Фрэнк Сноуден

Эпидемии и общество: от Черной смерти до новейших вирусов

Переводчики Мария Багоцкая, канд. биол. наук; Павел Купцов, канд. биол. наук

Научный редактор Станислав Мереминский, канд. ист. наук

Редактор Анна Шкуридина

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры О. Петрова, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки и макет Ю. Буга

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Frank M. Snowden, 2019

Originally published by Yale University Press

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Клэр и Джессике

Предисловие ко второму изданию

Уже после того, как вышло первое издание книги «Эпидемии и общество», началась пандемия коронавирусной инфекции, вызывающей тяжелое острое респираторное заболевание. Хотя болезнь COVID-19 пока еще слишком нова и плохо изучена, чтобы можно было оценить ее последствия, в общих чертах уже многое ясно, и некоторые особенности заболевания тесно связаны с темами, нашедшими отражение в этой книге.

Пандемия COVID-19, как и любая другая, не была случайной или неожиданной. Человеческие общества страдают от эпидемий из-за повышенной уязвимости, которую люди создали сами своим отношением к окружающей среде, другим видам и друг к другу. Пандемии вызывают микроорганизмы, эволюционно приспособившиеся заполнять те экологические ниши, которые мы им обеспечили. Вспышка и распространение COVID-19 произошли потому, что этому вирусу подходит выстроенное нами общество. Мир, где почти 8 млрд человек, большинство из которых живут в густонаселенных городах, доступных благодаря быстрым авиаперелетам, создает бесчисленные возможности для распространения легочных вирусов. В то же время из-за демографического роста и бурной урбанизации мы вторгаемся в среду обитания животных и разоряем ее, при этом изменяются взаимоотношения между людьми и природой. Особое значение имеет умножение числа контактов с рукокрылыми, которые являются естественным резервуаром для множества вирусов, способных преодолеть видовой барьер и проникнуть к людям.

Такие переходы происходят все чаще, но обычно без дальнейшего широкого распространения. Однако некоторые непредвиденные обстоятельства могут благоприятствовать переносу вируса от первого заразившегося человека к другим, как произошло с вирусом Эбола в декабре 2013 г. Тогда все началось в Гвинее, с ребенка, решившего поиграть в дупле дерева, стоящего близ семейного сада, неподалеку от дома. Из-за безудержных вырубок в таких деревьях тысячами скрывались крыланы, изгнанные из уничтоженного полога близлежащего леса. Этому четырехлетнему мальчику не повезло: он вдохнул вирусы из испражнений переселившихся крыланов. Все последующие жертвы Эболы во время западноафриканской эпидемии 2014–2016 гг. составляли непрерывную цепочку передачи от этого исходного, или нулевого, пациента.

Вероятно, такая же последовательность событий, только уже в городских условиях, повторилась в декабре 2019 г. в китайском Ухане на так называемом мокром рынке, где торгуют мясом диких животных. Там узкий лабиринт тесно расположенных прилавков без холодильников превратился в гигантскую чашку Петри. Главными факторами, способствовавшими межвидовому переносу инфекции, были плотное расположение клеток с разными видами домашних и диких животных, в том числе с летучими мышами, смешение их фекалий и крови после разделки тушек, загрязнение продуктов и скопление покупателей. В этих условиях нулевым пациентом стал, скорее всего, обычный покупатель, который заразился новым коронавирусом и передал его тем, с кем контактировал. Вирус начал быстро распространяться среди населения, поскольку у людей нет коллективного иммунитета к только что появившемуся возбудителю. Иначе говоря, у нас отсутствовала защита, которая возникает, когда у достаточного количества населения есть иммунитет (например, в результате вакцинации) и инфекция не может передаваться по цепочке.

Среди всех вопросов, которые поднял COVID-19, самый важный – вопрос нашей подготовленности к подобным эпидемическим событиям. Согласно известному утверждению нобелевского лауреата Джошуа Ледерберга, в борьбе с микробами люди могут рассчитывать только на свою смекалку – это наша единственная защита. К смекалке, упомянутой Ледербергом, можно добавить нашу способность к сотрудничеству, если мы этого захотим. К сожалению, когда появилось заболевание COVID-19, мир оказался не готов к этому давно предсказанному испытанию. Со времен Второй мировой войны мы жили в эпоху все увеличивающегося числа новых заболеваний. Уже в 2008 г. исследователи выявили 335 заболеваний человека, появившихся в период с 1960 по 2004 г., большинство из них перешли к нам от животных. Их названия сейчас охватывают все буквы английского алфавита от A до Z, начиная от птичьего гриппа (Avian flu) и заканчивая лихорадкой Зика (Zika), и ученые предупреждают, что потенциально опасных патогенов существует гораздо больше, чем описано сейчас. В частности, медицинское сообщество постоянно бьет тревогу после вспышки гриппа H5N1 в 1997 г. Ученые говорят, что будущие вспышки неизбежны, особенно вспышки вирусных легочных заболеваний, перед которыми наше общество очень уязвимо. Нет сомнения, что они будут происходить, вопрос только – когда. Как сказал вирусолог Брайан Бёрд, «сейчас мы живем в эпоху хронической чрезвычайной ситуации». Кроме того, вирусологи уверяют, что есть все основания уже в ближайшем будущем ожидать чудовищную пандемию, сопоставимую со вспышкой гриппа «испанки» в 1918 г. Анализируя научную литературу в 2012 г., Дэвид Куаммен в своей книге «Зараза» (Spillover)[1] спрогнозировал следующую пандемию, которая должна обрушиться на человечество.

Как и было предсказано, вспышки периодически возникали. Их можно рассматривать как генеральные репетиции, во время которых нам срочно требовалось использовать свою смекалку для организации и финансирования адекватного ответа. В период с 2003 по 2016 г. имели место вспышки птичьего гриппа, тяжелого острого респираторного синдрома (SARS), ближневосточного респираторного синдрома (MERS), лихорадок Марбург и Эбола.

К сожалению, вспышки заболеваний неизбежно заканчивались социальной амнезией. После каждого испытания инфекцией следовал период лихорадочной активности на всех уровнях, международных и национальных, но затем он завершался провалом в забвение. Показателен промежуток между кризисом, вызванным SARS в 2003 г., и эпидемией Эболы. Сразу же после истории с SARS Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) представила «Глобальный план по подготовке к борьбе с гриппом» (2005), утвердив рекомендуемые меры для разных стран, пересмотрела «Международные медико-санитарные правила», обязав уведомлять о появлении новых заболеваний, оценила собственные возможности быстрого реагирования. В том же году правительство США опубликовало «Государственную стратегию борьбы с пандемией гриппа» и выделило финансирование на эти цели. Аналогичные планы были разработаны Министерством обороны США, администрацией по делам ветеранов, пятьюдесятью штатами и рядом крупных частных компаний.

Но, когда чрезвычайная ситуация закончилась и страх поутих, граждане и правительство вернулись к обычным делам. Было сокращено обещанное финансирование, предназначенное для реагирования на чрезвычайные ситуации через посредничество ВОЗ, Центров по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) в США, а также через родственные зарубежные организации, департаменты здравоохранения, правительства и частные лаборатории. Учреждения, отвечающие за координацию ответных мер на международном, федеральном и местном уровнях, были расформированы, а их руководители уволены.

Как и следовало ожидать, эта картина вновь повторилась после вспышки лихорадки Эбола в Западной Африке. В 2018 г., в тот самый день, когда в Демократической Республике Конго началась новая вспышка лихорадки Эбола, президент Трамп уволил руководителя отдела здравоохранения Совета национальной безопасности США и распустил его сотрудников. Как отметил генеральный директор ВОЗ, в борьбе с эпидемиями в мире бывают богатые и бедные времена, и остается надеяться, что заявления о благих намерениях и периодические порывы к поспешным импровизациям помогут нам одержать победу. В этой сфере деятельность ВОЗ особенно важна, поскольку именно эта организация должна координировать международную реакцию на чрезвычайные ситуации в области здравоохранения. В 2018 г. ВОЗ сформировала комиссию, чтобы оценить глобальную готовность к следующей инфекционной угрозе на фоне ослабления мер, которые предпринимались после вспышки SARS. В докладе «Мир в опасности» (A World at Risk), опубликованном в 2019 г., признавалось, что отдельные страны и мир в целом совершенно не готовы к этой давно предсказанной проблеме.

Когда COVID-19 начал распространяться по земному шару, он преуспел в этом отчасти потому, что часовые покинули свои посты, а мировая бдительность была усыплена. Здесь позиция США имеет принципиальное значение: сегодня это сверхдержава и экономический гигант, важнейший источник финансирования ВОЗ, а ЦКЗ США – организация, подающая пример международного реагирования. Важнейшей причиной нынешней ситуации стала позиция американского президента, который, несмотря на неоднократные предупреждения, звучавшие с 1997 г., был удивлен, когда заболевание вышло из-под контроля на трех континентах: «Кто бы мог подумать»? Более уместен вопрос, вернется ли мир к прежней беспечности, когда COVID-19 затихнет, или займется непрерывной долгосрочной оценкой возможных проблем и организацией путей для их решения. Научные исследования, усовершенствованная инфраструктура здравоохранения, тесное международное сотрудничество, санитарное просвещение, защита биоразнообразия и достаточное финансирование – все это необходимо развернуть по всему миру, если мы хотим обеспечить безопасность нашей цивилизации.

Предисловие

Эта книга начиналась как курс лекций для студентов бакалавриата Йельского университета. Первоначально курс создавался, чтобы обсудить те опасения, которые тогда возникали в связи с появлением новых заболеваний, таких как тяжелый острый респираторный синдром (SARS), птичий грипп и лихорадка Эбола, не упоминавшихся в рамках традиционных курсов для бакалавров в Йеле. На спецкурсах для магистров, планирующих заниматься наукой, и для студентов-медиков из Медицинской школы эти заболевания, разумеется, рассматривались, но с точки зрения науки и здравоохранения. Однако там не преследовали цель рассмотреть эпидемии с точки зрения их социального контекста и связи с политикой, искусством и историческими изменениями. Дальше стало очевидно, что изучение истории и влияния эпидемий в целом недостаточно разработанная тема в учебном плане бакалавриата в университетах США. Я создал свой курс, поскольку имелась, на мой взгляд, существенная потребность обсудить, используя междисциплинарный подход, какое влияние оказывают инфекционные заболевания на формирование человеческого общества и какую угрозу для его выживания они представляют.

Готовя эту книгу, многое из первоначального курса я сохранил и предполагаю, что аудитория будет сходной, но станет шире. Другими словами, цель состоит не в том, чтобы привлечь специалистов из соответствующих областей, а в том, чтобы стимулировать дискуссию среди широкого круга читателей и студентов, интересующихся историей эпидемий и беспокоящихся о готовности общества к встрече с новыми инфекционными проблемами.

Способ планирования и написания книги соответствовали ее цели. Как и в исходных лекциях, я старался сохранить доступность материала для читателя, не рассчитывая на наличие предварительных знаний по истории и эпидемиологии. Я попытался обеспечить возможность самостоятельного обсуждения темы для всех, кто интересуется вопросами, рассматриваемыми в книге. Книгу можно использовать как материал для чтения студентам колледжа, интересующимся пересечением гуманитарных и естественных наук. Поэтому я объяснил соответствующую научную терминологию, предоставил дополнительный список литературы для тех, кто заинтересуется или захочет изучить источники высказанных мнений, а в примечаниях указал источники только прямых цитат. Моя главная цель состоит не в том, чтобы внести свой оригинальный вклад в этот предмет, а в том, чтобы поместить уже существующие знания в широкий контекст для осмысления.

С другой стороны, эта книга не учебник. Я не пытаюсь дать исчерпывающее обобщение этой области знаний, а лишь выборочно обращаю внимание на основные проблемы и те эпидемии, которые оказали наиболее глубокое и длительное воздействие на общество. Кроме того, в отличие от учебника, в этой книге есть главы, основанные преимущественно на оригинальных исходных материалах, особенно там, где я чувствовал, что моя точка зрения отличается от общепринятой, или мне казалось полезным заполнить пробелы в существующей литературе. В таких главах передаются личные представления ученого, занимающегося исследованиями в этой области, которому посчастливилось учиться на комментариях и вопросах заинтересованной и вдумчивой аудитории студентов Йельского университета.

Глава 1

Введение

В основу книги лег курс лекций, подготовленный для студентов Йельского университета после серии чрезвычайных ситуаций в области здравоохранения: события начала XXI в. – сперва атипичная пневмония (SARS), затем птичий грипп и лихорадка Эбола – неожиданно выявили, насколько беззащитно современное общество перед внезапными вспышками инфекционных заболеваний. Стремясь разобраться в проблеме нашей уязвимости для болезней и пандемий, я подошел к подготовке курса лекций с точки зрения историка, обратившись к собственным познаниям в истории медицины и личному опыту исследований малярии и холеры. Цель моя состояла в том, чтобы вместе со студентами осмыслить и исследовать тему им незнакомую и практически не представленную в программе бакалавриата, но неожиданно вызвавшую их интерес.

Книга «Эпидемии и общество» сложилась из окончательной версии моего курса лекций, который я ежегодно обновлял с учетом студенческих отзывов и семинарских обсуждений. Это не монография, адресованная историкам медицины или практикующим врачам. Некоторые главы в значительной степени основаны на моих собственных исследованиях первоисточников, но это скорее исключение. Моя главная задача состоит не в презентации новых сведений, а в том, чтобы поместить в контекст уже известные, сделать общие выводы и представить тему широкому кругу читателей. Поскольку лекционные курсы Йельского университета доступны и онлайн, в книге нашли отражение многочисленные отзывы интернет-слушателей, которые делились со мной своими наблюдениями и предложениями. И хотя я не знаком с этими людьми лично, я благодарен им за комментарии, так же как и студентам, посещавшим мои занятия очно.

В книге «Эпидемии и общество» несколько общих тем, и среди них – гипотеза, которую предстоит проверить на множестве очень непохожих заболеваний, в разные времена поражавших разные общества. Согласно этой гипотезе, эпидемии не какой-то особый подраздел знаний, интересный лишь специалистам, а важнейшая часть общей картины исторической динамики и развития общества. Иными словами, для понимания социальных процессов инфекционные заболевания так же важны, как экономические кризисы, войны, революции и демографические изменения. Чтобы проверить свою гипотезу, я рассмотрю влияние эпидемий не только на жизни отдельных людей, но и на религию, искусство, становление современной медицины и общественного здравоохранения, а также на историю идей.

Я рассмотрю лишь самые опасные инфекционные заболевания, которые поражали страны Западной Европы и Северной Америки или несли им серьезную угрозу. Я не буду рассматривать такие хронические заболевания, как рак, болезни сердца, диабет, астма и ожирение. Я также не коснусь заболеваний из числа профессиональных: отравление свинцом, легочные болезни шахтеров, асбестоз и силикоз; не буду рассматривать такие генетические болезни, как гемофилия, серповидноклеточная анемия и муковисцидоз. Не вошел в книгу и целый ряд тропических болезней, не оказавших существенного влияния на индустриальный Запад: сонная болезнь (трипаносомоз), болезнь Шагаса и дракункулез. Все эти группы заболеваний имеют огромное значение, и каждая заслуживает внимания, но рассматривать их вместе – значило бы пытаться объять необъятное в ущерб целостности и логичности. Поэтому в этой книге я сосредоточился на эпидемических заболеваниях.

На то есть три причины. Во-первых, эпидемические заболевания в принципе целесообразно рассматривать как отдельную категорию. Протекают они иначе, чем хронические, порождая особые страхи и тревоги. Тяжелый порок сердца может быть страшным и даже смертельным диагнозом, но воспринимается принципиально иначе, чем диагноз ВИЧ/СПИД, заражение оспой, полиомиелитом или холерой. В свою очередь, распространенные хронические заболевания, например онкологические, оказывают разрушительное влияние на системы здравоохранения, экономику и жизни миллионов людей. Но, в отличие от некоторых эпидемических заболеваний, инфаркты и рак не провоцируют поиски виноватых, массовые истерии, религиозные психозы и не находят широкого отражения в литературе и искусстве. Другим словами, болезни нельзя оценивать по одному только соотношению заражений и смертности. Эпидемические заболевания оставляют особый след. Чем и заслуживают внимания.

