 28 р. 20 алт. На другой день, 18 июня, после молебного пения и литургии святейший ходил к Вел. государю в село Коломенское и поздравлял ему, государю, что он в прошлом во 184 году (1676 г.) сего числа венчался царским венцом. И как патриарх пошел в село Коломенское и без себя указал на своем патриаршем дворе раздать нищим поручно милостыни 21р. 6 алт. 2 д. Раздавал казначей Паисий Сийский, чтоб нищие молили Бога о государевом многолетии и здравии и о дожде. Возвратившись из Коломенского на другой день, 19 июня, святейший снова пред литургиею в соборе молебствовал о дожде и после службы пожаловал на своем патриаршем дворе нищим, которые были у собора в молебное пение и в литургию, милостыни 61 р. 12 алт. 2 деньги. Судя по цифре расхода, нищих в это время собралось более 2000 чел., если дача была по алтыну, или 600 чел., если дача была по гривне.

Надо упомянуть, что патриарший двор для нищих был отворен во все дни, когда происходили патриаршие выходы к церковной службе и по другим случаям, побуждавшим творить обычную милостыню, как это указывает вышеприведенная запись.

Патриаршие выходы во дворец к государю происходили кроме праздничных и по разным случаям домашней царской жизни, а также и по царским дням с поздравлением в дни ангелов, венчания на царство, в дни родин и крестин и т. п.

Патриарх не пропускал случал благословить и царское новоселье в новых хоромах, при чем подносилась хлеб-соль, соболи и другие дары.

В 1626 г. сент. 20 Филарет Никитич поднес царю Михаилу Фед. на новоселье хлеб и солонку соли оловянную, купленную за 5 алт. Окт. 1 такую же солонку с хлебом и солью он отнес в новую келью на новоселье в Вознесенский монастырь к государыне старице Марфе Ивановне. В 1628 г. ноября 23 поднес царю на новоселье в новую Брусяную столовую с хлебом такую же оловянную солонку, купленную за 2 алт. 3 деньги.

Можно предполагать, что такая простота и малоценность солонки требовалась каким-либо старозаветным уставом при благословении новоселья.

Так, в том же году сент. 27 святейший отнес на новоселье к боярину Ив. Никит. Романову два хлеба и две таких же оловянных солонки. Хлебы куплены по алтыну и 2 д., солонки по 2 алт. и 2 д. Покупка хлебов и солонок на торгу тоже может скрывать в себе какой-либо бытовой старозаветный устав. И спустя много лет, в 1651 г. сент. 7, патриарх Иосиф также отнес на новоселье царице Марьи Ильичне и четырем царевнам 5 солонок оловянных же, весу в них было три фунта.

На торгу в Хлебном ряду продавались и особые хлебы, называемые новосельными, пшеничные по 7 алт. за хлеб, и к ним деревянные красные солонки по 2 деньги. Такие хлебы и солонки были посланы патриархом в 1639 г. окт. 1 на новоселье к царице Евдокии Лук. и к трем царевнам, всем одинаковые.

Напротив того, Никон в 1653 г. поднес царевнам на новоселье солонку яшмовую с камешки, ценою в 10 руб.

В 1686 г. июля 17 Иоаким ходил в Верх к царице Марфе Матвеевне в новые каменные хоромы на новоселье с образом и с хлебом и после благословения поднес с хлебом солонку серебряную круглую белую, весом в 19 золотников.

В 1671 г. февраля, по случаю бракосочетания царя Алексея Мих. с Натальею Кирил., святейший ходил во дворец с дарами к Вел. государю для всемирной радости двоебрачного закона, и так как это дело было благодатное, то с выходом во Дворец не были забыты и несчастные бедствующие, – им в Большую тюрьму было куплено хлеба и калачей на рубль, да поручной милостыни по Приказам колодникам и больничным и нищим и по мостам леженкам, и с Верху идучи от государя, роздано еще рубль 31 алтын.

В 1675 г. июня 29 Иоаким служил литургию в монастыре у Богородицы, зовомые Донские, и после литургии, ради именин царевича Петра Ал., был у Вел. государя на Воробьеве, кушал и после стола был в своем домовом селе Троицком, что на Сетуне, и того ж числа из села пришел к Москве. И в том походе роздано нищим поручно 2 р. 10 д.

Патриархи Иоаким и Адриан нередко ходили в Преображенское и в Измайлово с поздравлениями, когда там пребывали царские семьи Нарышкиных и Милославских. В этих походах патриарха обыкновенно сопровождали около кареты стрельцы, человек 20, которые также получали небольшую дачу.

Соблюдая известные установленные церковные обычаи, патриархи в прощеные дни Масляницы делали выход во все Москов. монастыри. В 1691 г. Адриан такой поход совершил в субботу Сырной недели, февр. 21. Сначала он посетил Донской монастырь, потом Даниловский, затем Симонов, где служил литургию и после литургии в монастыре хлеба кушал у архимандрита в келье. Потом ходил в Новоспасский монастырь, далее в Покровский, что на Убогих дому и в Андрониев. В этом походе его сопровождали около возка стрельцы, тоже 20 чел.

В такие же дни святейший ходил и в тюрьмы раздавать тюремным сидельцам милостыню.

В 1653 г. патриарх Никон ходил в тюрьму янв. 7 и роздал сидельцам по гривне и по 2 гривны человеку да пожаловал каждому по денежному калачу; на калачи издержано 3 р. 23 алт. 4 д. – Февр. 19 святейший ходил по разным Приказам – колодникам на поручную милостыню роздано в Судном Москов., в Судном Володимерском, на Бархатном дворе, в Рейторском, в Разряде, в Нижегородской Чети, в Поместном, в Новой Чети, в Большой казне, в Патриаршем Разряде, всего 209 чел. по 3 алт. по 2 д. человеку. Итого 20 р. 30 алт. Тогда же государь-патриарх ходил на Тюремный двор и тюремным сидельцам 634 чел. на поручную милостыню роздано по 6 денег человеку, влазного 2 р., т. е. вероятно за вход в тюрьму, как собиралась эта пошлина и с самих сидельцев. «Да что они кликали Бирюка за кликанье рубль…» Апреля 17 опять ходил в тюрьму и поручно роздал 395 чел. по гривне 39 р. 16 алт. 4 д. Да за Бирюк 2 р., всего было роздано 41 р. с полтиною.

Бирюк, бирючить – значило возглашать, кликать громко какие-либо распоряжения властей, т. е. публиковать во всеуслышанье такие распоряжения. Какой смысл имел бирюк в тюрьме, возглашаемый перед патриархом, трудно сказать. Быть может, ему кликали бирюком славу его личности.

В 1653 г. дек. 8 Никон ходил на Пушечный двор смотреть колокольного дела – нищим роздано 5 р.

Патриарх Иоасаф II в 1668 г. янв. 28, идучи в Новоспасский монастырь к обедни, указал в Черную палату и в иные Приказы купить у мужика малые салазки саек горячих и покласть в кульки для раздачи. За сайки отдано 20 алт.

В заботливости о своем хозяйстве, патриархи нередко выезжали и на свои загородные хозяйственные дворы, которые находились в местности Кудрина и Новинского монастыря.

Эта местность находилась по течению речки Пресни и с широкою окрестностью была отдана в Дом Пресвятые Богородицы и во владенье митрополичьего двора еще супругою Владимира Андреев. Храброго, Еленою Ольгердовною, и с того времени стала хозяйственным хутором митрополитов, а потом патриархов. Хотя в последующие времена эти церковные земли перешли частью в царское, частью в городское владенье.

Издревле р. Пресня была запружена отчасти для прудов царского обихода, а также и для патриаршего.

Патриарх Иоаким в 1683 г. апр. 25 ходил в Новинский монастырь для осмотра того монастыря по меже земли, а потом мая 21 ходил на Пресню, указал где строить новый пруд и, осмотря место, в монастыре слушал вечерню. Июля 3 он опять ходил смотреть пруд, что делают вновь на речке Пресне. Сент. 13 ходил смотреть тот же пруд, который сделан на Пресне вновь.

С наступлением весны 1684 г. апреля 10 патриарх снова досматривал новопостроенный пруд. И после того неоднократно хаживал на этот пруд каждый год весною, летом и осенью. Столько же заботился об этом пруде и патриарх Адриан, путешествуя туда с тем же постоянством и заходя иногда и на патриарший пруд, что за Петровскими воротами на Неглинной, или на Житный свой двор. При патриархе Иоакиме еще в 1681 г. в патриаршее владенье поступил из Дворца и Пресницкий сад. В 1691 г. патриарх Адриан ходил на Пресню на пруд, рекомый Студенец, что за Ваганьковым, после литургии в церкви Иоанна Предтечи, что против Новинского монастыря у Кречатного двора.

В 1681 г. августа 12 патриарх Иоаким ходил за Варварские ворота на Кулишки, смотреть новопостроенных богаделен, да на загородный двор за Мясницкие ворота.

В 1690 г. января 31, незадолго до свой кончины, патриарх Иоаким ходил к певческим палатам, которые построены за Ветошным Рядом, для разводу тех палат певчим дьякам и подьякам, где кому жить.

В 1692 г. сентября 4 Адриан ходил к церкви Козмы и Дамиана, что за Москвою рекою в Кадашове для досмотру иконостаса и на церкви глав, против (по подобию) которых строить в домовом патриаршем селе Пушкине, в новопостроенной каменной церкви Николая Чудотворца.

Со времен патриарха Никона святейшие нередко выезжали и в свою подмосковную дачу, в село Троицкое-Голенищево. В этот поход они обыкновенно отправлялись в праздник Новодевичьего монастыря 28 июля после литургии. В селе также было особое и широкое патриаршее хозяйство. Никон, как упомянуто выше, в 1655 г. угощал там и Вселенских патриархов. В том же селе происходило 5 и 6 июля 1667 прощальное угощение Вселенскому Паисию «с довольным утешением» после церковных служб в присутствии высших духовных властей. 3десь в сельском патриаршем храме Паисий произнес речь, обратясь к Московскому Иоасафу, в которой заповедовал, чтобы все то, что они Вселенские патриархи здесь (в Москве) учением своими утвердили, то бы и в предыдущие лета было неподвижно и нерушимо, то есть постановления известного собора 1666 г. Из Троицкого села Паисий выехал в Семеновское и далее по Калужской дороге в свои страны. В Семеновское, спустя два дня, прибыл и сам государь совсем уже попрощаться с досточтимым святителем.

Патриарх Иоаким в 1680 г. из Троицкого ходил в село Владыкино; а в 1689 г. из Троицкого же ходил в сельцо Кунцово.

Патриарх Никон всегда хаживал к государю и на Воробьеву гору, где в 1657 г. апреля 30 заложил себе даже особый патриархов двор, на окладе которого присутствовал и царь Алексей Мих., нарочно для этого выезжавший на Воробьеву гору. Этот двор, можно предполагать, был построен в селе Красном, как прозывалось тогда село Воробьево. Вероятно, патриаршие хоромы были выстроены в течение того лета. При наступлении Новодевичинского праздника патриарх отправился на Воробьеву гору 27 июля. 28 приходил в монастырь, служил обедню и после обедни снова пошел в село Красное, к своим хоромам.

Примечательны выходы патриарха Иоакима на Печатный Двор и в Богоявленские школы.

В 1684 г. января 15 патриарх ходил Книг Печатного дела на Двор в правильню и в школу, где учатся греческого и словенского книжного учения и писания ученики, и по указу св. патриарха куплено и дано греческого диалекта учеником, словесному учащимся, 23 челов. по калачу двуденежному; словенского языка учеником, которые учатся словесному и писать, 168 чел. по денежному калачу. Да ученикам же первым и над прочими надсматривальщиком, названным старостам, Силке Семенову 2 руб., Власку Абрамову да Андрюшке Осипову по рублю. Калачи поручно ученикам раздавал подьячий.

В 1685 г. июля 7 патриарх Иоаким ходил на Двор Книг Печатного дела для досмотру книг древних, и в школу, где учатся греческого языка и грамоте. По указу патриарха роздано двум учителям по 16 алтын 4 деньги, ученикам греческого и словенского языка 11 чел. по гривне, 28 чел. по 2 алт., 13 чел. по 6 ден., 146 чел. по 2 ден., двум старостам по 2 алтына.

1685 г, сентября 3 святейший ходил в Богоявленский монастырь, что за Ветошным рядом, для досмотру, где строить школу для учения ученикам греческому книжному писанию… А из того монастыря ходил на свой патриарший домовой Житной двор, что за Земляным городом подле Новинского монастыря для досмотру Житниц.

1686 г. января 29 ходил со архиереи в Богоявленский монастырь, в новопостроенную (деревянную) школу, в которой учат грекоиеромонахи Софроний и Аникий (Лихуды) учеников греко-латинскому книжному писанию и в той школе учеников слушал учения… А из Богоявленского монастыря ходил с архиереи ж Книг Печатного дела на Двор в школьные же палаты, в которых учит учеников его св. патриарха дому иеромонах Тимофей греческому и словенскому книжному писанию…

Учеников в это время было греческого писания 66 чел., словенского книжного писания 166 человек. В 1687 г. января 29 патриарх ходил в Богоявленский монастырь и был с белыми властями в школе, в которой учат учеников греческих книг грекоиеромонахи Софроний и Иоанникий, и слушал греческого грамматического учения и после слушания пожаловал учителям Софронию и Иоанникию по 5 золотых, да ученикам боярина кн. Юрья Михайловича Одоевского, детям его, кн. Михаилу да кн. Юрью, да князю Петру, да кравчего Бориса Алексеевича Голицына сыну его кн. Алексею, да дьяка Василья Посникова, сыну его Петру, по золотому одинакому, а золотые подносил патриарху казначей старец Паисий Сийский.

Патриархи не отказывали себе в удовольствии и в любопытстве посмотреть въезд иноземных послов и других почетных лиц. Патриарх Никон в 1653 г. декабря 27 ходил смотреть выезду и встречи, как пришел к Москве Грузинский царевич, а в 1655 г. октября 7 ходил на Неглиннная ворота смотреть Цысарского посла. На этих воротах (ныне Воскресенские у Иверской часовни) в то время находились особые хоромы, устроенные нарочно для подобных смотров, куда смотреть иногда приходил и сам государь, а также и царица с детьми. Тут же находилось место и для патриарха.

Нередко патриарх выходил в приходские церкви и в монастыри на погребение более или менее знатных или богатых покойников, конечно по просьбе их родных, желавших совершить похороны с патриаршим ликом. Похоронное дело в то время в расходах на духовный чин было в точности определено особым уставом, кому какую дачу должно выдавать на руки.

Этот устав под именем Погребальной росписи действовал со времени Никона и при патриархах Иоасафе II, Питириме и Иоакиме. Порядок дачи распределялся на три статьи. По большой статье патриарх получал 20 р., по средней—15 р., по меньшей—10 р., кроме дач патриаршим служебникам и певчим. По тем же статьям митрополиты получали 10 р., 6 р., 5 р., архиепископы и епископы 6 р., 5 р., 4 р., архимандриты 5 р., 4 р., 3 р., игумены 3 р., 2 р., 1½ р. и т. д.

Соответственно статьям Погребальной росписи происходили и похороны, богатство облачения и прочие церковные потребы.

Сверх того, в этих случаях собиралась в патриаршую казну дань за лампадную свечу и за ладан 20, 25 и 50 копеек.

В этих выходах, как равно и в редких выходах в церковь приходского праздника или на освящение новопостроенной приходской церкви, всегда вывозилась патриархова ризница, стул, подушка, ковер, колодка подножная, приступ для всхода в карету, в возок или в сани.

В летнее время в Крестных ходах патриархи ходили пешком, при чем употреблялся солночник, род балдахина, или палатка, а впоследствии солночник-зонт из китовых усов.

Во время выездов они шествовали летом в каретах, зимою в зимних возках и в санях, в числе которых были «вседневные и панихидные».

По временам на запятках у святейшего стаивали немаловажные духовные чины. Так по крайней мере случилось во время пребывания в Москве Вселенских патриархов, в 1666–1667 г. Для почета Вселенских Святителей, когда они 18 ноября выехали в монастырь к Спасу на Новое, у них и на пятах у Саней стояли архимандриты Рожественский да Симоновский. Потом 8 февраля 1667 г., когда новонареченный Московский патриарх Иоасаф возвращался на свое Троицкое подворье, у него, у саней «на запятках» ехали соборный протопоп Михайло да дьякон Михайло же.

Неизвестно, сколько и какие были кареты у патриарха Филарета. Есть сведение, что Иоасаф II в 1667 г. возобновил Филаретовскую карету, которая внутри была обита черным травчатым атласом и по местам зеленым голуном. В нее положены две подушки, покрытая зеленым бархатом, и в изголовье помещены два креста серебряные позолоченые с мощьми, «что были те кресты в зимних возках, и те кресты взяты в карету».

Никон в 1654 г. устроил себе новую карету, которую делал тележник Дмитровской сотни. Вероятно, эта карета не совсем была хороша по своему изделию и потому в 1656 г. патриарх купил карету немецкое дело, обита черною кожею, кругом гвоздья золоченые, по заморской цене за 50 р. Однако в том же году ему уже делали новую резную карету, патриаршие каретные мастера, Поляки (Белоруссы).

Патриарх Адриан при самом вступлении на патриаршество в 1690 г. купил Немецкую карету с тремя стекольчатыми окончинами и с 4 медными яблоками на верхних углах, покрытую черною кожею с золочеными гвоздями.

При нем в 1697 г. сделана карета даже патриархову архидиакону, ценою в 32 р.

В 1691 г. на Конюшенном патриарховом дворе находилось старых и новых карет девять, в том числе и карета, жалованная патриарху Иоакиму Царем Федором Алексеевичем, обита черною кожею золочеными гвоздями с четырьмя яблоками золочеными же по углам; внутри обита черным бархатом; в двух дверях и в окнах 10 окончин стекольчатых с подъемными тесьмами, две подушки черного бархата; в карете Спасов образ писан на золоте. Бич ременный, у него плетовище немецкое покрыто красным сукном.

Там же находилась полукарета, в которой ездил патриархов келейник, и три коляски, одна обиходная, что ездит дворецкий.

Затем возок крыт бархатом вишневым с голуном черным; на месте две подушки вислые, сукно лазоревое. Внутри обито сукном и бархатом лазоревым, полы атлас вишнев; шесть окончин и одна маленькая круглая, слюдяные. Другой возок крыт кожею красною, в нем положен тюфяк, крыто сукном зеленым; фонарь слюдяной четыреугольный с жестяным кожухом. Сани большие, в них и щит, обито атласом зеленым; под местом миндерь кожа красная, подушка бархат зеленый. Сани панахидные, покрыты кожею красною, в них и щит, обито атласом лазоревым, в ногах сукно лазоревое, под местом миндерь, на нем подушка бархат черный. Сани походные, писаны красками, обиты сукном зеленым, щит – бархатом зеленым и собольими хвостами. Сани походные новые, писаны краскою зеленою, обиты сукном и щит бархатом зеленым.

Патриаршие похороны

По болезни или по старости, предвидя и предчувствуя свою кончину, св. патриархи неотменно прибегали к соборованию маслом. Патриарх Филарет Никитич еще года за четыре до своей кончины в 1629 г. ноября 23 соборовался, быть может, по случаю тяжкой болезни. Потом пред кончиною в 1633 г. октября 1 его снова «святили маслом» также соборне, при чем духовенство получало немалую дачу: духовнику 5 р., архимандритам по 3 р., дьяконам по 2 р.

Точно так же в 1640 г. ноября 21 «святили маслом» Иоасафа I с меньшим расходом дачи. Это были так называемый милостынные деньги. На соборование Иоасафа II было роздано с лишком 20 р.; на соборовании Питирима – с лишком 16 р.

Святейший Иоаким 5 марта 1690 г. заскорбел главною болезнею, 15 марта соборовался, посвятился елеом. 16 марта за спасение души своей и ради облегчения от болезни указал на Москве во все монастыри девичи и женские, кроме Вознесенского и Алексеевского, игуменьям и старицам, и во все Московские богадельни нищим мужеска полу и женска, роздать милостыни по 6 денег человеку и роздано 58 р. 10 денег. 17 марта он скончался. 18 марта погребен.

Адриан по случаю параличной болезни, приключившейся ему в 1696 г., ожидая кончины, изволил посвятить себя маслом 20 окт. 1698 г. и потом еще 24 июля 1700 г. и в тот же год на 13 число октября скончался, в своей малой каменной келье, «что от Соборные церкви», существующей над Синодальным домом в виде теремка и доныне. По случаю кончины патриарха в тот же час на Ивановской колокольни благовестили по трижды в большой и в Успенский колокола.

Тело покойного скутывали или окутывали, то есть устроивали по обычаю, омыв его грецкою губкою. Патриарха Адриана окутали в гробу сверх всего зеленым бархатом. Между тем, покупали дубовый гроб, цена которого бывала различна, вероятно смотря по дереву. Для Иоасафа I такой гроб куплен с провозом за 3 р. 4 алт.; для Иоасафа II за полтретья рубля; для Питирима 2 р. 5 алт.;

для Иоакима 2 р.; для Адриана также 2 р. При этих последних двух патриархах дубовый гроб, для красной речи, стали именовать деревянным ковчегом. Обыкновенно гроб обивали черным сукном и зелеными ремешками; внутри постилали хлопчатою бумогою или бумажным же тюфячком и из бумаги же и тафты делали подушечку. Иоасафу I было постлано сукно черное самород, монатейное, дешевое, по 2 гривны за аршин. Не оно ли Троицкое, упомянутое нами выше?

Для выноса гроба с покойным изготовляли одр (с рукоятками), катафалк, обитый темно-синим или черным сукном; у Адриана черным бархатом. После погребения Иоасафа I сукно темносинее с одра по царскому указу было отдано соборянам Успенского собора, протопопу с братьею.

После погребения Адриана с одра и с гробовой крыши черный бархат употреблен на покров на его гробницу, а остальной роздан кусками на камилавки домовым попам и другим служебникам и на шапочные вершки в поминовение по св. патриархе.

В тот же день кончины покойного или на другой день, иногда дня через 4 (Иоасаф I), когда все надобное было изготовлено, происходил церемониальный вынос умершего в Соборную церковь. К выносу звонили во все колокола изредка перезвоном.

Святейших Иоакима и Адриана из келий выносили предварительно в церковь 12 Апостолов, а патриарха Иоасафа I в Ризположенскую церковь, где день и ночь до выноса домовые дьячки читали над покойником псалтирь. Всяких чинов люди приходили к телу для прощения и целовали руку. Во время выноса очень щедро расходовались милостынные деньги, которые раздавались присутствовавшим властям, старшему и младшему духовенству и прикосновенным выносу всякого звания церковным слугам, оканчивая звонарями и сторожами. Кроме того, тогда же раздавали милостыню в тюрьмы, в богадельни и нищим. При выносе Иоасафа I (умер 29 ноября, погреб. 3 дек.) роздано в Большую тюрьму 477 чел.; по Приказам колодникам 385 ч.; в богадельни 300 ч. по 6 и по 4 деньги человеку. Всего на вынос было роздано 103 руб. 16 алт. 4 д. Нищих в это время кормили по 100 чел. каждый день на патриаршем дворе в Столовой палате, при чем каждому давано по 2 д., т. е. по копейке.

На выносе Иоасафа II роздано в Большую тюрьму 680 чел.; по всем Приказам 1081 ч. по алтыну; во все богадельни 533 ч. по 4 д.; по мостам и по крестцам нищим роздано 8 р. Всего израсходовано 140 р. 31 алт. 4 д. На выносе Питирима израсходовано только 91 р. 19 алт., а на выносе Иоакима Адриана такой дачи уже никому не было.

В 1690 г. покойника Иоакима несли на одре архимандриты и игумены. Перед телом шли протопопы, священники, дьяконы со св. иконами и крестами и с рипидами, певчие с лампадами и со свещами, пели надгробное пение. Перед телом непосредственно несли посох св. Петра митрополита. За телом шли. Государи с Синклитом. Звон во все колокола. Тело было поставлено в алтаре. По принесении тела патриарха Адриана в собор, во время входа в алтарь со св. Евангелием, внесено было в алтарь и тело патриарха и поставлено за престолом близ горнего места. По совершении литургии его вынесли из алтаря и поставили на амвоне, где архидиакон читал прощальную молитву, после чего тело поставили возле амвона, где совершено отпевание.

Тем временем каменных дел рабочие поспешали выкопать в соборе указанную могилу и устроить ее след. образом:

Выкопанную могилу они выкладывали кирпичом, как каменную постройку на извести и пр., для чего выходило 800 и 2000 кирпичей. В этой кирпичной кладке поставляли белокаменный гроб-ковчег с крышкою, который покупался у Мячковских каменщиков или у каменных дел подмастерьев, добывавших такие домовища тоже из села Нижнего Мячкова. Для Иоасафа I каменный ковчег был куплен за 12 р., для Иоакима за 15 р., для Адриана за 12 р.

Другие мастера, каменные резцы в это же время также поспешали своею работою вырезывать на каменной гробовой крыше, а также и на особой каменной доске к гробнице летописи о покойном патриархе; наружные слова и около летописи кайму, травы, обыкновенно золотили. Такие летописи были вырезаны для Иоасафа II, при чем гробничная доска была позолочена сусальным золотом по краске голубцу с росписью и другими красками.

Золота пошло 400 листов. Для летописи Питирима употреблено 600 листов.

Доска эта ставилась в подножии патриаршей гробницы с наружной стороны; у Питирима на гробовой каменной крыше была вырезана также летопись о его преставлении.

Точно так же и при погребении Адриана были вырезаны две каменные доски, одна, крыша над каменным ковчегом глубокою резьбою, подписана, и другая для гробницы, на которой слова и каймы были позолочены и расписаны красками.

Наставал день погребения, по случаю которого вся церковная Москва принимала живое участие в этом событии, так как по этому случаю повсюду раздавались милостынные дачи в поминовение и не только церковникам, но и всем жившим в заключении, в бедности и в нужде.

На погребении Иоасафа I по цареву указу было роздано Ростовскому митрополиту 50 р., Крутицкому 40 р., архимандриту Троицы-Сергиева монастыря 7 р., другим по 5, по 4, по 3, по 2 р. по 1р. и так далее; дачи уменьшались или увеличивались, смотря по достоинству духовных лиц, или лиц, прикосновенных к церковной службе, каковы были причетники, певчие, звонари, сторожа и прочие. Тогда же Московским местным (приходским) попам 372 чел. роздано по две гривны человеку, дьяконам 150 чел. по 4 алтына. Безместным попам, толпившимся на Спасском Крестце, у Спасских ворот, 313 чел. по 5 алт., дьяконам 19 чел. по 3 алтына, звонарям 64 чел. по 2 алт. по 2 деньги, нищим в Застенке 50 р., в тюрьмы тюремным сидельцам и по Приказам колодникам 923 чел. по алтыну; в богадельни нищим 300 чел. по 4 деньги. Всего роздано на погребении патриарха 500 р. 12 алт.

На погребении Иоасафа II в 1672 г. февр. 18 по царскому указу роздано: Новгородскому митрополиту 50 р., Сарскому и Подонскому и Рязанскому по 40 р., двум архиепископам по 30 р., епископу 25 р., Чудовскому архимандриту 15р., остальным по 5 р., и т. д. Московским местным попам 315 ч. по 2 гривны; дьяконам 150 ч. по 4 алт.; безместным попам 179 ч. по 5 алт. дьяконам 9 ч. по гривне, безместным старицам 18 ч. по алтыну, в Большую тюрьму 680 ч. и во все Приказы колодникам всего 1081 чел. по алтыну, во все богадельни нищим 533 чел. по 4 д., патриаршим больничным и Успенским нищим 30 ч. по алтыну. Всего израсходовано 611 р. 28 алт.

Белым и черным властям и соборному причту раздавал в соборе сам В. Государь.

На погребении Питирима роздано 491 р. 7 алт. Властям и соборянам в соборе раздавал сам же Государь из своих рук. На погребение Иоакима роздано 448 р. 25 ал. На погребении Адриана– 371 р. 31 алт. 2 д.

Погребение совершалось, вероятно по завещанию покойных, неодинаково. Патриарха Иоасафа I схоронили власти, переложив его прах из деревянного гроба в каменный, причем дубовый его гроб, после переложения тела в каменный, «по государеву указу велено было поставить в Колокольницу, под большой колокол». Что значило это государево распоряжение, неизвестно. Таким же порядком был схоронен и патриарх Иоаким с переложением праха властями из деревянного в каменный гроб. Но Питирим не был перелагаем и в дубовом гробу был положен в каменный гроб, как и последний патриарх Адриан.

После погребения над могилою сооружалась кирпичная надгробница с замычкой ее свода. Эти надгробницы существуют и доныне. По окончании работ надгробницы покрывали повседневным покровом из черного сукна, с изображением из серебряного кружева обычного креста. Праздничный покров шили из бархата с изображением креста из серебряного кованого кружева.

На гробнице поставляли киот с иконами и перед ними шанданы со свечами, а также и серебряное блюдо для кутьи, на чем кутью ставить.

Восковых свечей на погребении выходило 6 и 7 пудов с лишком.

В поминовение по царскому указу по всем церквам раздавались сорокоусты, в главные монастыри, по 4 и по 3 р., в другие в приходские церкви по 2 р.

По Иоасафе I было роздано в монастыри, в соборы и в церкви всей Москвы и с загородными слободами 858 р. Всех Московских церквей в это время (1640 г.) насчитывалось 353. Кроме того, на поминки, на третины, девятины, полусорочины и сорочины в Федоровский монастырь у Никитских ворот братии 21 чел., по 6 денег на каждый поминок, да в тюрьмы на полусорочины и сорочины, 539 чел., по 6 денег, в застенках нищим по 50 р. на каждый день поминок, всего 200 рублей. Всего сорокоустов и милостынных денег вышло 1092 рубля 29 алтын.

Во всю четыредесятницу, в день и в ночь, в соборе над гробом покойного псалтырники (соборные протодьякон, два ключаря, 4 попа, 4 дьякона) говорили псалтырь. Дано по три рубля. Другие псалтырники, домовые патриаршие попы и Крестовые дьячки, говорили псалтырь в патриархове келье, на месте, во всю же четыредесятницу, – дано 21 р.

Само собою разумеется, что все Московские нищие в эти похоронные дни благоденствовали, получая непрестанную милостыню. Кроме особых дач в дни церковных поминовенных служб, они каждый день и в первую и во вторую четыредесятницу собирались на патриарший двор и получали по 2 деньги, т. е. по копейке каждый. При получении такой дачи по Иоасафе II, когда им роздано по 2 деньги, 47 р. 4 алт., следовательно, 700 человекам, они в толпе растоптали до смерти одного нищего, несчастного Мартина.

По Адриане в день его кончины 16 окт. и потом в Четыредесятницу, спускаючи с патриарша Кремлевского большого двора, нищим мужеска и женска пола и малым ребятам в первый день 1502 челов., а во второй 1657 челов. роздано по 2 деньги. Да в день погребения 17 окт. роздано таким же нищим 5137 челов. по 2 деньги, по Приказам колодникам 108 челов. по 6 д. Окт. 25 кресцовским и безместным попам 91 чел. по 3 алт. по 2 д.; дьяконам 15 чел. по 10 денег.

Обыкновенно похоронные расходы производились частью из патриаршей казны, но большою частью из казны царской, по чему царь Алексей Мих. из собственных рук в соборе и раздавал всем следуемые дачи. Царь Михаил Фед. по Иосафе в вечный поминок дал в собор Успенский 200 р., спустя уже три года по его кончине.

Нам остается упомянуть о надписях или летописях на именных плитах о преставлении патриархов. На каменной лобовой крыше каменного гроба у Адриана была вырезана следующая подпись: «Зде во гробе телом лежит великий господин святейший Кир-Адриан архиепископ Московский и всея России и всех северных стран патриарх, иже преставися 7209 лета, месяца октоврия с 15 числа в нощи 1-го часа четвертой чети. Его же душу Боже творче упокой». А у надгоробницы на доске вырезано наружными словами сице: «Мироздания 7209 лета Христа же Господа 1700 месяца октоврия от 15 числа под среду в нощи 1-го часа 4-ой четверти волею Творца Нашего Бога успе благонадежно навечное житие в церковных таинствах великий господин святейший Кир-Адриан архиепископ московский и всея России и всех северных стран патриарх и погребено тело его во гробе на сем месте. Патриарш свой престол правил 10 лет 53 дни; от рождения своего име шестдесят третье лето с октября 2 дня. Его же душу да упокоит Господь в вечном Своем небесном блаженстве. Всяк зрящи гроб сей помолися».

Боровицкая местность

Входя в Боровицкие ворота, мы вступаем в местность первоначального городка Москвы. Эта местность в настоящее время совсем изменила свой первобытный вид. В начале это была высокая береговая гора, выдававшаяся к устью реки Неглинной крутым мысом, на который даже и в начале XIX столетия от Боровицких ворот трудно было не только взъехать, но и взойти. Более отлогий въезд направлялся влево от ворот по линии здания теперешней Оружейной палаты, где прежде находился государев Конюшенный двор или Аргамачьи конюшни. Крутая гора получила теперешнюю отлогую площадь во время постройки Нового Императорского дворца в 1847 г. Прежний древний уровень горы совпадал с уровнем здания этого дворца и отчасти обозначается цоколем, нижним этажом здания Оружейной палаты.

На самой горе и, по всему вероятию, на самой средине древнего поселка-городка стояла первая на Москве церковь во имя Рождества Иоанна Предтечи, конечно, деревянная; каменная на том же месте была выстроена только в 1461 г., а потом снова построена в 1509 г. архитектором Алевизом Новым и разобрана в 1847 г.

По свидетельству летописца, церковь была срублена в том бору, т. е. из дерев того бора, который покрывал всю местность этой береговой кручи, и оставил память о себе в наименовании ворот Боровицкими, о чем мы говорили в своем месте.

При переселении св. митрополита Петра на жительство в Москву церковь Иоанна Предтечи послужила святительскою кафедрою, первым собором города, возле которого было построено и жилище митрополита, по всему вероятию, на старом первоначальном месте Княжеского двора. Храм стоял в 30 саженях от угла Нового Императорского дворца.

Очень трудно, за неимением достаточных свидетельств, указать в точности самое место возле храма, где находилось жилище первосвятителя Петра.

Можно предполагать, что его хоромы находились с северной стороны этого храма, как потом святитель основал свой двор и у новой соборной церкви во имя Успения, тоже с северной стороны. С южной стороны оставалось место до склона горы в размере около 20 сажень, где устроиться значительным митрополичьим двором не совсем было возможно по тесноте помещения. Здесь могли помещаться только сами кельи святителя, как это обнаружилось при возобновлении храма после нашествия на Москву двадцати европейских народов. «Тогда, – говорит И. М. Снегирев, – при сравнивании земли (около храма) на южной стороне открылось основание деревянного здания, примыкавшего к самой церкви; лежащие в земле бревна и перекладины обнаружили расположение жилища, может быть, остаток древнего двора митрополита». Предположение очень вероятное. Но говоря не о кельях только, а о целом дворе, мы должны заметить, что и западная сторона храма также не представляла просторного удобства для более или менее, но неотменно обширного митрополичьего двора с его необходимыми служебными частями, так как здесь находился самый угол и косогор Кремлевского крутого берега, где могли поместиться также только жилые хоромы без особых служебных частей. Мы выше так и предположили, что такие хоромы существовали собственно для жилища святителя с западной стороны храма, а служебные их постройки могли расположиться по свободной северной стороне храма.

На этом месте, то есть с западной стороны храма, в половине XV ст. стояли хоромы вдовствующей (1425–1453 г.) вел. княгини Софьи Витовтовны, завещанные ею своему любимому внуку кн. Юрию Вас., третьему сыну Василия Темного. Когда в 1461 г., вместо деревянной, церковь Иоанна Предтечи была построена каменная, то Новгородский летописец отметил, что она построена перед двором кн. Юрия Васильевича, а так как церкви обыкновенно ставились с восточной стороны двора, как и подобало быть святыне, то указание «перед двором» может обозначать именно западную сторону местности.

Под горою на Подоле, под этим двором, против него, находились дворы и «подольные дворцы», также принадлежавшие вел. княгине Софье, в том числе и устроенный ею Житничный двор, сохранивший свое место до половины XVIII столетия.

Очень вероятно, что двор вел. княгини занимал старое место первого княжеского жилища в Москве, быть может, от времен Юрия Долгорукого. Как старое Великокняжеское владенье, он потому и был передан во владенье вдовствующей вел. княгини.

Этот двор мог также принадлежать и второму сыну Ивана Калиты, Ивану Ивановичу, когда, по смерти отца, по его завещанию, братья распределили всю Москву на три доли, а вместе с тем и дворовые места на Кремлевской горе, при чем старший Симеон, как вел. князь, поселился в отцовском дворе у Спаса на Бору, младший Андрей за церковью Архангела Михаила, о чем говорено в своем месте.

Для среднего Ивана Ивановича оставалось старое княжеское место у Боровицких ворот, на котором до того времени пребывал святитель Петр, переселившийся потом в 1325 году на новое место у нового заложенного им собора во имя Успения Богородицы.

Как бы ни было, но вся местность вокруг храма Иоанна Предтечи, представляющая теперь довольно обширную чистую площадь, в первое время Москвы была занята двором Великокняжеским, древнейшим жилищем Московских князей от XII до XIV ст. Она же обнимала и пространство древнейшего городка Москвы. Ее границею к востоку был монастырь Спаса на Бору, где при постройке Нового дворца было открыто и древнее городовое укрепление – ров и вал, палисад. Монастыри обыкновенно ставились при выездах из города на проезжих путях.

Впоследствии, когда Москва достигла и стола Великокняжеского, двор ее князей подвинулся от старого двора далее к востоку и занял местность, на которой ныне расположен Новый Императорский дворец с внутренним двором у Спаса на Бору или как, потом обозначали (в XVII ст.), у Спаса на Дворце. В начале стоявший на границе Кремлевского городка монастырь Спаса стал потом средоточием для дворцовых зданий, подробная история которых изложена нами в книге «Домашний быт Русских царей».

Мы упомянули, что первое поселение святителя Петра могло с необходимым удобством устроиться, по всему вероятию, отчасти с западной, а более с северной стороны Предтеченского храма. На этом месте в начале ХV ст. поселился выехавший на службу к великому князю Василию Дмитриевичу правнук Литовского вел. князя Гедимина, князь Юрий Патрикеевич. Василий Дмитриевич так обласкал его, что выдал за него дочь свою Анну (по другим свидетельствам Марью) и посадил его на первое место в среде Московского боярства, из-за чего произошли потом немалые местнические, а затем и политические смуты между боярами. Своим первенствующим местом кн. Юрий всколебал старые боярские отношения даже и к самому вел. князю. На его дворе в 1445 г. временно поселился возвратившийся из Татарского плена вел. князь Василий Васильевич. Этот двор перешел потом к сыну Юрья, Ивану Юрьевичу, который после отца сохранял такое же первенствующее место между Московскими боярами; о нем летописец и упомянул, что его двор находился на месте двора митрополита св. Петра.

Участь великих бояр оканчивалась нередко грозною опалою и даже смертною гибелью. В такую опалу попал и Иван Юрьевич в 1499 г., когда был раскрыт какой-то его умысел против вел. княгини Софьи-Грекини заодно с Семеном Ряполовским, который поплатился головою за свою вину. Иван Юрьевич и с детьми был взят и пострижен в монахи.

Но еще лет за семь до этой опалы Иван Юрьевич должен был отдать свой двор на временное помещение вел. князю. В 1492 г., приступая к постройке каменного дворца, вел. князь Иван Васильевич повелел деревянный свой дворец разобрать и по этому случаю переселился со всем семейством в нововыстроенный после пожара новый двор кн. Ивана Юрьевича. Стало быть, это был двор очень обширный, поместительный для всей семьи вел. князя. Между тем вел. князь строил себе особый временной дворец за Архангельскими собором, на старом месте, где некогда находился двор третьего сына Калиты, Андрея, и его славного сына Владимира Андреевича Храброго.

Продолжая разборку старого дворца, вел. князь выселил от Боровицких ворот всех других владельцев тамошними дворами, в том числе и Ивана Юрьевича Патрикеева, которому в обмен на его двор дал ему места вокруг церкви Рождества Богородицы, со стороны Спасских ворот, где стояли дворы бояр Морозовых, кн. Ряполовских и др.

Таким образом, вел. кн. Иван Вас. совсем очистил Боровицкий угол, древнейшую местность княжеского поселения в Кремле, и в 1499 г., закладывая себе новый уже каменный дворец далее к востоку на месте старого деревянного, занял под свой двор и всю Боровицкую местность, которую со стороны реки по горе от своего старого двора и до самых Боровицких ворот отгородил каменною стеною, несомненно для безопасности и от пожара, как это случилось в великий пожар 1493 г., когда огонь перекинулся на дворец из Заречья, а также и для безопасности в осадное время, когда из Заречья могли прилетать вражьи Татарские стрелы в поставленные здесь хоромы и разные служебные здания. Эта стена примыкала к стенам храма Иоанна Предтечи. Затем и самый свой новый двор вокруг церкви Спаса на Бору вел. князь также отгородил стеною с воротами к Боровицкому углу, где был устроен особый двор Конюшенный, Аргамачьи конюшни. В XVII ст. эти ворота перестроены в виде красивой башни, отчего и прозывались Красными, а также и Колымажными от близости колымажных помещений (Альбом видов, № XVII).

По свидетельству летописцев, новый каменный дворец строился целых 12 лет и был окончен уже при сыне Ивана Вас., при Василии Ив., который и перешел в него на житье в 1508 г.

Выше мы видели, что на горе против Житного двора находился двор вел. княгини Софьи Витовтовны с западной стороны от церкви Иоанна Предтечи. Другая знаменитая Софья Палеолог († 1503 г.), по-видимому, основала свое особое жилище с восточной стороны от этой церкви, на что указывают известия о великом пожаре в Кремле в 1493 г., когда погорели двор вел. князя и двор вел. княгини; сгорела и разрушилась самая эта церковь; в ней сгорел и священник, а под церковью выгорела Казна вел. княгини Софьи; обгорела и стрельница Боровицкая.

При постройке каменного дворца на этом месте были сооружены, несомненно, для вел. княгини каменные палаты, целый корпус которых начинался почти у самого алтаря Предтечинской церкви, в пяти саженях от него, и простирался вверх по краю горы к Набережным большим палатам в длину на 30 саж:., с крыльцом в 3 саж., а в ширину на 8 сажень.

На плане дворца 1751 г. этот корпус своими линиями резко отделяется от общей линии построек, идущих от Сретенского собора к Большой Набережной палате, что указывает на его более древнюю постройку.

Далее, между этим корпусом и Набережными палатами в то время высились, на 12 саж. длины, деревянные чердаки или терема. Палаты упомянутого корпуса примечательны тем, что в одной из них сажали неугодных правительству или опасных людей из царской семьи и из ближних сановников. В 1534 г. в эту палату был посажен Михаил Глинский; в 1537 г., дядя царя Ивана, князь Андрей Иванович, где и умер страдальческой смертью; в 1538 г. сюда же был посажен наперсник вел. княгини Елены, князь Иван Фед. Овчина-Телепнев-Оболенский; умер он голодом и тяжестью железной.

В 1699 г., при учреждении для купцов и посадских людей особого управления с Бурмистрами во главе, в палатах этого корпуса была помещена Бурмистрская Ратуша.

Пространство, остававшееся между упомянутыми палатами в 12 саж. длины, при царе Иване Грозном было застроено новым помещением для его двух сыновей, царевича Ивана 7 лет и царевича Федора по четвертому году.

В самый день кончины царицы Анастасии Романовой, 7 августа 1560 г., опечаленный и что-то особое для своей жизни замышлявший царь повелел «детям своим делати двор особной на взрубе, позади Набережные большие палаты, а на дворе у них поставите храм большой во имя Сретения Господа Иисуса Христа, с пределом Никиты Столпника чудотворца Переяславского», устроенным теплою церковью, необходимою для малолетних.

Никита Столпник почитался в царской семье великим Божьим угодником по случаю оказанного чудотворения при рождении именно царевича Ивана Иван., когда родители, бывши в Переяславле, усердно помолились у его гроба о даровании им чадородия, что и исполнилось рождением царевича, а потом и другого царевича Федора.

Государь повелел делать церкви и хоромы спешно, чтобы детям в том дворе устроиться ранее, так как наступало осеннее время. Без малого через полгода и хоромы и церковь были построены и 2 февраля 1561 г. новый храм был освящен митрополитом Макарием, в присутствии самого царя и царевичей, и причтен к соборным храмам с учреждением в нем протопопствия.

С такою же поспешностью государь выселил из своего дворца и своего брата, Юрья Васильевича, которому также скоро был построен особый двор на месте теперешнего Малого дворца. 21 ноября того же 1560 г. государь уже пировал у него на новоселье, следовательно новый двор и с церковью Введения, конечно, деревянной, строился всего только 3½ месяца.

Жил также в царских хоромах, у Спаса на Дворце, и малолетний царь Казанский, Александр Сафакиреевич, которого государь точно так же поспешно выселил, устроив ему особый двор у Николы Гостунского.

Как упомянуто, хоромы царевичей, Ивана и Федора, были поставлены на взрубе, т. е. по тесноте места на склоне Кремлевской горы, для чего в самом этом склоне была взрублена площадка для хором, посредством так называемых в то время избиц, деревянных срубов, насыпанных землею, на которых и была утверждена площадь хором.

При Годунове этот дворец, вместо деревянного, был построен каменный; вместо деревянного взруба построены в горе каменные палаты длинным четырехугольником, в средине которого образовался особый двор. Эти постройки были произведены с благотворительною целью во время страшного голода в 1601–1603 гг. Царь Борис, видя такое Божие прогневание, повелел делати каменное дело многое, чтобы людям питатися, и сделаша каменные палаты большие на Взрубе, где были царя Ивана хоромы, т. е. его детей, где вероятно живал и сам Грозный, строитель этих хором.

Каменная постройка Годунова была возведена от уровня Подольной низменности до уровня нагорной площади в виде большого корпуса слишком на 50 саж. длиною и в 8 сажень ширины, стоявшего внизу под горою лицом к Кремлевской стене. Корпус соединялся с нагорною площадью двумя крылами, такой же ширины, возведенными по откосу горы в длину от края горы на 18 сажень, так что всей длины крыльев и с шириною корпуса составилось более 25 сажень.

С лицевой стороны в здание было устроено 8 палат, семь по 4 саж. ширины и одна наугольная к Житному двору в 6 сажень; над этою последнею палатою и были выстроены хоромы Самозванца на 48 саженях в квадрате. Под палатами находились тех же размеров погреба.

Годунов на этом каменном основании построил и себе особый дворец деревянный, который был разрушен по повелении воцарившегося Самозванца, как вертеп будто бы злого чародейства. Тогда рассказывали, что «в подземелье этого дома находилась статуя таинственного вида, с горящею в руки лампадою, обсыпанная внизу значительным количеством пороха. Уверяют, замечает современник, что если бы масло догорело, лампада упала бы с огнем на землю, порох вспыхнул бы и, подняв на воздух весь дом, разрушил бы соседственные здания. К счастью, говорят, замысел был открыт, и статую сокрушили до гибельного взрыва. Борис обвинял в чародействе Дмитрия, Дмитрий уличал в том же Бориса. В России и теперь во всем видят колдовство и жалуются на чародеев», – заключает современник (Сказания о Самозванце, III, 143).

Местность этого Дворца на Взрубе была так красива по своему положению, что и Самозванец здесь же выстроил деревянные хоромы и для себя, и для царицы Марины. Современники называют эти хоромы не только красивыми, но и великолепными по богатой их уборке, а сам Самозванец, по словам его любимца кн. Хворостинина, очень похвалялся, что выстроил такие чудные храмины.

Хворостинин обзывает эти постройки блудническими храмами. Исаак Масса приложил к своему сочинению рисунок этих хором, напоминающих вообще постройки известного Коломенского дворца.

В этом самом дворце совершилась и погибель Самозванца. Преследуемый толпою мятежников и уже раненый, он выкинулся из дворца в окно с большой высоты вниз на землю, возле Житного двора, при чем вывихнул себе ногу. Стоявшие на карауле у Боровицких (названных Чертольскими) ворот стрельцы увидали лежащего государя, услыхали его стоны и явились к нему на помощь. Они подняли его, облили водой и ввели на каменный фундамент (подклет), на котором стоял деревянный дом Бориса Годунова, как упомянуто, разрушенный по его же Самозванцеву приказанию. Но и защитникам стрельцам не было пощады. Разбившегося царя-Самозванца приволокли опять в его комнаты, прежде великолепно убранные, а теперь разграбленные, обезображенные.

Здесь покончили его жизнь выстрелами из ружья купец Григорий Валуев и Иван Васильевич Воейков.

В Смутное время, когда Кремль был занят Поляками, в этих хоромах вероятно размещались разные воинские чины. Оставались ли целыми хоромы после Смуты с воцарением Михаила Федоровича, неизвестно, а в случившийся большой пожар в 1626 г., когда погорели и патриарший, и царский двор, и Житницы, несомненно погорели и Самозванцевы хоромы, оставившие только каменное здание Годуновской постройки, на котором они красовались до этого времени.

Но память о поселении здесь Самозванца сохранялась до времен Петра Великого. В 1702 г. по случаю изысканий удобных во дворце палат для заводимого тогда комедийного дела упомянуты и Розстригинские палаты, оказавшиеся неудобными для комедий. Так был назван тот корпус, который примыкал к церкви Иоанна Предтечи и был, как мы упоминали, построен для в. княгини Софьи Полеолог. Разстригинскими палаты вероятно прозывались по старой памяти между дворцовыми служителями.

Разстрига, кроме своего деревянного дворца, несомненно занимал и близлежащие каменные палаты упомянутого корпуса, почему они и сохраняли его прозвание.

Впоследствии вместо хором здесь разведен был так называемый Набережный сад, о котором прямые известия появляются однако только к концу XVII ст. Можно предполагать, что к устройству здесь сада было преступлено еще при царе Михаиле с того времени, когда в 1633 г. была проведена во дворец вода с Москвы-реки. Под садом в палатах еще при Годунове был помещен Денежный двор для чеканки серебряных денег. Впоследствии этот двор стал именоваться Старым, потому что в других палатах под садом же был устроен Новый Денежный двор. В конце XVII ст. здесь находилось два Денежных двора, Старый, Серебряный, изготовлявший серебряную монету и другой, Медный, изготовлявший с 1700 года медные денежки и полушки. Этот Медный двор заведен, по всему вероятию, еще при царе Алексее Михайловиче для задуманной тогда чеканки, вместо серебряной, медной монеты.

Мы обозрели правую сторону от входа в ворота, собственно Боровицкую местность, перейдем теперь к обозрению ее левой стороны.

На месте существовавшего здесь у самой городовой стены Конюшенного двора, в той его части, которая находилась против дворцовой церкви Рождества Богородицы с пределом св. Лазаря, в прежнее время, в 1473 г., расположен был двор Удельного Верейского князя Михаила Андреевича, обозначенный в его духовной, что у Лазаря Святого, занимавший местность и у самой Кремлевской стены, в которой был устроен его каменный погреб. По всему вероятию, князь Михаил владел этим двором после своего отца Андрея Дмитриевича. Он помер в 1486 г. и завещал свой двор великому князю Ивану Васильевичу. За Лазарем Святым, может быть по соседству этого двора, находился в 1485 г. и двор итальянца Фрязина Антония или Петра Антония, архитектора, строившего Кремлевские стены и башни и Грановитую палату. На этом дворе в 1485 г. был посажен в заключение в опале и сам знаменитый Аристотель Фиоравенти, живший также неподалеку от Дворца, вероятно в этой же местности. Итальянец Контарини рассказывает, что во время его пребывания в Москве в 1476 году ему отведено было помещение в том же доме, где жил Аристотель. Дом этот был довольно хорош и находился неподалеку от Дворца.

Аристотель в упомянутом 1485 г. в августе ходил с вел. Князем завоевывать Тверь, с пушками и другими осадными орудиями, но после блистательнаго похода, окончившегося присоединением всего Тверского княжества к Московскому государству, зимою Аристотель подвергся грозной опале по случаю зверской казни Немца-врача. В том году приехал в Москву к вел. князю врач, некий немчин Антон. Вел. князь держал его в великой чести. Врачевал он, между прочим, Татарского князя Каракучу из свиты царевича Даньяра и уморил его смертным зельем за по-смех. Вел. князь выдал немчина головою Каракучеву сыну, который, мучив его, хотел оставить его живым, взявши окуп. Но вел. князь повелел казнить его. Татары свели его на Москву-реку под мост (Москворецкий) и зарезали его ножом, как овцу. Услыхавши о такой свирепой казни несчастного немчина, Аристотель, боясь и за себя, стал проситься у вел. князя, чтоб отпустил его из свирепой Москвы в свою землю. Вел. князь опалился на эту просьбу, посадил его в заключение, как упомянуто, и повелел даже все его имение описать в казну. Карамзин прибавляет, что вел. князь скоро простил его, но не указывает источника, откуда заимствовано это сведение.

В местности, где находились описанные дворы иноземцев, в числе служебных зданий Великокняжеского дворца расположен был и Житничный дворец вел. князя, сгоревший в 1473 г., который составлял часть разных служебных дворцовых построек, примыкавших к Троицкому подворью.

Дальше здесь же, у Кремлевской стены, в XVII стол. стоял двор царского тестя, боярина Ильи Даниловича Милославского, в который он перешел на новоселье в 1651 г. Впоследствии на месте его двора был построен Поташный дворец для театральных представлений, сохранившийся и до нашего времени после многих переделок и перестроек.

Еще далее к Троицким воротам у Кремлевской же стены в начале XVII ст. стояли малые дворишки, каждый по 4½ саж. вдоль и поперек, в которых проживали разных чинов служащие люди.

У самых Троицких ворот находился Судный Дворцовый приказ.

С постройкою при Иване III нового каменного дворца отдача мест таким жильцам вблизи Великокняжеского и потом Царского дворца ограничивалась только малыми дворишками для житья в них надобным дворцовым же государевым слугам, каким был, например, в начале XVII ст. часовник Мосейко, наблюдавший за Кремлевскими башенными часам и живший во дворике в 4 саж. в квадрате возле церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот, откуда в 1626 г. и был выселен, потому что этот его дворик стоял близко церкви и государевых конюшен.

Подол

Подолом Кремля издревле называлась низменная набережная часть Кремлевской местности, которая в первоначальное время была значительно обширнее, чем теперь, особенно в юго-восточном углу города, где стоит церковь Константина и Елены. Существующая теперь гора, как мы упоминали, состоит из насыпи, которая, при постепенном своем устройстве, необходимо засыпала и немалую часть подгорной низины. В первоначальное время заселения Кремлевской горы, когда еще не было стен, эта низина, продолжавшаяся и за теперешнею стеною Кремля в Китай-городе к Москворецкому мосту, по всему вероятию, служила местом берегового пристанища для приходящих снизу и сверху реки судов. Построенные в 1156 г., потом в 1340 г. деревянные стены отделили это пристанище от самого города, захватив и значительную долю береговой низины. Таким путем и устроился Подол города, составивший особый отдел Кремлевской местности, потребовавший постройку и особых Нижних ворот, как они иногда прозывались, для сообщения и с пристанищем и затем с торговым посадом.

В XIV и в XV ст. эти ворота назывались Тимофеевскими. Имея в виду, что некоторые башни и ворота Кремля временами прозывались по именам живших вблизи знатных домовладельцев, можем с большою вероятностью отнести прозвание Тимофеевских ворот к имени жившего возле них окольничего у Дмитрия Донского Тимофея Васильевича из знаменитого рода Воронцовых-Вельяминовых, первых тысяцких города Москвы. Тимофей был третий сын второго тысяцкого Василия Протасьевича и брат третьего тысяцкого Василия Васильевича, с сыном которого Иваном, казненным в 1379 г. на Кучковом поле, прекратился и важный сан Московских тысяцких. Можно полагать, что Иван побежал от вел. князя к врагам Москвы именно по тому случаю, что не получил по наследству великое звание тысяцкого.

Тимофей Вас., по сказанию жития преп. Кирилла Белозерского, богатством и честию (почетом) превосходил всех бояр того времени. В 1376 г. он присутствовал первым при духовном завещании вел. князя. Он немало прославился в знаменитой битве с Мамаевым полчищем на реке Воже, где Тимофей с одну сторону, князь Данило Пронский с другую, а князь Великий в лицо встретили натиск Татар и разбили их, как до тех пор не бывало. Враги побежали к Орде без оглядки, оставив победителям все свои обозы со множеством всякого товара. Это случилось 11 августа (в среду) 1378 г. На этой битве захватили и попа, посланного беглецом Иваном из Орды с мешком каких-то лютых зелий.

На Куликовском побоище Тимофей Вас. также был великим воеводою, как именует его летописец. В числе убитых на этом побоище упомянут и Тимофей Васильевич, но это, по всему вероятию, описка вместо Тимофея Волуевича, так как Тимофей Вас. упоминается позднее в числе бояр вторым, сидевшим при духовном завещании Дмитрия Донского, написанном незадолго до его кончины в 1389 г. Тимофей Волуевич предводительствовал Владимирским полком.

Тимофей Вас. достопамятен еще и тем, что в его доме воспитывался преп. Кирилл (в миру Козма) Белозерский. Он находился в родстве с Тимофеем Вас., почему по кончине родителей был отдан на его попечение. Боярин очень полюбил отрока. Когда он достиг возраста, Тимофей Вас. сподоблял его даже и сидения на трапезе с собою, а потом определил его казначеем своего имения. Но казначей Козма от ранних лет помышлял о другом, стремясь всею душою служить Богу, но не миру, и вопреки желанию боярина удалился в монастырь, вначале в Симонов, а затем и в пустыню на Белоозеро.

Неподалеку от местожительства Тимофея Вас., у самых Спасских ворот, стояла церковь Афанасия патриарха Александрийского, о которой впервые упомянуто в летописях по случаю пожара в 1389 г. Впоследствии при этой церкви упоминается уже монастырь Афанасьевский, какой, по всему вероятию, существовал тут с самого начала. Затем при монастыре появляется и подворье Кирилло-Белозерского монастыря. Это дает повод предполагать, что и в прежнее время, еще при жизни Преподобного и при жизни Тимофея Вас., с этою церковью у них были добрые связи, почему при ней и устроилось Кирилловское подворье.

Когда скончался боярин Тимофей Васильевич, неизвестно. Но память о нем больше ста лет сохранялась в имени ворот, возле которых находился его двор. Ворота еще в 1498 г. прозывались Тимофеевскими, хотя в 1490 г. они именуются уже Константино-Елен-скими, от стоявшей неподалеку церкви во имя Константина и Елены, впервые упоминаемой летописцами по случаю пожара в 1470 г.

В 1475 г. октября 2, в 4 часу дня, загорелось внутри города «близ врат Тимофеевских». Князь великий сам со многими людьми прибыл на пожар и вскоре угасил его. Оттуда вел. князь пошел во дворец к столу на обед, но в тот же час загорелось и у Никольских ворот, а пожар так распространился, что выгорел мало что не весь город, едва уняли в 3 часу ночи, сам вел. князь со многими людьми. Одних церквей каменных обгорело 11, да 10 застенных каменных, да 12 деревянных.

А Подолом погорело по двор боярина Федора Давыдовича. Этот двор находился близ Тайницких ворот, который вообще указывает, что в XIV и XV столетиях на Кремлевском Подоле, кроме простых обывательских, существовали и дворы боярские. Такой двор находился и вблизи наугольной башни Кремля, принадлежавшей боярину Никите Беклемишеву, именем которого стала прозываться и упомянутая башня Беклемишевская. Двор потом перешел к его сыну Ивану Никитичу, прозванием Берсеню.

Сколько можно судить до сведениям, какие дают об этом дворе летописные и другие указания, Берсенев двор отличался своим крепким устройством, а потому служил как бы крепостью, для заключения в нем опасных людей или таких, которых надо было держать под стражею.

В 1472 г. сюда был посажен вместо смертной казни Венецианский посол Иван Тревизан за то, что обманул Государя, хотел проехать в Орду к Хану Ахмату под видом простого купца.

Боярин Никита известен своим посольством к Крымскому Хану в 1474 г. Сыну его Ивану также поручались посольские дела. В 1490 г. он встречал в теперешней дачной местности Химках (тогда называемой на Хынске) Цесарского посла, а в 1492 г. отправился посланником к Польскому Королю в звании Боярского сына, которое в то время означало не рядового помещика, а прямого сына боярина. В 1502 г, он ездил посланником в Крым к государеву другу, к хану Менгли Гирею. Все это обнаруживает, что Иван Берсень, конечно за свои способности, пользовался значительным вниманием со стороны государя Ивана III. Очень умным человеком он оказался и при сыне государя, при первом царе Василие Ивановиче, с которым однако он очень не поладил и подвергся большой опале. Имея несчастье быть умным человеком, он относился с рассуждением очень критически к наступившей при Василие Ивановиче крутой перемене во внутренней политике нового государя, когда вместо Единодержавия и Самодержавия, столько полезного для государства, появилось на поприще Управления Государством безграничное и свирепое Самовластие, развившееся до сумасшествия при Иване Грозном.

Берсень виноватым оказался за то, что говорил Государю встречно, т. е. с противоречием, по какому-то поводу о Смоленске.

Новый Государь не любил таких возражений и крикнул на него: «Поди, смерд, прочь, ненадобен ты мне». Тут и последовала на него опала.

Беседуя нередко с приезжим ученейшим человеком того времени, с Максимом Греком, Берсень так описывал происходившую на Руси перемену в отношениях и делах:

«Государь (Васил. Ив.) упрям и встречи против себя не любит; а кто молвит против государя и он на того опалится. А отец его Вел. Князь против себя встречу любил и тех жаловал, которые против него говаривали… Добр был Князь Великий Иван и до людей ласков, и пошлет людей на которое дело, ино и Бог с ними; а нынешний Государь не потому ходит, людей мало жалует. А как пришла сюда мать Вел. Князя, Софья с вашими Греками, ино Земля наша замешалась; а дотоле Земля наша Русская жила в тишине и в миру; теперь пришли нестроения великая, как и у вас в Царегороде. Ведаешь ты сам, а и мы слыхали у разумных людей, которая Земля переставливает обычаи свои, и та Земля не долго стоит; а здесь у нас старые обычаи Князь Великий переменил… Ныне Государь наш, запершися, сам-третей у постели всякие дела делает… Таково несоветие и высокоумие…» Правда, что Берсень отстаивал ветхозаветную старину, но старину с известной стороны: очень добрую, которая, быть может, не допустила бы развиться такому государственному безобразию, каким явился свирепый самовластитель и губитель Иван Грозный.

Новое поведение государя, не ограниченное правом боярской Думы и Совета, являлось, по убеждению бояр, зловредной новостью, которая в боярской же среде естественным, вполне логическим путем привела к общей Смуте и чуть не к погибели Государства.

Как бы ни было, но за такие рассуждения и обсужденья Берсень попал в опалу. В 1523 г. у него был отнят его двор, на котором тогда была помещена княгиня Шемячичева, жена последнего удельного Северского князя, внука знаменитого Дмитрия Шемяки, коварно призванного в Москву и посаженного в оковах в тюрьму.

Затем зимой в 1525 г. умный человек был казнен, отсекли ему голову на Москве-реке, вероятно у Живого (Москворецкого) моста, где обыкновенно совершались такие казни.

И по смерти Берсеня двор его сохранял за собою значение крепостной тюрьмы. В 1537 г. на этот же двор посадили под стражу княгиню несчастного князя, родного государева дяди, Андрея Ивановича и с его малолетним сыном Владимиром, при чем бояре Андрея были пытаны и помещены в самой башне, «в наугольной Беклемишевской стрельнице». Сам князь Андрей был посажен в дворцовой палате у церкви Рождества Ивана Предтечи у Боровицких ворот, где и скончался страдальческою смертью, как неизбежная жертва воцарявшейся государственной идеи. Как известно, и сын Андрея, Владимир, тоже, как и его отец, явился помехою для целей Грозного Царя.