Вторая причина моего интереса к эпидемическим болезням – историческая. Поскольку объект нашего исследования – история, важно подчеркнуть, что на всем протяжении существования человечества, вплоть до XX в., инфекционные заболевания уносили гораздо больше жизней, чем любые другие категории болезней. В масштабах земного шара инфекции до сих пор остаются главной причиной страданий и гибели людей. Цель книги «Эпидемии и общество» в том числе – рассказать об этой исторической особенности человеческих недугов.

И последняя, пожалуй, самая убедительная причина, по которой эпидемические заболевания заслуживают отдельного внимания, заключается в том, что их история далека от завершения. Новые инфекции, такие как SARS, вирусы Эбола и Зика, напоминают, что опасность никуда не делась. Мы сжились с разрушительными последствиями ВИЧ/СПИДа и с тем, что старые заболевания, например лихорадка денге, малярия и туберкулез, которые, как считалось раньше, можно искоренить, вновь представляют серьезную угрозу. В зоне риска даже индустриальный Запад, и изменения климата повышают вероятность будущих катастроф. Инфекционная угроза вполне реальна. Насколько она серьезна? Насколько мы защищены? Какие факторы усугубляют нашу уязвимость? Готовы ли мы противостоять опасности? От ответов мирового сообщества на эти вопросы может зависеть выживание нашего общества, а возможно и нашего вида.

Географически книга сфокусирована в основном на индустриальных странах Европы и Северной Америки. Главным образом из практических соображений. Если бы я взялся основательно осветить тему в мировом масштабе, книга вышла бы в несколько раз больше и включала бы в себя обширную группу заболеваний, которые стали бедствием в первую очередь для тропических стран. С другой стороны, на рубеже XX–XXI вв. произошло немало событий, упоминание которых требует расширить заданные границы. Было бы странно рассуждать, например, о ВИЧ, о кампании по ликвидации полиомиелита, о третьей пандемии бубонной чумы, о современной холере или о лихорадке Эбола, не упоминая регионы происхождения их возбудителей, эпицентры заражений и страны, где эти болезни до сих пор приносят много горя и бед. Мы неотъемлемая часть большого мира, а патогены и переносящие их насекомые не признают политических границ, и нам необходимо считаться с этим. Поэтому несколько глав я посвятил ЮАР, Западной Африке, Индии, Гаити и Перу.

Следуя хронологическому принципу, я начну рассказ с эпидемии, которая, бесспорно, развивалась по наихудшему сценарию из возможных, то есть с бубонной чумы, поразившей Европу в XIV столетии, а закончу недавней вспышкой лихорадки Эбола. Проводя параллели между событиями прошлого и сегодняшними новостями, пытаясь взглянуть на происходящее вокруг в свете исторического опыта, я надеюсь вооружить своих читателей знаниями, которые помогут более здраво и компетентно оценивать все то, что творится в сфере общественного здравоохранения.

По каким критериям я отбирал болезни для книги? Вот четыре основных. Во-первых, меня интересовали эпидемии, которые вызвали наибольший социальный, научный и культурный резонанс. Поэтому, например, я не мог пройти мимо туберкулеза, но краткости ради пренебрег брюшным тифом.

Во-вторых, я выбирал заболевания, борьба с которыми стимулировала развитие основных стратегий охраны здоровья населения. Ведь задача книги «Эпидемии и общество» не только в том, чтобы поведать об эпидемиях, но и в том, чтобы рассказать о методах, которые общества разных эпох применяли для борьбы с эпидемическими заболеваниями, для их предотвращения, лечения и даже искоренения. Поэтому особое место в книге занимают болезни, научившие нас противодействовать эпидемиям организованно и сообща. Эти попытки противодействия далеко не всегда были удачными, но уже тогда в их основе лежали те же принципы, что и в стандартах современного общественного здравоохранения.

В-третьих, мне было очень важно подчеркнуть биологическое разнообразие. Причина одних эпидемических заболеваний – бактерии, других – вирусы или паразитические простейшие. Отличаются болезни и способом передачи: заражения происходят воздушно-капельным путем, половым, через грязную воду и необработанную пищу, через экскременты или посредством переносчиков – комаров, вшей и блох. Я приведу примеры из всех перечисленных категорий.

И наконец, в-четвертых, несмотря на то что реакция общественности на инфекционные заболевания далеко не всегда соразмерна обусловленной ими смертности, я решил, что крайне важно поименно назвать главных серийных убийц каждого рассмотренного в книге столетия. Очевидно, что, не поговорив о бубонной чуме, мы не сможем понять, как люди, жившие в эпоху раннего Нового времени, воспринимали смерть; и так же очевидно, что в любом исследовании, посвященном болезням XX и XXI вв., центральное место будет отведено теме ВИЧ/СПИДа.

С учетом всего вышесказанного самого пристального внимания удостоятся чума, холера, оспа, туберкулез, полиомиелит, сыпной тиф, дизентерия, желтая лихорадка, ВИЧ/СПИД и лихорадка Эбола. Этот список нельзя считать ни каноническим, ни исчерпывающим. В него вполне заслуженно можно было бы включить, например, брюшной тиф, грипп и сифилис. Моя выборка просто репрезентативна и не претендует на универсальность. Однако хочу отметить, что для вышеназванных регионов и эпох мой перечень болезней – это минимум того, что должен знать историк, и, вероятно, максимум того, что можно уместить в один том.

«Эпидемии и общество» – это книга по истории, а не по биологии. С другой стороны, эпидемии, безусловно, явления биологического характера. А значит, читателям нужно иметь некоторое представление о соответствующих болезнях: откуда они взялись, какова их этиология, как эти заболевания передаются и какое воздействие оказывают на человеческий организм. Без минимальных медико-биологических знаний понять что-то о болезнях невозможно. Тем более что нам предстоит разобраться в очень важном и сложном вопросе: почему масштабные эпидемии зачастую влекли за собой и значительные изменения в философии медицины. Но все же биология останется на втором плане: главное – выяснить, какое влияние заразные болезни оказывают на общество, историю и культуру.

Я не намерен ограничиться описанием череды ужасных биологических бедствий. Мне интересно разобраться, какое воздействие они оказали на развитие общества в долгосрочной перспективе. Вот наиболее важные аспекты:

● Стратегии общественного здравоохранения. Они включают в себя вакцинацию, карантин и санитарные кордоны, городскую санитарию, изоляторы и такие «чудодейственные средства», как хинин, ртуть, пенициллин и стрептомицин. Сюда же относится политика умалчивания, то есть отрицание факта заболевания. К ней прибегло руководство Китая, когда началась вспышка SARS, и этой же политике не раз отдавали предпочтение многие национальные правительства и муниципалитеты.

● История идей. Эпидемические болезни сыграли важнейшую роль в формировании современной биомедицинской парадигмы, становлении тропической медицины, развитии микробной теории. К этому нужно добавить, что достижения медицины часто находили поддержку не только по причине научной целесообразности, но и потому, что были выгодны определенным сообществам или способствовали усилению власти конкретных государств, а заодно и конкретных элит.

● Спонтанные реакции общества. При определенных обстоятельствах распространение эпидемического заболевания среди населения вызывало крупномасштабные и весьма характерные реакции у людей, оказавшихся в опасности. Среди них стигматизация, поиски козла отпущения, бегство и массовая истерия, бунты и резкий подъем религиозности. Подобные события позволяют взглянуть на затронутое болезнью общество и его устройство под другим углом: человеческие взаимоотношения, моральные приоритеты светских и религиозных властей, отношение людей к естественной и антропогенной среде, абсолютно неприемлемые условия жизни, на которые не обращают внимания в более спокойные времена.

● Война и болезнь. Эра «тотальной войны», начавшаяся с массового призыва во времена Французской революции и правления Наполеона Бонапарта, превратила вооруженный конфликт в столкновение грандиозных военных сил и даже целых народов. Масштабные боевые действия обеспечили благоприятные условия для развития таких эпидемических заболеваний, как сыпной и брюшной тиф, дизентерия, малярия и сифилис. Зачастую страдали от этой заразы не только военные, но и гражданское население, далекое от зоны боевых действий. Причем нередко массовые заболевания оказывали решающее влияние на ход военных кампаний, а значит, и на международную политику, и на судьбы политических режимов.

Чтобы проиллюстрировать связь войн и эпидемий, я рассмотрю два вооруженных конфликта наполеоновской эпохи, которые разворачивались в разных полушариях Земли. В первом случае речь пойдет о многочисленной армии, оправленной Бонапартом в 1802–1803 гг. в колонию Сан-Доминго на Гаити с целью восстановления рабства и французского господства. Свирепая эпидемия желтой лихорадки уничтожила наполеоновскую армию и привела к череде событий, в ходе которых гаитяне обрели независимость, а США купили французские колонии в Северной Америке.

Второй пример – военная кампания 1812 года, когда французский император вторгся в Россию с самой многочисленной армией своей эпохи. Этот колоссальный конфликт в Восточной Европе дает нам возможность поговорить о двух классических военных эпидемиях: дизентерии и сыпном тифе. Объединившись, два этих недуга уничтожили Великую армию, поспособствовали тем самым отречению императора и значительно повлияли на баланс геополитических сил.

Оценка воздействия эпидемий прошлого на социум позволит нам ответить на вопросы, поставленные широкой общественностью в связи с недавними вспышками SARS, птичьего гриппа и лихорадки Эбола. Чему мы как народ научились за четыре века непрестанных смертоносных эпидемий? В 1969 г. главный санитарный врач США, воодушевленный успехами науки и здравоохранения на ниве борьбы с патогенами, поспешил объявить конец эры инфекционных заболеваний. На дворе стояла эпоха буйной самонадеянности: представители международных здравоохранительных организаций заявляли, что к концу XX в. планируют одолеть львиную долю инфекций, начиная с малярии и оспы. На волне триумфальных настроений медицинские школы, в частности Йельская и Гарвардская, упразднили кафедры инфекционных болезней. Царило мнение, что человеческие сообщества, особенно развитых стран, вот-вот станут неуязвимы для новых эпидемий.

К сожалению, ожидания не оправдались. Даже сейчас, в XXI в., единственной успешно искорененной болезнью остается оспа. По сей день во всем мире инфекционные заболевания – основная причина смертности и одно из главных препятствий на пути экономического роста и политической стабильности. Новые заболевания – инфекции Эбола и Ласса, вирус лихорадки Западного Нила, птичий грипп, лихорадка Зика и денге – несут новые проблемы, а старые знакомые – туберкулез и малярия – продолжают навещать нас, и часто в более опасных лекарственно-устойчивых формах. Государственные органы здравоохранения всерьез обеспокоены угрозой повторения катастрофической пандемии гриппа наподобие «испанки», которая охватила мир в 1918–1919 гг.

У современного глобального общества действительно немало специфических черт, которые делают его очень уязвимым для пандемий. Недавние эпидемии SARS и лихорадки Эбола – две важнейшие «генеральные репетиции» нового столетия – послужили отрезвляющим напоминанием того, что в наших системах охраны здоровья населения полно брешей, как и в биомедицинских технологиях защиты от инфекционных заболеваний. Специфические особенности нашей эпохи – это постоянный прирост населения, изменение климата, интенсивное развитие транспорта, расширение мегаполисов, неразумная организация городских инфраструктур, военные конфликты, хроническая бедность и все большее социальное неравенство. Эти факторы существенно повышают риск бедствий. И к сожалению, судя по всему, в ближайшем будущем ни один из них не ослабнет.

Последняя большая тема, которую я намереваюсь раскрыть в этой книге, заключена в утверждении, что эпидемии не случайные события, они не поражают людей просто так, без каких-либо предпосылок. Совсем наоборот – само общество формирует обстоятельства, которые и обуславливают его уязвимость для каких-то явлений. Чтобы понять, как это происходит, нужно изучить структуру конкретного социума, уровень жизни в нем, его политические приоритеты. В каком-то смысле эпидемии – это своеобразный символ, и задача историков медицины – правильно расшифровать послание, которое он несет.

Книга состоит из глав двух типов, отчасти пересекающихся: одни главы раскрывают проблематику заданных тем, другие – рассказывают о конкретных эпидемических заболеваниях. Каждая глава вполне самостоятельна, поэтому книга не требует сквозного чтения, но нужно понимать, что тематические главы описывают контекст, в котором происходили эпидемии тех или иных заболеваний. Возьмем, к примеру, бубонную чуму. Чтобы понять, как европейцы воспринимали эту болезнь в XVII в., полезно ознакомиться с господствующей в тот период медицинской доктриной, в основе которой лежала гуморальная теория – наследие Гиппократа и Галена. Эта теория стала первым воплощением того, что сегодня мы называем научной медициной. Поскольку гуморальная теория была доминирующим учением, именно в рамках ее парадигмы объясняли вспышки бубонной чумы и врачи, и правители, и просвещенные миряне.

Поэтому я и посвятил вторую главу книги наследию двух самых влиятельных фигур в истории медицины. Оба они были греками: Гиппократ жил в V в. до н. э., а Гален – во II в. н. э. Только ознакомившись с их философскими взглядами и представлениями о медицине, можно понять, какое чудовищное психологическое потрясение пережили очевидцы эпидемии. Чумные годы принесли не только смерть и страдания, но и кризис мировоззрения. Бубонная чума подорвала все представления о болезнях, известных в те времена, и привела людей в смятение и ужас. То есть чума стала биологическим прецедентом, разрушительные последствия которого отразились на интеллектуальной и духовной жизни людей.

После знакомства с гуморальной теорией первое заболевание, которое подвергнется нашему пристальному вниманию, – бубонная чума (главы 3–5). Потому что, скорее всего, любой из нас согласится: сложно вообразить что-то хуже чумного мора. Само слово «чума» стало практически синонимом слова «ужас». Она убивала быстро и жестоко, лишая своих жертв человеческого облика. К тому же в отсутствие эффективного лечения подавляющее большинство заболевших неизбежно умирали, так что современники эпидемии небезосновательно опасались гибели всего населения таких больших городов, как Лондон и Париж. Отсюда и ужасающий неизбывный образ: живых осталось так мало, что некому хоронить мертвых.

Разговор и о чуме, и об остальных болезнях, которым посвящена эта книга, я начину с описания воздействия патогена на организм зараженного человека, а затем рассмотрю влияние болезни на общество в целом. Клинические проявления заболеваний объясняют общественную реакцию на происходящее: в частности, на чумной мор граждане отвечали бегством, охотой на ведьм, культом святых и насилием.

Но в то же время бубонная чума стимулировала появление первых стратегий здравоохранения, направленных на борьбу с эпидемическими бедствиями. Суровость принимаемых мер напрямую зависела от масштабов предполагаемой угрозы. Учреждались санитарные комитеты с практически безграничными полномочиями на время чрезвычайных ситуаций, вводился обязательный карантин, принудительная обсервация заболевших, организовывались военные блокады на суше и на море, так называемые санитарные кордоны, назначение которых состояло в изоляции целых городов и даже стран, строились чумные бараки, куда свозили больных и умирающих.

Все заболевания, упомянутые в этой книге, я буду описывать по той же схеме: сначала – мировоззренческий контекст, на фоне которого начиналась эпидемия конкретного заболевания, затем – его этиология и клинические проявления, следом – социальные и культурные последствия, а после – санитарные и здравоохранительные меры по борьбе с этим недугом. Я хочу показать читателям, как по-разному воспринимали эпидемии отдельные индивиды и целые сообщества и как значительно менялись представления об инфекционных заболеваниях с медицинской, социальной и философской точек зрения.

Глава 2

Гуморальная медицина

Наследие Гиппократа и Галена

Одна из немаловажных задач этой книги – исследовать понятие «научная медицина» во всем его многообразии. Начнем с эпохи Античности, когда рациональная медицина впервые обрела воплощение, в котором и продержалась в качестве главенствующей (но не единственной) медицинской парадигмы по меньшей мере с V в. до н. э. до конца XVIII в. н. э. Она сложилась в Греции, и связывают ее с именем Гиппократа (ок. 460 г. до н. э. – ок. 377 г. до н. э.), окрещенного отцом медицины. Сборник трактатов «Гиппократов корпус», состоящий из примерно 60 сочинений, написанных почти наверняка разными авторами, провозглашал радикально новую концепцию медицины.

Некоторые из трактатов широко известны, например «Клятва», «О священной болезни», «О природе человека», «Эпидемии» и «О воздухах, водах и местностях»[2]. Сразу бросается в глаза разножанровость сборника: «Корпус» включает в себя собрание афоризмов, описания клинических случаев, тезисы речей, заметки и трактаты по всем медицинским вопросам, актуальным для той эпохи, в частности о хирургии, акушерстве, диетологии, окружающей среде и лечебно-профилактических средствах. Но главная мысль всех Гиппократовых сочинений состоит в том, что болезнь – абсолютно естественное явление, безо всякой религиозной подоплеки, и лечение требует исключительно рационального подхода. Философия медицины, которую исповедовал Гиппократ, категорична: и макрокосмос Вселенной, и микрокосмос тела подчинены лишь законам природы.

Гиппократ отвергал альтернативную концепцию заболеваний, возникшую до него, существовавшую в его эпоху и сохранившуюся до наших дней. Речь о сверхъестественном истолковании причин болезни, которое принимает в основном две формы: божественную и демоническую.

Концепция божественного происхождения болезней

Божественная теория утверждает, что недуг – это кара, посланная рассерженным божеством за непокорность или прегрешения. Четыре примера божественного истолкования недуга, взятые из четырех разных эпох, наглядно проиллюстрируют, сколь велико влияние этой концепции на западную культуру.

Библия

Книга Бытия повествует о первых людях – Адаме и Еве, которые были бессмертными, жили в саду, не знали ни болезней, ни страданий, а также не испытывали необходимости трудиться. Все изменилось, когда они поддались уговорам змея-искусителя. Ослушавшись Божьего наказа, они вкусили запретное яблоко с древа познания добра и зла. Этот проступок ознаменовал грехопадение человека, утрату благодати и невинности. Разгневанный непослушанием Бог навсегда изгнал Адама и Еву из Эдемского сада и в наказание обрек болеть, тяжело трудиться, рожать детей в муках и в конечном итоге умирать. То есть болезни стали возмездием за грех.

Непосредственно по вопросу эпидемических заболеваний Книга Исход дает то же истолкование, что и Книга Бытия. Много позже грехопадения богоизбранный израильский народ пребывал в рабстве у египтян. Посредством пророков Моисея и Аарона Бог велел фараону освободить евреев, но фараон отказался. В ответ Бог наслал на Египет череду страшных бедствий. То есть эти несчастья были Божьей карой за неповиновение воле Всевышнего.

Рис. 2.1. В Книге Бытия Бог изгоняет Адама и Еву из Эдема и объявляет, что отныне они будут страдать от болезней в наказание за то, что вкусили запретный плод.

Микеланджело. Грехопадение и изгнание из Рая (1509–1510). Сикстинская капелла, Ватикан

Еще один важный пример такого библейского взгляда на эпидемические заболевания представляет собой 90-й псалом, где вновь утверждается мысль, что мор – это наказание, посланное людям разгневанным божеством. У этого псалма особое историческое значение, потому что именно он стал главным чумным текстом, который звучал с кафедр христианских церквей по всей Европе, когда наступали эпидемии. Он объяснял происходящую катастрофу и одновременно внушал надежду:

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым.

Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих[3].

Послание кристально ясное: зарекись от греха, уповай на Господа – и можешь не бояться заразы, которая поражает только нечестивых.

«Илиада» Гомера

Еще один образчик божественного истолкования болезни в западной культуре представляет собой первая песнь эпической поэмы Гомера «Илиада», посвященной апогею Троянской войны. Поэма начинается с описания разгневанного Ахилла, величайшего греческого воина. Его наложницу присвоил греческий царь Агамемнон. Взбешенный Ахилл отказывается от дальнейшего участия в боях и уходит дуться к себе в шатер. Этому предшествовал визит жреца Аполлона, который умолял Агамемнона вернуть ему похищенную дочь. Но Агамемнон отказал жрецу, унизил его и прогнал, пригрозив напоследок. Дальше следует ужасающая картина мора. Уже в самом начале поэмы нам сообщают, что жрец, покинув греческого полководца, идет молить Аполлона о мести:

«Слух преклони, сребролукий, о ты, что стоишь на защите

Хрисы и Киллы священной и мощно царишь в Тенедосе!

Если, Сминфей, я когда-либо храм тебе строил на радость,

Если когда пред тобою сжигал многотучные бедра

Коз и быков, то услыши меня и исполни желанье:

Пусть за слезы мои отмстят твои стрелы данайцам!»

Так говорил он, молясь. И внял Аполлон сребролукий.

Быстро с вершин олимпийских пошел он, охваченный гневом,

Лук за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый;

Громко крылатые стрелы, трясясь за плечами, звенели

Вместе с движеньями бога. Он шествовал, ночи подобный.

Сев вдали от ахейских судов, тетиву натянул он;

Страшно серебряный лук зазвенел под рукой Аполлона.

Мулов начал сперва и быстрых собак поражать он,

После того и в людей посыпались горькие стрелы.

Пламя костров погребальных всечасно пылало повсюду[4]{1}.

Так Аполлон наказал греков чумным мором за то, что они не прислушались к его жрецу.

Перфекционисты

Третий, относительно недавний пример – это история студента-богослова Джона Хамфри Нойеса (1811–1886). В 1830-е гг., во время учебы в Йельской школе богословия, он пришел к логичному выводу, что коль скоро болезни – это расплата за грехи, то понятно, чем их лучше всего лечить. Нойес и его единомышленники решили, что, полностью перестав грешить, они обретут бессмертие и невосприимчивость к болезням. Резонно провозгласив себя перфекционистами, они основали коммуну безгрешных сначала в городе Патни (штат Вермонт), а затем в городе Онайда (штат Нью-Йорк). Их попытки достичь бессмертия оставили заметный след в истории утопических общин Америки, как и необычные социальные практики вроде группового брака, который они называли совокупным, и принципа взаимной критики, заключавшегося в неусыпном надзоре друг за другом и попреках в духовном отступничестве.

Коммуна в Онайде, основанная в 1848 г., исповедовала принципы социализма. Однако в 1890-е гг. она пришла в упадок и реорганизовалась в акционерное общество, которое еще полтора века производило посуду и столовое серебро, но уже не претендуя на исключительную нравственную чистоту. Вопреки всем чаяниям, никто из основателей коммуны бессмертия не обрел, и ее последняя участница умерла в 1950 г. Возможно, потому, что «перфекционисты» понизили собственные стандарты, или потому, что в основе концепта с самого начала лежала ложная предпосылка.

Эксперимент Нойеса в Онайде явно основывался на идее, что болезнь – это наказание Бога за людские прегрешения. Такое представление об эпидемиях подразумевает управляемость мироздания. Логически Нойес был по-своему прав: раз причины заболевания известны, значит, для его лечения нужна соответствующая терапия – покаяние и послушание.

Феномен Джерри Фолуэлла

Пример божественного истолкования болезней посвежее – случай Джерри Фолуэлла. Этот евангелический проповедник Южной баптистской конвенции был одним из основоположников концепции мегацерквей и основателем религиозно-политической организации «Моральное большинство». Фолуэлл приветствовал начало эпидемии ВИЧ/СПИДа тирадой о том, что это Божья кара за грех гомосексуальности. Однако, по его мнению, разгневанный Господь решил покарать не одних только гомосексуалов, но и все общество, согрешившее тем, что мирилось с их присутствием. «СПИД не просто Божья кара гомосексуалистам, это Божья кара всему обществу, которое было снисходительно к гомосексуалистам»{2}.

Теория демонического происхождения болезней

От божественной трактовки заболеваний хоть и веет чудодейством, но подчиняется она логике, обусловленной сверхъестественными предпосылками. Однако существует другой взгляд на болезни, тоже подразумевающий их сверхъестественный источник, но гораздо более прихотливый, произвольный и непредсказуемый. Некоторые называют такой взгляд теорией демонического происхождения болезней. Эта концепция предполагает, что мир населен могущественными, своенравными и злобными существами, которые проявляют свое пагубное влияние, насылая болезни. Среди этих существ могут быть нехорошие люди, например ведьмы или обладатели так называемого дурного глаза, бесплотные духи мертвых, которые возвращаются, чтобы терзать живых, некие сверхъестественные создания или даже сам дьявол. Вы еще увидите, что подобная точка зрения – будто бы причина эпидемических заболеваний не естественные и объяснимые обстоятельства, а дьявольские козни – встретится в книге не раз. В XVII в. вера в возможность таких оккультных преступлений, творимых с помощью ведовства, распространилась по обе стороны Атлантического океана, положив начало поискам козла отпущения и охоте на ведьм с целью выявления и уничтожения виновных. В колонии Массачусетс в 1690-е гг. такие настроения охватили город Салем, о чем красноречиво повествует пьеса Артура Миллера «Суровое испытание» (The Crucible). В Европе та же демоническая концепция была ясно высказана Мартином Лютером в 1530-е гг, когда он заявил: «Не щадите ведьм, я готов жечь их собственноручно»{3}.

Иногда человека могли счесть не виновным, а временно одержимым нечистой силой. В таких случаях лечение состояло в изгнании дьявола методом экзорцизма. Следуя этой логике, целители прибегали к магии и колдовству, использовали отвары, заговоры, обряды и заклинания. В европейской истории примером той же идеи служит вера в королевское прикосновение, которое исцеляло от болезней. В частности, английский король Карл II в середине XVII в. применил этот метод примерно к сотне тысяч страждущих. Не столь выдающиеся врачеватели распевали заговоры, советовали пациентам жертвоприношения или снабжали волшебными талисманами, изгоняющими нечисть. Случалось, что рекомендовали спасаться бегством, когда болезнь поражала всю общину, или искать поддержки таких влиятельных союзников, как Дева Мария и христианские святые.

Научный прорыв, совершенный Гиппократом

Новая концепция, воплощенная Гиппократом в Греции V в. до н. э., разительно отличалась от идеи сверхъестественного происхождения болезней, как божественного, так и демонического. Натуралистический, нерелигиозный взгляд утвердился в эпоху Перикла (ок. 495–429 гг. до н. э.). Новый подход упомянут в знаменитом труде Фукидида «История Пелопоннесской войны», где описана афинская чума, которая, как показали недавние исследования ДНК, была вспышкой брюшного тифа. Фукидид рассказывает об эпидемии как о природном явлении, в котором нет ничего таинственного, сверхъестественного или сакрального.

Наиболее яркую апологию рационального подхода мы видим в гиппократовском трактате «Священная болезнь», которая, скорее всего, представляет собой то, что современные врачи диагностируют как эпилепсию. Эпилептические приступы, пожалуй, больше, чем что-либо иное, походят на одержимость демоном. Но Гиппократ настаивает, что даже эта, так называемая священная болезнь обусловлена исключительно естественными причинами:

Относительно болезни, называемой священною, дело обстоит таким образом: нисколько, мне кажется, она ни божественнее, ни более священна, чем другие, но имеет такую же природу происхождения, какую и прочие болезни. Природу же ее и причину люди назвали каким-то божественным делом вследствие неопытности и удивления, потому что она нисколько не похожа на другие болезни. И вот, вследствие невежества в том, чего не знают, у них предоставляется ей божественное свойство; вследствие же знания способа лечения божественность отнимается. ‹…› Да, вот именно лихорадки ежедневные, трехдневные, четырехдневные нисколько не менее кажутся мне священными и происходящими от бога, чем эта болезнь, а им, однако, не удивляются. ‹…› Мне кажется, что первые, признавшие эту болезнь священною, были такие люди, какими и теперь оказываются маги, очистители, шарлатаны и обманщики, которые представляются весьма благочестивыми и понимающими больше других. И действительно, прикрывая и оправдывая божественностью свою несостоятельность, они за неимением средств, чем бы действительно могли помочь, из опасения, чтобы не сделалось явным их полное невежество, провозгласили, что эта болезнь священна, и, предложивши годные по их мнению средства, проложили себе путь к безопасному для себя лечению этой болезни, противопоставивши ей очищения и заклинания, предписавши воздерживаться от ванн и употреблять в пищу многие яства, совершенно непригодные для пользы больных… из одежды же запрещают употреблять черную, потому-де, что черный цвет означает смерть, а также ложиться на козьей коже или ее носить, а также не класть ногу на ногу или руку на руку, ибо все это по их уверению препятствует лечению. И все это они предлагают ради божественности, как будто зная нечто большее, а также выдумывая иные предлоги для того, чтобы в случае, если больные выздоровеют, то это приписывалось бы их славе и искусству, а если умрут, то чтобы найти себе верную защиту и приобрести предлог уверять, что не они причиною того, а боги{4}.

Это был масштабный концептуальный прорыв – когнитивный фундамент, на котором началось строительство научной медицины. Под влиянием натуралистического подхода врачеватели отказались от заговоров, заклинаний и жертвоприношений, перестали применять экзорцизм, а потом и вовсе оставили практику умиротворения богов. Этот знаменательный шаг в истории наших представлений о мире был особо отмечен в 1940-е гг. эпидемиологом Чарльзом-Эдвардом Уинслоу: «Если исходить из того, что болезни возникают по воле богов или демонов, то научный прогресс невозможен. А вот предположение, что причина кроется в неких телесных соках, – это уже теория, которую можно проверять и уточнять. Идея, что заболевания имеют естественные причины, стала важнейшим и первым шагом на пути прогресса. Она ознаменовала собой эпохальный рывок в интеллектуальной истории человечества»{5}.

Высказывая явно традиционную точку зрения на заслуги Гиппократа, Уинслоу, бесспорно, склонен к некоторому преувеличению. «Гиппократов корпус» отнюдь не целостное произведение, авторы его 60 дошедших до нас трактатов порой расходятся во мнениях. К тому же историки заметно разнообразили выписанную Уинслоу картину триумфа единой рациональной медицины. Гиппократовские врачеватели, известные как iatroi, или исцелители, на рынке медицинских услуг представляли лишь одно направление и конкурировали со множеством других. Всевозможные врачебные школы исповедовали альтернативные доктрины, а некоторые целители и вовсе практиковали в отсутствие какой-либо единообразной концепции. Историк Вивиан Наттон так описал положение дел: в Древней Греции к вашим услугам были «хирург, который занимался ранениями, костоправ, травник, повитуха, учитель гимнастики, врачея и экзорцист»{6}.

То есть представления о здоровье, болезнях и методах лечения в Древней Греции вступали в коллизию, и пациенты делали выбор из множества вариантов. Поэтому «Гиппократов корпус» следует читать не как официальный итог медицинского консенсуса, а скорее как манифест одного из врачебных направлений, адресованный вниманию клиентуры. В нем не случайно говорится о необходимости завоевывать доверие пациентов и разоблачать шарлатанов, практикующих без опоры на какое бы то ни было учение. Но, несмотря на изрядно ограниченный контекст и весьма традиционные представления об античной медицине, вывод Уинслоу относительно медицинской науки Гиппократа значим и меток. К этому нужно добавить, что именно медицина Гиппократа, а не ее разносортные конкуренты в значительной мере определила дальнейшее развитие врачебного мировоззрения, в том числе и благодаря греческому врачу Галену (о нем далее), который усердно обеспечивал Гиппократу посмертную протекцию.

«Гибельные объятия», в которые Гален, по выражению историка Наттона, заключил Гиппократову доктрину, во многом ее исказили. Изъяв учение Гиппократа из исторического контекста, Гален сильно преуменьшил сложность и противоречивость опыта греческих врачей, но преувеличил значение теории в их работе. В то же время, по мнению Наттона, авторитет Галена сыграл решающую роль в том, что именно его версия Гиппократова концепта на протяжении столетий была наиболее известной в Византии, в исламском мире, а позднее и на латинском Западе.