Можно полагать, что двор Беклемишева находился неподалеку от двора Тимофея Вас., который жил вблизи своих Тимофеевских ворот, а Беклемишев в углу Кремля, вблизи наугольной башни, оба по восточной линии Кремлевской стены. Возле Беклемишева, по южной линии этой стены, находился двор Угрешского монастыря, Угрешский двор, с церковью во имя св. Петра митрополита.

Быть может, этот двор занял то самое место, на котором был садец Подольный Алексея митрополита, который он отказал по духовному завещанию св. Михаилу в Чудов монастырь. Впоследствии монастыри могли поменяться своими владениями, и на месте сада устроилось монастырское Угрешское подворье.

В 1479 г. сент. 9 от этого подворья начался обычный для Кремля опустошительный пожар. В 6-й час ночи, по нашему счету в 12-м часу ночи, когда все спали и никто не чаял пожара, загорелись поварни этого подворья, находившиеся за Кремлевскою стеною на берегу Москвы-реки; от них загорелась городовая настенная кровля, а затем и хоромы внутри города. Из Заречья уже начали кричать, что город горит, а в городе спят, никто не видит. Горело всю ночь и 4 часа дня. Подолом погорело по двор Коломенского владыки да по двор боярина Федора Давыдовича, находившиеся близ Тайницких ворот. Горою погорело по соборные церкви; погорел весь угол Кремля к юго-востоку.

Сам великий князь и сын его во всю ночь и 4 часа дневных, не сседаючи с коней, своими руками разметывали строения и тушили пожар.

В 1562 г. на Угрешском дворе был посажен в опале боярин Иван Дмитр. Бельский за то, что хотел отъехать в Литву.

Угрешское подворье на этом месте существовало и в конце XVII ст., но церковь Петра митр. в это время находилась уже устроенною в городовой стене, в башне, о чем упоминает опись Кремлевских стен 1667 г. Когда последовало такое устройство церкви, сведений не имеем. На Годуновском чертеже одноглавая церковь стоит на Подоле перед подворьем. Быть может, она перенесена на Кремлевскую стену в башню уже после пожара в 1626 г. Она упразднена по случаю предполагавшейся постройки воображаемого Дворца в 1770-х годах.

По писцовым книгам 1639 г. подворье под именем Никольского занимало пространство в 9 сажень в квадрате; потом, в 1657 г., к этому пространству с одной стороны оказалась прибавка в 4 саж.

В расстоянии 30 саж. от Угрешской башни прямо к северу в XV ст. стояла и доныне существующая на том же месте, хотя и в новом виде, церковь Константина и Елены, впервые упоминаемая по случаю пожара в 1470 г. До 1651 г. она была деревянная. В этом году было повелено соорудить ее каменную, но исполнилось ли это повеление, неизвестно.

Спустя 40 лет, в 1692 г., дек. 4, патриарх Адриан совершил ее освящение, после возобновления или после постройки вновь, также неизвестно.

В пожар 1737 г. церковь обгорела и снаружи и внутри и была возобновлена, а потом в 1756 г. снова производилось возобновление ее иконостаса, стенописи и всей внутренней обделки.

В начале XVII ст. (1621 г.) вокруг церкви расположены были дворы соборных священнослужителей, во главе с протопопом Успенского собора, примыкая к зданию церкви и к ее кладбищу в такой тесноте, что от алтарей до тех дворов оставалось пространства всего на 3 саж.

Возле этих дворов, примыкая к меже церковного кладбища, находилось подворье Данилова монастыря, упоминаемое с 1616 г., когда оно занимало место вдоль 10 саж:., поперек 7 саж. Время от времени эта мера изменялась, увеличиваясь или уменьшаясь в тех или других концах на 2, на 3 саж. В 1680 г. это пространство указано вдоль на 11 саж., поперек на 9 саж. В 1688 г. о Даниловском подворье упомянуто, как о бывшем на том месте. Вероятно, монастырь в это время ходатайствовал о возвращении ему старого его места, почему в 1689 г. ему дана выпись на дворовую землю в той же местности под горою.

Но кажется, что под именем Даниловского подворья должно разуметь Угрешское, названное в переписи 1657 г. Никольским и существовавшее под своим именем и в 1681 г.; на это указывают меры его земли по писцовым книгам 1639 г.

Поповская слобода вокруг церкви существовала до того времени, когда стали было сооружать в 1770 г. воображаемый Екатерининский дворец. В 1754 г. в ней числилось 14 дворов, частью каменных, частью деревянных; тогда ветхие каменные повелено починить, а вместо деревянных выстроить каменные. Но через 15 лет, по случаю упомянутой постройки Екатерининского дворца, вся эта слобода была упразднена, и священнослужители были поселены временно на Крутицком подворье.

Несмотря на то, что эта слобода и в самом Кремле находилась в удаленном и глухом месте, она все-таки соприкасалась и к общественным интересам своего времени.

В «Московских Ведомостях» 1766 года, января 24, № 7, находим между прочим следующее объявление:

«В доме Большого Успенского собора, протодьякона Петра Андреева, состоящем в Кремле, близ Тайницких ворот, у малороссиянина Вас. Ив. сына Репкова, дочь его Александра, которой только три года от роду, играет на гуслях 12 штук сама собою без всякого при том от других указания. Любопытные могут оную видеть в означенном доме; плата по 25 коп. с персоны; также и в дом к себе брать за особливую плату».

Малороссиянин в течение лета успел съездить в Петербург и, возвратившись в Москву, октября 27 и ноября 7 снова уведомлял Московскую публику следующим объявлением в Ведомостях:

«Прибывшего из Санкт-Петербурга малороссиянина Вас. Ив. сына Репкова четырехлетнюю дочь, без всякого обучения играющую на гуслях, любопытные могут видеть близ Москворецких ворот, в приходе церкви Николая Чудотворца, что слывет Мокрова, у священника Петра Дмитриева Богомолова».

Далее Поповской слободы, по направлению к Тайницким воротам, в XV ст. часть Подольной местности принадлежала к стоявшему против нее на горе двору кн. Владимира Андреевича Донского. Здесь же находился двор Коломенского владыки, след. Коломенское подворье, и потом двор боярина Федора Давидовича из знаменитого рода Свибловых. Эти два двора упомянуты по случаю пожара в 1479 г., когда огонь опустошил местность до этих двух дворов.

Федор Давыдович, прозванием по деду Хромой, пожалован в бояре в 1471 г., † 1483 г. У него было два сына – Григорий да Петр. Григорий был с 1501 г. окольничим и в 1506 г. пожалован в бояре, † 1518 г. Петр также был окольничим с 1501 г., † 1515 г. Сыновья, конечно, наследовали отцу и жили в том же отцовском дворе. Можно полагать, что этот двор в XIV ст. принадлежал их деду Давыду Ив., сыну Ивана Андреевича Хромого, который был родной брат Федора Андр. Свибла, жившего на Подоле же у наугольной башни от Боровицких ворот. Его именем стала прозываться и эта башня, Свибловскою. Федор Андреевич Свибло при Дмитрии Донском был первым воеводою, громил в 1377 г. Мордовскую землю, собирал в Новгороде в 1384 г. черный бор, дани с сельских людей; в 1389 г. был у Духовной Донского; но при сыне Донского Василье Дмитр. по какому-то случаю подвергся опале; все его села, а след. и дворы, взяты были вел. князем и по духовному завещанию, писанному около 1406 г., отданы вел. княгине.

Таким образом, в XIV ст. западная половина Подола или западный угол Кремлевских стен, где Боровицкие ворота, занята была дворами бояр Свибловых, если и не по всей этой местности, начиная от двора Федора Давыдовича у Тайницких ворот, то, по крайней мере, в значительном просторе для упомянутых дворов.

По кончине вел. князя Василия Дмитриевича Свибловское место на Подоле поступило во владение его супруги Софьи Витовтовны. Ее старый княжеский дворец находился на горе, а здесь, на Подоле, под дворцом стояли ее Подольные служебные дворцы (дворики).

На Подоле же находились в это время дворы: 1) Орины Алексеевны, вдовы знатного боярина у Дмитрия Донского Семена Васильевича, роду Квашниных, присутствовавшего при духовном завещание Донского и скончавшегося в 1397 г. Этот двор с именем Орины Алексеевны упомянут и в 1470 г., когда он сохранился от пожара. 2) Двор, где поставлял себе хоромы Степан Обобуров, купленный потом Иваном Старковым, известным крамольником при Василье Темном. 3) Двор Фомы Ивановича, внука Владимира Григорьевича Ховрина, отказанный по духовному завещанию 1423 года вел. князем Василием Дмитриевичем сыну Василию Васильевичу Темному, но теперь находившийся во владении вел. княгини, которая на этом месте построила Житничный двор, существовавший до половины XVIII ст.

Часть того же Фоминского места вел. княгиня променяла было Ивану Старкову, на его куплю, на упомянутый двор Обобурова Степана Дмитриевича, но потом отменила этот промен и оставила Старкову его куплю, а Фоминское место по-прежнему взяла в свое владенье.

Упомянутые дворы, кроме Старкова, Софья Витовтовна отказывала в 1453 г. своему любимому внуку, князю Юрию Васильевичу. В 1472 г. князь Юрий Васил. владел уже и местом Старкова и отказывал его, и с своим двором на горе, своей матери, со всем, как было при его бабушке, вел. княгине Софье. В 1542 г., во время боярских неистовых смут, на двор Фомы Головина был посажен боярин Иван Хабаров в погреб под палату.

Таковы собранные нами свидетельства о заселении Кремлевского Подола в XIV и XV ст. Мы видели, что это заселение, главным образом, принадлежало знатному боярству. Очень мало сведений встречается о дворах Подола в XVI ст. Известно только, что в это время западная половина Подола, по случаю новых дворцовых построек на горе, была присоединена к дворцовому хозяйству и отделена со стороны Тайницких ворот особым забором с воротами, как это приметно и на Годуновском чертеже. Восточная половина от Тайницких ворот к Спасским оставалась заселенною по преимуществу соборным духовенством и монастырскими подворьями.

В начале XVII ст. по Подолу возле Кремлевских стен пролегала проезжая улица, шириною в начале у Кирилловского подворья в 5¼ саж:., потом у Андроникова подворья, на котором стояла и церковь Сретения, 2½ саж. Далее, у двора Успенского протодьякона до Тайницких ворот без малого в 5 саж.; от Тайницких ворот до Свибловой башни в 4½ саж. Здесь в углу у башни помещался дворцовый Житный двор, мимо которого также проходила улица к Боровицким воротам, существовавшим под самою башнею, теперь закладенным. Несомненно, что эта улица существовала с древнего времени, так как в видах осады городовая стена должна была всегда оставаться свободною от всяких пристроек к ней, кроме лестниц для всхода на стену.

По этой улице в XVII ст. совершалось торжественное шествие новопоставленных патриархов на осляти вокруг города Кремля для благословения крестом города и окропления его св. водою.

Шествие начиналось от Спасских ворот, перед которыми святейший перед образом Богоматери говорил литию и молитву граду и кропил град трижды св. водою. Потом шествие следовало вниз направо мимо стрелецкой караульни под гору к Тайницким воротам, у которых святейший говорил также литию и кропил город св. водою, а потом следовал чрез Житный двор к Боровицким воротам и там тоже совершал. Затем ехал Боровицким мостом и направо Стрелецкою слободою, память о которой сохранилась в имени стоящего тут храма Никола Стрелецкий. Шествие продолжалось мимо каменного Троицкого моста к Неглиненским (Воскресенским) воротам, от них к Никольским и потом Красною площадью к Спасским воротам, откуда святейший шествовал во Дворец за стол к Государю.

В иных случаях такое же шествие совершалось и обратным путем, начинаясь тоже от Спасских ворот по Красной площади к

Воскресенским воротам и вокруг города к Боровицким воротам, а от них на Житный двор и этою Подольною улицею опять к Спасским воротам и потом во Дворец. Так совершал шествие новоизбранный патриарх Иоаким в 1674 г.

По той же улице совершались иногда крестные хождения в день Преполовения, когда на Москве-реке на Живом (Москворецком) мосту святили воду и окропляли ею и Китай и Кремль город. Эти хождения обыкновенно, по старому уставу, совершались по стенам города, при чем патриарх не участвовал в шествии, ходили только архиерей и меньшие власти. И только однажды, 1681 г., когда по стенам нельзя было ходить, вероятно, по случаю их исправления, патриарх Иоаким шествовал сам по земле, то есть по упомянутой же улице. В 1765 г. эти крестные ходы по городским стенам были отменены для того, что во многих местах те грады (стены) разобраны, а в иных развалились и ходить опасно.

В городовой стене у Житного двора стояла и доселе существующая башня, в которой находились ворота на берег Москвы-реки, называемый Портомойными, потому что служили для царской Портомойной палаты проездом с царским бельем для полосканья. В половине XVII ст. эта башня именуется Благовещенскою и самые ворота также именуются Благовещенскими, по случаю описи ветхостей Кремлевских стен в 1645–1647 гг.

Несомненно, что прозвание ворот происходило от изображенной на них иконы Благовещения. По преданию, икона явилась самописанною на стене башни, т. е. вероятно над воротами, как изображались подобные иконы над всеми воротами.

В 1730 г. императрица Анна Ив., получив сведения об этой самописанной на стене святыне, повелела при иконе построить каменную церковь во имя Благовещения, «так чтобы внешняя стена башни, на которой существует икона, находилась внутри церкви». Храм был окончен постройкою в 1731 году.

За Тайницкими воротами, которые в 1584 г. именуются и Водяными, а в 1681 г. Потайницкими, по берегу Москвы-реки издревле существовали также дворы и постройки, принадлежавшие и частным лицам и государеву хозяйству. Выше упомянуто, что Угрешское подворье имело за стеною свои поварни, вблизи Беклемишевской башни. Далее, близ Тайницких ворот, в 1645 г. существовал Оружейный амбар, наполненный ружьем, который, быть может, составил новое помещение для оружия, находившегося в

Кремле в Оружейном же здание под именем Хобро. В Западной половине Подола в дворцовом хозяйстве находились Портомойные ворота, у которых за стеною стояли надобные для мытья белья постройки, в том числе на реке – портомойный плот.

При царе Михаиле Федор. у отводной Тайницкой башни и далее между Тайником и водовзводом против Набережного Сада, был построен Бархатный двор, один из первых опытов завести в Москве и мануфактурные изделия. В 1625 г. для этого призван был бархатный мастер голландец Кашпир Лермит. В 1633 г. появляется бархатного дела мастер Ефим Фимбрант, который занимался однако деланием лосинных кож и, по-видимому, не принадлежал к составу мастеров Бархатного двора. В 1635 г. во дворе находилось уже 36 челов. бархатного дела учеников во главе со старшим Захаром Аристовым. В 1636 г. упоминается уже бархат Московского дела, из которого изготовлялись одежды для царя Федора Алекс. Впоследствии этот бархат именуется Русским.

Дальнейшая история этого двора нам неизвестна. Но, видимо, что его работы не были достаточны в желаемой мере, и потому в 1681 г. снова возникло намерение основать в Москве мануфактуру в более широком объеме. В этом году бархатный мастер Захарий Павлов заявлял, что намерен делать камки на Китайский образец и другая ткани и просил на обзаведение 2000 рублей. Чем окончилось это намерение, нам неизвестно.

В 1691 г. по именному указу Петра было повелено построить у Тайницких ворот за стеною, на берегу Москвы-реки, новый стеклянный завод и на том заводе делать всякую разную стеклянную посуду. Постройка была поручена мастеру Якушке Романову, получившему на это строение из приказа Большой Казны 200 р. Завод был построен, но работников стеклянного дела налицо не оказывалось в Москве – таких людей не было. Тогда мастеру было повелено приискивать и нанять мастеров в Малороссийских городах добровольно и стараться всякими мерами, чтоб тот Стеклянный Завод в Московском государстве конечно был разведен. О добровольном призыве мастеров была послана к Гетману Ив. Степ. Мазепе государева грамота уже в 1693 г. Но ни грамота, ни особые старания мастера, разъезжавшего по тамошним городам, делу не помогли. Завод оставался без работников до 1699 года, когда, наконец, прибыли в Москву из Сосницкого уезда Черкасской породы три знающих мастера и с апреля месяца начали работать стеклянную посуду и всякие припасы. Но случилась новая напасть на зарождавшийся завод. Иноземец Петр Антонов Коет, такой же стеклянный заводчик, работавший, вероятно, на старом заводе в селе Измайлове, перезвал к себе с Романовского завода из упомянутых трех самого первого мастера, желая, как указывал Романов, чтобы такие заводы в Москве, кроме его Петра Коета, не были и не множились. От этого обстоятельства Романов потерпел большие убытки, и его работы на заводе были остановлены; чем окончилась дальнейшая история этого Романовского завода, нам неизвестно.

Упомянем также, что в половине XVIII ст. за Тайницкими воротами на берегу Москвы-реки на болверке существовал дворцовый сад, с парниками и оранжереями. В 1762 г. в нем была построена новая оранжерея и вокруг ее городьба, а в 1766 г. парники уже обветшали и были возобновлены («Моск. Вед». 1762 г. № 90 и 1766 г. № 83).

Спасский Мост и Спасский Крестец

Из Кремля мы выйдем, как и вошли, в главные его ворота, в Спасские, у которых наше внимание должен остановить знаменитый во всей древней Москве Спасский Мост. Так как Кремль был отделен от Китай-города не только каменными стенами, но и глубоким и широким рвом, устроенным еще в первой половине XVI ст., то к воротам через ров построен был большой каменный мост на арках, в роде остающегося и до нашего времени обширного моста через Неглинную от Троицких ворот. Такой же мост существовал и у Никольских ворот Кремля и у Воскресенских ворот из Китай-города в Белый город чрез Неглинную.

Спасский Мост простирался в длину на 21 саж., в ширину 5 саж. и отличался от Никольского тем, что, в силу большого торгового движения вблизи него, он был застроен по сторонам небольшими торговыми лавками, в которых главным товаром была грамотность, т. е. рукописные, а потом печатные книги и тетради, а также и лубочные картины и фряжские листы (иноземные гравированные эстампы) и т. п. В этом отношении Спасский Мост представлял в древней Москве средоточие всенародных потребностей именно в той грамотности, если не просвещении, какая в то время господствовала во всем составе народного знания или образования. В начале, когда потребности этого образования удовлетворялись исключительно только от Божественного писания, на мосту у Спасских ворот шла бойкая торговля рукописными книжками и тетрадями и листами, составляемыми от книг Писания, но под видом таковых книг и с своими домыслами и мудрованиями. Это была особого рода литература, заключавшая в себе различные статьи и статейки и целые книжки о житиях святых, об их чудесах, сказания о чудотворных иконах, также различные молитвы, сон Богородицы, святцы и т. п.

Главными производителями этой литературы, по всему видимо, были низший разряд церковников, отставленные священники, дьяконы, пономари, монахи, даже вообще грамотные люди из простонародья, которые во множестве толпились на площади у Спасского Моста, как особый отряд общей великой толпы, заполнявшей всю Красную площадь походящею торговлею.

Почему здесь с утра до вечера собирались по преимуществу люди церковничьего чина, на это отвечает следующее обстоятельство.

У Фроловского – Спасского мосту на площади существовал знаменитый в истории Московского духовенства Спасский, или собственно Поповский, Крестец как в старину назывались все городские перекрестки. Даже и целые улицы, на которых сходились из одной в другую многие переулки, также назывались Крестцами, каковы были Никольская, Ильинка, Варварка, прорезанные целою сетью перекрестных переулков, составлявших в этих улицах сплошные крестцы.

В XVII ст. на Спасском Крестце собирались безместные попы (наймиты), нанимавшиеся отправлять церковные службы в домовых и приходских церквах. От этого Крестца они так и прозывались крестцовскими попами и по случаям требования торговали божественною литургиею, как выразился про них первый из патриархов Иов.

Но об этом самом Крестце упоминает уже известный Стоглав или Стоглавный собор 1551 г., содержащий в себе сто отделов или глав.

В 69 главе своих установлений он свидетельствует, «что в царствующем граде Москве в митрополичье дворе исконивечная тиунская пошлина ведется глаголема Крестец, не вем како уставися кроме священных правил. Изо всех городов Русской митрополии архимандриты, игумены, протопопы, священноиноки, священники и дьяконы, приедет (кто) по своей воле, за своими делами, иные за поруками и приставами (по суду) в боях и грабежах и в прочих различных делах, – да живучи на Москве сходятся на Крестце, на торгу, на Ильинской улице (т. е. на площади между рядами у Спасских ворот) – да наймутся у Московских священников по многим святым церквам обедни служить; да о том митрополичу тиуну являются и знамя (письменный документ) у него емлют одни на месяц, иные на два, другие же множае и пошлину ему от того дают на месяц по 10 денег, иные по два алтына. А которые не доложа тиуна начнут служити и он на них емлет промыты (пеня, штраф) по два рубля, а о том не обыскивает, есть ли у них ставленые и отпускные грамоты и благословенные». Собор установил без явки таких грамот не давать разрешения служить обедни по найму, а тем, кто приедет в Москву тягаться по суду, или попавшим под суд, если и грамоты представят, совсем не давать разрешения.

Таким образом, прозванием Крестец именуется уже «искони-вечная Тиунская пошлина», взимаемая с попов за право совершать по вольному найму литургию. Конечно, эта пошлина с своим прозванием явилась по случаю происходившего на упомянутом месте немалого сборища попов, так что Крестец в существенном смысле обозначал именно это сборище.

Почему попы собирались именно только на Спасском Крестце, у Спасского Моста, на это дает ответ то обстоятельство, что вблизи моста у Покрова на Рву, т. е. у храма Василия Блаженного, с древнего времени находилась поповская Тиунская сначала митрополичья, а потом патриаршая Изба, где сидел патриарший Тиун, заведовавший порядками поповского управления и собиравший упомянутые, как и другие различные и крестцовские пошлины с церковников в доход патриаршего дома, например, за то даже, чтобы на Крестце с молитвою стоять на Федоровой неделе (Мясопуст, Масленица, неделя о Страшном Суде).

Заботы и установления Стоглавного собора о церковном и поповском благочинии редко достигали назначаемых целей и потому, несмотря на строгие и даже строжайшие повеления об исполнении предписанных правил, желаемое благочиние не водворялось.

В 1604 г. окт. 1 патриархов тиун, сын боярский Иван Чортов словесно объяснил патриарху тогдашнее состояние этого дела. Особенно он жаловался на безместных попов, которые по церквам наймутся служити обедни, а затем и на местных неисправных попов. Он сказал патриарху, что по государеву указу и по соборному уложению велено в Поповской (Тиунской) Избе сидеть старостам поповским для церковного всякого благочиния и попов и дьяконов от всякого бесчиния унимать. «И старосты и десятские поповские в избу не приходят и попов и дьяконов от бесчинства не унимают. А безместные попы и дьяконы в Поповскую избу не ходят и перед божественною литургиею правила не правят, а садятся у Фроловского моста и бесчинства чинят великие, меж себя бранятся и укоризны чинят скаредные и смехотворные, а иные меж себя играют и борются и в кулачки бьются; а которые наймутся обедни служити и они с своею братьею, с которыми бранилися, не простясь, божественную литургию служат» (Акты Эксп., II, № 223).

Выслушав тиуново челобитье, патриарх утвердил следующие постановления и велел «в Поповской избе для церковного благочиния и всяких ради потреб церковных учинить восемь старост поповских, а у них быть по сороку попов, да десятских по 4 человека – дьяконов чтоб они и с десятскими по вся дни с утра приходили в Поповскую избу и попов и дьяконов поучали б благочинию и порядку церковному… А которые будет на Москве безместные попы и дьяконы, и тем, приходя, стояти у Покрова Св. Богородицы, в Поповской избе и правила к литургии правити, и стояли б у правила со страхом Божьим и смехословия никакого и бесчинства у них бы не было; а служити им наймоватися с патриаршего указу… А найму имати им от повседневные службы по алтыну, а в праздники по два алтына от службы. А больши того попом от службы найму не имати и божественною б литоргиею не торговали, и того старостам над попами беречи накрепко… Да и того старостам и десятским беречи накрепко, чтоб безместные попы и дьяконы, не явяся патриархову тиуну, служити обеден не наймовалися; а явки им давати тиуну от обедни по деньге, а больши того давать не велеть, чтоб от тиуна попам продажи не было… А которой поп или дьякон учнет где служити, наймуся, тиуну не явяся, и тиуну на тех попах имати промыту по две гривны да хоженого по 10 денег, а больши того не имати».

С этого времени, как упомянуто, и установилось распределение Московских приходских храмов на сороки, которых в 1604 г. было основано всего восемь, а ныне существует шесть. Во время Стоглавного собора назначено было семь старост, по всему вероятию, также по поповским сорокам. Таким образом счет сороков не относился к числу церквей, а относился к числу попов, которое вместе с тем обозначало и количество храмов. Восемь сороков попов обозначало 320 церквей.

С течением времени нравы и поведение крестцовских попов нисколько не изменялись. По-прежнему они толпились на Спасском Крестце у Спасских ворот, потому что, как мы заметили, вблизи находился управлявший ими департамент, Тиунская изба, откуда они получали разрешение для церковной службы. По-прежнему они своим неблагоповедением обращали на себя по временам большое внимание со стороны духовной власти.

В 1722 г. дек. 21 Св. Синод, усмотря из дел о их бесчинствах, определил крестцовским попам и дьяконам нигде, по прежнему обыкновению, у служения не быть.

Но это легко было приказать и записать в протокол, но очень было трудно привести приказание в исполнение, по той причине, что в благочестивой Москве при множестве церквей приходских и домовых, а также и домашних моленных у крестов, как такие моленные прозывались, существовала великая потребность в церковниках, посвященных для церковной службы. Удовлетворение этой потребности и поддерживало торговлю божественною литургиею, а с нею и толпу безместных попов, по большей части круглых бедняков. Синод добился только одного, что очистил эту толпу от пришельцев из других епархий и составил списки крестцовским попам, которым разрешалось отправлять службы. Московская Дикастерия в 1731 г. собрала даже к себе таких попов и повелела им выбрать меж себя старосту и десятских, которые бы смотрели, чтобы не было между ними лиц от иных епархий и чтоб крестцовские попы не пьянствовали и без записки в Дикастерии у церквей и в домах у крестов не священнодействовали, то есть восстановила тот порядок, какой наблюдался и от прежней Тиунской избы.

Никакие распоряжения и никакие строгости не помогали и бродящие попы по-старому отправляли службы и без дозволения начальства, в чем, конечно, наполовину были виноваты и благочестивые обыватели.

В 1724 г. января 21 последовал указ Петра: «Кто своевольно волочащихся или за преступление изгнанных попов будет принимать или таких себе в духовники принимать и с таких брать штраф за всякой месяц по 5 руб., а за исповедь 10 руб.».

В 1737 г. Дикастерия обратилась даже и в Полицмейстерскую Канцелярию, чтобы разосланы были к обывателям ордеры о праздноживущих в домах у крестов попах, не имеющих права в Москве отправлять церковные службы. К тому же и самый Св. Синод предписал собрать крестцовских попов в Дикастерии и отобрать от них допросы, как и что, откуда они и пр. Дикастерия тогда же дала своим солдатам инструкцию, чтоб они везде крестцовских попов брали и без всякого послабления и поноровки приводили к допросам в Дикастерию. «При чем было положено крестцовских попов обязывать письменно, дабы они без дозволения Дикастерии никаких служб отнюдь не исправляли и на публичных местах на крестцах не стояли под страхом лишения священства и по наказанию в светском суде, вечной ссылки, куда указом повелено будет». Угрозы не помогали, замечает автор «Истории Моск. Епархиального Управления», г. Розанов (I, 123–124).

В 1742 г. по случаю предстоявшей коронации Импер. Елизаветы Петровны прибыл в Москву Синодальный обер-прокурор кн. Шаховской. Между прочим он «увидал стоящих попов и дьяконов по утрам до литургии за Спасскими воротами, также у Спасских ворот и в Кремле у Николы Гостунского, которые собирают паметцы (поминанья) и чинят необычайный крик и от того их неблагочиния чину священному имеется не малое зазрение». Обер-прокурор приказал их ловить и приводить в Дикастерию, «а за такое их непреличествующее священному чину напрасное и праздное состояние чинить им наказание плетьми и ссылать в монастыри под начальство, на коликое время рассуждено будет». «Дикастерия для ловления и привода означенных попов отрядила своего вахмистра с солдатами, а Московских соборов ружных и предельных священников обязала подписками, чтоб они по утрам до литургии никогда за Спасскими и у Спасских ворот и у Николы Гостунского не стояли и паметцов не собирали…»

Это распоряжение указывает, что, кроме пришлых бродящих попов, у Спасских ворот собирались и местные Московские попы ружных и предельных церквей, приходившие на Спасское стояние, конечно, по бедности и ничтожеству своих прямых доходов.

Так продолжалась поповская старина на Спасском Крестце до 1770 года, когда утвердились благие, но строгие распоряжения митрополита Амвросия.

8 февр. 1768 г. преосвященный объявил Моск. духовенству, что «по вступлении его на Моск. епархию, между прочим усмотрено, что в Москве праздных священников и прочего церковного причта людей премногое число шатается, которые к крайнему соблазну, стоя на Спасском Крестце для найму к служении по церквам, великие делают безобразия, производят между собою торг и при убавке друг перед другом цены, вместо подлежащего священнику благоговения, произносят с великою враждою сквернословную брань, иногда же делают и драку. А после служения, не имея собственного дому и пристанища, остальное время или по казенным питейным домам и харчевням провождают, или же, напившись до пьяна, по улицам безобразно скитаются» (Розанов, II, кн. 2, 72).

Итак, чуть не целые двести лет Спасский Крестец нисколько не изменял своих нравов.

Выразив такое суждение о поповской крестцовской старине, преосвященный того же 8 февраля 1768 г. дал указ, «чтобы у Спасских ворот, на так называемом урочище Крестец, никто из священнослужителей для найму ни под каким видом собираться и стоять не дерзали».

Наблюдение за прекращением этого сборища архипастырь поручил соборянам Покровского (Василия Блаж.) на рву и Казанского на площади с тем, что ежели они изобличены будут в слабом смотрении, то лишены будут права на отправления молебнов, Покровские соборяне пред иконою Спасителя на Спасских воротах, а Казанские соборяне пред иконою св. Николая на Никольской башне.

Соборяне и в виду лишения знатных доходов оказались в этом дел. несостоятельными, а потому и действительно были лишены права петь упомянутые молебны.

20 апр. 1771 г. на Спасский Крестец был послан Чудовской эконом, игумен Амвросий. Он нашел там старую толпу попов-бродяг и в один раз захватил 39 человек.

По произведенному еще в 1769 г. разбору безместных священнослужителей в Московской епархии оказалось священников 257, дьяконов 11.

На строгое предписание преосвященного принять решительные меры к прекращению в Москве поповского бродяжничества Консистория заявила архипастырю, что «если оставить безместных попов жительствовать в Москве, то от сходбищ на Крестце никакими запрещениями их удержать не можно, тем более, что они от приискания себе мест нарочно удаляются, дабы, шатаясь по Москве, быть без всякого за ними присмотра в сущем самодовольстве, получая пропитание посредством оного самоблазнительнейшего на Крестце к служению найма».

20 мая 1770 г Консистория решила и митрополит утвердил это решение – разделить всех безместных священнослужителей на три разряда, из которых к первым двум отнести попов, заслуживающих снисхождения по уважительным причинам и определения к городским и уездным местам.

К третьему разряду отнесены священники, запрещенные к священнослужению. Их всех велено выслать из Москвы немедленно и распределить по уездам на дьяческие и пономарские места. При чем сообщено полиции, чтобы бродящие из священства и церковного причта в Москве без письменного вида были забираемы и присылаемы в Консисторию.

«Что ж после таких распоряжений безместные попы сделали?» – замечает иронически почтенный историк Моск. епархии г. Розанов.

«Они сделали ящики и пошли по рядам и большим улицам собирать милостыню, объявляя себя колодниками, содержащимися в Консистории, и сказывая при том, что их великое множество, для того, конечно, чтобы милостивцы больше подавали. И по этому поводу полиция была предупреждена, чтобы таких бродяг и прошак ловить без всякого послабления и присылать в Консисторию». Это происходило в июне 1771 г., когда уже распространялась в Москве моровая язва, подавшая случай к народному бунту, жертвою которого и был достопамятный архипастырь. 16 сентября он был убит в Донском монастыре самым тиранским и бесчеловечным образом.