Неизбежно напрашивается вопрос: почему в V в. до н. э. в Греции случился этот прорыв в направлении нерелигиозной натуралистической медицины? В значительной мере ответ кроется в столь трудноуловимых явлениях, как озарение и Гиппократа, и его сподвижников. Единичные факторы и случайности всегда занимают важное место в исторической череде причин и следствий. Однако очевидно, что в данном случае немаловажную роль сыграли и другие обстоятельства, в частности отсутствие жреческой бюрократии, наделенной властью выявлять и преследовать еретиков. Другие факторы – децентрализованность греческих городов-государств, натурфилософское наследие Древней Греции и особенно влияние Аристотеля, а также царившая культура индивидуализма.

Кроме того, важно не забывать, каким было социальное положение гиппократовских врачевателей и какую нишу они занимали на рынке медицинских услуг. Известно, что иногда они лечили и бедняков, и рабов, но все же, как правило, услуги врачей были недоступны широким массам. Основную клиентуру составляли представители образованных и преуспевающих элит, сначала греческих, а затем и римских. Принципы гуморальной теории как медицинской философии отвечали научным представлениям и врача, и пациента. Они говорили на понятном обоим языке натурфилософии, и методы лечения, которые назначал врач, например диета или покой, людям благополучным и образованным были понятны и доступны.

Принципы гуморальной медицины

Основополагающий постулат гуморальной теории гласит, что макрокосмос Вселенной и микрокосмос человеческого организма подобны друг другу. Оба состоят из одних и тех же элементов, оба подчиняются одним и тем же законам природы – и разлад в первом влечет болезнь во втором.

Согласно Аристотелю и греческим натурфилософам, макрокосмос содержит четыре элемента: землю, воду, воздух и огонь. Каждый элемент соотносится с двумя из четырех «качеств»: сухостью или влажностью, теплом или холодом. В течение следующих столетий последователи Аристотеля, очарованные числом четыре, добавили к концепции четыре времени года, четыре ветра, четыре стороны света, а в христианской версии появились четыре евангелиста.

С точки зрения Гиппократовой медицины микрокосмос тела повторяет основные черты макрокосмоса Вселенной. Он тоже состоит из четырех телесных жидкостей, так называемых гуморов, эквивалентных четырем элементам, – это черная желчь (земля), флегма (вода), кровь (воздух) и желтая желчь (огонь). У всех гуморов, как и у элементов, есть качества: теплота, холод, сухость или влажность. Все четыре жидкости текут по сосудам тела, и каждая из них обладает определенными свойствами и функциями.

Кровь – влажная и горячая, она питает плоть, согревает тело и разносит по нему остальные жидкости. Она вырабатывается печенью, более или менее обильно в зависимости от возраста и времени года.

Флегма – холодная и влажная. Она питает мозг и умеряет жар крови. Она скользкая и смазывает суставы, позволяя телу двигаться.

Желтая желчь – сухая и горячая жидкость. Она накапливается в желчном пузыре и помогает кишечнику выталкивать содержимое.

Черная желчь – сухая и холодная. Она повышает аппетит и питает кости и селезенку.

Различные соотношения этих жидкостей в организме обуславливают четыре разных темперамента и определяют, будет ли человек меланхоликом, флегматиком, холериком или сангвиником. Кроме того, гуморы соотносятся с четырьмя этапами человеческой жизни (детство, юность, зрелость и старость) и с четырьмя главными органами (селезенка, мозг, желчный пузырь и сердце) (см. рис. 2.2).

Имея представления о парадигме гуморальной теории, мы сможем лучше ориентироваться не только в медицине, но также в искусстве и литературе. Прекрасный пример – пьесы Шекспира, в которых характеры главных героев иногда совершенно недвусмысленно зиждутся на гуморальной теории темперамента. К примеру, Офелия в «Гамлете» являет собой хрестоматийную меланхолическую личность, страдающую избытком холодной и сухой черной желчи. Таков и флегматичный Шейлок из «Венецианского купца» – рано постаревший, холодный, памятливый и потому безжалостный. Обратный пример – Катарина из «Укрощения строптивой», человек холерического темперамента. В числе мер по ее укрощению была и основанная на Гиппократовом принципе диета, исключающая мясо, субстанцию теплую и сухую, от которой «желчь разливается, рождая злобу»[5], еще сильнее распаляя огненный нрав Катарины.

Гуморальная теория аксиоматична и выстроена на дедуктивных рассуждениях, точка отсчета которых – первопричины. Ключевую роль в формировании подобных представлений сыграли два фактора: средиземноморский климат, располагающий к восприятию мира сквозь призму четырех времен года, и специфический контингент пациентов, чаще всего страдавших болезнями, которые мы сегодня навали бы малярией и пневмонией. В текстах Гиппократа идея четырех гуморов и связанных с ними качеств была главенствующей, ее и вобрало в себя учение Галена и его последователей. Однако в «Гиппократовом корпусе» понятие «гумор» встречается в нескольких отличных друг от друга интерпретациях, и, например, в Древней Греции и Риме были практикующие врачеватели, которые придерживались иного мнения относительно количества гуморов или считали их не жидкостями, а газами.

Как бы то ни было, все гиппократовские врачи были убеждены, что основу здоровья составляет эвкразия – устойчивое равновесие гуморов и соответствующих им качеств. В определенных пределах баланс гуморов у разных людей мог быть разным, и у каждого мог колебаться в зависимости от времени года, возраста, образа жизни и пола. Но, если уровень какого-то гумора оказывался выше или ниже допустимого предела, это вело к нарушению общего баланса. Такое гуморальное расстройство называли дискразией и считали болезнью. То есть для Гиппократа заболевание было нарушением баланса, вызванным избытком или недостатком одной или нескольких телесных жидкостей. К тому же любая жидкость могла испортиться, загнить и отравить организм.

В рамках гуморальной теории заболевания не воспринимались отдельными явлениями, как это принято в современной медицине, которая классифицирует, например, тиф, рак, пневмонию или грипп. С точки зрения античной медицины болезнь была комплексным проявлением изменений в телесном балансе. Можно сказать, в представлении Гиппократа существовала лишь одна болезнь, которая могла проявляться по-разному и в разной степени, что зависело от характера и масштаба нарушений в балансе организма. Кроме того, гуморы были изменчивы и могли превращаться из одного в другой. Поэтому болезнь не была неким фиксированным явлением. Напротив, любой недуг мог развиться в другое недомогание. Грипп мог перерасти в дизентерию.

Рис. 2.2. Четыре жидкости, элемента, качества и темперамента в парадигме гуморальной медицины (адаптация Билла Нельсона)

Теперь нам ясно, что Гиппократ понимал под самой болезнью. А что же считалось ее причиной? Если болезнь, в сущности, была одна, то причин у нее могло быть множество. Болезнь возникала из-за того, что сейчас называется негативным влиянием окружающей среды, к которому Гален относит шесть «внешних неестественных воздействий». Первое на человеческий организм мог оказать испорченный, или, выражаясь в терминах гуморальной медицины, «миазматический» воздух. От такого ядовитого воздуха гуморальное равновесие могло нарушиться. Второе воздействие приписывалось движению, что сегодня мы назвали бы физической нагрузкой (или ее нехваткой). Среди прочих влияний были сон (или бодрствование), выделения (или их задержка), пища и питье, душевные переживания.

Стратегия лечения опиралась на естественные механизмы. Иными словами, Гиппократ верил в целесообразность устройства человеческого организма, что нашло отражение в его фразе, ставшей крылатой: vis medicatrix naturae, то есть «целебная сила природы». Согласно этому воззрению, тело стремится поддерживать или восстанавливать гомеостаз, например регулируя для этого температуру, выводя излишки жидкости или избавляясь от «болезнетворных» гуморов посредством потения, чихания, поноса, рвоты или мочеиспускания. Поэтому и лечение ограничивалось лишь поддержкой организма в борьбе с болезнью.

Сперва врачу нужно было распознать признаки, или симптомы, указывающие на глубинную причину заболевания, и составить историю болезни. Чтобы определить природу дисбаланса, гиппократовские врачеватели внимательно обследовали тело пациента: измеряли пульс, пальпировали и прослушивали грудную клетку, осматривали язык, оценивали температуру кожи и исследовали мочу. Ей уделяли особое внимание. Гиппократ огромное значение придавал цвету мочи, ее плотности, запаху и вкусу, а также обращал внимание на присутствие в ней крови или пены. Все это помогало выяснить состояние гуморов пациента. Лечение симптомов не было целью, главная задача состояла в том, чтобы оценить общее состояние больного, тем более что особенности пациента и диктовали выбор лечения. Терапия в каждом случае была сугубо индивидуальной. Болезнь не считалась самостоятельным явлением, ее воспринимали как процесс, который у каждого пациента мог развиваться по-своему.

В общем, гуморальная медицина не слишком заботилась о постановке диагноза. Гораздо важнее было дать ответ на извечный вопрос пациента: «Доктор, скажите, все будет хорошо?» Последователи Гиппократа главной своей задачей считали прогнозирование.

Рис. 2.3. Ланцет Эдварда Дженнера (1720–1800). Такое лезвие использовалось для кровопускания и для введения первых вакцин.

Science Museum, London. CC BY 4.0

Определив причины недуга и тяжесть состояния пациента, врач обращался к терапевтическому принципу «противоположное излечивается противоположным». Если пациент страдал от избытка черной желчи, холодной и сухой, ему назначали теплую влажную пищу и горячие отвары трав. Причем под горячим далеко не всегда подразумевали нечто теплое на ощупь, это могла быть и обжигающе острая еда любой температуры.

Диета была одним из основных средств лечения, доступных врачу, поскольку считалось, что любая еда обладает определенными качествами (теплая, холодная, влажная и сухая) и с ее помощью можно уравновесить в человеческом теле нехватку или избыток противоположного. Но предусматривались и другие терапевтические воздействия. Например, пациенту могли прописать физические нагрузки или покой, что делают и современные врачи, рекомендуя лечение в оздоровительном центре или отдых в санатории. В числе прочих средств были смена обстановки, умеренность в сексуальной сфере и душевный покой. Применялись и травяные препараты, поскольку гиппократовские врачеватели – заядлые приверженцы терапии внутренних болезней. К примеру, было стандартной практикой назначать рвотные, слабительные, потогонные или мочегонные средства для выведения из организма избытка какого-либо гумора. Поскольку считалось, что кровь несет в своем потоке все остальные жидкости, в порядке альтернативы врачи нередко прибегали к столь действенной мере, как венесекция, оно же кровопускание, которое стало визитной карточкой гиппократовской медицины и оставалось столпом врачебных практик более двух тысячелетий, по меньшей мере до конца XIX в. Гуморальная терапия была, по сути, процессом сложения и вычитания. Врачи стремились прибавить недостающее и сократить избыточное.

Современный читатель, скорее всего, сочтет кровопускание сомнительной мерой, но не будем забывать, что, с точки зрения гиппократовских врачевателей, эта процедура имела массу преимуществ. Она оказывала комплексное воздействие, как собственно и сам недуг, эффект давала незамедлительно, а кроме того, врач имел возможность этот эффект контролировать. Если пульс слабел, цвет крови внезапно менялся или пациент терял сознание, доктор мог тут же прекратить кровотечение. Тем более процедура имела стандартные противопоказания: пожилой возраст, малокровие, жаркое время года или сторонние процессы, сопровождающиеся обильной потерей жидкостей иными путями. В итоге кровопускание, польза и границы применения которого были тщательно описаны, заняло центральное место в традиционной медицинской практике, как и ланцет – главный инструмент венесекции.

Гален и главенство текста

В «Гиппократовом корпусе» первое воплощение гуморальной теории в какой-то мере являло собой науку, основанную на доказательствах, однако учение претерпело глубокие изменения, когда за него взялся «второй отец медицины». То был Гален из Пергама (129 – ок. 210 гг.), греческий врач, практиковавший преимущественно в Риме.

Чтобы понять, как возникла доктрина галенизма и почему она оказалась такой живучей, стоит обратить внимание на личностные качества Галена, которыми он заметно отличался от Гиппократа. Поскольку о Гиппократе как об исторической личности нам известно крайне мало, важно не забывать, что галеновский Гиппократ – условный образ, вобравший черты многочисленных авторов «Корпуса». Этот скомпилированный Гиппократ, последователь Аристотеля, был невероятно наблюдательным эмпириком. Гален же, напротив, утверждал свой авторитет на знании текстов Гиппократа и на выводах, сделанных из философских догм. Он буквально обожествлял своего учителя и следовал каждому его слову. Тем самым он назначил себя верховным жрецом или главным толкователем учения Гиппократа, которое превратил в догмат. В одном сатирическом стихотворении эпохи Возрождения Галену приписывается вот такая чванливая тирада:

Сравниться с Гиппократом я бы мог.

Обязан многим я ему, но и за ним есть долг.

Довел я до ума что не доделано, невнятно у него –

В моих бесчисленных томах кристально ясно все.

Он уроженец островка, а я –  дитя могучего материка,

Неплодовит в отличие он от меня –  моим трактатам несть числа,

Он камни нам оставил, я же –  воздвиг твердыню

искусства врачевания, медицины{7}.

Однако же Гален исполнил знаменательную роль в деле романизации Гиппократа, познакомив с его трудами латиноязычную публику во всех концах Римской империи.

Гален происходил из знатного рода и пользовался всеми преимуществами прекрасного образования и богатства. Путь к славе он начал, когда служил в Пергаме врачом гладиаторов, а продолжил стремительное восхождение, переехав в Рим в 162 г. Там он был назначен личным врачом императора, что во многом и объясняет масштабы галеновского влияния. Будучи человеком самоуверенным, Гален провозгласил себя всеведущим полиматом – безупречным врачом, мыслителем, полиглотом, ученым и единственным достойным преемником Гиппократа. К оппонентам и коллегам Гален не испытывал ничего, кроме глубочайшего презрения, и всех считал дилетантами, ни бельмеса несведущими в Гиппократовой мудрости. Особую неприязнь он питал к двум конкурирующим школам, которые называл эмпиристами и методистами.

Вдобавок ко всему познания Галена были чрезвычайно обширны. Становится понятно, почему он приобрел такое влияние, если учесть, что Гален имел всеобъемлющие представления обо всех научных дисциплинах того времени. К тому же всю свою долгую жизнь он был очень работоспособен и, даже разменяв девятый десяток, продолжал надиктовывать писцам целые тома. До нас дошла лишь половина его сочинений, поскольку часть трудов Галена была утрачена еще при жизни автора, когда в 192 г. его личную библиотеку уничтожил пожар. Но и то, что сохранилось до наших дней, занимает 12 увесистых томов по тысяче страниц каждый. Два этих фактора – исключительная продуктивность и долголетие – тоже возымели значительный эффект на его интеллектуальную карьеру. Вивиан Наттон так описывает место Галена в истории:

Чтобы охарактеризовать влияние Галена на следующие столетия, надо фактически описывать историю медицины после его смерти. Идеи Галена лежали в основе официальной европейской медицины как минимум до XVII века, а возможно, и до XIX века, но больше того… они до сих пор составляют основу медицинской традиции в мусульманском мире. ‹…› Учение Галена о Гиппократе и гиппократовской медицине не просто преобладало в научном восприятии истории медицины вплоть до недавнего времени, но продолжает, хоть и не столь очевидно, влиять на современные представления о том, что такое медицина и какими должны быть врачебные практики{8}.

Тем не менее взгляды Галена на научное знание и прогресс уже значительно отличаются от современных. Для Галена Гиппократ был неиссякаемым источником врачебной науки, и основные постулаты его доктрины были непреложны. В воззрениях Галена новым парадигмам места не было. Он считал, что труды Гиппократа, как и его собственные, никогда не утратят достоверности. Они могут нуждаться лишь в уточнениях и доработке, коим Гален и посвятил всю жизнь.

Этот застывший догмат и составляет суть галенизма. Стараниями Галена Гиппократ превратился в кумира, в объект почитания, а в конечном итоге и поклонения. Забавно, что человеку, о котором не было известно почти ничего, от которого осталось лишь несколько трактатов, задним числом присвоили все мыслимые добродетели. Гален идеализировал Гиппократа, воспевал его как образчик мудрости, решимости, воздержанности, милосердия и честности. Ходили легенды о его благочестии, доблести и трудолюбии. Был даже миф, что по отцовской линии Гиппократ приходился потомком греческому богу врачевания Асклепию, а по материнской – Гераклу. Таким же образом Гиппократ стал великим патриотом, спасшим Афины от чумы, добродетельным и мудрым героем, презиравшим деньги и славу. Так возвеличенный Гиппократ и обрел свое место среди остальных культовых мудрецов Античности: Сократа, Платона и Аристотеля. Однако по ходу дела фундаментальная идея «Гиппократова корпуса» – врач должен наблюдать больного непосредственно, сидя у его ложа, – сменилась идеей необходимости изучать тексты самого Гиппократа и его главного толкователя Галена. И от постели больного медицина переместилась в библиотеку. Источником врачебных знаний теперь служил не организм пациента, а медицинский текст.

Наследие гуморальной теории

Неизбежно встает вопрос об эффективности гуморальной медицины. Сколь бы ни была эта система доступной для понимания, хочется спросить: «А это работало?» Неужели медицинская доктрина могла продержаться несколько тысячелетий, не показывая успешного терапевтического эффекта?

Во-первых, врачи-гуморалисты занимались не только болезнями. Под лечением Гален подразумевал и мероприятия по поддержанию здоровья. Один из его наиболее значимых трактатов называется «О сохранении здоровья» и касается гигиены. Так что врач-гуморалист, следуя заветам Галена, в основном консультировал пациентов по вопросам, которые касались, как сейчас говорят, образа жизни. Античная медицина считала, что правильный образ жизни – лучшая защита от болезней. Вопросы профилактики, которым было посвящено немало объемистых трактатов, касались сна, физических нагрузок, режима питания, сексуальной активности, купаний, вокальных упражнений, а также моральных и психологических установок. Считалось, что все это оказывает воздействие на эмоции, а следовательно, отражается на общем балансе организма, то есть здоровье человека. Греческих и римских врачей не оценивали исключительно (и даже в первую очередь) по результату лечения, во многом их деятельность напоминала работу нынешних тренеров, психологов и диетологов.

Во-вторых, как лечебная стратегия гуморальная теория обладала целым рядом достоинств. От магического мышления ее отделял квантовый скачок. И современников гуморальная доктрина привлекала тем, что была созвучна идеям натурфилософии. К тому же последователи Гиппократа и Галена в лечении придерживались умеренности. Например, не практиковали хирургические вмешательства, кроме вправления костей, вскрытия абсцессов и рассечения вен для кровопускания. Внутренние полости тела считались запретной зоной.

Не будем забывать, что даже в наше время к врачу-терапевту подавляющее большинство пациентов обращается с жалобами на недомогания, которые проходят сами собой и нередко имеют психосоматический характер. Прежде всего эти люди хотят получить подтверждение, что все наладится. И главная особенность гуморальной медицины заключалась в том, что опытный врач, повидавший и полечивший много больных, овладевал искусством прогноза и знал, как обнадежить пациента. Кроме того, последователи Гиппократа не брались за пациента, если считали, что он обречен, а когда сталкивались с тем, в чем не разбирались, направляли пациента к другому специалисту (см. далее).

Но гуморальная теория, особенно в галеновой версии, имела и ряд серьезных недостатков. Во-первых, она представлял собой замкнутую систему. Изначально в основе этой доктрины лежали дедуктивные рассуждения, но в конце концов гиппократовский эмпиризм сошел на нет и учение приобрело черты культа личности – культа Галена, а уже через него – культа Гиппократа. Таким манером гуморальная теория превратилась в культ Античности, а сумма накопленных гуморальных знаний застыла явленной истиной. Галенизм упирал на авторитет и традиции, со временем это привело к появлению медицинской элиты, которую составляли врачи с университетским образованием, обучавшиеся в первую очередь на классических текстах. И ответ на вопрос «Как стать врачом?» теперь звучал так: читать Гиппократа и Галена на языке оригинала.

Медицина в храме

Несмотря на то что именно в Древней Греции состоялся столь значительный прорыв к светской и натуралистической философии медицины, не стоит упускать из виду некоторые трения между натурализмом и религиозностью. И Гиппократ, и Гален жили в мире богов и святилищ, и оба были глубоко верующими. Значение богов для греко-римского общества было огромно, и, в частности, среди античных врачевателей особо почитался греческий бог Асклепий.

Сын бога Аполлона и смертной женщины, Асклепий был великим целителем, и вокруг его имени и храмов сложился популярный культ. Античные врачи называли себя «асклепиады», что значит «сыны Асклепия», и почитали его как небесного покровителя своего ремесла. Во времена Александра Македонского по всей Греции насчитывалось около 300–400 храмов-лечебниц (они назывались асклепионы), посвященных этому богу. Самые большие и известные были в Афинах, Косе, Эпидавре, Трикке (нынешняя Трикала) и Пергаме.

Чтобы объяснить, кем был бог Асклепий для античной медицины, нужно упомянуть, что он никогда не прибегал к магии. Он был всего лишь искусным врачом и исповедовал те же принципы, что и его последователи-асклепиады. Некоторые отмечают, что предания о нем очень напоминают историю Христа, и действительно культ Асклепия составлял серьезную конкуренцию христианству на протяжении нескольких веков.

Для многочисленных странствующих целителей из числа греческих и римских врачей Асклепий был чрезвычайно полезен, поскольку наделял их идентичностью, полномочиями и общностью. В гиппократовских врачах легко угадывались члены одной «гильдии». Целители активно странствовали, и, когда пациенты приглашали их в дом, Асклепий как бы ручался, что врач будет вести себя этично. А практикующим врачам требовалось поручительство кого-то авторитетного. Асклепий мог гарантировать, что они компетентны, порядочны и проявляют особую заботу о бедняках, у которых нет денег на лечение.

В каком-то смысле храмы Асклепия – предшественники современных оздоровительных центров, санаториев и больниц. Там помогали бедным и тяжелобольным. Чтобы прийти в храм, пациенту нужно было подготовиться: совершить омовение, выдержать пост, помолиться и принести жертву. Тогда его оставляли в храме на ночь, и там ему во сне мог явиться Асклепий, чтобы поведать, чем и как следует лечиться. Такая практика называлась «инкубация». Но стратегия лечения всегда предписывала то же, что рекомендовал бы любой опытный врач-гуморалист. Такая инкубация ничуть не мешала натуралистической терапии, к которой тут же и приступали. Асклепий никогда не назначал лечение с помощью магии, не творил чудес и не практиковал ничего такого, чего не мог бы сделать обычный доктор.

Заключение

Различные концепции происхождения болезней, которые мы рассмотрели в этой главе (божественная, демоническая и гуморальная), в истории не сменяли друг друга последовательно. Совсем наоборот, господствующая в медицине научность не вытеснила божественные и демонические концепции. Все они на протяжении тысячелетий существовали бок о бок, иногда даже уживаясь в голове одного человека. Все три взгляда живы по сей день и стали частью нашего культурного наследия. Например, на территории Индийского субконтинента много где до сих пор практикуют гуморальный подход, нашедший отражение в медицинской системе юнани.

Этот обзор медицинских доктрин, господствовавших в Европе до XIX в., подготовил нас к изучению феномена чумы. Общества, пораженные этим заболеванием, воспринимали бедствие в рамках привычных представлений. Невозможно рассматривать историю чумы, не принимая во внимание интеллектуальный контекст, в котором люди переживали ее и осмысляли.

Глава 3

Обзор трех пандемий чумы

541 – ок. 1950

Бубонная чума – неизбежный ориентир в любом обсуждении инфекционных заболеваний и их влияния на общество. Во многих отношениях чума представляла собой наихудшую из мыслимых катастроф, устанавливая тем самым своеобразный критерий, по которому можно судить о других эпидемиях. В более поздние столетия, сталкиваясь со вспышками новых, незнакомых заболеваний, люди всегда опасались, что эти бедствия будут как чума – столь же опустошительными. Такие особенно пугающие события, как эпидемия холеры в XIX в. или «испанки» и СПИДа в XX столетии, нередко называли новой чумой. По той же причине и туберкулез, главный убийца XIX в., получил прозвище «белая чума». Ну а слово «чума» стало именем нарицательным для любых социальных бедствий, даже не связанных с инфекционными заболеваниями, поэтому во многих языках можно встретить обороты вроде «чума несчастных случаев» или «чума банковских ограблений».

Что же такого ужасающего в этой болезни и ее социальных последствиях? Что сделало ее особенной? Одно из самых ярких свойств чумы – необыкновенная вирулентность. Этот фактор определяет, насколько сильный ущерб заболевание причинит организму и сможет ли оно вызвать патологические состояния. Вирулентностью измеряется способность патогена, преодолевшего защиту организма, спровоцировать болезнь, вызвать разного рода недомогания и привести к смерти. В этом смысле чума крайне вирулентна. Она поражает организм в рекордно короткие сроки, вызывает мучительные и страшные симптомы, в отсутствие лечения дает стабильно высокую летальность, которая определяется отношением числа умерших к числу заболевших. Проще говоря, процент погибших от патогена очень высок. До открытия антибиотиков чума убивала больше половины заболевших, а надо сказать, очень немногие заболевания дотягивают по летальности даже до 50 %. Ко всему прочему, чума распространяется по организму чудовищно быстро. Как правило, смерть наступает через несколько дней после появления первых симптомов, а иногда и раньше.

Не менее пугающим обстоятельством чумного поветрия были возраст и социальное положение его жертв. Привычные нам эпидемии в первую очередь угрожают детям и старикам. Это норма для обществ, где встречаются такие инфекции, как паротит, корь, оспа и полиомиелит. Но с чумой все было иначе: она предпочитала мужчин и женщин в расцвете лет. Потому и создавалось впечатление, что эпидемия чумы – событие странное и даже сверхъестественное. За счет такой особенности эта болезнь, в сравнении с другими, наносила куда более тяжелый экономический, демографический и социальный ущерб. Иначе говоря, чума оставляла после себя огромное число сирот, вдов и обездоленных семей. К тому же, в отличие от других болезней, чума не питала особого пристрастия к беднякам. Она атаковала всех подряд, что наводило на мысль: настал день Господень, пробил час Страшного суда.

Еще одна отличительная черта чумы – ужас, который она порождала. Столкнувшись с чумой, общество отвечало на нее массовой истерией, насилием и религиозным возрождением: люди пытались умилостивить разгневанного Бога. Тревожно озираясь, они искали в своих рядах виновников чудовищного бедствия. Те, кто считал чуму Божьей карой, винили в несчастье грешников. Поэтому раз за разом чума провоцировала поиски козла отпущения, гонения и травлю. Те, кто придерживался демонической трактовки эпидемии, искали организаторов бедствия среди смертных. Такие бдительные граждане часто преследовали иноверцев и евреев, охотились на ведьм и выискивали отравителей.

Эта глава представляет собой исторический обзор, посвященный чуме как заболеванию, и расскажет в том числе о мерах, которые общество предпринимало для борьбы с напастью, о последствиях чумных поветрий и о трех пандемиях чумы, случившихся за последние 1500 лет.

Чума и общественное здравоохранение

Историческое значение чумы столь велико еще и потому, что она вызвала крайне важный социальный отклик – развитие общественного здравоохранения. Бубонной чумой вдохновлена политика первых и самых суровых санитарных мер, призванных защитить население и ограничить распространение опасной заразы, – всевозможные способы принудительной изоляции заболевших. Оставим за скобками проказу и лепрозории, где изолировали ее жертв, потому что эти инкурабельные учреждения – для неизлечимо больных – никак не повлияли на развитие здравоохранительных стратегий. Реализация противочумных мер подразумевала привлечение вооруженных сил. В первую очередь предписывалась организация санитарных кордонов. Эти демаркационные линии изолировали население, пресекая любые перемещения людей и товаров. Кроме того, в число мер по защите от заразы входила организация карантинных зон и чумных бараков, известных также как лазареты; органы здравоохранения (различные комитеты и советы) наделялись чрезвычайными полномочиями по надзору за соблюдением санитарных правил. И чтобы народ не забывал, сколь широк круг полномочий этих ведомств, иногда на видном месте появлялись колодки и виселицы.

Рис. 3.1. Три пандемии бубонной чумы (рисунок Билла Нельсона)

Раньше всех противочумные меры начали внедрять итальянские города-государства эпохи Возрождения. Что было более чем резонно в свете их уязвимого расположения на пересечении всех торговых путей Средиземноморья, куда с Ближнего Востока и севера Африки прибывали пассажиры, товары, а заодно и безбилетные крысы. Флоренция и портовые города Венеция, Генуя и Неаполь были пионерами санитарно-гигиенической политики, которая со временем распространилась повсеместно.

В последующие столетия наметилась другая тенденция. Всякий раз с появлением новых смертельно опасных заболеваний, например холеры, желтой лихорадки и СПИДа, органы здравоохранения поначалу сразу пытались вернуться к противочумным мероприятиям. Как говорится, генералы всегда готовятся к прошлой войне, то есть, столкнувшись с новым врагом, применяют устаревшие стратегии. Во многом структуры здравоохранения веками ведут себя точно так же. Соблазн использовать старую противочумную защиту столь велик еще и потому, что такие меры создают впечатление решительного и оперативного реагирования, а это внушает населению чувство защищенности.

Последствия чумы

Главная особенность эпидемий – их обширные социальные последствия. Пример бубонной чумы наглядно показывает, что неправильно рассматривать инфекционные заболевания лишь в узком, специальном контексте. Поражая общество, чума неизбежно становилась частью общей картины, и эта часть так же важна для понимания истории того периода, как важны войны и события в сферах религии, экономики и высокой культуры. Я ни в коем случае не пытаюсь доказать, что историю творят болезни, и не намереваюсь утвердить диктатуру микробов. Моя мысль гораздо проще: некоторые заболевания действительно способны менять общество, и чума как раз из их числа. Другие многочисленные болезни, даже такие смертоносные, как грипп «испанка» или полиомиелит, не оказывали подобного эффекта. И главная задача нашего исследования – разобраться, почему инфекционные заболевания так сильно разнятся по этому аспекту: одни оставляют значительный след в культуре, политике и устройстве общества, а другие нет.

Бубонная чума – один из лучших примеров пандемии, которая отразилась на всех сферах общественной жизни. Это заболевание изменило демографические структуры Европы эпохи раннего Нового времени. Из-за цикличности эпидемического процесса болезнь затрагивала каждое следующее поколение, что сильно замедлило прирост населения в период между XIV и XVIII вв. Чума имела разрушительные последствия для экономической жизни и затормозила развитие общества. Она отразилась на религии и народной культуре: пышным цветом расцвели новое благочестие, поклонение чумным святым и мистерии. Бубонная чума очень сильно повлияла на отношение людей к смерти и, разумеется, к Богу.

Чумной мор привел к тому, что Европу захлестнули бесчисленные проповеди и мистерии, главной темой которых была теодицея – оправдание доброго всемогущего Бога перед лицом зла и страданий. Несложно принять мысль, что Бог может разгневаться и наказать тех, кто отвернулся от него и нарушал его заповеди. Но чем объяснить ужасающие страдания невинных людей, их массовую гибель, тем более когда речь идет о детях? Да, чума действительно привела к всплеску богобоязненности, но она же спровоцировала и мощный откат в противоположном направлении. Были и те, кто, столкнувшись с эпидемией бубонной чумы, пришли к неутешительному выводу, что никакого Бога, по всей видимости, не существует. Не могло же любящее и всемогущее существо истребить половину населения большого города, убивая без разбора мужчин, женщин и детей. В итоге все это привело не столько даже к атеизму, сколько к глухому отчаянию, зачастую невыразимому. То был психологический шок, посттравматический стресс – звучит анахронизмом, но сегодня мы назвали бы эту реакцию именно так.

Чума серьезно повлияла на искусство и культуру. Сложился отдельный жанр чумной литературы, который пополнили произведения Джованни Боккаччо, Даниеля Дефо, Алессандро Мандзони, Альбера Камю. Чума преобразовала иконографию европейской живописи и скульптуры, сильно повлияла на архитектуру, что выразилось в строительстве знаменитых соборов и церквей, посвященных Спасителю, Деве Марии и святым Себастьяну и Роху – защитникам от чумы. В Вене и других городах Центральной Европы появились чумные колонны. Их возводили по случаю окончания эпидемии, чтобы напомнить горожанам, сколь милостив Господь.