Так как народное возмущение началось и сильно распространялось по поводу молебнов у Варварских ворот пред иконою Боголюбской Божьей Матери, а главное, по поводу собираемых за молебны денег, то по связи всех обстоятельств невозможно избежать предположения, что в распространении возмущения и ненависти против архипастыря участвовал и разоренный им Спасский Крестец.

В заключение должно упомянуть, что Спасский Крестец в Москве был единственным местом для поповского сборища и, вопреки указанию г. Снегирева, нигде в других местах, ни на Ильинке, ни на Никольской, ни на Варварке таких сборищ не происходило, хотя эти улицы, как мы упоминали, назывались также Крестцами, от многочисленных перекрестных переулков.

Поповские сборища у Спасских ворот, после отчаянной с ними борьбы духовного начальства, прекратились, но после них остался немаловажный их след на Спасском мосту, на котором еще в XVII ст., а вероятно и раньше уже процветала торговля не только божественною литургиею, но и литературными произведениями, сначала рукописными, а потом и печатными, сначала по предметам только церковных и благочестивых потребностей, а потом и по предметам потребностей мирского, светского быта.

Спасский Крестец от древнего времени в лице собиравшихся здесь попов и дьяконов, а также и причетников, представлял в своем роде особое средоточие народной грамотности, очень ценимой при господстве всеобщей безграмотности.

Собиравшиеся здесь во множестве попы, т. е. вообще книжные люди, хотя бы и малая их доля, сами нуждались в книгах церковно-служебного содержания в роде часослова или минеи, или требника и т. п., и потому для удовлетворения их нужд сюда же являлись писцы с своими рукописями и выгодно для своей работы продавали их. С своей стороны и попы приносили сюда же тетради и книги собственного письма для такой же продажи.

Предположительно так, мало-помалу, установлялся здесь особый книжный торг. Какого содержания продавались здесь произведения церковной письменности, об этом свидетельствует Соборное Постановление 1681 г. (А. И., V, № 75), в котором по 14-му предложению написано следующее: «На Москве всяких чинов люди пишут в тетрадех и на листах и в столбцах выписки, имянуя из кних Божественного Писания и продают у Спасских ворот и в иных местех, и в тех писмах, на преданные Святей Церкви книги, является многая ложь; а простолюдины, не ведая истинного писания, приемлют себе за истину и в том согрешают, паче же вырастает из того на Святую Церковь противление…»

Для истребления таких писаний, в этом случае главным образом раскольничьих, назначались два пристава, один от Государя из светских, другой от патриарха из духовных, которые должны были остерегать и забирать их, у кого найдут лживые писания, приводя их в Патриарший приказ, где ожидало их смирение, смотря по вине, и пеня по рассмотрению. Для вспоможения приставам при захвате виновных повелено было давать с караула стрельцов, когда понадобится. Таковы были приемы древней Московской цензуры.

Само собою разумеется, что виновные ослушники с своей стороны тоже постерегались, и торговля таким книжным товаром не прекращалась.

Здесь распространялась своего рода особая литература, состоявшая по преимуществу из тетрадей, книжек и листов, редко из целых книг, заключавших в себе и выписки от Божественных писаний, подобранные для надобных целей, и жития святых, и сказания о являвшихся чудесах, повести из Великого Зерцала и из Римских Дей, а в то же время и светские писания, даже очень нелепые смехотворные и кощунственные статьи, конечно попадавшияся не часто.

К произведениям такого рода, в которых очень явно отражается сочинительство именно досужих и неистовых церковников, между прочим относится «хождение попа – Савы большой Славы», где обрисовывается поп даже известного прихода. «Аще живет он и за рекою, а в церкву ни ногою; люди встающе, молятся, а он по Приказам волочится; ищет с кем бы ему потягатца и впредь бы с ним не видатца. Да он же по площади рыщет, ставленников ищет и много с ними говорит, за реку к себе манит; у меня де за рекою стойте, а в церкви хотя и не пойте; я де суть поп Сава, да не малая про меня и слава; аз вашу братью в попы ставлю, что и рубашки на вас не оставлю; по тех мест он ставленников держит, как они деньги все издержут; а иных домой отпускает и рукописание на них взимает, чтоб им опять к Москве приползти, а попу Саве винца привезти; а хотя ему кто и меду привезет, то с радостью возьмет…» Видимо, что это был промышленник по части ставления в попы, ходатай по разным Приказам, по этому поводу обиравший бедняков без пощады, которые и прославили его смехотворными укорительными и ругательными рифмами с прибавлением «смешного икоса»: радуйся шальной Сава, дурной поп Сава и т. д. Хождение Савы окончилось тем, что он попал в патриаршую хлебню на цепь. Так в то время смиряли провинившихся грешников.

Другое сочинение в этом роде, еще более циничное и неистовое, это «служба кабаку», кощунственно сложенная в подражание церковной службе большим знатоком ее порядков и разных текстов с заглавием: «Месяца Китовраса в нелепный день иже в неподобных кабака шального, нареченного в иноческом чину Курехи и иже с ним страдавших» и т. д.

Здесь встречаются фразы «На малой вечерне поблаговестим в малые чарки, таж позвоним в полведришна ковшика… Спаси борже наготою с пропою люди своя…» и тому подобное, по большей части малограмотное, особенно любопытное тем, что в рукописи сделана запись по листам о ее принадлежности: «Сий кабак Никиты Петрова сына Новосельцева, а подписал по его велению Прилуцкого монастыря диакон Юрья Попов назвищем Удачных. Лета 7174 (1666)году марта в 4 день».

В сохранившихся многочисленных рукописных сборниках всегда можно находить вплетенные особые тетради разного времени и разного содержания, которые и составляли некогда литературный товар этого рода, и благочестивый и неистово смехотворный.

Рукописные тетради и листы нередко украшались раскрашенными рисунками, что составляло особый отдел этой литературы. В конце XVII ст. Москвичи догадались, что такие рисунки возможно печатать деревянными досками по образцу Фряжских и Немецких гравированных листов. Умножение таким способом печатных листов вскоре обратило на них внимание Духовной власти, увидавшей, что на этих листах делаются священные изображения не по подобию и очень безграмотно. В одной из грамот патриарха Иоакима (1674–1690) это производство описывается следующим образом:

«Ведомо великому господину святейшему Иоакиму Патриарху учинилося, что многие торговые люди, резав на досках, печатают на бумаге листы икон святых изображения, иные же велми неискусние и неумеющие иконного мастерства делают рези странно и печатают на листах бумажных развращенно образ Спасителя нашего Иисуса Христа, и Пресвятые Богородицы и небесных сил, святых угодников Божьих, которые ни малого подобия первообразных лиц являют, токмо укор и безчестие наносят церкви Божьей, и иконному почитанию, и изображенным лицам святым, тем неискусством своим; и те печатные листы образов святых покупают люди и украшают теми храмины, избы, кельи и сени, пренебрежно, не для почитания образов святых, но для пригожества, и дерут тыя и мещут в попрание безчестно и без страха Божия; еще же торговые люди покупают листы на бумаге ж немецкие печатные, и продают, которые листы печатают немцы еретики Лютеры и Кальвины по своему их проклятому мнению, неистово и неправо; на подобие лиц своея страны и его одеждах своестранных немецких, а не с древних подлинников, которые обретаются у православных; а они еретики святых икон не почитают, и ругаяся развращенно печатают в посмех христианам и таковыми листами иконы святые на досках пренебрежны чинятся и ради бумажных листов иконное почитание презирается, а церковью святою и отеческим преданием иконное поклонение и почитание издревле заповедано, и утверждено, и писати на досках, а не на листах велено. И того ради велети бы о том кликати биричу, чтоб на бумажных листах икон святых не печатали и немецких еретических не покупали, и в рядах по крестцам не продавали; а если сему кто учинится преслушен, и начнет, ради корысти своей, такими листами впредь торговать и развращенно неправо печатать, тому быти от Великих Государей в жестоком наказании, и те продажные листы вземше безценно истребятся, а сверх того на том доправят большую пеню».

По-видимому, эта грамота представляла только проект о запрещении печатания упомянутых листов, как можно судить по отсутствию дальнейших распоряжений по этому предмету. Дело оставалось без движения до Петровских времен, когда 20 марта 1721 г. явилось подобное же постановление Синода.

Св. Правит. Синод приказали: «Продаваемые в Москве на Спасском Мосту и в других местах листы разных изображений (лубочные) и службы и каноны и молитвы, которые снабжены и сочиняются разных чинов людьми самовольно посменные и печатаются кроме типографии неопределенными к тому указом но своевольно дерзающими без свидетельства и позволения, в чем от противных церкви Святей есть и не без порицания, описав все обрать в Приказ Церковных Дел и, запечатав, держать до указу – и тех людей, которые продают, взяв и от кого оные к продаже получают и кем сочинены и писаны и печатаны, сыскав, о такой их дерзости и по какому указу то они чинят, допросить…. и изследовать о том достоверно… с доставлением в Синод по одному экземпляру вышеобъявленных листов, канонов и прочего». Людям сказан был Государев указ «дабы впредь в такие непозволенные им действа самовольством весьма не вступали под страхом жестокого ответа и беспощадного штрафования». Несмотря на строгие запреты, листы печатались даже и во второй половине XVIII ст. по-прежнему без всякой цензуры самовольно, по собственному замыслу и, конечно, в иных случаях не только в грубом, но и в нелепом виде, как могли воспроизводить простонародные невежественные понятия о святыне и святости. На большой картине Страшного Суда Богородица, напр., изображена в обычном костюме Русской Царицы.

В 1760 г, своеволие этой печати дошло до того, что на Спасском мосту появились в продаже листы с изображением новоявленного в это время Чудотворца Митрополита Ростовского Димитрия с его чудесами, которые Св. Прав. Синодом не были еще апробованы. Между тем указами еще в 1744 г. и потом в 1745 г. было уже запрещено печатать листы с неискусно сделанными изображениями Святых и печатать не иначе, как по рассмотрению епархиальным архиереем самых гравированных досок.

Все эти указы и запрещения касались однако только священных изображений, о которых заботилось главным образом только духовное ведомство. Листы светского содержания предоставлены были полнейшему произволу их сочинителей и свободно распространяли в народе свои остроумные шутовские, а иногда и очень цинические рисунки и тексты. Это была в полном смысле литература простонародная[129].

То же самое должно сказать и относительно священных изображений и писаний, которые потому и являлись неискусными, грубыми, неистовыми, что производил их и в рисунках и в писаниях главным образом простой народ, стремившийся с выгодою для себя удовлетворять потребностям невежественного крестьянства, находившего в этих произведениях более или менее яркие живые ответы на запросы его духовных требований.

Само собою разумеется, что в числе листов священного и светского содержания появились и печатные портреты Императорских лиц, обработанные также очень по-простонародному.

В 1742 г. академик Штелин надписал на купленном им таком портрете следующую отметку:

«Эту омерзительно великолепную гравюру купил я в одной картинной лавке в Москве, под Кремлевскими (Спасскими) воротами, и представил ее через одного придворного Ее Императорскому Величеству осенью 1742 г. Вслед затем 6 апреля 1744 г. вышло из Сената Высочайшее повеление: все экземпляры этого портрета у продавцом отобрать и дальнейшую продажу их под большим наказанием воспретить, с тем чтобы никто на будущее время не осмеливался портретов Ее Импер. Величества без апробации Спб. Академии гравировать или продавать».

Таких листов в то время было собрано в Спасских воротах, Печатного двора у батырщика 22, Архангельского собора у дьячка 22; за Спасскими воротами у ворот Новгородского подворья (на Ильинке) у вдовы купца 29, всего 73, в том числе Ее Величества 50, Его Высочества Наследника 23.

Гравюра, по словам академика, была омерзительно великолепна, то есть омерзительно неистова, но ведь народ требовал Императорского портрета, а Немецкая Академия, понапрасну называвшаяся Российскою, вовсе и не думала об этом. Народ по-своему добывал надобные для его жизни различные предметы умственной и нравственной пищи и возделывал их попросту, как Бог вразумил, не видя и не ожидая помощи и пособий от богатого верхнего общества и даже от духовной власти, которая вместе с светскою властью только запрещала и запрещала.

Художественность изображения в простонародных понятиях и представлениях заключалась не в правильности рисунка, а в цветности раскраски, и так как красивый одного корня с красным, то и верхом красоты для простого народа и до сих пор, по крайней мере в Московской стороне вообще у Великоруссов, почитается или красный цвет, или яркие другие цвета неотменно яркие. Поэтому и в лубочных листах красный цвет горел на всех изображениях, чем засвидетельствовал один писатель того времени (1769 г.), рассказавший шутовской сон, как его лицо было измарано красноватым соком. «И начал я походить тогда на Евдона или на Берфу, которых видал в Москве на Спасском мосту в продаже» (Сатирический журнал «И то и се», 1769 г. январь). Евдон и Берфа была ходячая в то время повесть, герои которой изображались в качестве портретов на особом листе.

Цветность раскраски в старой жизни была господствующим выражением народного вкуса, поэтому вся домашняя утварь, деревянная, распестрялась цветными узорами и травами. В зодчестве церковном и домовом господствовала та же пестрота раскраски, не говорим об одежде, которая всегда была цветною. Теперешний господствующий в мужском наряде черный цвет привел бы в уныние тогдашних людей.

Итак, Спасский пресловутый Мост в старой Москве был основателем и распространителем той литературы, которую, как мы упомянули, не без оснований возможно называть простонародною и в церковничьих и в светских ее произведениях. Толпа безместных попов, собиравшаяся у Спасских ворот, поспособствовала своею грамотностью завести здесь книжный торг письменами и листами. По всему вероятию, сначала этот торг был походячий, т. е. в разноску, а затем несомненно появились и скамьи, лавочки, столы, где с другим мелочным товаром продавались писаные тетради, листы, столбцы.

С постройкою через широкий ров каменного моста на нем по сторонам устроились и лавки, как доходные статьи того ведомства, которое охраняло этот мост.

На Спасском мосту, кроме лавок, существовало особое довольно высокое здание для книжной торговли под названием Библиотека. Так это здание обозначено в полицейских делах 1729 г. и на старинном глазомерном плане 1738 г., которое, по всему вероятию, было построено при Петре, если еще не при царе Федоре Алексеевиче.

Здание этой Библиотеки находилось, идя от Спасских ворот по Спасскому мосту, в конце моста на правой стороне в 15 саж. от ворот. Оно занимало пространство в 5 саж. в квадрате и было двухэтажное с хорами или верхними галереями.

Воскресенские ворота между Библиотекой и Монетным двором.

Из издания «Виды Москвы, изданные Академией наук (в 1755–1761 гг.) по снимкам ее ландкартного мастера М. Махаева»

Наименование Библиотека, по всему вероятию, обозначало книжную торговлю или вообще место для торговли книгами, так как и некоторые купцы, ведя такую торговлю, именовали себя библиотекарями, как назвал себя Московский купец Василий Вас. Киприанов, публиковавший в 1757 г., что он продает свой дом близ Донского монастыря (М. В. 1757 г., № 28). Вероятно, в то время еще не находили другого имени для торговца книгами. Университет именовал книгопродавца своей книжной лавки переводным с иноземного и потому несколько ученым словом – книгосодержателем. В 1750 и 1760-х годах такими книгосодержателями Университетской книжной лавки были гофмаклер Вевер, торговавший и через своего приказчика, вероятно, Иосифа Сколария или Школария, который также именовался книгосодержателем. В это время торговля книгами главным образом сосредоточивалась или деятельно производилась в двух книжных лавках, в Университетской, находившейся в старинном здании у Воскресенских ворот, где ныне высится Исторический музей, и в С.-Петербургской книжной лавке Академии Наук, на Никольской, близ Синодальной типографии, у церкви Владимирской Богородицы. Обе лавки очень часто объявляли в «Моск. Ведомостях» о продаже выходивших из печати книг.

Торговцы на Спасском мосту, торговцы, так сказать, мелкие, не обладали такими официальными средствами, как упомянутые две лавки, и потому не тратили своих малых средств на объявления в «Ведомостях». Но, вероятно, и у них торговля мало-помалу разрасталась, особенно с того времени, когда печатная литература получила великое поощрение и с высоты Императорского престола. Известно, что Императрица 9 ноября 1768 г. пожаловала ежегодно по пяти тысяч рублей на Российские переводы хороших иноязычных книг, поручив смотрение за этим делом графу Влад. Григор. Орлову, графу Андрею Петр. Шувалову и коллежскому советнику Григорию Козицкому (М. В. 1768 г., № 91). Начиная с 1760 г. в Москве явились на свет по почину Университета даже и повременные издания, каковы были «Полезное Увеселение», «Свободные Часы», «Невинное Упражнение», «Доброе Намерение». Подписку на первое из этих изданий Университет объявил в «Моск. Ведомостях» от 1 октября 1579 г., № 79, извещая, что «Будущего 1760 г. с января месяца, от Императорского Московского Университет издаваны будут Периодические сочинения на Российском языке, в каждую неделю по одному листу, ценою в год на простой бумаге по 4 р., а на хорошей по 4 р. с полтиною; и желающим оные понедельно или помесячно получать, явиться заблаговременно у Университетского книгосодержателя Вевера, или у его прикащика (Сколария)».

С этого времени издательство книг крупных по объему и особенно малых размножалось с немалою быстротою, и книжная торговля стала процветать не в одних лавках Университета и Академии Наук, но и на Спасском мосту, который, надо заметить, на основании приведенных свидетельств был в Москве первоначальником этой торговли. Недаром стояла у самого моста и Библиотека, как здание, исключительно предназначенное для книжной торговли.

Первым из здешних торговцев книгами стал печатать в «Ведомостях» объявления о своей торговле Московский второй гильдии купец Михайла Антипов, поместивший в № 61 «Ведомостей» 1765 г. августа 2 известие, что в книжной его лавке, состоящей на Спасском мосту, «продается вновь напечатанная книга, называемая Нравоучительная философия, первый том». В 1766 г. он опять заявлял в № 43 «Ведомостей», что продаются у него новонапечатанные книги: «Священная История», 2 р. 20 к. и «Философии Нравоучительной первая и вторая части», по 1 р. 20 к., при чем уступка в цене быть может.

В 1768 г. печатается объявления и другой книгопродавец на Спасском мосту Моск. купец Яков Афан. Добрынин, извещавший публику 18 ноября о продаже в его лавке вновь из печати вышедших С.-Петербургских Российских и Немецких календарей на 1769 год (М. В. 1768 г., № 93, 97), кроме других книг. Этот Добрынин находился в прямых сношениях с Академией Наук, которая в том же году, января 23, № 7 извещала, что ее издания продаются в его лавке, а окт. 31 (М. В., № 88) извещала, что остающиеся в ее книжной лавке иностранные на разных языках книги будут продаваться через аукцион, для чего составлена и роспись тем книгам для раздачи охотникам безденежно, присовокупляя, что эта раздача производится на Спасском мосту в книжной лавке купца Добрынина.

С самого начала 1769 г. Спасский мост все чаще и чаще стал объявлять о своей торговле разнородными книгами. В № 4 Ведомостей, янв. 13, тот же Добрынин повторяет о продаже Академических календарей и между прочим о продаже полных экземпляров «Ролленевой Древней и Римской Истории». В № 7 янв. 23 он публиковал о продаже «Пересмешника или Славенских сказок 4-й том».

В № 20 марта 10 публиковал о продаже у него ежемесячного сочинения под титулом «Ни то ни сё», предлагая покупать порознь всякую неделю, считая каждый лист по 3 копейки так и во весь год, заплатя вперед 1 р. 38 коп. – В № 24 продает полумесячное издание под титулом «Полезное с Приятным» по 15 коп.; также еженедельные сочинения «То и сё» по 4 коп. лист, во весь год 2 р. – В № 73 – продает «Похождение Ахиллесово»; сказки стихами по 27 коп.; еженедельные листы «Смесь», 21 коп. лист; «И То и Сё» по 4 коп. лист; «Всякая Всячина» по 4 коп. лист, которых можно и впредь получать новые листы по вторникам (№ 78).

В том же 1769 г. стал объявлять в «Ведомостях» и другой книготорговец Спасского моста, купец Гаврила Ильин. В № 59 газеты он объявлял, что в его лавке продаются: ежемесячное сочинение «Адская Почта или переписка Хромоногого беса с Кривым» каждого месяца экземпляр 23 коп.; сочинение еженедельное под заглавием «Трутень», каждой недели экземпляр по 4 коп.; вновь напечатанная книжка «Любовный Лексикон приписанный красавицам» с фигурами на белой бумаге по 10 коп. экземпляр.

В №№ 79 и 82 он объявлял о продаже второго издания «Трутня» с гридированным к оному виньетом по прежней цене; також и «Адская Почта».

К концу года 17 ноября в № 92 «Ведомостей» появилось объявление нового книгопродавца на Спасском Мосту, Алексея Колокольникова, который извещал, что в его лавках у его сидельцев Степана Пантелеева и Ивана Афончикова продаются: «Адская Почта», «Ода на взятие Хотина», «Христовы о блаженствах проповеди» и «Российская История», три тома, сочинение Фед. Емина. Иван Афончиков в конце 1770 г. является уже купцом, содержащим на Спасском мосту свою книжную лавку, от которой объявлял о продаже книг 38 названий (М. В. 1770 г., № 95).

Прежний книгопродавец Добрынин в № 99 «Ведомостей» публиковал о своей лавке, не обозначая Спасского моста, а уведомлял, что его лавка состоит у Спасских ворот. Но в 1770 г. № 19 он снова указывает, что книжная его лавка находится на Спасском мосту, при чем объявляет о продаже «Трутня», «И То и Сё», «Смеси». В этом году он довольно часто публикует о продаже книг, иногда в большом количестве, при чем сатирические издания к концу года уже вовсе не упоминаются. Однако, на смену этих изданий в 1772 г. является знаменитый «Новиковский Живописец». Добрынин пользуется случаем и в № 55 «Ведомостей» печатает обширное объявление о продаже новых книг, числом 38 названий и в том числе на первом месте «Живописец еженедельное сочинение на 1772 г.», по подписке за весь год 2 р. 20 коп.; и далее между прочим комедия «О Время»; «Трудолюбивый Муравей»; поэма «Елисей Ямщик»; «Десертные любовные билеты» по 10 коп.; «Игра, называемая Вист», по 40 коп.; «Собрание Российских песен две части» 2 р. 20 коп. Но тут же вперемешку указано не мало книг научного содержания, каковы путешествия Академиков Гмелина, Лепехина, Рычкова; переводы Тацита, Валерия Максима, «Топографическое описание Москвы», «Летопись о Московских мятежах» и т. п.

В характере книжной торговли на Спасском мосту необходимо приметить то обстоятельство, что здесь сосредоточивалась торговля известными в это время Петербургскими сатирическими журнальцами, родоначальницею которых явилась «Всякая Всячина» (1769–1770 г.), издававшаяся почином и не без участия самой Императрицы. Этим изданием начинался сатирический поход против старозаветных закоренелых общественных недочетов в нравах и обычаях. Впервые печатная литература получала некоторую развязность в своих движениях и, главное, получала характер повседневного говора о предметах, живьем касавшихся каждого обывателя. Все это, как нельзя больше, соответствовало потребностям той толпы обывателей, которая собиралась или проходила на Спасском мосту, а потому сатирические журнальцы, выходившие еженедельно по вторникам в объеме полулиста печатного, распространялись здесь в неимоверном количестве.

Пользуясь дарованной свободой, «Всякая Всячина» предрекала что она породит бесконечное племя, что за нею последуют законные и незаконные дети, будут со временем и уроды заступать ее место.

Действительно, в тот же 1769 год народились «И То и Сё», «Ни То, ни Сё», «Поденьшина», «Смесь», «Адская Почта», «Полезное с Приятным», «Трутень», и далее в 1770 г. – «Парнасский Щепетильник», «Пустомеля», в 1771 г. – «Трудолюбивый Муравей», в 1772 г. – «Вечера» и, наконец, потомок Трутня «Новиковский Живописец».

Выдающийся из всех поименованных журнальцев 1769 г. «Трутень» скоро и много нагрешил против своей прабабки, как он называл «Всякую Всячину», особенно против знатных господ и по вопросу о положении крестьян у помещиков, и потому возбудил в их обществе великое негодование, так что в 1770 г. почти все журнальчики с сатирою прекратили свое существование, замолкли, как хор птиц к концу лета.

Но в то время, как Университетская книжная лавка продавала по преимуществу творения Сумарокова и оды директора Университета, Хераскова, победные и философические, кроме разных научных книг, – на Спасском мосту производилась оживленная торговля упомянутыми сатирическими листами, которые только здесь и распродавались в довольном количестве, как скоро высылались из Петербурга. В 1770 г. больше других книгопродавцев продавал их Яков Добрынин, отчасти и Гаврила Ильин. Сатира здесь ютилась с давнего времени и в продаваемых рукописных тетрадках и в лубочных картинках, а потому всегда являлась дорогим гостем, откуда бы ни приходил этот гость.

Однако сама писательская Москва не последовала примеру Петербурга и не напечатала ни одного журнальчика с сатирическим содержанием. Это скоро подметил забавный «Трутень» и написал письмо (от 2 июня), будто бы из Ярославля, с следующими рассуждениями:

«Из Ярославля. Здесь все удивляются воздержности Московских писателей. Известно, что почтенная наша старушка Москва и со своими жителями во нравах весьма не постоянна: ей всегда нравились новые моды и она всегда перенимала их у Петербургских жителей; а те прямо от просветителей в оном разумов наших господ Французов. В нынешнем 1769 году лишь только показалась в свет “Всякая Всячина” со своим племенем, то жители нашего города заключили, что и это новая мода. И как Москва писателями сих мелких сочинений весьма изобильна, то надеялись, что там сии листки выходить будут не десятками, но сотнями. Ради чего фабрикант здешней бумажной фабрики велел с поспешением делать великое множество бумаги, годной к печатанию; а между тем отправил своего прикащика на почтовых лошадях в Москву для подряду. Но он и мы все обманулись: в Москве и по сие время ни одного такова из типографии не вышло листочка; да и печатанные в Петербурге журналы читают не многие. Старый, но весьма разумный наш мещанин, Правдин, о сем заключает, что Москва ко украшению тела служащие моды перенимает гораздо скорее украшающих разум, и что Москва так же, как и престарелая кокетка, сатир на свои нравы читать не любит».

Воздержание Московских писателей зависало, может быть, от местных причин, в числе которых главною причиною было то обстоятельство, что в Москве не существовало того интеллигентного, собственно придворного общества, каким в то время славилась северная столица. А потом и дело было внове. Москвичи еще не успели с ним освоиться, не говоря о том, что вольное развязное сатирическое слово о людских пороках, особенно о пороках знатных людей, в благочестивой Москве почиталось чуть не преступлением против установленных порядков общественной жизни. Но заметка «Трутня», «что Москва писателями сих мелких сочинений весьма изобильна», дает повод с большою вероятностью предполагать, что Петербургские сатирические листки также в изобилии наполнялись и писаниями Московских авторов, как бывало с журналами и в наши времена.

История книжной торговли на Спасском мосту входит в общую историю Московского торга книгами, как и Московского их издательства, а потому здесь мы упомянем только о том, что Спасская торговля книгами не прерывалась до самого нашествия в 1812 г. Французов и с ними Двадцати язык.

Из последних торговцев на Спасском мосту в 1811 г. упоминается Алексей Телепнев, который в 1813 г. торгует уже на Никольской, подле Управы Благочиния, куда переместился и Матвей Глазунов, торговавший также на Спасском мосту (1787 г.).

После Европейского, уже не Татарского, а Французского нашествия Спасский мост был разобран. Кроме книжных, на Спасском мосту существовали и другие лавки. В 1765 г. здесь продавалась Вейновая водка (передвоенная наливка, род ликера), деланная записавшимся в Московский цех Саксонцем Иваном Дицом, с не малым уменьшением цены против выписной из-за моря.

У Спасских же ворот, тоже, вероятно, на самом мосту или возле него, существовал и «Кофейный Дом», упоминаемый еще в 1730 г., когда в нем торговые люди пили белое вино и один из них увел у другого лошадь, стоявшую при том Кофейном доме в ожидании своего седока, о чем и происходило разбирательство в Полицмейстерской Канцелярии.

Подальше от Спасского моста, вниз под гору к Москве-реке, в самой стене Кремля и особенно в отводной башне Константиновских ворот существовало городское страшилище, наводившее ужас на иных обывателей.

Возле Константиновских ворот в самой стене Кремля были устроены тюрьмы и обширный застенок, т. е. особая постройка за Кремлевскою стеною. Заключая в себе также тюремные помещения для пыток и истязаний в целях тогдашнего судопроизводства, эта постройка прославила себя именем застенка в ужасающем смысле, как страшного орудия пыточных мучений В простом смысле застенком называлась всякая постройка, расположенная за стеною какого-либо здания, почему и храмовые пределы пристраиваемые к стенам храма, именовались также застенками.

С этой загородной стороны Константиновские ворота оканчивались отводною башнею, которая так и прозывалась пыточною и о которой в конце XVII ст., во время препирательств о церковных вопросах между латинствующими малорусами и православными великорусами, один латинствующий фанатик Петр Артемьев, укоряя великорусов в жестокости, говорил между прочим: «Немые учители у дыб (орудие пытки) стоят в Константиновской башне: вместо Евангелия огнем просвещают, вместо Апостола кнутом учат» (Ж. М. Н. II. 1885 г., октябрь, с. 251). Так может быть в действительности крутые Москвичи встречали напор католических идей, обнаружившийся в это время с особою силою.

Если Застенок столь страшно грозил преступному населению Москвы, то немало беды встречали здесь и бояре-неудачники в местнических стычках и спорах. Их, виноватых, от Дворца по всей Ивановской площади позорно водили в Спасские ворота, в тюрьму, вероятно, в особую, так сказать, боярскую тюрьму для неукротимых местников. В иных случаях по великодушной милости Государя их и возвращали от Спасских же ворот.

Альбом старинных видов московского кремля

№ 1. План Кремля с птичьего полета. С гравюры, помещенной в издании «Second volume de la Géographie Blaviane. A Amsterdam, chez Jean Blaeu, 1663». Награвированное на плане изображение замка (т. е. Кремля) в том положении и размере, в каком он был при в. кн. Борисе Федоровиче, посвящено царю Алексею Михайловичу.

УКАЗАТЕЛЬ № 1

к древнему плану Кремля времен Бориса Годунова

1. Фроловские (Спасские) ворота.

2. Вознесенский монастырь.

3. Двор Фед. Ив. Шереметева.

4. Кирилловское подворье.

5. Крутицкое подворье.

6. Двор Хобро, Оружейный двор

7. Разбойный приказ.

8. Двор Ив. Вас. Сицкого.

9. Двор Фед. Ив. Мстиславского.

10. Приказы.

11. Посольский приказ.

12. Храм Михаила Архангела.

13. Тайницкие ворота.

14. Казенный двор.

15. Храм Благовещения.

16. Царский дворец, а) новые постройки на Взрубе.

17. Боровицкие ворота.

18. Троицкие ворота и Каменный мост.

19. Двор патриарха (и церковь Соловецких Чудотворцев).

20. Успенский собор.

21. Двор Цареборисовский.

22. Троицкое подворье.

23. Храм Рождества Христова, под колоколами.

24. Иван Великий.

25. Большой колокол.

26. Чудов монастырь.

27. Двор Богдана Яковл. Бельского.

28. Двор Андр. Петр. Клешнина.

29. Двор Сем. Никит. Годунова.

30. Двор Дм. Ив. Годунова (с церковью Бориса и Глеба).

31. Двор Григ. Вас. Годунова.

32. Никольские ворота.

33. Новоспасское подворье.

34. Церковь Козьмы и Дамиана.

35. Церковь Воздвиженья на дворе Ховриных.

36. Двор князей Черкасских.

37. Никола Гостунский.

38. Церковь Константина и Елены.

39. Церковь Св. Петра митр. на Угрешском подворье.

40. Поповские дворы.

41. Церковь Св. Христофора.