Много позже, уже в середине XX в., в 1957 г., та эпидемия чумы вдохновила Ингмара Бергмана на создание фильма «Седьмая печать». В разгар холодной войны режиссер был всерьез обеспокоен возможностью ядерной катастрофы. В попытке вообразить апокалипсис он обратился к истории бубонной чумы, потому что именно она очевиднее всего живописала предел людских бедствий, а потому была наилучшей метафорой атомной катастрофы.

В XVII в., тоже вдохновленные опытом пережитой чумы, жители баварской коммуны Обераммергау впервые исполнили спектакль-мистерию Страстей Господних, что положило начало знаменитой немецкой традиции. Горожане, выжившие в эпидемии 1630 года, дали обет: если Господь сжалится над ними, то городской совет обещает организовать театральное действо, в котором примет участие все население Обераммергау, и это страстное представление будет повторяться на регулярной основе до скончания времен. Так было положено начало непрерывной и неоднозначной череде театрализованных постановок, которые рассказывали о Страстях Христовых, а иногда еще и подстрекали зрителей к насилию в отношении евреев.

Чума подвергла серьезному испытанию и объяснительную силу гуморальной теории, значительно повлияв тем самым на медицинские представления о болезнях. Учение Гиппократа и Галена не могло дать убедительного объяснения распространению бубонной чумы. Разве возможно, чтобы у множества людей разом случилось одинаковое нарушение гуморального баланса? Как и Гиппократ, его последователи видели причину происходящего в том, что мы сегодня называем вредным воздействием окружающей среды. Согласно этой общепринятой версии, воздух в той или иной местности портился, что и приводило к поветрию. А отравляло воздух некое смертоносное брожение какого-то органического вещества, гниющего то ли в почве, то ли в близлежащих болотах и топях. Ядовитые пары попадали в воздух, и после того, как люди вдыхали яд или впитывали его через кожу, многие из числа наиболее уязвимых заболевали.

Средневековую вариацию аналогичной концепции предложили астрологи: по их мнению, и чуму, и остальные эпидемические заболевания обуславливало опасное расположение звезд и планет. Непорядок в космосе приводил к непорядку в микрокосмосе человеческого организма. Даже те, кто не верил, что эпидемия вызвана появлением кометы или определенным «соединением» планет, нередко признавали, что небесные явления могут служить предзнаменованием. Как и природные катаклизмы вроде землетрясений, наводнений или пожаров, все это тоже может предвещать кризис общественного здоровья.

Итальянский врач XVI в. Джироламо Фракасторо взглянул на проблему возникновения эпидемий под принципиально другим углом. Он исключил какое-либо влияние гуморов и предположил, что эпидемическую болезнь вызывает некая вредная субстанция – «заразное начало», которое каким-то образом (каким именно, он не знал) передается от человека к человеку. В XVII в. эту идею развил немецкий иезуит Афанасий Кирхер. Он выдвинул предположение, что чуму разносят некие крохотные существа, по его выражению «маленькие черви», которые как-то перебираются из больного человека в здорового. Фракасторо и Кирхер положили начало теории заразных болезней.

Поначалу идея контагиозности гораздо больший отклик находила в народном воображении, а не в умах ученых мужей, получивших врачебное образование в университетах. Потому что ничего подобного в классических трудах не встречалось. Только в конце XIX в. еретические теории Фракасторо и Кирхера нашли наконец подтверждение благодаря открытиям в области микробиологии, сделанным Луи Пастером (1822–1895) и Робертом Кохом (1843–1910). Подробнее об этом в главе 12.

История трех пандемий чумы

Давайте обозначим различия между следующими тремя понятиями, которые тесно связаны друг с другом. Как правило, при градации инфекционных заболеваний по параметру тяжести учитывают количество заболевших и географический охват заражения. Вспышка – это локальный всплеск инфекции, когда число заболевших относительно невелико. Под эпидемией же, наоборот, подразумевают инфекционное заболевание, которое распространилось на значительной территории и поразило большое число людей. И наконец, пандемия – это транснациональная эпидемия, которая поражает целые континенты и убивает массово. Однако все три понятия довольно приблизительные, границы между ними размыты и часто субъективны. Нередко бывает, что инфекционное заболевание, распространившееся только в пределах одной местности, относят к пандемии, потому что оно достаточно вирулентно, чтобы поразить практически всех, кто на этой территории проживает.

В рамках заданной терминологии можно сказать, что человечество пережило три пандемии бубонной чумы. Каждая представляла собой цикл повторяющихся эпидемических волн, «насланий». Один такой цикл мог растянуться на несколько людских поколений и даже на столетия. Чумные вспышки повторялись настолько часто, что писатели стали использовать их в качестве сюжетных поворотов, вполне логичных и убедительных. Яркий тому пример – трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта», действие которой разворачивается на фоне эпидемической вспышки в итальянском городе Верона. Сообщение между Вероной и Мантуей прерывается из-за нагрянувшей чумы, что и приводит к трагической развязке. Монаха Джованни задерживают в пути, когда он пытается доставить Ромео, отосланному в Мантую, спасительное письмо от Джульетты:

…городская стража,

Подозревая, что мы были в доме,

Заразою чумною пораженном,

Вход запечатав, задержала нас.

Так в Мантую попасть не удалось нам.

‹…›

Так все боялись роковой заразы[6].

Как видите, вымышленная вспышка бубонной чумы послужила вполне правдоподобным сюжетообразующим поворотом в истории о двух несчастных влюбленных и их двойном самоубийстве. Шекспировской публике было прекрасно известно, что в эпоху раннего Нового времени чума в Европе была непроходящей угрозой и нагрянуть могла без всякого предупреждения в любой момент.

Циклический характер чумы отличался еще и выраженной сезонностью. Очередная волна обычно начиналась весной или летом, а затухала с наступлением холодов. Особенно благоприятные условия для инфекции создавала аномально теплая весна, которую сменяло жаркое и влажное лето. Сейчас это обстоятельство объясняют тем, что блошиные яйца созревают, когда тепло и влажно, а когда сухо и холодно, блохи – переносчики заразы – не особо активны. Но, несмотря на преобладание такой тенденции, необъяснимые вспышки чумы случались и в Москве, и в Исландии, и в Скандинавии в самый разгар зимы. Эти нетипичные подъемы заболеваемости представляли собой серьезную эпидемиологическую загадку.

Первая пандемия: Юстинианова чума

Первой бубонной чумой в мировой истории стала Юстинианова чума, названная в честь византийского императора Юстиниана I, в правление которого она разразилась. По словам историка Прокопия Кесарийского, некоторые граждане считали, что это император навлек гнев Божий своими злодеяниями. Однако современные генетики убеждены, что пандемию спровоцировал зооноз (эпидемиологическое заболевание, передающееся людям от животных), возникший где-то в Африке, в эндемическом очаге. В 541 г. этот зооноз впервые проявился как человеческое заболевание в городе Пелузий, в дельте Нила. После этого поветрие на протяжении 200 лет возвращалось чумными волнами 18 раз, до 755 г., когда вдруг просто исчезло так же внезапно и таинственно, как и появилось.

Тот чумной мор поразил Азию, Африку и Европу, оставив после себя чудовищное, не поддающееся исчислению количество умерших. Непосредственных свидетельств до наших дней сохранилось немного, но все очевидцы тех событий – Григорий Турский, Иоанн Эфесский, Бе́да Достопочтенный и Прокопий Кесарийский – сходятся во мнении, что то было великое бедствие. Прокопий описывает его как «моровую язву, из-за которой едва не погиб весь род людской»{9}. Судя по недавним, очень приблизительным оценкам, общее число погибших составило 20–50 млн человек.

Рис. 3.2. Электронно-микроскопический снимок бактерий Yersinia pestis, вызывающих бубонную чуму, скопившихся в зобу у блохи – переносчика болезни.

Rocky Mountain Laboratories, NIAID, NIH

Высокая смертность и описанная свидетелями классическая симптоматика чумы – твердые уплотнения (бубоны) в подмышках, в паху и на шее – не оставляют сомнений в диагнозе. К тому же в последние годы, исследуя эксгумированные тела из позднеантичных захоронений, палеопатологи все чаще находят в извлеченной из зубной пульпы ДНК следы присутствия чумной палочки (Yersinia pestis), которая и вызывает соответствующее заболевание. Например, в 2005 г. ученые, работавшие в Баварии, обнаружили чумную палочку в скелетных останках с кладбища VI в. в городе Ашхайм, чем убедительно доказали, что общепринятый предполагаемый диагноз «бубонная чума» верен (рис. 3.2).

Вторая пандемия: Черная смерть

Вторая пандемия чумы началась в Центральной Азии в 1330-е гг., а в 1347 г. она добралась до Запада, где задержалась на пять столетий, прежде чем исчезнуть в 1830-е гг. Самую первую ее волну в Европе, длившуюся с 1347 по 1353 г., часто называют Черной смертью, хотя это название появилось лишь в XVIII в. В разнообразных источниках XIV столетия пандемию называют «великим мором», «флорентийской чумой», «повальной болезнью» и «моровой язвой». Отчасти поэтому, а еще потому, что симптомы чумы – это черные бубоны и гангрена, многие ученые продолжают использовать название «черная смерть» в широком значении, как синоним всей второй пандемии.

Принято считать, что ее привезли генуэзские галеры, отчалившие летом 1347 г. из Черного моря и пришвартовавшиеся в городе Мессина на Сицилии. Зараза быстро двинулась вглубь острова, оттуда перекинулась на Сардинию и Корсику, а затем, куда более неспешно, охватила материковую Италию. Там распространению пандемии посодействовали зараженные чумой корабли, стоявшие в порту Генуи. Материковую Италию, как и всю континентальную Европу, охватил повальный мор. И неслучайно именно итальянские города чума опустошила раньше остальных: их уязвимость объясняется расположением Италии – на пересечении всех средиземноморских торговых путей.

Черная смерть нагрянула, когда Европа переживала затяжной период социально-экономических неурядиц, что и поспособствовало распространению заразы. XIII столетие было временем экономического подъема, урбанизации и демографического роста: за период 1100–1300 гг. количество европейцев удвоилось. Множились крупные города с населением более 15 000 человек, где серьезную проблему составляли скученность проживания и антисанитария. А потом, примерно после 1270 г., начался экономический спад, вызванный замедлением производства, что привело к снижению заработной платы и обнищанию. Резко сократились объемы сельскохозяйственного производства, и общество оказалось в классической «мальтузианской ловушке»: рост населения превысил рост производства – и начался голод.

Уже изрядно буксующую систему окончательно подкосила аномально продолжительная непогода. Несколько лет подряд затяжные ливни начинались в самое неподходящее время, а температура воздуха держалась ниже сезонной нормы. Все это укорачивало вегетационный период культурных растений, и в итоге производственный кризис увенчался несколькими катастрофически неурожайными годами. Бедственное положение усугубляли обширные наводнения, бури и суровые зимы: «грядки размокли, поля и пастбища затоплены, зерно гниет, садки для рыбы прохудились, плотины смыло, трава на лугах слишком влажная, чтобы косить, дерн слишком сырой, чтобы снимать, а каменоломни так разбухли от воды, что не добыть в них ни камня, ни известняка»{10}. Современники всерьез опасались, что придется призывать нового Ноя с ковчегом.

Великий голод позднего Средневековья вполне мог сравниться с египетским, предсказанным Иосифом в Книге Бытия. Вот только без фараоновых житниц или современных товаропроводящих сетей он с каждым годом усиливался и продлился с 1315 по 1322 г. Истребив миллионы людей, голод поразил всю часть континента к северу от Альп, а затем, между 1345 и 1348 гг., последовал период острой нехватки продовольствия и высоких цен. Помимо этого, в 1319–1320 гг. из-за какой-то тяжелейшей инфекции в Северной Европе начался падеж скота, и его поголовье значительно сократилось, что не могло не сказаться на доступности мяса и молока для большей части населения. Нехватка тягловых животных и навоза парализовала сельское хозяйство. В итоге великий мор скота, случившийся на фоне регулярных неурожаев, сильно отразился на питании, росте и физическом развитии людей.

Сильное неравенство в позднесредневековом обществе усиливало экономическую депрессию и чрезвычайно усугубляло бедность. Палеоэколог Пер Лагерос красноречиво описал положение дел в Швеции того периода, но в целом это соответствует и тому, что творилось в остальной части Западной Европы:

Обнищание населения объяснялось еще и социальным неравенством. Даже в благополучные времена тяжкое бремя налогов, податей, десятин и повинностей не позволяло простому люду хоть что-то накопить. Главная цель высших сословий и центральной власти состояла в том, чтобы обеспечивать собственный уровень потребления и поддерживать роскошный образ жизни, поэтому лишь небольшое количество ресурсов возвращалось обратно в сельскохозяйственную систему. Столкнувшись с падением доходов, вызванным низкой урожайностью, знать пыталась компенсировать недостачу повышением налогов и податей. Такой контрпродуктивный подход отчасти тоже вел к стагнации экономики и лишал сельское хозяйство долгосрочных перспектив. По вине всех этих обстоятельств люди и оказались на грани голодной смерти{11}.

В итоге у тех, кто родился после 1315 г., здоровье было подорвано и сопротивляемость болезням невысока. С самого детства они питались впроголодь, и их иммунитет был очень слаб к тому моменту, когда у берегов Мессины появились генуэзские галеры, несущие чуму.

Неумолимо наступающая от Сицилии на всю Европу Черная смерть тяжестью последствий превосходила даже Великий голод. Первая волна, накрывшая континент с 1347 по 1353 г., погубила по меньшей мере половину населения и стала, по меткому выражению Лагероса, «самой страшной катастрофой из всех, что знала Европа»{12}. Один из наиболее известных трагических эпизодов той поры – эпидемия, опустошившая в 1348 г. Флоренцию. Те события ярко описал Боккаччо в «Декамероне». Известность получили и другие эпидемии: миланская, начавшаяся в 1630 г., – она нашла отражение в повести Алессандро Мандзони «История позорного столба» и в его же романе «Обрученные», – эпидемия в Неаполе в 1656 г. и Великая чума в Лондоне (1665–1666), ставшая темой важного исторического романа Даниеля Дефо «Дневник чумного года».

Затем, с конца XVII в., бубонная чума в Западной Европе пошла на убыль и отступила к середине XVIII в. по причинам, до сих пор довольно спорным, о которых мы поговорим в главе 4. Последние эпидемии вспыхивали в Шотландии в 1640 г., в Англии в 1665–1666 гг., в Нидерландах в 1710 г., во Франции с 1720 по 1722 г. и в Италии в 1743-м. Примечательно, что финальная вспышка второй пандемии случилась в Мессине – черная чума описала круг: этот город в 1347 г. пал ее первой жертвой в Западной Европе, и он же – последней, в 1743 г.

Несложно понять, почему демографическая катастрофа, вызванная началом второй пандемии, так сильно потрясла воображение людей и нашла столь красочное отражение в свидетельствах историков и писателей. Однако важно не забывать, что вирулентность чумы за столетия не ослабла. На излете второй пандемии случились самые сокрушительные и страшные эпидемии, например чума в Лондоне (1665–1666) и Марселе (1720–1722). Но эти финальные атаки, в отличие от первых, остались локализованными и не достигли континентального охвата, как это было вначале.

Третья пандемия: чума Нового времени

Третья и последняя пандемия чумы, как и вторая, началась в очаге на юге Китая и вырвалась оттуда в 1855 г. на фоне социальных волнений и гражданской войны. Внимание мировой общественности чума привлекла, когда поразила Кантон, нынешний Гуанчжоу, а затем, в 1894 г., Гонконг, перекинувшись оттуда на узловые центры международной торговли: Буэнос-Айрес, Гонолулу, Сидней, Кейптаун, Неаполь, Порту и Сан-Франциско. В отличие от своих предшественниц, которые опустошали все на своем пути, третья пандемия оставила принципиально иной, прерывистый след, поскольку во всех странах прошла по линии социального разлома – там, где царили несправедливость, нищета и заброшенность.