42. Храм Черниговских Чудотворцев.

43. Симеоновское подворье.

44. Церковь Входа в Иерусалим.

45. Спас на Бору.

46. Дворцовые здания на Взрубе.

47. Церковь Иоанна Предтечи.

48. Аргамачьи конюшни.

49. Церковь Рождества Богородицы во дворце.

50. Церковь Великомученицы Екатерины во дворце.

51. Церковь Ризоположения.

52. Грановитая палата.

53. Набережные палаты.

54. Церковь Пятницы.

55. Двор князей Трубецких.

56. Василий Блаженный.

57. Церковь на Рву, на крови казненных.

58. Торговые ряды.

59. Неглининский мост.

60. Пушка у Никольских ворот.

61. Земский двор.

62. Константино-Еленские ворота и их отводная башня.

63. Ров.

64. Портомойные ворота.

65. Водяные ворота.

№ II. 1. План Кремля 1610 г., взятый из плана Москвы, гравированного Лукою Килианом в 1610 г. с рисунка художника I. G. Р. А. (буквы I и G в виде монограммы), который посвящает этот план «счастливому успеху похода на Московию светлейшего могущественнейшего властителя Сигизмунда III, короля Польского». Н. Бокачев в «Каталоге Русской исторической и археологической библиотеки», т. 2-й, вып. II–III, с. 54, по поводу этого плана Москвы пишет следующее: «Издателем подлинного листа был Иоанн Людвиг Готфрид, псевдоним, обозначивший под посвящением свое настоящее имя начальными буквами I. Р. А. и маленьким G, спрятанным за букву I (Iohann Philipp Abelin-Gottfrid). Впоследствии он издал во Франкфурте-на-Майне несколько замечательных исторических атласов с гравюрами М. Мериана, в том числе и “Архонтологию Космики”, напечатанную в первый раз в 1629 году на латинском языке; но Московии в том виде, как она вышла из рук Килиана, Готфрид не поместил ни в одном из своих изданий. В 1618 году в шестом томе Брауновой книги “Civitates orbis terrarum” появилась первая копия с Килиановой Москвы, уменьшенная почти на половину против своего оригинала, и в 1682 году Иван Янсоний перепечатал эту копию в “Tooneel der vermaarste Koopsteden”»…

Объяснение цифр плана награвировано сбоку на латинском языке: 1. Замок великого князя, называемый Царь-город (т. е. Кремлевские стены). 2. Новые палаты великого князя. 3. Церковь Св. Михаила (?). 4. Патриаршие палаты или двор. 5. Высокое место (coenaculum), построенное из кирпича, откуда Великий Князь показывается народу или откуда провозглашаются народу указы великого князя (Лобное место). 6. Шалаши или лавки, где продаются шкуры (меха) разного рода зверей и другие товары.

2. План Кремля XVIII ст., гравированный Скельтеном с оригинала Кампорези из книги Clarc’a, Travels in varbus countries, London, 1811.

Объяснение букв и цифр награвировано на плане на английском языке: А. Река Москва. В. Течение Неглинной. С. Троицкие ворота. Са. Этот проход ныне заперт. СЬ. Теперешний вход. D. Никольские ворота. Е. Древние валы, ныне исправляемые. F. Старый Арсенал, ныне восстанавливаемый. G. Старый Университет, теперь здание Присутственных мест. Н. Казанский собор. J. Полицейское Управление. К. Лавки (Гостиный двор). Соляной склад. М. Площадь перед Кремлем (Красная площадь). N. Место, с которого была срисована церковь Василия Блаженного. О. Новые лавки, здесь выстроенные. Р. Здесь раньше стояла артиллерия. Q. Место, на котором служат молебны во время процессий (Лобное место). R. Церковь Василия Блаженного. S. Место для найма экипажей. Т. Рыбный рынок. V. Церковь Спасителя. W. Церковь Св. Николая. X. Жилища церковнослужителей. Y. Зеленые дома, принадлежащие казне. – I. Башня с водокачками для садов. II. Церковь Благовещения.

III. Жилые дома. IV. Церковь муч. Уара. V–VI. Дома церковнослужителей. VII. Церковь Св. Константина. VIII. Дома церковнослужителей. IX. Башня. X. Придворные конюшни. XI. Место для развлечений царской фамилии (Потешный дворец). ХIII. Площадь или двор. XIV. Старый дворец (двор) князя Трубецкого. XV. Здесь строится новое здание Сената. XVI. Чудов монастырь. XVII. Вознесенский монастырь. XVIII. Кирилловский монастырь (of Civilians?), теперь разрушенный. XIX. Тоже. XX. Дом графа Шереметева (? Schwenstof), теперь разрушенный. XXI. Старое здание Приказов, теперь разрушенное. XXII. Некогда Коллегии, теперь здесь стоит артиллерия. XXIII. Церковь Черниговской Б. М. XXIV. Яма с большим колоколом. XXV. Колокольня Иван Великий. XXVI. Церковь Св. Николая. XXVII. Архангельский собор. XXVIII. Успенский собор. XXIX. Церковь 12 Апостолов. XXX. Синод. XXXI. Церковь, ныне разрушенная. XXXII. Дом коменданта. XXXIII. Церковь Св. Троицы. XXXIV. Коллегия экономии. XXXV. Старый дворец царей, ныне Оружейная палата. XXXVI. Казенные здания. XXXII. Кухни. XXXVIII. Царская часовня. XXXIX. Золотая решетка или палисад. XL. Тронная зала (Грановитая палата). XLI. Красное крыльцо (лестница). XLII. Императорский дворец, теперь строящийся. XLIII. Постройки, теперь разрушаемые. XLIV. Внутренняя церковь. XLV. Магазинный (складочный) двор. XLVI. Первая христианская церковь, воздвигнутая в Москве (Спас на Бору). Масштаб.

№ III. Вид Кремлевской стены XVII ст. со стороны Красной площади от Спасских ворот до Неглинной (Собакиной) башни. По рисунку из Альбома Мейерберга 1661–1662 гг. Находящиеся на рисунке №№ по описанию Мейерберга: 10. Спасские (Фроловские) ворота. 11. Вознесенский монастырь. 12. Троицкий монастырь (подворье). 13. Церковь Св. Сергия. 14. Дом Бориса Михайловича Лыкова. 15. Никольские ворота. 16. Неглинная башня на р. Неглинной. 17. Лобное место. 18. Земский приказ, на котором находятся две большие медные пушки, имеющие каждая в диаметре 2 ф. 5 д. немецкой меры или один московский локоть. Одна из этих пушек отлита при Иване Грозном, другая при Феодере Ивановиче.

№ IV. Вид на Кремль из-за Москвы-реки начала XVIII ст. Часть панорамы Москвы, гравированной Пикаром при Петре Великом до 1715 г. (см.: Ровинский. Подробный словарь русских граверов. С. 776)[130].

№ V. Вид части Кремля из-за Москвы-реки конца XVIII ст. С акварельного рисунка Фр. Кампорези конца XVIII ст. Оригинал находится в Спасо-Вифанском монастыре, в покоях митрополита Платона. По снимку, находящемуся в изд. Н. А. Найденова «Москва, снимки с видов местностей, храмов, зданий и др. сооружений. Москва, 1886 г.»

№ VI. Вид на Кремль из Замоскворечья конца XVIII ст. С акварельного рисунка Кваренги 1786 г., хранящегося в Императорском Эрмитаже. На рисунке (на знамени, справа) надпись: «Вид Кремля с некоторыми древними строениями и висячими садами».

№ VII. 1. Соборная площадь XVIII ст. Соборы, Грановитая палата с Красным крыльцом, колокольня Ивана Великого. С акварели Кваренги Екатерининского времени, хранящейся в Императорском Эрмитаже.

2. Вид Кремля от Каменного моста. Средняя часть гравюры Эйхлера с рисунка Делабарта 1794 г.

№ VIII. Вид Кремля от Каменного моста. С литографии, находящейся в издании «Vues de Moscou, dediees à Sa Majesté Alexandre I…, dеssinées par A. Cadolle. Paris, 1825».

№ IX. Вид Кремля с юго-западной стороны. С литографии неизвестного художника 1830-х годов.

№ X. Вид на Кремль от Воспитательного дома. С литографии, находящейся в издании в «Vues de Moscou, dediées à Sa Majesté Alexandre I…, dеssinées par A. Cadolle. Paris, 1825».

№ XI. Вид разрушенной в 1812 г. части Кремля: Никольской и Неглинной башен, Арсенала и др. зданий. С рисунка тушью того времени, принадлежащего И. Е. Забелину.

№ XII. Вид Красной площади с Никольскими воротами, Неглинной башней, Воскресенскими воротами, Казанским собором, Торговыми рядами и пр. С акварельного рисунка, снятого с картины масляными красками 1781 г., работы Гильфердинга, принадлежавшей князю А. Б. Лобанову-Ростовскому. По изданию Н. А. Найденова «Москва, снимки с видов, местностей и пр. М., 1886 г.».

№ XIII. Соборная площадь XVII ст. Вид на соборы, Грановитую и Золотую палаты и другие здания дворца в Кремле. С рисунка, находящегося в рукописи «Избрание на царство царя Михаила Феодоровича», писанной в 1672 г. и хранящейся в Главном архиве Министерства иностранных дел в Москве. По изданию Н. А. Найденова «Москва, снимки с видов местностей и проч. М., 1886 г.».

№ XIV. 1. Вид на царские терема и церковь Спаса на Бору. С акварельного рисунка Гваренги 1797 г., хранящегося в Императорском Эрмитаже в Санкт-Петербурге.

2. Вид на терема, церковь Спаса на Бору и Императорский дворец. С литографии, находящейся в издании «Vues de Moscou, dediées à Sa Majesté Alexandre I…, dеssinées par A. Cadolle. Paris, 1825».

№ ХV. 1. Иван Великий и здания, стоящие возле него. С гравюры по рисунку Кампорези 1809 г., находящейся в книге Оагс’а «Travels in various countriers. London, 1811».

2. Царь-колокол в яме, прикрытой досками. С гравюры в книге Оагс’а «Travels in various countriers. London, 1811».

№ XVI. Вид разрушенных в 1812 г. зданий возле колокольни Ивана Великого. С акварельного рисунка, принадлежавшего А. П. Бахрушину. Под рисунком находится следующая надпись: «На нем (т. е. на Иване Великом) надпись такова: “Изволением Божиим св. Живоначальныя Троицы построен при Благоверном Государе царе Борисе Феодоровиче Годунове и при сыне его Федоре Борисовиче 1591–1598 кончен, 7 лет следовательно строился. В каковом виде я видел 25 января 1813 года. Бакарев”».

№ XVII. 1. Посольский приказ. На первом плане, слева, изображено поднятие на колокольню Ивана Великого большого колокола в 11 000 пудов. С рисунка, сделанного в 1674 г. шведским капитаном Эриком Пальмквистом.

2. Красные, или Колымажные (Гербовые) ворота на Царский дворец от Боровицких ворот Кремля. По рисунку из «Русской Старины» Мартынова. Москва, 1846 г.

№ XVIII. 1. Вид церкви Рождества св. Иоанна Предтечи в Кремле, разобранной по повелению имп. Николая I в 1847 г. По рисунку из «Русской Старины» Мартынова. Москва, 1847 г.

2. Чудов монастырь. С акварельного рисунка в рукописном сборнике 1764—65 гг., написанном бывшим дьячком церкви Св. Троицы на Арбате Василием Алексеевым. Рукопись принадлежит Историческому музею.

№ XIX. 1. Вознесенский монастырь.

2. Церковь 12 Апостолов (Святейший синод). Оба акварельных рисунка находятся в рукописном сборнике Исторического музея 1764–1765 гг.

№ XX. Местность внутри Кремля к Спасским воротам: Архиерейский дом, Ховринская церковь, Спасские ворота, собор Николы Гостунского. С гравюры Ламинита по рисунку Делабарта 1795 г.

№ XXI. 1. Вид прежней Оружейной палаты и Троицких ворот. С хромолитографии, находящейся в альбоме видов Москвы, изд. Дациаро, 1845–1850 гг.

2. Потешный дворец. С акварельного рисунка начала XIX ст., принадлежащего И. Е. Забелину.

I. План Кремля с птичьего полета

II. 1. План Кремля 1610 г.

II. 2. План Кремля XVIII ст.

III. Вид Кремлевской стены XVII ст.

IV. Вид на Кремль из-за Москвы-реки начала XVIII ст.

V. Вид части Кремля из-за Москвы-реки конца XVIII ст.

VI. Вид на Кремль из-за Москворечья XVIII ст.

VII. 1. Соборная площадь XVIII ст.

VII. 2. Вид Кремля от Каменного моста

VIII. Вид Кремля от Каменного моста

IX. Вид Кремля с юго-западной стороны

X. Вид на Кремль от Воспитательного дома

XI. Вид разрушенной в 1812 г. части Кремля

XII. Вид Красной площади

XIII. Соборная площадь XVII ст.

XIV. 1. Вид на Царские терема

XIV. 2. Вид на терема

XV. 1. Иван Великий

XV. 2. Царь-колокол

XVI. Вид разрушенных в 1812 г. зданий

XVII. 1. Посольский приказ

XVII. 2. Красные или Колымажные (Гербовые) ворота

XVIII. 1. Вид церкви Рождества Св. Иоанна Предтечи

XVIII. 2. Чудов монастырь

XIX. 1. Вознесенский монастырь

XIX. 2. Церковь 12 апостолов (Святейший синод)

XX. Местность внутри Кремля

XXI. 1. Вид прежней Оружейной палаты и Троицких ворот

XXI. 2. Потешный дворец

Комментарии и послесловие

К с. 13

«Приди ко мне, брате, в Москову».

Текст летописи: «Приди ко мне брате в Московъ» – Полное собрание русских Летописей (далее – ПСРЛ). М., 1962. Т. П. Стб. 339. В оригинале конечная буква слова «Московъ» – «ъ» («ер») переправлена другими чернилами на «у» («ук»); см. также примечание «в» на указ. стб. летописи).

Древнее название города «Московъ», по мнению большинства исследователей, происходит от имени реки «Москва». Москов – город, стоящий на реке Москве (ср.: Тихомиров М.Н. Древняя Москва. М., 1947. С. 16).

Попытки предложить этимологию названия «Москва» на основе исследования древних восточнославянских и угрофинских языков (комбинации корней различны) делаются и в наше время (см.: Черных П.Я. К вопросу о происхождении имени Москва // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1947. Т. IX. вып. 5. С. 393–398). Сам И.Е. Забелин предлает ниже (с. 56–57) производить название Москва от мостков, которых в этих местах должно, по его мнению, быть множество – «Мосткова» (см. с. 42 наст. кн.). Гипотеза эта широкого признания не получила (см.: Формозов А.А. Историк Москвы И.Е. Забелин. М., 1984. С. 191–225).

К с. 15

… где взял город Людогощь…

Это предположение автора до сих пор остается гипотезой. Древнерусский город с таким названием пока не обнаружен (см.: Тихомиров М.Н. Древнерусские города. 2-е изд. М., 1956).

Святослав приехал… с малюткою Олегом…

Установить точно возраст Олега Святославича не представляется возможным. К описываемому времени ему могло быть не более 10 лет. (Святослав Всеволодович, его отец, женился в 1036 г.) Династические браки детей как символ политического союза в эпоху Средневековья не были редкостью.

К с. 16

Как видно, это было княжеское хозяйственное село…

Это предположение автора дальнейшими исследованиями не подтвердилось. М.Н. Тихомиров еще до раскопок считал, что Москва была укрепленным городком (см.: Тихомиров М.Н. Древняя Москва. С. 10–11). Археологические раскопки показали что Москва возникла в конце XI в. как небольшой городок в устье р. Неглинной и имела укрепления (ров и вал) уже в начальный период своего существования (см.: Рабинович М.Г. О древней Москве. М., 1964. С. 18–19).

… прилегавшее к Кремлевской горе Кучково поле…

Это название известно с XIV в. и связано с именем Стефана Ивановича Кучки – полулегендарного владельца Москвы. Местоположение урочища Кучково Поле определяется неоднозначно: в районе современной Лубянской площади и в районе Сретенские ворота – Чистые Пруды.

М.Н. Тихомиров считал Кучку «одним из вятиченских старейшин или князьков» (см.: Тихомиров М.Н. Древняя Москва. С. 14).

К с. 17

… и две серебряные серьги-рясы…

Такие украшения не были собственно серьгами, т. е. не продевались обычно непосредственно в мочки ушей, но являлись частью головного убора или прически женщины. Они прикреплялись в области висков; там и встречаются при раскопках, откуда и условное название этих украшений в научной литературе – «височные кольца». Форма таких колец-привесок была неодинакова у разных славянских племен. Височные кольца, о которых идет речь в книге, имели форму, характерную для костюма женщин племени вятичей. Археологические исследования курганов в окрестностях Москвы позволили определить точнее и заселенную когда-то вятичами область. Москва находится на их древней территории, но неподалеку от границы с кривичами. В нескольких десятках километров к северу от городка начиналась уже территория кривичей.

Все описанные здесь И.Е. Забелиным украшения лежали в широкой бронзовой чаше, т. е. были зарыты как клад (возможно, вместе с другими вещами), а не являлись остатками древнего погребения, как думали некоторые археологи (см.: Векслер А., Мельникова А. Московские клады. 2-е. изд. М., 1988. № 19. С. 46–53; Забелин И.Е. Изыскания о древнейшем первоначальном поселении Москвы // Тр. VIII археол. съезда. М., 1897. Ч. 3. С. 3–4; Арциховский А.В. Курганы вятичей. М., 1930. С. 46–49, рис. 35; Рабинович М.Г. О древней Москве. С. 71–79).

… найдены два серебряных арабских диргема…

В центральной части Москвы находки арабских монет – дирхемов были известны еще во времена Забелина. Эти находки и находка дирхема у Симонова монастыря, очевидно, остатки зарытых некогда кладов. В окрестностях Москвы найдено еще семь кладов куфических монет (см.: Векслер А., Мельникова А. Московские клады. С 182–184).

К с. 20

Этому движению особенно способствовали промышленные Арабы…

Слово «промышленные» И.Е. Забелин употребляет здесь в значении «предприимчивые».

К с. 25

… найден был железный серп…

К настоящему времени на территории Москвы и ее окрестностей найдено множество древних железных серпов. Серпы в женских погребениях XII–XIV вв. говорят о том, что у окрестных крестьян серпами работали женщины.

К с. 31

… поселение гнездилось около устья Яузы…

Археологические исследования (наблюдения за земляными работами строительства 1940, 1947 гг. и первые специальные раскопки в Москве, проведенные Государственным Историческим музеем в 1946 г. и Институтом истории материальной культуры в 1946–1947 гг.) имели задачей изучение мыса в устье р. Яузы при впадении ее в Москву-реку в связи с предположениями, высказанными впервые И.Е. Забелиным (и уже в 1930-е годы М.Н. Тихомировым, А.В. Арциховским, в 1940-е годы М.Г. Рабиновичем)

о большой древности этого памятника и возможном местонахождении здесь поселения более древнего, чем в Кремле. Предположения эти не подтвердились. Культурного слоя, который относился бы к начальному периоду существования Москвы, здесь не обнаружено. Найдены лишь отдельные предметы: розовое шиферное пряслице и фрагмент горшка курганного типа. Это может говорить скорее о местонахождении на мысу в устье р. Яузы какого-то сельского поселения ХП – XVIII вв., т. е. одного из окружавших древнюю Москву сел (см. упоминаемые повестью о начале Москвы «красные села»).

Наблюдения и раскопки позволили изучить один из важных производственных районов средневековой Москвы – центр керамического производства Гончарную слободу XVI – начала XVIII в. Культурный слой мощностью до 5 м был буквально насыщен остатками керамического производства (бракованными изделиями), кирпичом, изразцами, керамическими трубами, а также разнообразными детскими игрушками. Исследованы остатки нескольких крупных гончарных мастерских с разрушенными горнами для обжига глиняных изделий (см.: РабиновичМ.Г. Раскопки 1946—47 гг. в Москве на устье р. Яузы; Он же. Московская керамика; Мальм В.А. Горны московских гончаров ХV–XVII вв.; ФехнерМ.В. Глиняные игрушки московских гончаров // Материалы и исследования по археологии СССР. М., 1949. № 12).

К с. 34

В том же роде были обработаны и ходившие в Москве народные предания, перепутавшие события и имена в одну связь особого сказания…

См. также: Салмина М.А. Повести о начале Москвы. М., 1964. Анализ вариантов, связанных с С.И. Кучкой, см.: с. 39–41, 46–48 и др. настоящего издания.

К с. 70

… церковь Спаса стояла вне окопа или ограды этого первичного поселка.

Археологические наблюдения за земляными работами в Кремле в 1959–1960 гг. проводились в связи со строительством Дворца съездов. Вели наблюдения Институт археологии АН СССР и Музей истории и реконструкции г. Москвы (ныне Музей истории Москвы). Кремлевская археологическая экспедиция, организованная для этих работ под руководством Н.Н. Воронина и М.Г. Рабиновича, не ограничивалась только наблюдениями за работой строительства. Ей удалось провести и несколько самостоятельных вскрытий. Установлено точное местонахождение древнейшего рва, открытого И.Е. Забелиным (после смерти которого оно было утрачено). Сам мыс, где расположен теперь Кремль, был первоначально значительно круче и уже, чем теперь; современная его конфигурация – результат крупных подсыпок, сделанных в разное время при рытье укреплений и строительных котлованов. Здания Арсенала, Потешного дворца, Оружейной палаты стоят (полностью или частично) на этих подсыпках. Первое из укреплений Московского Кремля состояло из рва и земляного вала, защищавших лишь небольшую оконечность мыса (площадью около 1 га). Остатков вала пока не найдено, но ров, который видел и описал И.Е. Забелин, вновь открылся в 1960 г. у юго-западного угла современного здания Большого Кремлевского дворца. В поперечном сечении это был как бы опрокинутый вниз вершиной равнобедренный треугольник глубиной 4,3–5,0 м, шириной по основанию (верху) 16–18 м, вырытый в материковом песке. Такие рвы имели древнерусские укрепления XI – начала XII в. (см.: Раппопорт П.А. Очерки по истории русского военного зодчества Х – ХIII вв. М.; Л, 1956. С. 113–114). Вал и палисад, остатки которых видел И.Е. Забелин, не сохранились.

К с. 71

… весь городок помещался между Боровицкими воротами и Новым Императорским дворцом…

Археологические исследования показали, что на вершине мыса город лишь немного выходил за линию укреплений, достигая в Х! – ХП вв. примерно середины современной Соборной площади, а низменная его часть – «Подол» – простиралась по берегу р. Москвы довольно далеко, даже за пределы современного Кремля, занимая узкую полосу по берегу реки от мыса до середины позднейшего Китай-города, где еще полвека тому назад стояла старинная церковь Николы Мокрого. В Древней Руси церкви с этим названием (святого Николая как покровителя плавающих и путешествующих) ставились обычно неподалеку от пристани, так что есть основания предполагать наличие на берегу Москвы-реки напротив современной гостиницы «Россия», примерно до того места, где сейчас кинотеатр «Зарядье», в Х! – Х11 вв. речной пристани.

При раскопках Зарядья в 1950 г. примерно в этом же месте были найдены товарная свинцовая пломба и горный хрусталь – предметы, говорящие также о близости пристанища (см.: Рабинович М.Г. О древней Москве. С. 18–22).

К с. 74

О весьма значительном населении подмосковных мест свидетельствуют многочисленные курганы…

В настоящее время на территории Большой Москвы археологами открыто и учтено около 300 археологических памятников разных эпох – остатки древних поселений и построек, следы укреплений, находки различных древних вещей. Из них к периоду, о котором говорит И.Е. Забелин, относятся более шестидесяти (см.: Археологическая карта Москвы//Москва: Энциклопедия. М., 1980. С. 113–117).

К с. 76

Но это одни предположения, очень вероятные, но не имеющие за собою точных оснований.

При археологических наблюдениях в Кремле в 1959–1960 гг. открыта и вторая московская крепость XII в., к строительству которой можно отнести известие Тверской летописи 1156 г. Это был большой вал, насыпанный из песка с включениями культурного слоя. Его основание было укреплено оригинальной деревянной конструкцией из бревен и полубревен с деревянными крюками, каждый из крюков (названных по аналогии с применявшимися в сельском строительстве и гораздо позже конструкциями кровли «курицами») удерживался неподвижно вбитым в грунт штырем. Вал защищал уже гораздо более обширную территорию: от мыса до современных Троицких ворот он шел по берегу р. Неглинной, от Троицких ворот поворачивал к северо-востоку, охватывая Соборную и Ивановскую площади. Вырытый с его внешней стороны ров (в сечении трапеция меньшим основанием книзу) проходил по позднейшей Ивановской площади примерно у стоящего там сейчас здания (бывших Краснокурсантских казарм) (см.: Рабинович М.Г. О древней Москве. С. 22–23).

К с. 78

Первый каменный храм…

Здесь и далее автор основывает свои положения исключительно на материале письменных источников. Начиная с 1963 г. Государственные музеи Московского Кремля ведут архитектурно-археологические наблюдения за реставрационными работами, в результате чего появилось много новых материалов, позволяющих значительно расширить и уточнить наши представления о таких памятниках Кремля, как соборы, патриаршие палаты и некоторые другие. Материалы эти опубликованы (см.: Шеляпина Н.С. Археологические наблюдения в Московском Кремле // Древности Московского Кремля. М., 1971); множество исследований о памятниках Московского Кремля и коллекциях его музеев опубликовано в серии: Государственные музеи Московского Кремля: Материалы и исслед. I–VI. М.: Искусство, 1973–1989. Серия продолжается. См. также с. 74, 79, 110 наст, изд.)

К с. 79

О месте погребения вел. кн. Юрия в летописных свидетельствах существует разногласие.

Археологические исследования в Архангельском соборе велись известным археологом, антропологом и скульптором М.М. Герасимовым при участии Н.С. Шеляпиной. Изучены погребения Ивана Грозного, его сыновей – царевичей Федора и Ивана – и Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Погребение Юрия Даниловича не обнаружено; первым из московских князей здесь похоронен его брат Иван Калита. Архитектурно-археологические исследования, проведенные при реставрации соборов, выявили под существующими зданиями Успенского, Архангельского и Благовещенского соборов остатки белокаменных фундаментов и фрагменты фресковой росписи более древних церквей, построенных еще в последние десятилетия XIII в. Эти работы велись главным архитектором Кремля В.И. Федоровым и Н.С. Шеляпиной (см.: Шеляпина Н.С., Федоров В.И. Археологические наблюдения в Успенском соборе Московского Кремля // Археологические открытия 1968 г. М., 1969. С. 81–83; Федоров В.И., Авдусина Т.Д, Иванникова М.А., Панова Т.Д., Шеляпина Н.С., Юрасовский А.В. Архитектурно-археологические исследования в Московском Кремле // Археологические открытия 1974 г. М., 1975. С. 84–85; Федоров В.И. Новые материалы по Архангельскому собору Московского Кремля // Архитектурное наследство. М., 1963. Вып. 15; Он же. Новое о древней топографии и первых каменных постройках Московского Кремля // Государственные музеи Московского Кремля: Материалы и исслед. М., 1973. С. 41–51; Шеляпина Н.С. Археологические исследования в Успенском соборе // Там же. С. 54–63).

К с. 83

… прозывались обыденными…

Так называемые обетные церкви строились «по обету» – по обещанию, данному в связи с избавлением от какой-то опасности или с просьбой (например, о даровании потомства). Существовал и обычай строить по обету церковь, например, в один день для избавления от какого-либо общего бедствия – эпидемии, эпизоотии и пр. С той же целью мог даваться обет вышить в один день полотенце – «ручник» (ср.: ЗеленинД. К. Обыденные полотенца и обыденные храмы // Живая старина. СПб., 1911. ч. XX).

К с. 88

… были найдены остатки упомянутых дубовых стен…

Остатки деревянных – дубовых и деревянно-земляных укреплений находили в культурном слое Московского Кремля не раз, но определить в точности, какие из них связаны со строительством Ивана Калиты, пока не удалось.

К с. 91

Художники Итальянцы появились в Москве…

О сурожанах в Крыму и Москве, их роли в развитии экономики и культуры подробно см.: Сыроечковский В.Е. Гости-сурожа-не. М.; Л., 1935.

К с. 92

… где ныне сооружается памятник Императору Александру III.

Памятник царю Александру III был разобран в 1917 г. Он находился на набережной Москвы-реки, на месте бывшего бассейна «Москва», в юго-восточной части этой территории. Занимавший ее основную часть храм Христа Спасителя разобран в 1932–1933 гг. в связи с начинавшимся на этом месте строительством Дворца Советов.

К с. 95

… и всех князей Русских привожаше под свою волю…

Ср. другой вариант летописной записи того же года: «На Москве почали ставити город камен, надеяся на свою великую силу, князи русские начаша приводити в свою волю, а который почал не повиноватися их воле, на тых почали посягати злобою» (ПСРЛ.Т. XI. С. 80–81).

К с. 99

… из самострелов, тюфяков, пушек…

Автор перечисляет «артиллерийские» орудия Средневековья. Самострелы – стрелометы, стрелявшие металлическими болтами, тюфяки и пушки – огнестрельные («тюфяк» – ружье). Ср.: СрезневскийИ.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1903. Т. III. Стб. 1096.

К с. 111

Мастер же и художник сему беяше некоторый чернец…

Москва получила свои городские часы одной из первых среди европейских средневековых городов (такие часы поставлены в Севилье в 1401 г., в Москве в 1404 г., в Любеке в 1405 г.). Это значительное событие в жизни города отмечено летописями. Кроме приведенного И.Е. Забелиным текста, в так называемом Лицевом (иллюстрированном) летописном своде имеется миниатюра, изображающая, как серб Лазарь показывает восхищенному князю и его свите установленные на башенке «за Благовещеньем» часы. Если верить этому позднему (более чем через 200 лет) рисунку (Остермановский второй том Лицевого свода, с. 1334), они приводились в действие тремя гирями (одной большой и двумя малыми), заводили часы поднятием опустившихся гирь. Стрелок не было: вращался голубой циферблат, на котором числа от 1 до 12 изображены буквами русского алфавита (А – BI), как в ту пору и полагалось. Устройство для боя часов составляли, как и сказано в приведенном автором тексте летописи, молот и колокол, которые и изображены также на рисунке. Исследователи отмечают большую точность в изображении часов (не слишком характерную для рисунков Лицевого свода в целом). В частности, цифры нарисованы точно и расставлены в порядке (см.: Арциховский А.В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944. С. 85, рис. 26). Следует заметить, что в древности для башенных часов такое устройство было нередким. Например, часы на Спасской башне сначала имели тоже вращающийся циферблат (см.: Фальковский Н.И. Москва в истории техники. М., 1950. С. 415).

К с. 112

В тот же год митрополит Иона заложил на своем дворе палату каменную…

Для древнейшего периода существования Москвы под указанием материала постройки «каменный» следует понимать кладку из белокаменных (известняковых) блоков, добывавшихся, в частности, у с. Мячкова (неподалеку от Москвы) или Дорогомилова (в пределах территории города). Из-за большого количества каменных построек (в том числе «город» – Кремль) в XIV в. Москва называлась белокаменной долгие годы. В данном же случае И.Е. Забелин говорит о постройках не из известняковых, а из красного (обожженного) кирпича. В ХVI–XVIII вв. кирпич почти совсем вытеснил белый камень как строительный материал, и во времена И.Е. Забелина каменным домом называли обычно дом кирпичный (см.: Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси ХП – XV вв. М., 1962. Т. II; Он же. Очерки по истории русского зодчества ХVI–XVII вв. М.; Л., 1934).

К с. 113

… иконника гречина-философа Феофана.

В научной и научно-популярной литературе упоминается обычно под прозвищем, данным москвичами, Феофан Грек.

К с. 120

… к берегу, как тогда прозывалась река Ока…

Высокий и обрывистый левый берег р. Оки вместе с водной преградой самого русла в течение нескольких столетий представлял собой серьезное препятствие для степных орд, стремившихся прорваться к Москве и не обладавших высокой осадной техникой. Это и обусловливало значение реки как важнейшего для Московского государства оборонительного рубежа.