Третья пандемия бубонной чумы в основном затронула страны третьего мира и по большому счету пощадила индустриальные государства Европы и Северной Америки. Сильнее всего этот третий раунд чумы ударил по Индии, где за период 1898–1910 гг. погибло от 13 млн до 15 млн человек. Прежде чем окончательно отступить, пандемия, по самым скромным подсчетам, унесла жизни примерно 20 млн человек и затронула пять континентов. Впрочем, даже в Индии и Китае чума не стала всеобщим бедствием, как это было во время второй пандемии. В Индии она предпочитала печально известные доходные дома «чоулы» – общежития квартирного типа в Бомбее (современный Мумбаи) – и трущобы Калькутты «басти», но обходила стороной дома европейцев и богачей.

Европа же в 1899 г. пережила лишь несколько кратковременных вспышек в Неаполе, Порту и Глазго, но при этом за полвека чумы, с 1899 г., потеряла всего примерно 7000 граждан. В Центральной Америке и Южной третья пандемия унесла жизни порядка 30 000 человек. В США в результате небольших вспышек в Сан-Франциско, Нью-Орлеане и Лос-Анджелесе погибшими от чумы числились около 500 человек.

Жители американских континентов почти не пострадали от третьей пандемии, однако она оставила там серьезный экологический след, создав устойчивые резервуары инфекции в популяции лесных грызунов, обитающих на юго-западе США, северо-востоке Бразилии и юге Аргентины. На этих территориях возбудитель чумы присутствует по сей день, периодически провоцируя массовую гибель грызунов и единичные, но регулярные случаи бубонной чумы у людей. Заражаются, как правило, те, кто бывает в зонах риска, и владельцы домашних животных, которые могут подхватить блох от сусликов и песчанок. В США Центры по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) с 1900 по 2016 г. зарегистрировали чуть больше тысячи случаев заражения чумой, имевших место в Нью-Мексико, Аризоне, Колорадо и Калифорнии, в основном среди охотников и отдыхающих в кемпингах.

Так что природные резервуары возбудителя чумы, возникшие в Северной и Южной Америках, пополнили число уже имеющихся источников инфекции на других континентах. Всего, по оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), за период 2010–2015 гг. в мире произошло 3248 случаев заражения чумой, из них 584 – с летальным исходом. Все случаи пришлись на четыре континента, но в Демократической Республике Конго, на Мадагаскаре и в Перу их частота была выше. Однако надо учитывать, что официальная статистика почти наверняка сильно занижена. Причины этого – ошибочная диагностика, сокрытие информации властями и населением, отсутствие во многих регионах необходимого лабораторного оснащения.

Очень важно отметить, что именно в период третьей пандемии бубонной чумы сложная этиология этого заболевания, включающая грызунов, блох и людей, была наконец-то раскрыта. Благодаря этому в начале XX в. система здравоохранения разработала новый подход в борьбе с чумой. Власти, вооружившись инсектицидами, мышеловками и ядом, взялись за истребление блох и крыс. Жесткие противочумные меры, бывшие в ходу во время второй пандемии и в начале третьей, остались в прошлом.

Глава 4

Чума как заболевание

Этиология чумы

Этиология заболевания – это происхождение болезни, тот путь, которым она добирается до человека. У чумы сложная этиология, в которой участвуют четыре действующих лица. Первое – сам патоген, овальная бактерия, первоначально названная Pasteurella pestis, а теперь известная во всем мире как Yersinia pestis. Впервые ее выявили в 1894 г. в Гонконге одновременно двое ученых: швейцарец Александр Йерсен, приверженец школы Луи Пастера, и японский врач Китасато Сибасабуро, протеже Роберта Коха, соперника Пастера.

В 1898 г. биолог Поль-Луи Симон выяснил, что кроме самой бактерии за доставку болезни человеку ответственны еще два переносчика. Ими оказались грызуны, живущие с человеком в симбиозе, особенно крысы, и их паразитарный багаж – блохи. Открытию Симона не придавали значения, пока десятилетие спустя его не подтвердило исчерпывающие эпидемиологическое исследование, которое провела Комиссия по борьбе с чумой, назначенная правительством Индии. Мы вернемся к этой истории в главе 16. Индийское исследование убедительно объяснило причины третьей пандемии на субконтиненте, однако и Симон, и ученые, входившие в состав чумной комиссии, ошиблись, предположив, что способ передачи, преобладающий в третьей пандемии, был характерен и для всех предыдущих эпидемий чумы. Ошибочная гипотеза стала общепринятым представлением о чуме, но в результате с Черной смертью все стало совсем непонятно. Эпидемиология второй пандемии была настолько непостижима с точки зрения взаимосвязи крыс и блох, что даже появились сомнения, а чумой ли была болезнь, терзавшая Европу четыре столетия начиная с 1347 г.?

Однако в научном сообществе принято единое мнение, что эпидемии чумы начинаются как эпизоотии – незаметные эпидемии среди животных, которые служат инфекции естественным резервуаром. Особо значимы в этой связи дикие грызуны – сурки, луговые собачки, бурундуки и белки, обитающие в норах, где и разверзаются подземные катастрофы, невидимые человеческому глазу. Поэтому правильнее считать чуму болезнью животных, которая поражает людей лишь изредка и в результате случайного стечения обстоятельств. Вовлечение людей может начаться, когда охотник вторгается в ареал распространения резервуара инфекции и контактирует с патогеном непосредственно, например освежевывает добычу и нечаянно обеспечивает бактериям вход в свою кровеносную систему через порез или другое повреждение. Военные действия, экологические катастрофы или голод часто вынуждают людей переселяться, в том числе в места обитания грызунов. В свою очередь, из-за изменения окружающей среды, в частности наводнений или засух, грызуны начинают перемещаться на большие расстояния, поближе к человеческим поселениям, и встречают там крыс, живущих с нами в близком соседстве. Ключевой фигурой второй пандемии была черная крыса (Rattus rattus), она же корабельная, которая обитает вблизи от людей и имеет те же пищевые предпочтения, что и мы.

Последний участник чумной схемы – блоха, которая обеспечивает доставку бактерий от диких грызунов к городским крысами, от одних крыс к другим, а от крыс – к людям. Считается, что ключевую роль сыграли два вида. Первый – блоха крысиная южная (Xenopsylla cheopis), которая паразитирует на теплокровных животных и очень эффективно переносит бубонную чуму, помогая ей преодолевать межвидовой барьер и от грызунов попадать к людям. Второй вид – повсеместно распространенная блоха человеческая (Pulex irritans), которая паразитирует не на грызунах, а на людях. Она обеспечивает передачу патогена от человека к человеку.

За одну кровавую трапезу блоха и того и другого вида может выпить примерно столько же крови, сколько весит сама. В этом объеме содержатся миллионы бактерий. Как только бактерия Yersinia pestis попала в блоху, насекомое обречено. Чумные палочки блокируют клапан, регулирующий продвижение пищи в желудок, и блоха медленно умирает от голода и обезвоживания. Такое нарушение в переднем отделе пищеварительной системы приводит не только к смерти блохи, но и к прямой передаче инфекции людям. Закупорка зоба вынуждает блоху при каждом укусе отрыгивать порцию крови, уже смешавшуюся с чумными бактериями, а это гарантирует, что каждый укус будет заразным. К тому же оголодавшая блоха снова и снова жадно впивается в плоть в тщетной попытке выжить. Перед смертью зараженная крысиная блоха становится убийственно эффективным переносчиком заразы.

Затем крыса, в шерсти которой сидят чумные блохи, заболевает и умирает, а насекомые перепрыгивают на теплое тело другого млекопитающего – им может оказаться как грызун, так и человек. Новых хозяев блохи отыскивают с помощью органов чувств, которые очень восприимчивы к теплу, колебаниям и углекислому газу. Благодаря своей легендарной прыгучести блохи разносят инфекцию с большим успехом, однако незараженные чумой блохи делают продолжительные паузы между приемами крови, иногда до шести недель, чем и объясняется неравномерный прирост случаев заболевания во время эпидемии.

Блохи вида Xenopsylla cheopis предпочитают крыс, а на человека переселяются, только если поблизости нет живых грызунов. Поэтому массовое вымирание крысиной колонии приводит к внезапному появлению полчищ голодных блох, которые за отсутствием альтернативы паразитируют на людях. Этим блошиным поведением и объясняется взрывной характер эпидемий чумы, когда резкий скачок заболеваемости и смертности наблюдается в самом начале, в то время как у эпидемий других заболеваний ту же динамику описывает колоколообразная кривая.

Когда чумная палочка преодолевает видовой барьер между крысой и человеком, люди начинают разносить блох, а с ними и заразу среди домочадцев и соседей – так образуются очаги болезни и начинается чума. Однако выступает она заболеванием не отдельных людей, а целых хозяйств, городских кварталов и деревень. Важнейшее значение имеют условия жизни людей, особенно плотность проживания и санитария. Блохам значительно легче перемещаться между хозяевами в условиях тесноты, когда в одной комнате ютится целая толпа, а в одной кровати, возможно, спят всей семьей. Особенно интенсивно чума разносится во время ритуалов обряжения покойных и прощания с ними: пока труп остывает, населяющие его блохи отчаянно пытаются перепрыгнуть на ближайшее теплое тело.

Чтобы началась эпидемия, первые очаги в Африке и Центральной Азии должны были активно контактировать с внешним миром, поддерживать хозяйственные, религиозные и торговые связи. Немаловажную роль в распространении заразы играла одежда больных. В эпоху раннего Нового времени любой текстиль имел очень высокую ценность, поэтому одежду умершего, как и его постельное белье, либо использовали повторно, либо складывали в ящик и продавали на базаре или ярмарке, нередко вместе с еще живыми блохами, притаившимися в складках. Были профессии, требовавшие частого взаимодействия с больными, умирающими и покойными, а значит, и с их эктопаразитами. Уличные торговцы, врачи, священники, могильщики и прачки во время чумы подвергались очень большой опасности, они же и разносили болезнь всё дальше, просто исполняя трудовые обязанности. Невольными разносчиками чумы становились мельники и пекари, потому что зерно привлекало крыс.

Ощутимый «вклад» и в первую пандемию, и в позднесредневековые вспышки второй внесли монастыри – обеспечили чуме возможность бушевать и в малонаселенных сельских районах, и в городских поселениях. Во-первых, монастыри служили узловыми пунктами в системе реализации зерна – связующим звеном между поселками и деревнями; во-вторых, монастыри и так представляли собой сообщества людей, живущих в стесненных условиях, а во времена бедствия давали кров еще и беженцам из зараженных чумой областей. Таким образом, в монастырских угодьях оказывались и здоровые, и больные, и носители заразных блох, которым в сложившихся условиях разносить чуму было гораздо проще.

Но блохи хотя бы на дальние расстояния не перемещаются, в отличие от крыс – заядлых путешественниц. Зарывшись в зерно, они колесили по суше на телегах и рассекали по воде на лодках и баржах. Ну а морем крысы добирались даже до самых отдаленных мест. Проникая на корабли по канатам и сходням, зараженные грызуны прятались в трюмах с пшеницей и рисом. Так что в распространении чумы на дальние расстояния не последнюю роль играло судоходство. Это объясняет эпидемиологию заболевания: сначала чума прибывала в страну на корабле, а затем распространялась вглубь ее дорожным и речным транспортом. Для черных крыс Средиземное море было не преградой, а скоростным шоссе.

Город Стамбул (в 330–1453 гг. известный как Константинополь) был важнейшим перевалочным пунктом на пути товаров и болезней, связующим звеном всего Средиземноморья: по суше он сообщался с Балканами, по морю – с Венецией, Неаполем, Корфу, Генуей, Марселем и Валенсией. Иногда чумные вспышки случались посреди моря, экипаж погибал, и на волнах оставался дрейфовать корабль-призрак. Но чаще судно прибывало в порт, и крысиный «десант» высаживался на сушу при помощи все тех же канатов, лебедок и сходен, по которым проник на борт. В это же время на берег сходили зараженные пассажиры и команда корабля, неся на себе чумных блох. Еще Прокопий в VI в. отмечал, что чума «всегда начинается на побережье, а уже оттуда отправляется вглубь страны»{13}.

Поэтому неудивительно, что первым признаком чумы была массовая гибель крыс на улицах города. Такое драматичное описание надвигающегося бедствия часто встречается в различных произведениях искусства, и в частности в «Чуме» Альбера Камю. В этом романе появление на улицах алжирского города Оран больных и умирающих крыс служит прологом эпидемической катастрофы и использовано автором как метафора зла, воплотившегося в подъеме нацизма и фашизма.

С аналогичной целью художник-классицист Никола Пуссен (1594–1665) изобразил крыс на своем полотне «Чума в Ашдоде» (рис. 4.1). Первая книга Царств Ветхого Завета рассказывает, как язычники филистимляне торжественно установили Ковчег Завета в храме своего бога Дагона, тем самым утвердив его превосходство над Богом израильтян. И тот покарал филистимлян, наслав на них чуму и разрушив их город. Чтобы усилить ужас происходящего на картине, Пуссен вписал на улицы обреченного Ашдода крыс. Живописец XVII столетия знал, что для его современников массовый выход крыс на поверхность был знакомым предвестием чумы и надвигающихся бедствий.

Рис. 4.1. Никола Пуссен добавил на свое плотно «Чума в Ашдоде» (1630) крыс, которые, как известно, были предвестницами надвигающейся катастрофы. Лувр, Париж

Научные исследования, проведенные уже в XX в., подтвердили связь между крысами и чумой. Археологи обнаружили кости крыс в чумных могильниках времен Черной смерти, а уже упомянутая выше Комиссия по борьбе с чумой в Индии описала взаимосвязь крыс и блох подробно, как и их роль в чумной пандемии Нового времени.

Однако до начала XX в. между крысами и чумой причинно-следственной связи не подозревали. Считалось, что крысы заражаются раньше людей из-за своего малого роста. Крысы тычутся носами в землю, в пол и потому гораздо раньше успевают надышаться ядовитыми испарениями (миазмами), идущими от земли, или подножной пылью, отравленной чумою. Незадолго до того, как начинали заболевать люди, посреди улиц и помещений внезапно появлялись крысы. Грызуны пребывали в оцепенелом состоянии, теряли равновесие, не выказывали никакого беспокойства в присутствии естественных врагов и хищников. Терзаемые жаждой, они отчаянно искали воду, пока не падали без сил. Умирали на том же месте – их тельца, с раскинутыми лапами, начинали коченеть еще до смерти, на шеях красноречиво выпирали бубоны.

Объяснения этому давала миазматическая концепция болезней, согласно которой чума зарождалась в почве и начинала медленно из нее подниматься. По мере продвижения вверх она отравляла каждый следующий слой воздуха, а с ним и животных, которые обитали на уровне отравленного слоя. Казалось вполне логичным, что крысы, снующие под ногами, становятся первыми жертвами болезни, а люди, будучи гораздо выше крыс, заражаются позже. Такая этиология означала, что человеческая чума начинается вслед за заболеванием крыс, но к ее появлению они отношения не имеют.

Симптоматика и патология

Не стоит думать, что интерес к тому, как болезнь воздействует на организм отдельного человека, продиктован нездоровым любопытством. Ни одно эпидемическое заболевание нельзя рассматривать лишь как источник страданий и смертей. У любой серьезной инфекции своя история, а разнятся они прежде всего тем, как воздействуют на своих жертв. Бубонную чуму отличала симптоматика, как будто нарочно придуманная, чтобы внушать ни с чем не сравнимый ужас. Проявления болезни были мучительными, очевидными, отталкивающими и разрушительными.

Когда человека кусала зараженная блоха, наступал инкубационный период, который длился от одного до семи дней, а затем появлялись классические симптомы и начиналась первая стадия бубонной чумы. На месте укуса образовывался черный волдырь, или карбункул, с красной сыпью вокруг. С его появлением у больного поднималась температура, начинались озноб, мигрень, тошнота, рвота и мучительная жажда. Наступала вторая стадия заболевания. В отличие от, например, малярийных комаров, блохи вводят бактерии не в кровь, а в кожу. Сейчас считается, что для развития инфекции хватает всего десятка бактерий. Причина кроется в хитром механизме из числа факторов вирулентности – в белке, который помогает патогену ускользать от защитных систем организма. Чумная палочка, интенсивно размножаясь, проникает в лимфатическую систему и стекается в ближайший к месту укуса регионарный лимфоузел, где вызывает появление бубона.