Он отправил с царевною большого посла Антония Легатоса…

Легатос, по-видимому, не имя или фамилия посла, как понял это слово автор-современник, а название его миссии («легат» – лат. «lеgаtus» – посол). Далее говорится, что он был одет в красное (а красная шапка и красная мантия – традиционная «ходильная» одежда римских кардиналов, высших прелатов католической церкви) и перед ним носили крест «латинский» – католический. Видимо, Софью Палеолог сопровождал из Рима в Москву посол Римского Папы в высоком звании кардинала, и здесь описан их торжественный въезд.

К с. 125

… Сретение на Кучковом поле…

Церковь Сретения. Речь идет о Сретенском монастыре, основанном в 1397 г. Василием I на Кучковом поле на месте встречи («устретенья») москвичами иконы Владимирской Божьей Матери. С тех пор вошло в обычай встречать у этого монастыря войска, возвращающиеся с победой (например, после взятия Казани).

От монастыря остался Владимирский собор, где хранилась икона (ныне она в Государственной Третьяковской галерее).

О церкви Положения риз и Благовещенском соборе см. с. 105–106 наст. изд.

К с. 126

Книжники называли этот дубовый брус бараном…

В литературе более распространено название этой осадной машины «таран» (отсюда глаголы «таранить», «протаранить»). Это было большое бревно (или брус), укрепленное так, чтобы можно было, раскачав, ударить его передним концом, разрушая препятствие. Этот конец имел металлический набалдашник, часто в виде головы барана, почему И.Е. Забелин и употребляет слово «баран».

Тараны применялись очень широко с глубокой древности. Литературная ссылка на разрушение Иерусалима римским императором Титом, о чем сказано и в «Иудейской войне» Иосифа Флавия, была частой как особенно яркий пример разрушительной силы тарана.

Кирпич Аристотеля имел длины 6 1/2 верш, ширины около 2 1/2 вершков, толщины 11/2 вершка.

Т.е. примерно 16x6x4 см. Русский (в частности, Московский) кирпич имел свои стандартные размеры, не остававшиеся неизменными. Применявшийся позже кирпич Алевиза был также относительно малого размера. Так называемый Государев большой кирпич, выпускавшийся царскими заводами в XVII в., был гораздо крупнее – 7x3x2 вершка (28x12x8 см), а в то время применялся и кирпич меньших размеров – «Государев малый кирпич», «Малый кирпич в монастырскую меру».

К с. 139

Приводим их старинный список…

Воспроизведение надписи не буквальное: в подлиннике не июля, а «Иулия», не Владимирского, а «Володимерского», не Русии, а «Росии», не Господарства, а «Государства» (ср.: Бартенев С.П. Московский Кремль в старину и теперь. М., 1912. Ч. I. С. 129).

К с. 142

… по рву Неглинная была соединена с Москвою-рекою, так что крепость со всех сторон окружалась водою и Кремль стал островом.

Гидротехнические работы по наполнению проходившего через Красную площадь рва, соединявшего Москву-реку и Неглинную, были закончены в 1516 г. (Бартенев С. П. Московский Кремль… Ч. I. С. 37–39). Со рвом и прилегавшими башнями были связаны дополнительные оборонительные подземные сооружения – «слухи» у башен, подземный ход подо рвом из Кремля на Красную площадь и др. Ров был глубиной от 8 до 16 м при ширине по верху 32 м. Его засыпали в начале XIX в., готовя Москву к коронации Александра I. Археологические наблюдения показали, что для засыпки использовались производственные отходы древней Гончарной слободы, располагавшейся в XVI–XVIII вв. в устье р. Яузы (см.: Владимирская Н.С. Художественная керамика XVIII в. из Алевизова рва на Красной площади // Государственные музеи Московского Кремля: Материалы и исслед. V. Новые атрибуции. М., 1987).

К с. 147

Первоначальник каменных жилых построек митрополит Иона… заложил… палату каменну…

Есть мнение, что в летописи речь идет о трапезной церкви. На наш взгляд, интерпретация И.Е. Забелина более соответствует терминологии того времени: церковь палатой не называли.

К с. 148

… новый двор Ивана Юрьевича Патрикеевича…

Имеется в виду князь Иван Юрьевич Патрикеев – крупный вассал Московских великих князей.

К с. 155

… составило одну связную группу колоколен…

В результате позднейших исследований создание этого комплекса кремлевских зданий представляется так: 1505–1508 гг. – строительство новой колокольни при церкви Ивана Лествичника;

1532–1552 гг. – пристройка церкви Воскресения (с 1555 г. называлась Рождественской). Колокольня «с круглой красной башней» и звонница упомянуты в 1560-е годы; 1590–1600 гг. – надстройка верхнего яруса колокольни; 1624 г. – Филаретовская пристройка (см.: Памятники архитектуры г. Москвы. Кремль. Китай-город. Центральные площади (далее: ПАМ, I). М., 1982. № 25. С. 323).

К с. 156

Все сказания и легенды о том, кто был строителем этого удивительного храма…

Древнейшее из названий собора – храм «Покрова, что на рву» связано с его местоположением неподалеку от внешнего края рва. Покров Богородицы – один из праздников православной церкви, совпадающий с периодом осады и взятия Казани; в честь этой победы и построен собор. Придел Василия Блаженного, который дал позже имя всему собору, построен лишь в 1588 г., а колокольня – в 1670-е годы. Споры о количестве авторов этой выдающейся постройки, которые велись еще во времена И.Е. Забелина, нельзя считать законченными и теперь, несмотря на авторитетные заключения таких исследователей, как И.Е. Забелин или Н.И. Брунов (последний выделял даже части, построенные Бармой или Посником), и прямое указание источника, что получено было «дву человецем». Найденные в последние десятилетия новые материалы (например, надпись «Посник Яковлев зовомый Барма» и т. п.) приводят сейчас к заключению, что мастер, руководивший постройкой, был один Иван Яковлевич Барма (ПАМ, I. № 41. С. 390; см. также: Снегирев ВЛ. Памятник архитектуры – храм Василия Блаженного. М., 1953). Постройка первоначально была скромнее, хотя и тогда выделялась смелостью замысла, богатством и оригинальностью силуэта. Переделку здания в стиле русского «узорочья», покрытие галерей, роспись снаружи относят уже к XVII в. Шатровая колокольня построена в 1670-е г.

К с. 157

…совершилось убиение царевича…

Вопрос о гибели царевича Дмитрия был основательно запутан еще в те времена, когда при следствии, ведшемся В.И. Шуйским, не были разобраны и уточнены противоречивые показания свидетелей. И позже, как известно, мать царевича признала своим сыном Лжедмитрия I. В исторической науке этот вопрос окончательно не выяснен до сих пор. Есть исследования, склоняющиеся к выдвинутой еще в те времена официальной версии: царевич сам закололся, играя с ножом, к тому, что фактически не было убийства. Так или иначе, опасный для Бориса Годунова претендент на московский трон сошел с политической арены при неясных обстоятельствах, чем потом неоднократно пользовались претенденты, объявляя себя царевичами (ср.: История Москвы: В 6 т. 1952. Т. I. С. 213; Скрынников В.И. Борис Годунов. М., 1989).

К с. 169

… за ним над теперешним гротом в 1-м Александровском саду – Никитский бастион…

Остатки этих бастионов – большие насыпи, заросшие кустами и деревьями, но сохранившие ясные очертания укреплений, – можно увидеть в Александровском саду еще и теперь. Архитектор О.И. Бове использовал старые бастионы в планировке сада. В одном из них устроен грот, как было модно в садах и парках XIX в.

К с. 17—17

Импер. Анна выстроила себе деревянный… дворец… прозванный ею Анненгофом…

Развалины Анненгофа частично открыты в 1960 г. при археологических наблюдениях за строительными земляными работами в траншее близ юго-восточного угла сохранившегося здания Арсенала.

К с. 17

… построенный… на сваях.

Конструкция фундамента каменных зданий еще в XVIII–XK вв. в общих чертах была такова: в дно вырытой для фундамента траншеи по всей ее длине вбивался ряд дубовых, заостренных внизу свай, на торчащие из земли верхние концы которых укладывали продольно бревна (чаще всего по три в ряд). На этих бревнах и выкладывался из белокаменного бута фундамент на известковом растворе. Цоколь из белокаменных квадров начинался уже с дневной поверхности.

К с. 1—18

Св. Георгий сохраняется и доселе в Вознесенском монастыре.

Ныне – в Музее-заповеднике Московский Кремль.

К с. 180

… развалившаяся до земли резаная на камени церковь св. Георгия была им собрана вся изнова и поставлена, как и прежде.

Понятия о научной реставрации древних зданий тогда не было (по крайней мере в том виде, в каком оно существует теперь). Утверждение автора, что В.Д. Ермолин поставил Георгиевский собор в г. Юрьеве-Польском «как и прежде», надо понимать так, что сохранились лишь основные черты этого памятника. Но при сборке здания камни его облицовки были перепутаны, из-за чего утратился орнамент, покрывавший все его наружные стены. Восстановить эту великолепную первозданную резьбу древности удалось лишь в 1960-х годах Г.К. Вагнеру, который нашел среди орнамента и подпись мастера Бакуна (Баку…). Реконструкция Г.К. Вагнера осталась пока не воплощенной в памятнике, который имеет вид, приданный ему В.Д. Ермолиным (см: Вагнер Г.К. К изучению рельефов Георгиевского собора в г. Юрьеве-Польском // Сов. археология (далее: СА). 1960. № 1; Он же. О главном мастере Георгиевского собора в Юрьеве-Польском // СА. 1966. № 3).

К с. 189

Все эти дворы занимали свои места не линейно по направлению улиц, а как было удобно.

Такая планировка поселений получила в научной литературе название беспорядочной или кучевой. Она складывалась в большинстве русских городов на территории кремлей: здесь стоял дом феодального владельца, вокруг которого группировались дома его приближенных без особых правил. Для городских посадов характерна застройка уличная, при которой от центра города, где находятся Кремль и торг (торговая площадь), к периферии города расходятся улицы; по обеим сторонам улиц строятся усадьбы горожан, причем до XVI в. дом владельца стоял в глубине участка, а на улицу выходил глухой забор с воротами. С XVI в. жилые дома все чаще строились фасадом (торцевым или боковым) на улицу. Таким образом, улица являлась организующим элементом городского посада.

К с. 215

Поэтому имя Хобро должно указывать на другого владельца…

Это предположение И.Е. Забелина не было поддержано позднейшими исследователями, связавшими надпись на плане «Хобро двор» с местонахождением усадьбы сурожан Ховриных. Прозвище Ивана Симского Хабар еще в прошлом столетии связывалось с татарским словом «хабар» – «выгода», эту связь отразил и писатель И.И. Лажечников в известном романе «Басурман», одним из персонажей которого является Иван Хабар Симской (см. также: История Москвы. Т. I. С. 104).

К с. 227

… высится памятник Импер. Александру II…

Памятник Александру II находился на месте сквера, замыкающего теперь Ивановскую площадь, непосредственно на крутом берегу Москвы-реки.

К с. 237—238

Чтобы утвердить насыпь по косогору, у подошвы… строили… деревянные клети, которые, наполненные также землею, и поддерживали всю толщу насыпной площади, что и называлось взрубом и зарубом.

Об устройстве зарубов дают представление древние крепления правого берега р. Неглинной, исследованные раскопками в 1956–1957 гг. В районе Кутафьи – предмостного укрепления Троицких ворот Кремля – были открыты расположенные в несколько ярусов деревянные срубы, засыпанные землей. Некоторые из них имели всего три стены, одна из которых была обращена к реке и составляла часть облицовки берега.

К с. 238

Церковь стояла в расстоянии от Спасских ворот в девяти саженях у Вознесенского монастыря.

Церковь и монастырь не сохранились. На месте Вознесенского и Чудова монастырей в 1932–1934 гг. по проекту архитектора И.И. Рерберга, автора нескольких крупных зданий в центре Москвы, в том числе Центрального телеграфа, Киевского вокзала и др., были построены Краснокурсантские казармы; в этом здании до сих пор помещается ряд правительственных учреждений.

К с. 258

Ховрины-Головины – богатый и славный полубоярскийрод...

Термин «полубоярский» употреблен И.Е. Забелиным условно. Смысл, вкладываемый в него автором, пояснен на той же странице: он имеет в виду происхождение Ховриных, не все ближайшие прямые предки которых были московскими боярами. О Ховриных-Головиных см. также примеч. к с. 191.

К с. 266

Строителем был известный в то время архитектор Козаков.

И.Е. Забелин говорит об архитекторе Матвее Федоровиче Казакове (1738–1812) – признанном главой московской школы зодчих. Здание не сохранилось.

К с. 269

Чудов монастырь.

Здания не сохранились (см. примеч. к с. 237–238).

К с. 313

… князья Трубецкие возле стен монастыря и города устроили свой задний двор…

Во времена И.Е. Забелина, как и раньше (а в провинции и позже), это понятие, обозначавшее в богатой усадьбе хозяйственный двор, где находились разные хозяйственные постройки (амбар, сарай, погреб, баня, мастерские, поварня, конюшня и хлев), противопоставлялось понятию «передний двор» – двору непосредственно перед домом, примыкавшему к улице. Господский дом зачастую не выходил непосредственно на улицу, и двор отгораживал от нее забор с воротами и калиткой. В литературе принято французское название такого двора «Cour d’honneur» «почетный двор». Встречаются и русифицированные термины «курдонер», «курдонерная планировка» (как тип). Такая планировка усадьбы с двумя дворами отвечает ранней стадии уличной планировки города; на поздней ее стадии на улицу выходят жилые дома. «Задний или черный двор, – писал В.И. Даль, – особое место за двором для скота, птиц или временной свалки навоза и сора» (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1936. Т. I. С. 434). При археологических раскопках места задних дворов обычно обозначены значительными скоплениями навоза, который в городах не употреблялся как удобрение и редко вывозился с усадеб.

К с. 327

Житницкая улица.

Название дано самим И.Е. Забелиным для удобства описания. Официально не употреблялось (см. с. 303–304 наст. изд.).

К с. 338

В супружестве за ним была Аграфена, занимавшая на свадьбе Грозного… третье место в сидячих боярынях.

Сидячая боярыня – «чин» традиционной русской свадьбы. Жених и невеста назывались «молодые князь и княгиня». У них были княжеская свита во главе с «тысяцким» и «поезжане». У каждого из молодых были бояре и боярыни – «сидячие» и «боярские», причем сидячие считались старше боярских. Помощниками тысяцкого были дружки – по одному у жениха и невесты. Сообразно этим чинам и рассаживались за свадебным столом. На царской свадьбе эти места фиксировались так, что и потомству было известно, кто какое место занимал. При обязательном в Московском государстве в назначении на должность «местническом счете» учитывались не только прежняя служба назначаемого и его родственников в войске или приказе, но и те места, которые занимали они в различных случаях за пиршественным столом. Так что если один человек был когда-то на чьей-то свадьбе сидячим боярином, а другой – боярином боярским, то весь род первого всегда с тех пор должен был занимать места на одно выше родичей второго. Чтобы избежать местнических споров, иногда объявляли, что данный случай – «без мест», т. е. в «зачет» не идет (см. с. 365 наст. изд.).

К с. 381

… мастер Христофор Христофоров Кундорат…

Далее – «Конрат». Имя, очевидно, Конрад.

К с. 385

«В Смоленске мозжеры…»

«Мозжеры и пушки» – артиллерийские орудия разных типов: «мозжер», «можжер», «мажжер», возможно, искаженное название мортиры. Мортиры выпускали заряд по крутой траектории и были рассчитаны на поражение врага, находящегося за укрытием (например, через крепостную стену), пушки – по более пологой траектории (здесь: в стену или иное сооружение). Термин «пушка» для обозначения всякого вообще артиллерийского орудия стал применяться позже.

В Смоленске остались пушки Русского литья…

В те времена пушки и мортиры отливались по заранее изготовленным восковым моделям, которые при этом расплавлялись, так что по данной модели можно было отлить только одно-единственное орудие. Поэтому каждая пушка имела собственное имя («Онагр» или «Левик»), которое обычно давалось в соответствии с изображением, украшавшим ее ствол, в данном случае – дикий конь или небольшой лев. Наиболее знаменита из таких орудий пушка «Царь», стоящая в Кремле. На ее стволе отлит портрет царя Федора Ивановича на коне.

К с. 389

Каковы в Кремле Боровицкие, в Белом городе Арбатские, Мясницкие.

Сохранившиеся до нашего времени названия проездных башен – «ворот» в Кремле: Спасская, Троицкая, Боровицкая, Константино-Еленинская, Тайницкая, Никольская (через первые три – доступ посетителей). В Китай-городе ворота Никольские, Ильинские, Варварские – самих проездных башен не сохранилось, но в земле, как правило, есть их остатки и бытует название; в Белом городе то же название площади ворот: Чертольские (позднее Пречистенские), Арбатские, Никитские, Тверские, Петровские, Сретенские (см. примеч. к с. 217), Мясницкие, Яузские. Некоторые проездные башни Кремля имели еще мосты и (по другую сторону окружавшего Кремль рва) предмостные укрепления с подъемными мостами, о конструкции которых дает представление единственное сохранившееся такое укрепление – Кутафья башня. Ее нижняя часть имела вид усеченного конуса высотой 6 м, на котором стоит видимая сейчас башня. При реставрационных работах археологи вскрыли это основание (затем вновь засыпанное) и реконструировали графически вид, который имела Кутафья при постройке (Рабинович М.Г. О древней Москве. Вклейки между с. 48 и 49; Воробьев А.В. Реконструкция Кутафьи-башни // Государственные музеи Московского Кремля: Материалы и исслед. III. М., 1980).

Судя по древним изображениям, подобные предмостные укрепления были первоначально также у Никольских, Спасских, Константино-Еленинских и Тайницких ворот Кремля. Последнее сохранялось еще и во времена И.Е. Забелина.

К с. 410

На чертеже Годунова здесь показаны два громадных высоких здания в несколько ярусов вышиною.

Остатки белокаменных построек, относившихся, по всей видимости, ко двору Годуновых, были обнаружены при археологических наблюдениях в 1959–1960 гг. на строительстве Кремлевского Дворца Съездов (у его северной стены).

К с. 455

… наши сведения о дальнейшем распространении таких сооружений во дворе святителей очень скудны и пополняются только косвенными свидетельствами.

В 1963–1965 гг. было проведено архитектурное и археологическое обследование Патриарших палат в Кремле. Восстановлен в значительной степени облик церкви Двенадцати Апостолов, жилых покоев и приемных помещений патриархов московских и Всея Руси. При этих работах выяснено также, что митрополичий двор находился также на этом месте еще в XV в. (открыта и исследована часть фундамента одной из его построек). Строительство велось на уже обжитом месте. Открыты участки древнего культурного слоя, относящегося к начальному периоду истории Москвы (мостовая начала XII в.). На древнем Кремлевском мысу найдены печать Киевской митрополии конца XI в. (более точная датировка – 1093–1096 гг.) с изображением Богоматери (на аверсе) и архангела Михаила (на реверсе), древняя керамика, оружие и предметы быта ХП – ХV вв. (см.: Янин ВЛ. Актовые печати Древней Руси ХХV вв. М., 1970. Т. I. № 319. С. 149–150; ШеляпинаН.С. Археологические наблюдения в Московском Кремле. С. 117–157).

К с. 474

Отсюда входишь в огромную палату (ныне Мироварную)…

К замечанию в скобках, сделанному И.Е. Забелиным, следует добавить, что при реставрации более древние функции помещений не восстанавливались (например, мироварня с ее оборудованием размещается в Большой палате). Сейчас Патриаршие палаты составляют одну из интересных частей экспозиции музеев заповедника Московский Кремль.

К с. 493

… покрытый красным бараном…

Баран – выделанная баранья кожа, красилась в красноватые и другие тона (ср. «куплено на седла десяток баранов белых… да три бараны красных, да два белых, да баран вишнев» – Книга расходов Болдина Дорогобужского монастыря; Русская историческая библиотека. Л., 1924. Т. 37). Речь идет, видимо, о кожаном кресле и подножной скамейке. Полавочники – покрывала для деревянных лавок, обычно вышитые или вытканные; в богатых домах из дорогих «золотных» тканей: парчи, бархата и пр. Неподвижные лавки могли располагаться вдоль стен, но особое значение имели лавки в «красном углу» под образами. К ним приставлялся стол. На торцевой лавке были наиболее почетные места – хозяина, особо уважаемых гостей; на лавке вдоль длинной стороны стола и на приставлявшейся с другой стороны скамье (подвижной, иногда с перекидной спинкой) рассаживались члены семьи и гости в порядке старшинства (по местническому счету) от образов до противоположного конца стола, причем места напротив друг друга считались равными. Угол по диагонали от красного тоже имел угловые лавки – «коник» – место для домашних работ и ожидания (см.: Рабинович М.Г. Свадьба в русском городе в XVI в. // Русский народный свадебный обряд: Исслед. и материалы. Л., 1978). По ночам лавки и скамьи служили для сна членов семьи и слуг.

К с. 494

Часы воротные (носимые на вороту, карманные) боевые с будильником.

Вероятно, речь идет не только о собственно будильниках, но вообще о часах с боем, т. е. отбивавших часы, половины часов, четверти, зачастую исполнявшие в определенное время и несложные музыкальные мелодии. Такие часы – стоячие, висячие (настенные) и карманные – были широко распространены среди высших слоев тогдашнего общества и весьма ценились.

К с. 497

Покрой мятля, как можно предполагать, был сходен с покроем ряски…

Это определение автора, высказанное в весьма осторожной форме, не поддержано другими специалистами. В частности, А.В. Арциховский допускает, что мятль мог быть таким, как известные формы плащей без рукавов (см.: Арциховский А.В. Одежда // История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948. Ч. 1: Материальная культура.). Но все исследователи подчеркивают, что сведений о покрое мятля практически нет (ср.: СрезневскийИ.И. Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам. СПб., 1895. М., 1982. Стб. 259–260; Словарь русского языка Х! – XVII вв. Т. II, вып. 9. С. 351; РабиновичМ.Г. Очерки материальной культуры русского феодального города. М., 1988. С. 157).

Свитки – одежда, вероятно, южно-русского покроя.

Свитка (собственно «свита») – от «свивать», «одевать», «кутать» – облегающая тело одежда, имеющая спереди разрез сверху донизу («распашная»), застегивающаяся на пуговицы, подпоясывающаяся; того же типа, что позднейший кафтан. Длина ее несколько ниже колен. Свита упоминается в источниках с XI в. Носили ее в Древней Руси мужчины и женщины, по-видимому, также в комнатах и на улице (в теплую погоду). Более зажиточные люди надевали, выходя, поверх свиты еще какую-либо одежду. Но иногда и сама свита служила верхней, уличной одеждой. В Патерике Киево-Печерского монастыря сказано, что игумен Феодосий Печерский надевал на власяницу «свиту вотоляну» (т. е. из льняного или посконного волокна). В XVIII в. это название в уменьшительной форме – «свитка» сохранилось преимущественно у украинцев, белорусов и в южных русских губерниях (см.: Рабинович М.Г. Очерки материальной культуры русского феодального города. С. 127, 147).

К с. 516

В Рождественский праздник… после утрени и литургии к патриарху приходили славильщики…

Обычай славления, или колядования, распространен у русских, украинцев и белорусов еще с эпохи Средневековья. В нем есть остатки также древневосточнославянской, дохристианской магической обрядности – магии плодородия. В XIX – начале XX в. в России этот обычай принял окраску православия: с пением благожелательных духовных стихов дома обходили, как правило, местная молодежь, солдаты и т. п., получая за это скромное угощение (часто натурой). Близок к колядованию был обычай процессии ряженых: мужчины наряжались женщинами, женщины – мужчинами. Главными «масками» ряженых были коза и медведь, причем особо почиталась коза, как магически умирающий и воскресающий зверь – носитель плодородия. Колядование, славление, маскарады на святках стали мотивами литературных произведений. Например, колядование – сюжетный ход в «Ночи перед Рождеством» Н.В. Гоголя, ряженье есть у Л.Н. Толстого и А.П. Чехова (см. также: Рабинович М.Г. Очерки этнографии русского феодального города. С. 148–149).

К с. 526

За столом новоизбранному подавали икру, уху…

В данном случае речь идет о лице «монашествующем», для которого обязательно соблюдение религиозных ограничений в пище, как в монастырях. Поэтому уха рыбная. Вообще же в те времена, о которых говорится, ухой или юшкой назывался крепкий отвар как рыбы, так и мяса (мясной отвар получил название французское – «бульон», «bouillon» – по герцогству Бульон в Арденнах уже в XVIII–XIX вв.). К слову «уха» давалось зачастую определение (например, «уха мясная», а для рыбной ухи – порода рыбы: «уха стерляжья», «окуневая», «разных рыб»). «Домострой» называет более десяти сортов ухи (см.: Рабинович М.Г. Очерки материальной культуры. С. 227).

К с. 529

… 2 пирога с телом росольные.

Имеется в виду мясная или рыбная рубленая начинка. «Тельное» – кушанья из мелко нарубленного мяса или рыбы. Название встречается и до нашего времени. Звено рыбы – кусок во всю толщину тушки с позвоночником в середине. «Отпущают старца… сено косити, дают ему три полти ветчины… 5 щук пластаных, звено осетрины» (Расходная книга Кирилло-Белозерского монастыря, XVII в. // Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1978. Вып. 5. С. 349).

К с. 536

«…. не может без того быти».

В летописи: «не можем без того быти» (Повесть временных лет. М., 1950. Т. I. С. 60).

К с. 539

… у Филарета был заздравный достокан.

Достокан– высокий, часто граненый металлический сосуд небольшой емкости для питья, предшественник стакана («50 достаканов»… «18 достаканов», см. ниже в наст. изд.).

К с. 549

… патриаршие каретные мастера, Поляки (Белоруссы).

В определении национальности главная роль отводилась тогда не языку и не самосознанию, а религии. Белорусов католиков и позже называли иногда поляками, а белорусов православных – русскими.

К с. 558

… городовое укрепление – ров и вал, палисад.

Это наблюдение И.Е. Забелина чрезвычайно важно. Палисад – укрепление в виде частокола – больше в этом районе не встречалось. Археологические исследования были проведены в этом месте также в 1959–1960 гг. в связи со строительством Дворца Съездов и его коммуникации. Поблизости от того пункта, о котором говорит И.Е. Забелин, несколько дальше от мыса, открыт профиль крепостного рва, отличающегося многими особенностями, присущими крепостному строительству Древней Руси в Х! в. Ров имел сечение не трапециевидное, как рвы более поздние, а в виде треугольника, опрокинутого вершиной вниз, и, судя по находкам, засыпан в XII в. Церковь Спаса на Бору (ныне не сохранившаяся) и Большой Кремлевский дворец находились в непосредственной близости от внешней кромки этого рва, т. е. вне границ первой Московской крепости. Таким образом, при сопоставлении данных археологических наблюдений 1959–1960 гг. со сведениями, приводимыми здесь И.Е. Забелиным, выявляются основные черты древнейшего укрепления Москвы: земляной вал с частоколом наверху, защищенный с внешней стороны сухим рвом. Вал и ров отделяли оконечность мыса площадью примерно 1 га, что типично для древнерусских городов (см.: Рабинович М.Г. О древней Москве. С. 18–19. Об укреплениях XII в. см. примеч. к с. 78 указ. соч.).

К с. 562

Стоявшие на карауле у Боровицких (названных Чертольскими)…

И.Е. Забелин исправляет ошибку источника.

К с. 566

… не получил по наследству великое звание тысяцкого.

В Москве выборная должность тысяцкого давно уже потеряла свой первоначальный характер и была фактически закреплена за старинным родом московских бояр Вельяминовых. Вельяминовы возглавляли московское боярство в его борьбе против князей, почему стремление князей к упрочению своей власти в собственной вотчине вылилось в отстранении от должности тысяцких Вельяминовых. Должность тысяцкого была упразднена после казни последнего тысяцкого Ивана Васильевича Вельяминова.

К с. 597

…в самой стене Кремля были устроены тюрьмы и обширный застенок…

Застенком называлось также пространство между двумя городскими стенами, где могли устраиваться и застенки в том смысле этого слова, в котором его употребляет И.Е. Забелин.

М.Г. Рабинович

Иван Егорович Забелин и его «История города Москвы»

«История города Москвы. Сочинение Ивана Забелина, написанное по поручению Московской Городской Думы» – последняя крупная работа известного русского ученого – является в то же время первым подробным и систематическим научным описанием исторического ядра нашей столицы.

И.Е. Забелин возглавил работу по созданию «Истории города Москвы» еще в 1880 г.; в 1881 г. начал непосредственно готовиться к намеченному труду. Первое издание этой книги вышло в свет в 1902 г., второе – в 1905 г., за три года до кончины автора. Можно сказать, что последние десятилетия своей жизни, насыщенной упорным трудом над разнообразными историческими источниками, И.Е. Забелин, в ту пору уже заслуженный ученый (он родился в 1820 г.), посвятил работе над «Историей города Москвы».

Не будем подробно описывать, как был задуман и выполнен этот интереснейший труд: автор сам рассказывает об этом в специальной статье и в предпосланном книге введении[131]. Подробный анализ всех обстоятельств создания этого выдающегося произведения сделан А.А. Формозовым в книге, посвященной И.Е. Забелину[132]. Важно лишь заметить, что работа над «Историей города

Москвы» была задумана гораздо шире, чем книга, вышедшая в 1902 г. В процессе собирания материалов (в чем И.Е. Забелину помогали также опытные исследователи братья В.Н. и Г.Н. Холмогоровы) ученый видел, как разрастается его замысел, какое необъятное поле для работы еще лежит перед ним, и решил написать сначала некий краткий вариант задуманного исследования, в котором необходимо было сосредоточиться на собственно истории города. Это было тем более необходимо, что московская (и не только московская) общественность давно уже ждала результатов работы, а Городская Дума – оправдания затраченных средств. Вместе с тем именно широта замысла, пусть воплотившегося только частично, обусловила громадный интерес к выпущенному труду, поскольку уже в том, что автору удалось напечатать, сказывались многообразие поставленных задач и его оригинальный общий подход к истории города. Это многообразие диктовалось прежде всего сложностью самого объекта – древнего ядра Москвы и в еще большей мере города как поселения в целом.

И.Е. Забелин рассматривал город как «совокупность людского общежития», а такая постановка вопроса требовала всестороннего изучения источников, извлечения из них сведений не только об исторических событиях, о ходе истории, но и не меньше об обыденной жизни разных слоев народа, истории его быта. И нельзя назвать, пожалуй, ни одной – даже самой мелкой черты – городского быта, которой не интересовался бы И.Е. Забелин. «Домашний быт человека, – писал он, – есть среда, в которой лежат зародыши и зачатки всех так называемых великих событий его истории, зародыши и зачатки его развития и всевозможных явлений его жизни общественной и политической или государственной. Это в собственном смысле историческая природа человека столько же сильная и столько же разнообразная в своих действиях и явлениях, как и природа его существования»[133].

Эта основополагающая мысль, сформулированная сорокалетним исследователем еще в первой половине его творческого пути, являлась уже выводом из скрупулезных исследований русских исторических источников, которыми была озарена жизнь мелкого чиновника Дворцовой конторы.

Начав службу в 1836 г., шестнадцати лет, И.Е. Забелин был сначала писцом. В наше время такой должности нет – писцов заменили отчасти стенографистки и машинистки. Но в те времена работа писца в Дворцовой конторе, находившейся в древней резиденции московских князей и царей – Московском Кремле, была делом довольно трудным. Приводя в порядок кремлевские канцелярии, приходилось разбираться в документах, написанных на древнерусском языке, и притом почерком, который был уже основательно забыт, поскольку вышел из употребления полтора столетия назад. Но талантливый юноша быстро выучился разбирать древнюю вязь и скоропись. Природная наблюдательность в соединении с быстро накапливавшейся эрудицией помогала ему ориентироваться и в богатейших коллекциях разнообразных древних вещей, хранящихся в царской сокровищнице – Оружейной палате.

Год за годом И.Е. Забелин, не щадя времени и сил, изучал фонды кремлевских хранилищ и через несколько лет уже был несравненным знатоком как бесчисленных вещей, относящихся к быту царей и патриархов, так и старинных рукописей и документов кремлевских архивов – древних столбцов, свитков и книг. Успехи его были замечены, и в 28 лет И.Е. Забелин стал помощником архивариуса, а еще через 8 лет – кремлевским архивариусом. Он непрерывно совершенствовался: слушал лекции Т.Н. Грановского, работал с И.М. Снегиревым и П.М. Строевым. Пытливый глаз ученого не пропускал ничего. Архивариус пользовался отнюдь не только архивами и даже не только собраниями музея. Он присматривался к земляным работам, которые часто велись в Кремле в связи с тем или иным строительством, замечая под лопатами землекопов остатки древних сооружений, исчезнувших уже семь-восемь столетий назад. Так ему удалось обнаружить древнейший палисад маленькой крепости, с которой начиналась Москва много веков назад. Земляные слои этот архивариус читал как увлекательную книгу о прошлом[134]. Археологические находки нашли в нем великолепного интерпретатора. Добытое упорным трудом образование помогло не оставаться в узких рамках формального их анализа, а посмотреть на вещи шире, ввести их в круг исторической аргументации, показать древность московского и именно кремлевского поселения и характерные черты быта древних жителей Московского края, а главное, связать происхождение Москвы с конкретным восточнославянским древним племенем или союзом племен – вятичами.

И все же И.Е. Забелина привлекали в первую очередь не так общие проблемы русской истории, как ее бытовая конкретность. Ученый стремился не только и, может быть, даже не столько выявить, что произошло в огромном Русском государстве в тот или иной период, сколько представить себе ясно и показать читателям, как это происходило, в какой бытовой обстановке протекала жизнь близких и далеких предков.

Плодотворность такого направления в изучении истории (получившего в дальнейшем название историко-археологического) показали первые же крупные работы И.Е. Забелина[135]. Он задумал издание (видимо, многотомное) «Домашний быт русского народа», которое должно было включать конкретные исследования жизненной обстановки различных слоев русского населения. Начать решил с быта царей – ведь именно о них у кремлевского архивариуса накопилось больше всего материала, относившегося к XVI–XVII вв. Издания «Домашний быт русских царей» и «Домашний быт русских цариц» вышли в свет в 1862–1869 гг. Нужно сказать, что выполнить поставленную задачу в полной мере И.Е. Забелину не удалось. Работа над первыми двумя томами вылилась в монументальное исследование, захватила автора целиком на длительный период. Не оставляя еще намерения продолжать его, автор хотел создать еще третий том – домашний быт дворян. Материалы для этого были, и И.Е. Забелин, как он обычно делал, начал разработку крупных глав будущего тома. Так появилась известная статья «Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве»[136].

Но продолжать в том же плане разработку темы, все более расширявшейся, он не смог, и третий том «Домашнего быта русского народа» так и не был создан. Думается, что одной из причин, по которой работа застопорилась, явились отчасти сами первые тома, которые оказались гораздо шире по содержанию, чем о том говорили их названия. Разграничить четко содержание книг о домашнем быте различных социальных групп русского народа оказалось невозможным, поскольку в историческом процессе и само развитие этих групп, как выяснилось, столь тесно взаимосвязано, что нельзя было говорить о быте одной из групп, минуя другие. В частности, в «Домашнем быте русских царей» и «Домашнем быте русских цариц» оказалось много материалов и о быте дворянства, горожан и о народном быте в целом. Это как раз и обусловило большую ценность исследования, выполненная часть которого имела сама по себе огромное значение для разработки русской истории, и отсутствие последующих намеченных автором томов вряд ли серьезно уменьшило его значимость. Книги не устарели и до сих пор.

Немногим меньшее значение имеют как обобщающие труды И.Е. Забелина (например, «История русской жизни с древнейших времен»), так и его исследования по частным вопросам истории русской культуры (например, «Материалы для истории финифтяного и ценинного дела в России» или «Черты самобытности в русском зодчестве»).

Работы И.Е. Забелина пользовались большим успехом у русской читающей публики. Этот автор открыл для широких кругов читателей целый мир родной старины, мир захватывающий, пленительный и вместе с тем заставляющий задумываться над современностью, действительностью. Уже первые его статьи (а надо сказать, что каждому крупному своему исследованию он предпосылал множество публикаций, как разъясняющих научные установки, так и сообщающих ряд предварительных материалов и научных выводов[137]) читались с большим интересом и горячо, сочувственно воспринимались читателями.

Словом, к тому времени, когда Московская городская Дума поставила вопрос о создании истории Москвы, И.Е. Забелин был широко известным ученым, признанным знатоком русских древностей, знаменитым также своими археологическими открытиями (в этой области он прославился исследованиями скифских древностей и уникальными находками произведений, сделанных для скифов греческими мастерами, в частности, раскопками кургана Чертомлык, где найдена знаменитая ваза).

Таким образом, в том, что именно на И.Е. Забелина пал выбор как на руководителя работ по истории Москвы и автора будущей книги, нет ничего удивительного. Кандидатура его напрашивалась сама собой: не написав еще книги про Москву, он успел уже в значительной мере изучить эту тему: все его исследования по русской старине были построены если не исключительно на материалах о старой Москве, то в подавляющем большинстве своем добыты в московских архивах и музеях, что рекомендовало автора как прекрасного знатока этих хранилищ, как опытного и деятельного исследователя, который может обеспечить выполнение поставленной задачи. История города Москвы была тем фоном, на котором развивались исследуемые И.Е. Забелиным явления.

Надо сказать, что и сам И.Е. Забелин не заставил себя долго просить и живо откликнулся на предложение думской комиссии возглавить предполагаемые исследования.

Значительная часть материалов была ему уже знакома, как это явствует из предыдущих публикаций. Новые поиски, которые он вел специально, целенаправленно с помощью упомянутых опытных сотрудников – В.Н. и Г.Н. Холмогоровых, шли удачно, хотя и не очень быстро: то, что «лежало на поверхности», было уже учтено, дальнейшие розыски требовали усилий и времени.

Накопленные источники решено было публиковать, не ожидая, пока будет написана книга, и через четыре года вышла в свет первая из двух частей «Материалов для истории, археологии и статистики города Москвы», а еще через семь лет – вторая часть этого двухтомника. Всего они включали 2992 столбца большого формата[138].

Наконец, еще через 7 лет И.Е. Забелин создает новый оригинальный труд – «Москва и Московская промышленная область», вышедший в известном научно-популярном серийном издании «Живописная Россия», руководимом знаменитым ученым-геогра-фом П.П. Семеновым-Тян-Шанским[139].

Если отвлечься на минуту от того важного значения, которое имело это издание в целом, от его специфических задач, то для И.Е. Забелина это была как бы проба, эскиз будущей книги. Здесь, однако, была важная черта, по-видимому, чрезвычайно импонировавшая Забелину: город рассматривался не сам по себе, а в тесной связи со своей округой, как центр промышленной области. И в то же время большое внимание уделялось истории, тому времени, когда промышленности еще не было. Из девяти очерков книги только один назывался «Москва – город». Во многих очерках речь шла о первоначальном населении области, его истории, о татарском иге, о том, как сложилось исторически первенство Москвы, «Москва– государство», «Москва– царство». Специальный очерк был посвящен и любимой автором, разработанной уже во всех деталях теме «Московский государь в своем быту общественном и домашнем». Но говорилось и о современных изданию преобразованиях. Был и элемент туристический – паломнический – «Окрестные святыни». Все же мы вряд ли совершим большую ошибку, если скажем, что и рассмотрение города в тесной связи с областью, и введение яркого фона в виде очерка быта царей и патриархов оказались приемами весьма полезными и для готовившейся книги о Москве.

В конце прошлого – начале нынешнего столетия общество достигло уже того уровня развития, когда история мыслится не как совокупность деяний выдающихся представителей, в основном, господствующих классов. Интерес читателя привлекала не только верхушка общества, но и – все более – жизнь и быт народных масс. Немалую роль в этом повороте интересов, кроме нарастающей предреволюционной волны, сыграло развитие самой исторической науки, в частности археологии и ее становление как важного раздела истории. Ведь если выдающиеся находки древних сокровищ принадлежали когда-то верхушке общества, то массовый археологический материал, в особенности добытый из культурного слоя городов и сел, много рассказывал как раз о жизни рядовых горожан и крестьян. Исследовались не только дворцы и мавзолеи, но и мастерские, и хижины, и погребения простых людей. И создать книгу о городе как средоточии общественной и частной жизни уже нельзя было без археологических материалов.

И.Е. Забелин был как раз таким человеком, которому доступно комплексное исследование истории города, даже такого крупного, как Москва. Мы уже говорили здесь о сложении его научных интересов. Напомним читателю, что И.Е. Забелин был крупным деятелем – организатором работ по истории и археологии, достиг к тому времени высоких научных степеней и званий. Как историк, он не только славился обширными знаниями архивов, древних рукописей и книг, но и являлся долгое время руководителем весьма авторитетного научного общества – Общества истории и древностей российских. Как археолог, он десять лет отдал работе в Императорской археологической комиссии и лично прославился раскопками древностей на юге России. Авторитет И.Е. Забелина был настолько велик, что его избрали председателем VIII археологического съезда – честь, которой удостаивались лишь наиболее авторитетные руководители археологической науки. И вообще он был в Москве заметной фигурой. Его портрет написал сам И.Е. Репин, а позже – В.А. Серов. Наконец, вскоре он стал «товарищем председателя» (председателем был великий князь) вновь созданного в Москве Исторического музея.

О том, каким подходящим кандидатом для написания «Истории города Москвы» был И.Е. Забелин, говорила и представленная им программа издания, охватывающая весьма широкий круг исторических, экономических, археологических и специально городоведческих проблем. Окончательный ее вариант печатается и в этой книге, так что читатель может лично убедиться в широте и обстоятельности замысла автора. Однако она не охватывает всего намеченного автором огромного круга проблем. О причинах этого мы уже сказали выше. Но и первоочередные задачи помешала выполнить смерть автора, наступившая в 1908 г.

В монографии об И.Е. Забелине А.А. Формозов отмечает, что у широкого читателя успех этого научного труда был как будто бы слабее, чем предыдущих книг автора, и первое издание, вышедшее весьма скромным по нашим теперешним понятиям тиражом (1200 экземпляров), не разошлось полностью[140]. Думается, что распродажа тиража (особенно по такой высокой цене – 5 р. для начала нынешнего столетия – сумма немалая) – существенный, но не единственный показатель успеха книги. А.А. Формозов с присущей ему добросовестностью отмечает, что в научных кругах книга имела успех. Она получила положительные отзывы в ведущих русских журналах того времени, а весьма солидный коллектив ученых, каким было Московское археологическое общество, отметил ее золотой медалью. «История города Москвы» серьезно дополнила список работ ученого. Возможно, что она сыграла роль и в избрании И.Е. Забелина почетным членом Петербургской Академии наук (1907 г.).

Распродаже тиража не могли способствовать также монументальность труда, в которой читатель мог уже лично убедиться (книга была массивная, немногим меньше той, которую сейчас вы держите в руках, – в ней было более 700 страниц довольно большого формата), сугубо научная специфичность некоторых рассматриваемых в книге вопросов – ведь фиксировалось местоположение даже не очень значительных древних объектов, например, заднего двора усадьбы князей Трубецких. Но эта научная скрупулезность как раз является одним из главных достоинств «Истории города Москвы», примиряющих нас даже с тем, что благодаря такой детализации автор смог выполнить лишь часть своего замысла, сосредоточившись только на древнейшем ядре столицы – Кремле, притом больше всего на его исторической топографии.

Одним из главных качеств книги, делающих ее не только серьезной и полезной, но и увлекательной, является достигнутый автором эффект присутствия. И.Е. Забелин приглашает читателя на прогулку по древнему Кремлю. Войдя в Кремль через существующие ныне Спасские ворота, он ведет читателя вперед и несколько вправо, показывая одно за другим места, где стояли древние здания, и вместе с тем рассказывая о разных относящихся к этим зданиям событиях и людях тех времен, притом так, как будто все они если не его личные друзья или враги, то, во всяком случае, люди ему знакомые; не забывает сказать, что не так давно при сооружении памятника Александру II открылись остатки здания приказов XVII в., среди которых нашли и множество литых бронзовых чернильниц и иных письменных принадлежностей старых подьячих, что на мысе Неглинной он сам видел когда-то следы деревянного частокола, защищавшего еще древнейший городок Москов. И.Е. Забелин надолго останавливается у старых патриарших палат, чтобы прочесть целую лекцию о домашнем быте московских патриархов. Не пропускает, кажется, ничего важного и даже не очень важного и возвращается вместе с читателем к Спасским воротам, чтобы снова сделать круг – на этот раз поменьше и в другую сторону.

И если не каждому читателю были интересны и понятны подробные научные обоснования положений И.Е. Забелина, то, вероятно, все без исключения с удовольствием следовали за ним в этой увлекательной прогулке в глубокое прошлое города.

Что же касается специалистов-историков, то на них «История города Москвы» оказала большое и длительное влияние. Прежде всего сам метод исследования – сопоставление различных источников: археологических, вещественных, письменных, изобразительных, наложение друг на друга древних планов-рисунков, чтобы показать динамику развития изучаемой территории, наконец, сам метод изложения – эта ученая и педагогическая прогулка по Москве, – все было чрезвычайно сочувственно воспринято и оказало значительное влияние как на дальнейшие исследования, так и на популяризацию научных знаний.

Между тем и общая ситуация была в определенном отношении благоприятна для изучения прошлого. Приближалось 300-летие династии Романовых, и царское правительство готовилось пышно отпраздновать этот юбилей, чтобы хоть как-то поддержать шатающиеся основы власти.

Думается, что именно с этой целью было предпринято Министерством Двора большое, прославляющее древнюю резиденцию князей и царей издание книги С.П. Бартенева «Московский Кремль в старину и теперь»11. Конечно, С.П. Бартенев – серьезнейший исследователь, можно сказать, потомственный историк, с отцом которого И.Е. Забелин полемизировал, – внес в историю Кремля много нового (прежде всего анализ и описание стен и башен Кремля, сохранившихся к тому времени), но как в целом, так и более всего во второй части книги он был под сильным влиянием книг И.Е. Забелина – «Истории города Москвы» и «Домашнего быта русского народа». Это сказалось и в построении книги, и в топографическом описании Кремля, и главным образом в очерке дворцового быта.

Тема Москвы, поднятая во многих произведениях И.Е. Забелина, была развита его последователями и друзьями. Памяти И.Е. Забелина посвящено роскошное двенадцатитомное издание «Москва в ее прошлом и настоящем»[141] [142]. Это издание – фактически собрание

довольно крупных статей, об общем направлении которых дает представление заглавие статьи С.А. Князькова «Москва – город и Москва – народ».

Большое влияние оказал И.Е. Забелин (в частности, примененный им в изложении метод «прогулки») на развивавшуюся уже в то время новую отрасль знаний, пограничную между историей и географией, краеведение. Классическое руководство по московскому краеведению, уже в советское время написанное Н.А. Гейнике, так и называется «Прогулки по Москве»[143].

Хочется показать хотя бы частично и то влияние, которое работы И.Е. Забелина в целом и в особенности предлагаемая сейчас читателю книга оказали на археологическое изучение Москвы. Мы говорили, что И.Е. Забелин был знаменитым археологом и прославился, в частности, раскопками скифских курганов, что он был внимателен и к тем наблюдениям и находкам, которые сделаны на территории Москвы при нем и несколько ранее. Но систематически исследовать Москву в этом аспекте, производить в ней раскопки ему не пришлось. И до сороковых годов нашего столетия Москва – один из самых интересных в историческом отношении городов – оставалась археологически слабо изученной. Раскопок в Москве не было, хотя другие крупные русские города, такие, как Киев или Новгород и др., были уже серьезно изучены археологически.

Историко-археологический подход И.Е. Забелина к истории Москвы оказал на археологов большое влияние и много способствовал дальнейшему изучению города раскопками.

Необходимость археологических работ в Москве была ясна уже в 1920-е годы, когда В.А. Городцов и его ученики провели систематические раскопки подмосковных курганов – дохристианских крестьянских погребений XII–XIV вв. Для истории города чрезвычайно важен вывод, к которому пришел А.В. Арциховский[144] в своем обобщающем исследовании «Курганы вятичей», что Москва возникла на территории вятичей, но неподалеку, в нескольких десятках километров к северу, лежала уже территория другого восточнославянского племени – кривичей.

В 1930-е годы начались наблюдения на строительстве Московского метрополитена, в которых участвовала большая группа московских археологов, работавшая под руководством А.В. Арциховского в тесном контакте с историками-архивистами во главе с П.Н. Миллером. Так был получен впервые разрез культурного слоя Москвы в направлении северо-восток – юго-запад. Наблюдения за строительством метрополитена продолжаются до настоящего времени, но больше всего материалов о застройке города дали именно те первые исследования[145], поскольку в то время было больше открытых работ в исторически важных районах древней части города, а теперь проходка ведется на большой глубине, где уже нет культурного слоя. Сочетание археологических и историко-архивных исследований было характерно как раз для работ И.Е. Забелина.

Многие важные вопросы, поставленные этим ученым, обладавшим к тому же прекрасной интуицией, не могли быть решены окончательно до раскопок. Вы прочтете, например, в этой книге предположение автора, что Москва возникла, видимо, раньше 1147 г., к которому относится первое упоминание ее в летописи. И.Е. Забелин отмечает, что, за исключением тех случаев, когда в летописи прямо говорится об основании такого-то города таким-то князем, города попадают на ее страницы позже того, чем они стали городами. Напрашивается вывод, что и Москва должна была возникнуть ранее первого упоминания ее летописцем. Автор предположил, что местом возникновения города был высокий мыс в устье р. Яузы, у подножия которого стоит теперь высотное здание, построенное на Котельнической набережной, а в устье р. Неглинной, где сейчас стоит Кремль, городок был перенесен позднее, когда «политические причины… указали место теперешнему городку Москве»[146].

Предположение И.Е. Забелина, что «именно московским» местом, откуда пошла Москва, было устье р. Яузы, связывалось с тем, что по р. Яузе проходил древний путь в Москву-реку. Оно представлялось весьма правдоподобным. На него ссылался, в частности, такой крупный исследователь Москвы, как М.Н. Тихомиров[147]. Соглашался с этим предположением и автор настоящей статьи[148]. Поэтому первые специальные раскопки в Москве были проведены Институтом археологии АН СССР, Государственным Историческим музеем и Музеем истории г. Москвы в 1946–1947 гг. именно на устье р. Яузы. Раскопки были успешны, но следов древнего городка Москов там не оказалось. К домонгольскому времени (ХИ – XIII вв.) можно отнести лишь одно пряслице из розового шифера да несколько осколков глиняных горшков. Такие находки говорят обычно лишь об остатках сельского поселения времени до монголо-татарского нашествия. Основным результатом раскопок стало открытие и исследование важного производственного центра старой Москвы– Гончарной слободы ХVI–XVIII вв. Найдены целые мастерские, обжигательные горны, даже склады бракованных керамических изделий[149]. Таким образом, на устье р. Яузы, вероятно, располагалось когда-то одно из окружавших Москву «красных сел», но не сам «городок» боярина Кучки.

Раз начавшись, раскопки продолжались, шаг за шагом приближаясь к Кремлю. Сам Кремль в те годы не мог еще быть исследован по причинам вненаучным.

Серьезные результаты дали раскопки в непосредственной близости от Кремля – в Зарядье. Под значительной толщей позднего строительного мусора здесь обнаружилась деревянная мостовая (XV в.) Великой улицы, о которой писал еще И.Е. Забелин как об одной из важнейших артерий города – дороге на восток; по обеим сторонам мостовой – дома, лавки, мастерские ремесленников. Но главное открытие ожидало археологов под этим насыщенным углем от частых пожаров черным слоем – в самом низу, непосредственно на материковом песке, сохранились отложения Х! – ХИ вв., связанные с древним Большим, или Великим, посадом городка. В них найдено и множество вещей, характерных для быта жителей древнерусских городов, и опять-таки мастерские ремесленников. Этот насыщенный щепой от строительства деревянных зданий и мостовых горизонт культурного слоя утолщался по мере приближения к Кремлю. Было ясно, что мы нашли отложения окраины городского поселения, центр которого находился в Кремле – остатки московского посада. Культурный слой как бы сам вел к центру древней Москвы.

Раскопок в Кремле пришлось ждать еще почти десять лет. Они были проведены в 1959–1960 гг. и связаны со строительством Кремлевского Дворца съездов. Надежды археологов на этот раз не были обмануты. В Кремле, на мысу при впадении в Москву-реку р. Неглинной открылся не только древний культурный слой, но и первый (XI в.) ров городка Москвы. Найдены и остатки укреплений, построенных в XII в. при Юрии Долгоруком, – большой вал с оригинальной деревянной конструкцией в основании и широкий сухой ров. Эти укрепления защищали Москву до самого монголотатарского нашествия.

Не удалось обнаружить лишь вал и палисад XI в., соответствовавшие первому рву, но наблюдения И.Е. Забелина над раскопками первой Московской крепости получили подтверждение и дополнение в исследовании рва[150]. Первые укрепления – ров и вал с частоколом – ограждали лишь оконечность мыса площадью примерно 1 гектар, вторые (около 1156 г.) – территорию во много раз большую: в нее входили уже и современная Соборная площадь, и часть Ивановской площади.

Так исследования И.Е. Забелина поставили задачу будущих раскопок, а раскопки во многом подтвердили его гипотезу о местонахождении древней Москвы. Но И.Е. Забелин предполагал что до постройки укреплений 1156 г. Москва была еще не городом, а «княжеским хозяйственным селом». Исследования древнейших укреплений (при которых учтены и наблюдения И.Е. Забелина) говорят о том, что Москва уже в XI в. была маленьким городком. Владельцем его в XII в. был Юрий Долгорукий, поручивший, как думают, строительство новых укреплений своему сыну Андрею Боголюбскому[151].

Число примеров научного предвидения И.Е. Забелина легко увеличить.

Закончив работу над первой частью «Истории города Москвы», но еще до ее издания, в 1901–1902 гг., И.Е. Забелин начал писать вторую часть этой книги – «Посад». Работа, видимо, шла еще медленнее, чем над первой частью: предполагая посвятить книгу древнему историческому ядру города – Китай-городу, Белому городу, Земляному городу, примерно в границах, какие он имел в XVII в., И.Е. Забелин за 6–7 лет (даже если считать, что писал и в последние годы) успел создать лишь очерки о Занеглименье, соотношении сел и посада, о Чертолье и о Николе Старая Проша. Сам он не считал эту работу оконченной, все хотел ее довести до конца, но смерть не дала завершиться его замыслам.

Небольшая рукопись сохранилась в Государственном Историческом музее, куда поступил весь научный архив И.Е. Забелина

Анализ рукописи показывает, что И.Е. Забелин перечитывал написанное, собираясь закончить вторую часть «Истории города Москвы», и делал на полях пометки, иногда уточняя изложение, иногда отмечая вопросительным знаком места, чем-либо вызывавшие сомнения, или такие, к которым он думал еще вернуться, а в некоторых случаях набрасывал целые планы – что бы он хотел добавить, что развить. Иногда такое сомнение возникало у историка уже в момент написания текста, но, видимо, не было достаточно материала для переработки. И он даже оставлял пропуск – то строки, а то и целого листа, да так и не смог его заполнить до самой своей кончины[152].

Во второй части «Истории города Москвы – Посад», как и в первой, главное внимание автор уделяет исторической топографии Китай-города, Белого и Земляного городов, хотя часто его отвлекают проблемы источниковедческие – материалы, какие дает историку анализ известий о многочисленных московских пожарах, сведения о столь же, если не более многочисленных московских церквах. Это как бы самостоятельные исследования, маленькие книжки в большой книге. Анализ многообразных переписных книг различных сроков в хронологическом порядке позволяет проследить важные моменты в изменении социальной топографии, смене характера населения многих слобод, входивших в Московский посад, причем, добавим от себя, ясно прослеживается процесс расселения в XVIII–XIX вв. на территории слобод ранее не селившихся там представителей городской верхушки – дворян, чиновников и пр. И.Е. Забелину удалось заметить, преимущественно в тексте письменных источников, и такие детали, как, например, указание на сосредоточение торговых помещений у теперешнего Москворецкого моста, начиная с Кремлевского Подола[153]. Это подтвердилось характерной деталью и при археологических раскопах в Зарядье: торговое помещение, лавочку отмечало обычно при исследовании остатков строения множество находок мелких монет XVIII–XIX вв., видимо когда-то потерянных, провалившихся в щели пола и т. п. Дальше к востоку на территории посада находки монет попадались значительно реже. Не ускользнуло от внимания И.Е. Забелина и важное полицейское нововведение в Москве – уличные решетки, в свое время весьма эффективно преграждавшие путь разного рода нарушителям общественного порядка.

И.Е. Забелин старается в этой рукописи проследить и изменения планировки города. Он обратил внимание на важное для города разделение территории на церковные приходы, на кладбища, которые раньше были при каждой церкви и отражали изменения социальной топографии[154]. Археологические исследования кладбищ, анализ надгробий и надписей на них помогли уже в наше время основательно изучить замеченный И.Е. Забелиным процесс постепенного оттеснения трудящихся на окраины города, за пределы его древнего ядра.

Не остались вне внимания И.Е. Забелина и факты московской жизни, связанные с политической историей, в частности, с феодальными распрями и своекорыстными выступлениями представителей господствующих классов. Автор приводит строки, посвященные попытке князя Щепина или Щетинина[155] поджечь город в нескольких местах с целью ограбления казны богатых гостей и купцов, хранившейся по обычаю в подклете церкви Троицы (вероятно, Покрова) на Рву у гроба Василия Блаженного. Преступный замысел был открыт, руководители его (в том числе и сам князь) казнены.

В связи с этим отмеченным историком фактом интересны также обстоятельства, указывающие на метод работы автора над источниками. И.Е. Забелин имел, видимо, целое собрание выписок из источников, накапливавшихся многие годы, и не торопился публиковать все свои находки, приберегая некоторые для последующих работ. В данном случае использована выписка из летописи, сделанная лет за 40 с лишком до того, как ученый приступил к работе над второй частью «Истории города Москвы».

Дело в том, что та выписка стала известна Н.А. Некрасову, который использовал ее в главе «Помещик» своей знаменитой поэмы «Кому на Руси жить хорошо».

Помещик Гаврила Афанасьевич Оболт-Оболдуев, как помним, говорит мужикам о древности своего рода:

Прапрадед мой по матери

Был и того древней:

Князь Щепин с Васькой Гусевым

(Гласит другая грамота)

Пытал поджечь Москву,

Казну пограбить думали,

Да их казнили смертию…[156]

Н.А. Некрасов работал над главой «Помещик» в 1865 г. Средневековыми источниками он никогда не интересовался, но встречался и был знаком с И.Е. Забелиным, который, как мы уже говорили, работал с 1859 г. в Археологической комиссии и часто приезжал в Петербург. Они были почти ровесниками, Некрасов на год моложе. Трудно сказать, рассказывал ли И.Е. Забелин о своих находках Н.А. Некрасову или показывал и сами выписки, но поэт, безусловно, использовал в главе «Помещик» сведения, данные ученым[157].

Материал, посвященный Кремлю и составивший собственно книгу И.Е. Забелина «История города Москвы», публикуется по второму, прижизненному, дополненному самим автором изданию 1905 г.

С тех пор по истории Москвы написано немало. Достаточно назвать многотомное издание «История Москвы в шести томах» (семи книгах). Много нового узнали мы со времен И.Е. Забелина о Москве. Но его «История города Москвы» не потеряла своего интереса. Специалисты найдут в ней отлично аргументированную концепцию топографии центра столицы, массового читателя привлекут живые картины ее жизни, написанные большим знатоком своего дела.

М.Г. Рабинович

Примечания

1

Опыт обработки этого предмета см. в наших «Опытах Русских древностей и истории». М., 1873, часть 2, с. 266–350.

2

Опыт обработки этого рода сведений см. в нашем сочинении «Хроника общественной жизни в Москве с половины XVIII ст.» в «Опытах изучения Русских древностей и истории», ч. 2, с. 351–506.

3

Так, мы полагаем, следует читать это сомнительное слово летописи, где выражение «Взя люди голядь» суть явная описка, ибо слово взя может относиться к городу или к волости, но едва ли к людям. Первый издатель Ипатского списка Летописи, в котором это слово написано слитно: Людиголядь, отметил при этом: «Не имя ли города, находившегося в верховье Поротвы?» П. С. Р. Л. т. II, с. 29. В Никоновском и в других списках Летописи вместо слова Люды стоит: град Голеди. У Татищева, II, 299, град Голяд. В последующее время на верху Поротвы существовал Вышгород, который в древнее время мог именоваться Людогощем или Людо-гощью. В древнем Новгороде одна улица прозывалась Людгоща и сокращенно Люгоща и Легоща. Древние названия поселков с обозначением гощения, то есть гостьбыторга, встречаются нередко. Таковы, например: Домо-гощь, Видогощь, Вельгощь, Диво-гощь, Иро-гощь, Утро-гощь, Угоща, Чадо-гоща и др. Если чтение Людогощь окажется правильным, то все толки об особом племени Голядов на верху Поротвы будут излишни, тем более что древняя Прусская область Голиндов слишком далека от наших мест. Она существовала поблизости Балтийского моря. В нее, быть может, ходил в.к. Изяслав в 1058 г., когда он победи Голяди, Голядь, Голяды. Лавр. 70.

4

Карамзин пишет, что Олег подарил Юрию редкого красотою парда. Так можно понять из слов Ипатской Летописи, рассказывающей эти обстоятельства не совсем определенно. Воскресенский список той же Летописи определенно выражается, что – «да ему (Олегу) Юрьи пардус».

5

Савельев: Мухамеданская нумизматика. СПб., 1847 г. С. 162. – Ж. М. Н. П. 1847, март. С. 267.

6

Так постепенный упадок нашего древнего Киева происходил не от разорений во времена княжеских усобиц или Татарских нашествий, но, главным образом, оттого, что торговые пути к началу ХIII столетия направлением Итальянской (Генуэзской) торговли стали переходить с устья Днепра к устью Дона, из древнего Корсуня в новую Тану, в местности древнего Танаида, вследствие чего и княжеские, и татарские разорения были столько губительны для упадавшего города, у которого уже не оставалось сил возродиться в прежней славе. Но это же самое перенесение торговых путей к устью Дона в значительной степени способствовало возвышению и обогащению Москвы, как средоточия торговых путей внутри Русской страны от Запада на Восток, почему и самые беспощадные разорения и опустошения Москвы не в силах были истребить возникавшее гнездо великого Государства: оно тотчас же устраивалось и укреплялось в новой силе и славе, помощью неразрывных торговых и промысловых связей и сношений.

7

Подробнее о тех путях см. нашу Историю Русской Жизни, II, 34, 53.

8

См. нашу Историю Русской Жизни, II, гл. VII.

9

Н. П. Барсов в своих Очерках Русской Исторической Географии отметил уже вероятность такого сообщения, упомянув, что «в область Клязьмы от Москвы-реки шли пути вероятно по р. Сходне и по Яузе» (с. 30). Вероятность таких сообщений во всех местах, где сближаются реки и речки, особенно в их верховьях, сама собою раскрывается, как скоро будем следить это по гидрографической карте, и надо заметить, что такая предположительная вероятность почти везде оправдывается самым делом, т. е. указаниями памятников на существовавшее сообщение или письменных, а еще более наземных, каковы, например, городища и курганы – явные свидетели древней населенности места.

10

Летом 1890 г. эта церковь совсем разобрана, и материал ее поступил на достройку храма в селе Рожествене на той же Всходне, верстах в 4-х от села Спасского.

11

Весь округ по течению этой Горедвы, иначе Горетовки, прозывался по имени реки Горетовым Станом, простиравшимся к западу до реки Истры, впадающей в Москву-реку несколько повыше седа Ильинского, вотчины Его Высочества Великого Князя Сергея Александровича. Это имя – Горетов Стан вместе с тем служит обозначением топографических свойств местности, представляющей по течению всей реки Всходни и Горедвы очень гористое положение.

12

Собр. Госуд. Грамот, т. I, с. 63, 419.

13

Карамзин, IV, пр. 324; V, пр. 254.

14

Топографическая карта Московской губернии 1860 г.

15

См. у Ходаковского, Русский Исторический Сборник, т. VII, с. 325.

16

В Тверской летописи под годом 1156 читаем: «Князь великий Юрий Володимерич заложи град Москову на устниже Неглинны, выше реки Аузы». Здесь а вместо я употреблено или по описке, или по однородности звуков.

17

Грамоты XIV и XV вв. иссл. Д. Мейчика, 113.

18

Собр. Госуд. Грамот I, 190.

19

Акты Археогр. Экспед. I, 87.

20

Словарь Писателей Духовного чина. М. 1827, т. I, 199, т. II, 288.

21

Особенно насмешливые упреки Мосохом раздавались с высоты Академической немецкой науки, которая, однако, допускала непрерывные издания Синопсиса при Академии Наук в Санкт-Петербурге. Известно более десятка изданий Синопсиса: три первых в Киеве 1674, 1678, 1680 гг., два в Москве 1714 и 1718 гг. и семь в С.-Петербурге 1735–1810 гг. Потом в 1823 г. было напечатано в Киеве второе (после трех первых) издание Киевское, исправнейшее, с сохранением всех Мосоховых басней. Есть издания 1836 и 1846 гг. в СПб. Такое количество изданий показывало, что в народной среде Синопсис пользовался немалым почетом и распространением, заменяя собою своего рода учебник.

22

В 1615 г. мая 31 упоминается церковь Воскресения Христова, что на Букалове. А. О. П. № 896. Но видимо, что это урочище ошибочно написано вместо Булгаково, как обыкновенно обозначалась эта церковь – строение Булгаковых. Она стояла на Варварском Крестце.

23

Летописный Сборник XVII ст., принадлежащей нашей библиотеке.

24

Эти сказания о каком-то созидательном значении кровопролития при постройке славных городов, по-видимому совпадают с господствовавшим в средние века (на Западе) народным поверьем, по которому при сооружении какого-либо здания, в особенности более значительного, требовалось заклать живое существо и на его крови положить основной камень, отчего здание никогда не будет разрушено. (Соч. Гейне, изд. Маркса, т. III, с. 365).

25

Иначе Кучковитина (Лет. Воскр. 89, и Степ. Книга I, с. 305), что может указывать на его землячество из Кучкова, рекше из Москвы.

26

Впрочем, по Ипатской летописи Юрий помер в 1158 г., мая 15, в среду, что по дням и числам оказывается неверным и относится именно к 1157 году.

27

П. С. Р. Л. XV, 225.

28

Полное собрание сочинений А. П. Сумарокова, часть VI, М., 1781 г., с. 163, 240, 303.

29

Свое мнение о Новгородском происхождении боярина Кучки и о том, что Москва первоначально была построена в Новгородской земле, автор основывает на том обстоятельстве, что в Переписной Новгородской Книге 1500 г. упомянута деревня Кучково и ее поселяне Сидорка да Ондрейка Тимошкины дети Кучкова, в лице которых он видит «род из старинных новгородских вотчинников Кучковичей» (Временник О. И. и Др., Кн. II, с. 216 и Смесь, с. 29).

Это примечание усвоено и Снегиревым (Москва. Подробное Историческое и Археологическое описание города. М. 1865 г., с. 1 и 103), который подкреплял его и своими соображениями и указаниями все-таки недостаточно основательными. С такою же вероятностью можно выводить Кучково и Кучковичей не только из Новгорода, но даже и от Поморских Славян, у которых существовали имена мест Cuckow, Cuckevitz, Kuckevitz. А также необходимо припомнить и одно из имен Игоревых послов к грекам Куци, так как Кучково именуется и Куцковым.

30

История России, II, с. 2 и 3; Моск. Вед. 1890 г., № 22.

31

Правосл. Собеседник. 1861 г. ч. II, 82, 90, 91, 96 и 1863 г. ч. I, с. 344. Собр. Г. Гр. II, 95.

32

Чтения Общ. Истории и Древн. 1891 г. Кн. 3, с. 165, 169.

33

Памятники Моск. Древности, с. СУП; Москва, издание Мартынова, с. 86.

34

Акты собр. Федотовым-Чеховским, Киев, 1860, I, с. 37, 54, 66, 73, 123, 229, 340.– Чтения 1899 г. Кн. I, 22. – Дополн. Акт. Ист. II, 98, 101, 130; VIII, 220.

35

Древние стихотворения Кирши-Данилова. М., 1818 г., с. 295–298. Сборник Кирши-Данилова. СПб., 1901, с. 124.

36

Существовало и еще урочище под Бором, как обозначалась церковь Иоанна Предтечи в Ивановском монастыре (Доп. Акт. Истор. I, 210). Любопытно, что с именем Бора в этих трех случаях соединяются и имена церквей Иоанна Предтечи. Быть может, постройкой храмов этого воимя руководила какая-либо религиозная мысль, освящавшая боровую лесистую местность святым именем Предтечи соответственно народному верованию.

37

Гастева: Статистическое Описание Москвы. М., 1841 г. Объяснение планов, с. 4, № 55.

38

Отеч. Записки 1844 г., № 2, Смесь, с. 84 и 85.

39

Полное Собр. Летоп. VIII, 149. Продол. Нестора. М., 1784, с. 259.

40

Москов. Архангельский Собор, соч. А. Лебедева. М., 1880 г., с. 142.

41

Чтения Общ. Истории и Древностей, год III, № 7, с. 32, 37.

42

Летопись Новг. IV, 148. Никон. Л. V, 288. – С.Г.ГрЛ.193. – Карамзин V. пр. 386, с. 167.

43

Родословная книга. Временник Общ. Истории. Кн. X, с. 29.

44

Переясл. Летопись, 111, 112.

45

Принимаем этот год, хотя сомневаемся в его достоверности. Некоторые летописи и притом в более старых списках прямо указывают время закладки храма в 1326 г. августа же 4-го. Между тем в Степенной Книге (I, 406) в Житии св. Петра сказано, что оконченный постройкой храм был освящен спустя два года по кончине Святителя, а по летописям это совершилось в 1327 г., след., закладка по этому свидетельству происходила в 1325 г. Митрополит Макарий (История Русской Церкви, IV, 229) относит закладку храма даже к 1324 году. При постройке нового собора в 1472 г. летописец указал, что новый храм заложен спустя 146 лет после закладки древнего, т. е. в 1326 году.

46

Когда в 1472 г. митрополит Филипп приступил к постройке нового более обширного храма, то «егда разбиша (старую церковь) и тогда выняша из стены в церкви св. Димитрия мощи князя Юрьевы Даниловича Великого князя всея Руси и вложиша в раку древяну поставиша их на гроб Феогноста митрополита, где же была церковь Поклонение Вериг… и егда же зиждуще церковь уготоваша место в той же церкви, в великом Дмитрии, в стене, на той ж стране и пренесше их… положиша тамо. А был на пренесении митрополит со всем собором, и Князь Великий с сыном и множество народа».

47

Ник. 139. Иным князем многим немного сладостно было, что град Москва митрополита имяше в себе живуща.

48

По исследованию почтенного археолога нумизмата А. В. Орешникова ангел Ивана Даниловича был Иоанн Предтеча, а его сына Ивана Ивановича – св. Иоанн, патриарх Иерусалимский, которые святые изображены на их печатях при их грамотах (Матер. к Русской Сфрагистике. М., 1903 г., с. 15, 19).

49

Так объяснял постройку обоих храмов еще «Путеводитель к Древностям и Достопамятностям Московским» (М., 1792, ч. I, с. 17), говоря, «что постройка совершилась в засвидетельствование Всевышнему благодарения за усмирение города Пскова».

50

«Того же лета, по грехом нашим, бысть пожар в Руси: погорел город Москва, Вологда, Витебск и Юрьев Немецкий весь погорел». Это вместе с тем указывает, как торговые люди хорошо звали, что делалось во всех городах, куда заходили их неутомимые торги.

51

П. С. Л. III, 79 и Никон.; Кар. IV, пр. 318. По другим летописям он скончался в то же число 1341 г. П. С. Л. I, 230, Княжил 18 лет, след. с 1323 г., когда Юрий Дан. ушел на погибель в Орду (П. С. Л. V, 222).

52

Описание Рукоп. Сборников Имп. Публ. Библ., Бычкова I, 154.

53

Описание Нового Императорского дворца в Кремле Московском, А. Вельтман. М., 1851 г., с. V.

54

Гойтан почему-то назван Карамзиным (IV, 172) иностранцем. К этому г. Иловайский (II, 39) прибавил, что «судя по имени, едва ли не был этот Гойтан выходцем из юго-западной Руси, может быть, привезенный или вызванный оттуда первою супругою Симеона Литовско-Русскою княжною. И самый Петр митрополит, родом Волынец, искусный в иконном письме, покровительствовал развитию этого искусства в Москве и призыву мастеров из юго-западной Руси». Карамзину, по-видимому, имя Гойтан показалось иностранным, а оно давнее Русское слово, означающее снурок, на котором носили кресты-тельники, стало быть, это было только простое прозвище иконописца. По назначению и усердно супруги Симеона он расписывал церковь Спаса в качестве старейшины, при чем назван учеником Греков, а главное Русским родом (Ник. III, 181. Кар. IV, пр. 372).

55

Примет составлял особый способ приступа при осаде городов, всегда окруженных по обычаю глубоким рвом. Чтобы подойти через ров к стенам города и зажечь его, требовалось соорудить своего рода мост. Когда в 1489 году Московские воеводы осаждали на Вятке город Хлынов, то велели всей рати готовить приступ и примет, каждому человеку по беремени смоль да берест, да на 50 человек по две сажени плетени, и к городу плетени поставляли (Устюж. Летоп. 167).

56

Заборолами назывались зубцы каменных стен, промежутки которых заставлялись, забирались толстыми досками в виде забора для безопасности от стрел осаждавших. На деревянных стенах это был передвижной дощатый забор.

57

Изв. Академии Наук. VIII, кн. 4, с. 78.

58

Как известно, первая церковь была освящена в 1327 году авг. 4 также Прохором, епископом Ростовским.

59

В поздние времена место его гробницы было совеем позабыто, так что и имени его не оказалось в числе погребенных в соборе святителей. Об этом см. Памятники Московской Древности Снегирева, описание Успенского собора, с. 23.

60

Ныне Калитниковское кладбище, возле которого и доселе остаются обширные копаные ямы Аристотелевского кирпичного завода, прорезанные Курской железной дорогой. Кирпич Аристотеля имел длины 6½ верш., ширины около 2½ вершков, толщины 1½ вершка.

61

В XVII ст. по забвению ее неправильно стали прозывать Свибловскою и Свирловскою. См. Чтения О. И. и Д. 1877, кн. 2, Смесь, 3, и др.

62

В Степенной Книге, II, 135, упомянуто, что новый каменный город поставлен округ деревянного града. По этому свидетельству можно полагать, что новые стены закладывались с внешней стороны старых стен, так что город получал большую обширность.

63

В Львовском издании летописи эти постройки, вероятно, ошибочно отнесены к 1488 и 1489 гг., а в Русском Временнике они отнесены к

1486 г.

64

Этому жидовину в Москве очень не посчастливилось. Вскоре по его приезде заболел сын вел. князя Иван Иванович, болел он камчугом в ногах, но ходил. Видев больного, жидовин похвалился вел. князю, что он вылечит больного, а не излечу, сказал, и ты вели меня казнить смертною казнью. Вел. князь, поверив такому искуснику, велел ему лечить сына. Лекарь давал ему зелие пить и жег его скляницами по телу, вливая горячую воду, и от того больному было еще тяжелее. 7 марта 1490 г. он скончался. Лекаря по повелению вел. князя тотчас взяли и после сорочин по покойнике апреля 22 отсекли ему голову на Болвановке, на Болвановии. Зато органный игрец Иван Спаситель устроился очень благополучно. В 1492 г. он отрекся от своего чернечества, принял православие и женился, за что вел. князь пожаловал его селом (Врем. О. И. и Д. № 8, смесь 10–12).

65

Снегирев: Памятники Московской Древности, с. 111. За ним повторяют это неправильное указание и новейшие почтенные описатели достопамятностей Москвы. Н. Розанов: История Моск. Епарх. Управления, М., 1871, ч. III, кн. 2, с. 98, прим. 263. Путеводитель по Моск. Святыне, г. Рычина, М., 1890, с. 139–142; Седая Старина Москвы, г. Кондратьева, М., 1893, с. 132.

66

См. нашу статью «Черты самобытности в древнерусском зодчестве». Отдельное издание Гросмана и Кнобеля. М., 1900 г.

67

Чтения Общ. Истории и Древн. 1896 года. Кн. I и II. Статьи священника И. Кузнецова о построении Моск. Покровского собора.

68

В одной из летописей (Супрасльской) они названы Фрололаврьскими, с. 120.

69

П. С. Л., VI, 32, 248; Русская Истор. Библ., III, 183.

70

Архидиакон пишет ошибочно. Как упомянуто, пожар случился 5 октября.

71

О часах и часовниках см. Архив Оруж. Палаты (ныне Дворцовый) № 696, 889, 890, 921, 922, 923, 930, 1058, 1063, 1071.

72

Арх. Мин. Юст., дела Сенат. Конторы, № 7712.

73

Гастева: Стат. описание Москвы. М., 1841, 57.

74

Арх. Мин. Юстиции, дела Статс-Конторы, № 849. Упр. Благ., связка 228, № 4283.

75

По другому плану 1756 г. мера обозначена так: по улице 30 саж., взади 29, по Кремлевской стене 28, в угловом конце 19 саж:. Так различно чертились планы в XVIII ст. Оба плана подписаны архитектором Вас. Яковлевым. Они различаются и в подробностях.

76

Однако это непроверенное свидетельство заняло свое место в Истории Русской Церкви Макария, V, 303, Филарета, II, 54, по авторитетному указанию Истории Росс. Иерархии, I, 234 (см. Чтения Общ. И. и Др. 1894 г. кн. 3, с. 9, 20–22). Даниил княжил 33 г., скончался в 1303 г., а церковь освящал Варлаам в 29-е лето его княжения, след. в 1299 г.

77

А. Дмитриевский. Арсений, архиеп. Елассонский. Киев, 1899 г., с. 30, 207.

78

Родосл. кн. Долгорукова, II, 42; П. П. Петрова: История родов Русского Дворянства, I. 222.

79

Об Иване Федоровиче см. нашу статью в журнале И. С. Аксакова, Русь, 1883 г., № 24.

80

1479 г. здесь был двор Коломенского владыки (Кар., VI, пр, 629).

81

Доп. к А. И., IX, 81. В 1678 г. фев. 2 указано на Посольском и Малороссийском верхних палат не делать, а покрыть их тесом и подьячим в них перейти с дедами.

82

Слово удел может обозначать удел, т. е. отделенную часть, особую долю, раздел дохода по числу лиц, сколько можно каждому уделить, поровну всем.

83

Головин Петр Ив. – брат Мих. Ив. Головина, убежавшего от напастей Годунова к Польскому королю. Петр Ив., подобно своим славным предкам, был при Грозном с 1578 года казначеем и при царе Федоре исполнял должность посла к Польскому королю, а потом вскоре в 1585 году подвергся опале от Годунова и уморен в подземной темнице. На его место казначеем в 1586 году назначен Иван Вас. Траханиотов. Таким образом, двор Головина отдан Новодевичью монастырю, вероятно, в 1586 году.

84

По поводу сношений с Беклешовым (генерал-губернатором) архипастырь в одном письме к Августину (дек. 10, 1805) замечает следующее: «У князя Волконского (в доме на Самотеке) домовая церковь, да и Публичный театр, как в газетах писано; рассмотрите о сем и представьте мне. Что я слышу, что вам Беклешов говорил: „Надобно-де жить по-европейски, а не по-татарски?” Что сие значит? Прошу объяснить и с обстоятельствами».

85

Письма митроп. Платона к преосвящ. Амвросию и Августину. М. 1870 г.

86

Чудесное самовозжение свеч случалось нередко. Еще в 1147 году, когда в Киев убитого народною толпою князя Игоря положили в церкви св. Михаила, «на ту ночь Бог прояви над ним знамение велико, зажгошась свечи вси над ним в церкви той». Наутро Новгородцы сказали об этом митрополиту, но митрополит запретил кому-либо говорить об этом, повелел потаити такую благодать, Богом явленную над покойным. В поздние времена такая благодать являлась еще чаще. В 1375 г. июля 27 в Твери, в церкви Покрова, перед иконою Богородицы ночью свеча загорелась сама собою. В Москве по кончине вел. княгини Евдокии, в иночестве Евфросинии, Донской († 1407 г.) многажды у гроба свеща сама о себе возгорашеся… (Степ. Кн., I, 514). В Москве в 1480 г. во время нашествия Ахмата, октября 9, у гроба Петра возжеся свеча о себе. Митрополит вощаницу оные свещи, нарядив со святой водою, послал вел. князю на Угру. В Москве в Архангельском соборе при царе Василии Ив. у гроба Дмитрия Донского «свеща сама о себе возгореся и небесным светом оба полы светяще и на много дни горяще, воску ж не умаляющуся. Есть же та свеща и доныне во церкви той. От нее же мнози с верою приимаху воску оного и от различных болезней здравие приимаху».

87

При этом лицевое житие воздает великую похвалу новому царю и тем указывает, что самое это житие писано по повелению Годунова, быть может, самим патриархом Иовом.

88

В 1769 г. погребена Наталья Петровна Стрешнева, супруга генерала Петра Ив. Стрешнева.

89

В своем месте мы привели свидетельства, что именем Великий в старое время прозывались вообще особенно высокие храмы и притом деревянные («Черты самобытности в Русском зодчестве», отдельное издание Кнебеля. М., 1900 г.).

90

В Москве в простом народе ходило присловье о крике – кричать во всю Ивановскую, которое может относиться если не к упомянутым кличам, то может быть и к колокольному звону – вовся.

91

В этот год Алексей Никитич выдал замуж свою дочь Парасковью Алекс., почему и посылал к патриарху от новобрачной обычные свадебные дары – убрусец, ширинку и каравай.

92

Государственный Архив Мин. Иностранных Дел. Бумаги Тайного Приказа царя Алексея Михаиловича.

93

Переписная книга Москвы 1738 и 1742 гг. по первой команде, т. I, с. 15.

94

Родословные князей Трубецких, соч. кн. Долгорукова и П. Н. Петрова.

95

После него духовником вел. князя быль Андрониковский архимандрит Митрофан (С. Г. Г., I, 400).

96

Впоследствии Сплавский и на своем дворе имел комедию, длиною 6 саж., шириною 3 саж:., которая была у него куплена с двором в 1708 г.

97

Сборник Архивных бумаг о Петре Великом, II, 311–319. Наши Опыты изучения Русских древностей, II, 432 и след.

98

Планы Москвы KVII века. М., 1898 г. Разноречивые показания меры, встречающиеся и ниже, мы помещаем в скобках.

99

А. Дмитриевский, Архиепископ Елассонский Арсений. Киев, 1899, с. 156, 207.

100

Современники отмечают о дворе: «что бывал боярина кн. Б. М. Лыкова, а теперь было подворье Архангельского митрополита Феодосия; поставлен на дворе Сербского митр. Феодосия, что был двор Б. М. Лыкова».

101

Наше «Описание Донского монастыря», изд. 2, М. 1893 г., с. 120.

102

Так именовались робята – мальчики, жившие в верху, т. е. в боярских комнатах, исполнявшие должности пажей.

103

Он был стольником из комнаты и упоминается с 1649 г.; в 1654 г. был послан с жалованным словом и о здоровье спросить к боярину кн. Алексею Никит. Трубецкому.

104

«Планы Москвы XVII в.», с. 61, где неверно предположение, что эти Житницы находились у Тайницких ворот, с. 60. См. «Дом. Быт Царей», 595. В 1681 г. у Житниц деланы лестницы, одна от Троицких ворот, другая со стороны двора кн. Никиты Ив. Одоевского.

105

Мужем Ульяны Ив., как мы упоминали, был Иван Вас. Голицын, родной брат Василья Васильевича. Иван Вас. единственный из всего рода Голицыных носил это имя Ивана Вас. и потому все сведения, касающиеся его личности, необходимо должны относиться к нему.

Однако в родословной Голицыных, напечатанной в XVII книге «Древней Вивлофики», на с. 204, появился и другой Иван Вас., родной брат также Василия Васильевича, наперстника царевны Софьи. Об этом небывалом князе Иване там же сказано, что «хотя о нем в родословных книгах не упоминается, но известно по разрядным и разным запискам, что он был в 1599 г. в числе дворян, а в 1673 г. стольником, потом боярином и скончался бездетен». Эти сведения должны относиться к первому Ивану Вас., потому что отец небывалого Ивана Васильевича жил гораздо позже, в 1648 г. он был стольником, следовательно человеком не старых лет, не более 25 лет, следовательно должен родиться около 1620 г. († 1652 г.). Супруга этого Ивана. Вас., продолжает родословная, княгиня Ульяна Ивановна, во время вдовства своего была в верховых боярынях и мамах, прежде у царевича Симеона Алексеев., а потом у царевича Петра, коего и приносила ко крещению. Это верно, за исключением того, что она была в верховых боярынях. В этом, младшем перед мамами, чине она не состояла.

Небывалый князь Иван Вас., однако, помещен в родословной книге кн. Долгорукого, ч. I, с. 286, и в «История Родов», г. Петрова, с. 182, в последней с отметкой, что «женатый на верховой боярыне Ульяне Ивановне умер, не оставив потомства».

106

Наша «Заметка о послании Ивана Бегичева» в Археологических Известиях Моск. Арх. Общества, 1899 г., № 1 и 2.

107

Записка дневанью 7174 (1666) г., хран. в Государственном Архиве Мин. Иностр. Дел, в Спб.

108

Эти сведения заимствованы из рукописи, принадлежащей собранию графа А. С. Уварова, № 446, и заключающей в себе сборник деловых актов в копиях с заглавием: «О начале Московского цейхгауза, нынешнего Арсенала, и описание древних пушек и других орудий, в нем находящихся. Составили коллежские ассесоры Николай Лебедев и Дмитрий Прилуцкий в 1835—37 гг.». Приносим глубокую благодарность графине П. С. Уваровой, любезно доставившей возможность воспользоваться этим материалом.

109

В 1703 г. вызывались из Англии искусные шпажные мастера для наполнения Цейхгауса, чрез английскую купеческую компанию. В том же году вызван из Копенгагена мастер литейных и формных дел Нилс Стенсон Геннинг из Норвегии.

110

В 1560 г. загореся на Арбате, у Ризположения, двор Федора Пожарского и погорело многое множество храмов и дворов по всему Занеглименью. Церковь Ризположения находилась близ церкви Бориса и Глеба на Арбате на углу последнего Кисловского переулка и Воздвиженки.

111

В этот ли раз или прежде, во время торжественных встреч, королевич подарил царевичу богатейшую алмазную запану, которую мастера Золотой палаты, Немцы, оценили в 6722 рубля. На ней было в гнездах 54 алмаза больших и малых, да на спнях вислых 32 алмаза больших и малых. Богато было и влагалище (футляр), в котором она сохранялась, деревянное, обитое лазоревым бархатом и обнизанное жемчугом с канителью. Впоследствии, в 1651 г. уже, царствовавший после отца царевич повелел эту запану нашить на свою шапку бархатную шефранную (цветом) двоеморхую, окол соболий, а потом в 1653 г. эта запана была нашита на новую шапку бархат червчат двоеморх (Госуд. Большая Шкатула, изд. С. Н. Кологривова, с. 172).

112

Русский Архив 1893 г. № 8, статья священника Н. А. Скворцова: Московский Кремль, стр. 438, 439. Памятники Московской Древности, И. Снегирева, М., 1842–1845, стр. 158–165.

113

Так, утверждал и Синодальный ризничий, архимандрит Савва, впоследствии архиепископ Тверской. См. его «Указатель Патриаршей Ризницы и Библиотеки», в отделе Пояснительный Словарь, стр. 21 и 27. М., 1858 г.

114

Домашний быт русских патриархов, Казань, 1904 г.

115

В 1472 г. в Новгороде на Княжем дворе совершиша Гридницу камену (Кар., VI, пр. 629).

116

Местоположение этой церкви на патриарших сенях выясняется последующими записями: «1667 г. царь из собора шел к патриарху, который его встретил на большой лестнице в дверях перед ц. Трех Святителей в паперти и, приняв царя под руки, шли вместе в Крестовую. В 1671 г. они ж: е вышли из Крестовой до паперти Трех Святителей и на большую лестницу. Царь шел в Крестовую переходами сквозь старую Столовую и через паперть цер. Трех Святителей. В 1672 г. тело патриарха Иоасафа из его келий несли сквозь сени ризничего и в паперть, что перед новою церковью (Филиппа апостола), да сквозь заднюю и большую Крестовую палату в ц. Трех Святителей, что на Сенях».

117

В 1698 г. эти ворота были заделаны кирпичом и под своды подведен каменный столб.

118

Здесь в изданных Материалах для Истории Москвы, ч. I, 230, 231, как оказалось, сведения о церкви Филиппа отнесены ошибочно к церкви Трех Святителей.

119

Рукопись Синодальной Библиотеки, № 93.

120

Это, по всему вероятию, новая Крестовая, о которой мы упоминали выше.

121

Описание документов и дел Св. Синода, I, 617, 41, 448. – Собрание постановлений, II, № 348.

122

Так мы принуждены сказать по случаю неисправного показания свидетельств. В Уставе Успенского собора (Вивл., X, 145) это обстоятельство отнесено к 1721 г., причем упомянуто, что в этом году Рождество Христово было в понедельник, между тем этот праздник в понедельник был в 1722 году, а в 1721 г. он был в воскресенье.

123

Кроме того, в келейной казне находились образа, которые ставят в Столовой палате на праздник Успения, да на память Петра митрополита, в те поры, как живет стол про государя: образ Вознесения, образ Преч. Б-цы Умиление; образ Соловецких чуд., – все обложены серебром.

124

Должно заметить, что предметы спальные, носильные и другие именовались в записях по большей части в ласкательном виде: подушка именовалась подушечкою, ряса – ряскою, сапоги – сапожками, башмаки – башмачками и т. п., что, вообще, выражало благоговейное внимание к лицу святителя.

125

Это был обряд целования, которое при поставлении епископа происходило следующим образом: в собрании патриарха и архиереев архидиакон вводил избранного, который, приближаясь к патриарху, делал три земные поклона (бил челом) и, приблизившись, целовал святейшего в десную ланиту, потом в десную руку, которая лежала простертою на колене, и целовал в десное колено; после того он целовал и архиереев.

126

Такие же порции и раздавались всем стрельцам и другим слугам, бывавшим на службе при Иерусалимском шествии на осляти, которых было в 1691 г. 558 человек.

127

Грибы без имени обозначали обычные белые и черные.

128

Кормовая Книга 7132 г. Домашний быт русских патриархов, Н. Писарева, Казань, 1904 г., с. 102.

129

См. по этому предмету нашу статью в Библиографических Записках, 1892 г., изд. II, Шибанова, № 2.

130

Петр Пикард рисовального и гравировального дела мастер был пасынок известного гравера Адр. Шхонебека, по просьбе которого и поступил на службу в Оружейную палату по государеву указу 24 февраля 1702 г. (Описание записных книг и бумаг старинных Дворцовых Приказов, А. Викторова. С. 477).

131

Забелин И.Е. Предполагаемые задачи предпринятого по решению Московской Городской Думы историко-археологического описания города Москвы // Изв. Моск. гор. Думы 1881. Вып. 8. Стб. 1–5. См. также: [Забелин И.Е.] История города Москвы. Сочинение Ивана Забелина, написанное по поручению Московской Городской Думы. Часть I. М., 1905 (далее: История Города Москвы). С. I–XXI.

132

Формозов А.А. Историк Москвы И.Е. Забелин. М., 1984. С. 191–225.

133

[Забелин И.Е.] Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. Сочинение Ивана Забелина. Т. I. Домашний быт русских царей. М., 1862.

134

Об археологической деятельности И.Е. Забелина см.: Арциховский А.В. Забелин-археолог//Ист. – археол. сб. М., 1948. С. 5—11.

135

Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941. С. 427.

136

Забелин И.Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве (XVII век) // Вестник Европы. 1871. Т. I. С. 5—49; Т. II. С. 465–510.

137

Иван Егорович Забелин: Библиогр. указатель. М., 1988. Систематизированный в хронологическом порядке материал наиболее наглядно выявляет эту особенность творчества И.Е. Забелина.

138

Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы, по определению Московской Городской Думы собранные и изданные под руководством и трудами И. Забелина в 2-х частях. Часть I. Материалы для истории, археологии и статистики московских церквей из книг и дел прежде бывших патриарших приказов, собранные В.Н. и Г.Н. Холмогоровыми при руководстве И.Е. Забелина. М., 1884; Материалы для истории, археологии и статистики города Москвы, по определению Московской городской Думы собранные и изданные И. Забелиным. Часть 1. М., 1884; Часть 2. М., 1891.

139

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении в 12 т. Т. 6, ч. 1. Москва и Московская промышленная область / Под ред. П.П. Семенова. СПб.; М., 1898.

140

Формозов А.Л. Указ. соч. С. 215.

141

[Бартенев С.П.] Московский Кремль в старину и теперь. Ч. 1–2; Ч. I. Исторический очерк Кремлевских укреплений / Составлено С.П. Бартеневым. М., 1912; Кн. II. Государев двор. Дом Рюриковичей / Составил Сергей Бартенев. М., 1916.

142

Москва в ее прошлом и настоящем: Роскошно иллюстрированное издание, посвященное памяти историка Москвы И.Е. Забелина. Вып. 1—12. М., Б.г.

143

Гейнике Н.А. По Москве. Прогулки. М., 1926; Он же. Прогулки по Кремлю. М., 1922.

144

Арциховский А.В. Курганы вятичей. М., 1930.

145

По трассе первой очереди Московского метрополитена. Архивноисторические и археологические работы Академии в 1934 г. Л., 1936.

146

Забелин И.Е. История города Москвы. 2-е изд. М., 1905. С. 21.

147

Тихомиров М.Н. Древняя Москва. М., 1947. С. 11.

148

Рабинович М.Г. К вопросу о начале Москвы: (Археологические исследования в устье Яузы) // Вести. АН СССР. 1947. № 4.

149

Рабинович М.Г. Гончарная слобода Москвы XVI–XVIII вв. // Материалы и исследования по археологии СССР (далее: МИА СССР). № 7. М., 1947; Мальм В.А., Фехнер М.В. Горны московских гончаров // МИА СССР. № 12. М., 1949; Рабинович М.Г. Археологические исследования в устье р. Яузы // МИА СССР. № 12. М., 1949; Он же. Московская керамика // МИА СсСр. № 12. М., 1949.

150

Подробнее см.: Рабинович М.Г. Культурный слой центральных районов Москвы // МИА СССР. № 167; Древности Московского Кремля. М., 1971.

151

Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси XII–XIV вв. Т. II. М 1962 С. 151.

152

Посад. Л. 7, 19 об., 36 об., 37,76 об. и др.

153

Там же. Л. 19 об.

154

Там же. Л. 28–28 об.

155

См. коммент. к с. 134 наст. изд.

156

Некрасов Н.А. Кому на Руси жить хорошо. Гл. V. Помещик // Некрасов Н. Стихотворения. 2-е изд. Т. III. Л., 1950. С. 98. (Б-ка поэта. Малая серия.)

157

Об использовании Н.А. Некрасовым сведений о «медвежьих забавах» царей из материалов И.Е. Забелина писал А.А. Формозов. О князе Щепине он ничего не говорит. См.: Формозов А.А. Забелин и Некрасов // Вопр. истории. 1983. № 6. С. 182–184.

Content

Иван Забелин
История города Москвы. От Юрия Долгорукого до Петра I

Предисловие

I Первобытное время

II Сказания о начале Москвы-города

III Старый город Кремль Исторический обзор его местностей

1. Общий обзор

IV Старый город Кремль Исторический обзор его местностей

2. Местный обзор

V Патриарший дом

Альбом старинных видов московского кремля

Комментарии и послесловие

Иван Егорович Забелин и его «История города Москвы»

Примечания