Бубон – это воспаление и отек лимфатического узла в подмышках, паху или на шее, представляет собой плотное подкожное образование, достигающее иногда размеров апельсина. Расположение бубона зависит от места блошиного укуса, и нередко на теле возникает несколько таких уплотнений. Бубон – хорошо известный классический и надежный симптом, который и дал название болезни «бубонная чума».

Бубоны причиняют мучительную боль. В XVI в. французский хирург Амбруаз Паре отмечал, что бубоны вызывают жар, а «боль от них колющая, как от иголок, жгучая и нестерпимая»{14}. Даниель Дефо в «Дневнике чумного года» пишет, что в Лондоне заболевшие иногда бросались в Темзу, чтобы прекратить чудовищную бубонную боль. Это совпадает с наблюдениями Паре, который сообщал из Парижа, что пациенты нагишом выбрасывались из окон. Выражаясь бесстрастным языком современных врачей, воспаленный гноящийся бубон провоцирует «острую боль»{15}. А еще, согласно единодушным свидетельствам, тело больного и все его выделения – гной, моча, пот, дыхание – чрезвычайно зловонны, как будто человек гниет заживо. Судя по дошедшим до нас рассказам тех, кто трудился в чумных бараках, самым гнетущим обстоятельством была именно эта чудовищная вонь. Вот, например, историк Джейн Стивенс Кроушоу пересказывает воспоминания преподобного отца Антеро Марии о его пребывании в Генуе, где он в 1575 г. служил в чумной больнице:

Больные в лазарете источали кошмарную вонь, настолько сильную, что присутствие даже одного-единственного пациента делало помещение негодным для проживания. Преподобный пишет, что работники лазарета сторонились людей из-за этого запаха, и сам признается, что не раз медлил, прежде чем решиться зайти в палату, но не из страха заразиться, а из-за запаха, стоявшего в ней. Ситуацию усугублял характерный симптом чумы – рвота. По словам преподобного, от отвращения желудок выворачивало наизнанку. Священник пишет, что тяжелее всего давалась именно необходимость терпеть зловоние, настолько омерзительное, что словами не описать{16}.

Тем временем чумные бациллы Yersinia pestis – по сей день «самые страшные патогены бактериального мира» – продолжали размножаться в геометрической прогрессии, удваивая свою численность каждые два часа{17}. С точки зрения эволюции такая скорость объясняется естественным отбором, ведь для того, чтобы блоха, кусающая человека, заразилась, требуется концентрация 10–100 млн бактерий на миллилитр крови. Чтобы эффективно использовать в качестве переносчиков блох, чумным бактериям нужна исключительно высокая вирулентность. Именно этот механизм приводит к тому, что постоянно размножающиеся бактерии быстро подавляют защитные силы организма и бьют в первую очередь по клеткам, обеспечивающим иммунный ответ: дендритным клеткам, макрофагам и нейтрофилам. Процитирую доклад Геологической службы США, сделанный в 2012 г.:

Бактерия Y. pestis направляет на лейкоциты в организме хозяина иглообразный вырост [и] вводит белки… непосредственно в белые кровяные клетки. Эти белки подавляют иммунные функции хозяина и предотвращают развитие воспалительного процесса, который мог бы замедлить или остановить размножение бактерий. ‹…› Также Y. pestis вводит и другие белки… это мешает клеткам хозяина производить два собственных белка, необходимых для того, чтобы собирать вокруг бактерий массу клеток иммунной системы, которые могли бы предотвратить размножение патогена. ‹…› Когда организм заражен чумой, его клетки получают ложный сигнал, что процесс повреждения тканей локализован, но на самом деле в это время чумная палочка стремительно захватывает внутренние органы, в частности печень и селезенку, и они перестают выполнять свои функции{18}.

С выходом размножающихся бактерий из лимфатической системы в кровоток начинается третья стадия болезни – сепсис. Добравшись до крови, бактерии выделяют сильный токсин, который обычно и приводит к смерти. Он поражает ткани, вызывая внутренние кровоизлияния, которые проступают под кожей багровыми пятнами, их еще называют «чумные метки». Такое название прижилось, потому что многие верили, будто эти отметины – знак Божьего гнева.

Вызванная системной инфекцией дистрофия тканей сердца, печени, селезенки, почек, легких и нервной системы приводит к полиорганной недостаточности. Глаза больного наливаются кровью, взгляд становится исступленным, язык чернеет, а бледное изможденное лицо теряет контроль над мимикой. На этом этапе пациенты уже в прострации, их бьет озноб, душит тяжелая одышка и терзает жар с температурой 39°–40 ℃, но у некоторых до 42 ℃. Вместе с тем наблюдается прогрессирующее неврологическое расстройство: невнятная речь, тремор конечностей, шаткая походка, судороги и психические нарушения, которые заканчиваются горячечным бредом, комой и смертью. Беременные женщины, всегда особенно уязвимая категория, неизбежно теряют плод и гибнут от кровотечения. У некоторых пациентов начинается гангрена. Некрозом носа и пальцев, по-видимому, и объясняется название болезни «черная смерть» и «черная чума».

Во время первой европейской эпидемии Черной смерти в Мессине в 1347 г. францисканский хронист Микеле де Пьяцца вел подробные записи о том, через что приходилось проходить жертвам чумы:

Появлялись «мокрые» волдыри, как от ожогов, и нарывали по всему телу: в причинных местах, у кого – на бедрах или руках, а у иных – на шее. Вначале волдыри были размером с лесной орех, и больного брала такая дрожь, что он ослабевал и вскоре, не в силах держаться на ногах, принужден был лечь в постель, охваченный горячкой и снедаемый тяжким горем. Вскоре волдыри достигали размера грецкого ореха, а затем размера куриного яйца или гусиного. Каждый причинял нестерпимую боль и раздражал тело, портил его соки, вызывая кровохарканье. Кровь поднималась из пораженных легких в горло, начиналось гниение и в конце концов разложение всего тела. Болезнь длилась три дня, и не позднее четвертого пациент умирал{19}.

Если во время эпидемии чумы у человека вдруг начинался озноб или приступ мигрени, он готовился к худшему исходу. Те немногие, кому удавалось оправиться от тяжкого недуга, выздоравливали нескоро и еще долго или даже всегда страдали от разнообразных осложнений. Среди них были глухота, ослабление зрения, паралич одной или нескольких конечностей, немота, возникавшая из-за пареза гортани, и потеря памяти. Для психики столь страшное испытание также не могло пройти бесследно. Переболев чумой, человек не приобретал иммунитет и, выжив в первый год эпидемии, мог погибнуть на следующий. В свете всех этих проявлений – внезапное начало, молниеносное течение и череда кошмарных симптомов, которые, как правило, завершались смертью, – совсем не удивительно, что само слово «чума» стало синонимом бедствия и самой ужасной катастрофы, какую только можно вообразить. В исламском мире ее часто называли великим истреблением.

Формы чумы

Бубонная чума

Бубонная чума возникает как инфекция лимфатической системы, передается преимущественно через укусы блох и имеет описанную выше симптоматику. Это самая распространенная форма чумы, и она сыграла наиболее заметную роль во всех трех пандемиях. Однако чума может проявляться и в двух других формах – септической и легочной. Важно подчеркнуть, что это не три разных заболевания, а просто три разные формы проявления одной и той же болезни, которую вызывает чумная палочка.

Септическая чума

Первично-септическая форма чумы самая скоротечная и редкая. Как и бубонная, она предается через укусы блох, но, в отличие от бубонной, септическая чума начинается с проникновения бактерий в кровеносное русло, без предварительного воспаления лимфоузлов и образования бубонов. Бактерии сразу же распространяются по организму, что быстро приводит к летальному исходу. Иногда заболевание развивается так стремительно, что пациент умирает через несколько часов после заражения, еще до появления симптомов. Но чаще заболевшие страдают от полиорганной недостаточности, сильной тошноты, лихорадки и болей в животе, а затем, в течение нескольких часов, наступает смерть, обусловленная множественными причинами. Летальность септической чумы достигает почти 100 %.

Более распространена вторично-септическая чума, которая, по сути, представляет собой стадию обычного течения болезни, если ее не лечить антибиотиками. На этой стадии бактерии уже вызвали классические симптомы бубонной чумы, покинули лимфатическую систему и вышли в кровоток. Там они начинают размножаться, рассеиваться по всему организму и выделять токсины, что неумолимо приведет к смерти инфицированного.

Легочная чума

Легочная чума – тяжелая инфекция, которая поражает легкие, а не лимфатическую или кровеносную систему, поэтому раньше эту форму называли чумной пневмонией. Она может развиться, если бактерии чумы попадут из лимфатической системы в дыхательную – такое состояние называется вторично-легочной чумой. Другой вариант развития легочной формы, более значимый с исторической точки зрения, – передача патогена непосредственно от человека к человеку, воздушно-капельным путем, когда больной кашляет или чихает и в воздухе оказываются капли влаги с инфекцией, очаг которой – дыхательная система больного человека. Так возникает первично-легочная форма чумы.

Поскольку в данном случае очаг инфекции – легкие, симптоматика заметно отличается от проявлений бубонной и септической форм. Когда чумная палочка проникает в организм через легкие, это существенно отражается и на течении болезни, и, разумеется, на летальности и скорости распространения инфекции по организму. Это обусловлено разницей температур в кишечнике блохи и в теле человека непосредственно перед заражением. Когда бубонная чума передается человеку от блохи, температурная среда, в которой развилась бактерия Y. pestis, соответствует температуре в пищеварительной системе блохи – 26 ℃, тогда как при легочной передаче от человека к человеку температура среды, в которой формировались бактерии, составляет 37 ℃. Недавние исследования показали, что у чумной палочки, развившейся при более высокой температуре, активированы гены, экспрессирующие вирулентность. Эти гены вызывают синтез антигенов, разрушающих фагоциты (разновидность лейкоцитов), и запускают химические реакции, позволяющие бактериям ускользать от рецепторов крупных иммунных клеток, макрофагов. В результате в легких образуется «иммуносупрессивная среда», что приводит к «быстрому размножению бактерий» в легочных альвеолах – крошечных пузырьках, где происходит жизненно важный газообмен: кровь насыщается кислородом и отдает углекислый газ{20}.

Таким образом, у человека, заболевшего легочной чумой, симптомы примерно такие же, как при острой пневмонии. По мере разрушения легочных альвеол, возникновения отека и кровотечения у пациента развивается сильная дыхательная недостаточность, начинается лихорадка, боль в груди, кашель, тошнота, мигрень, мокрота становится пенистой и кровянистой. Как правило, это состояние заканчивается смертью, обычно менее чем за 72 часа.

Путь передачи, присущий первично-легочной чуме, возымел заметные исторические последствия, поскольку не требовал участия ни крыс, ни блох. Тут, вероятно, и кроется решение эпидемиологической загадки, породившей течение отрицателей чумы, в числе которых зоолог Грэм Твигг и историк-медиевист Сэмюэл Кон. Они заявили, что причиной второй пандемии была вовсе не чума, а сибирская язва или же сибирская язва вкупе с какой-то неустановленной сопутствующей патологией. Если причиной пандемии была чума, недоумевают скептики, то почему же в литературе, живописи и в исторических хрониках эпохи Черной смерти массовые вымирания крыс фигурируют отнюдь не часто? Как вышло, что заболевание, обусловленное миграцией крыс, так быстро распространилось по всему Европейскому континенту? Почему вспышки бубонной чумы случались в Москве и в Исландии в самый разгар морозов, когда блохи неактивны? Почему важнейшие эпидемиологические характеристики и вирулентность третьей пандемии так отличаются от того, что описывали современники второй?

В этом контексте случай Исландии представляется особенно запутанным. Из-за ее удаленности и изолированности первая волна Черной смерти добралась до Исландии с небольшой задержкой, в 1402–1404 гг. Погибло около половины населения. Вопрос, как вообще эпидемия чумы могла начаться на острове с таким климатом, составляет лишь половину загадки. Есть обстоятельство куда более странное: в позднесредневековый период в фауне Исландии крысы не числились. И как же тогда заболевание, которое переносят крысы и крысиные блохи, распространилось в отсутствие и тех и других?

Остеоархеологи, методично выкапывая и исследуя человеческие останки из археологических памятников, нашли убедительные доказательства присутствия чумы на севере Европы, а генетические исследования по меньшей мере отчасти ответили на большинство спорных вопросов. Исследование костей и зубной пульпы из останков, найденных в чумных захоронениях, неопровержимо подтвердило наличие в них бактерии Yersinia pestis. Как недавно заметил кто-то из исследователей, «все-таки чума – это чума»{21}. Новые данные не исключают присутствия и другого эпидемического патогена, но доказывают, что бубонная чума там точно была. К тому же в останках из чумных могильников пока что ни разу не обнаруживали ДНК сибирской язвы и других эпидемических патогенов.

Надо заметить, что генетики нашли объяснение многим загадкам, с которыми столкнулись историки, возлагавшие ответственность за вторую пандемию именно на чуму. Теперь известно, что у чумной палочки есть разные штаммы; что они отличаются тем, какую форму чумы чаще вызывают – бубонную или легочную; что штамм, причастный к Черной смерти, был высоковирулентным отчасти из-за того, что с большой вероятностью вызывал легочную форму болезни.

Эти данные сообщают о Черной смерти много нового. Передача от человека к человеку воздушно-капельным путем значительно ускоряла распространение заболевания, ведь крысы-переносчицы перемещались по суше и морю гораздо медленнее. Зимой легче распространялась легочная чума, а не бубонная, потому что обусловливала ее не активность блох, а поведение людей, которые в холодную погоду собираются в помещениях, где кашляют и чихают друг на друга. Поэтому суровыми зимами в Северной и Восточной Европе бушевала именно легочная форма чумы.

К тому же воздушно-капельный путь был не единственным способом прямой передачи патогена от человека к человеку, без посредничества крыс. В этом процессе, кроме крысиной блохи (Xenopsylla cheopis), важную роль может исполнять и человеческая (Pulex irritans). На примере небольшой, но знаменитой эпидемии 1665–1666 гг. в деревне Им графства Дербишир стало ясно, что передача чумы между людьми посредством человеческих блох происходила гораздо чаще, чем посредством крысиных. Так что столь быстрое распространение болезни во время второй пандемии, опережающее крыс с их блохами, вполне объясняется тем, что заражение шло напрямую, от человека к человеку.

Поскольку Черная смерть вторглась в Европу внезапно и пришла издалека, у населения не было иммунитета против нее. Генетические исследования показали, что бактерия, ответственная за Юстинианову чуму, хоть и была той же чумной палочкой, но представляла собой другой штамм, сильно отличавшийся от тех, что вызвали вторую и третью пандемию. Механизм перекрестного иммунитета тут едва ли мог сработать. Поэтому, скорее всего, Черная смерть, как и завезенная в Америку оспа, стала «эпидемией девственных земель», что объясняет и ее чрезвычайную вирулентность, и высокую скорость распространения. Кстати, версия о легочной форме, передающейся воздушно-капельным путем, отвечает и на вопрос, почему в живописи, литературе и хрониках того времени редко упоминалась массовая гибель грызунов накануне заболевания людей.

В то же время преобладанием бубонной формы чумы над легочной во время третьей пандемии можно объяснить некоторые особенности, отличающие ее от второй: то, что очевидцы постоянно упоминали мрущих повсюду крыс, чего не было во время Черной смерти; то, что распространялась болезнь медленно и неравномерно; этим же объясняется, почему чума годами не угасала в регионах, куда однажды добралась, и распространялась исключительно в теплом климате – там, где разница между временами года небольшая. Пока что все имеющиеся на сегодняшний день данные с большим перевесом свидетельствуют в пользу общепринятого представления о том, что возбудителем всех трех пандемий была чумная палочка, – если не сбрасывать со счетов разнообразия ее штаммов и учитывать баланс между легочной и бубонной формами.

Особенности, присущие легочной форме чумы, объясняют повышенный интерес к ней со стороны биотеррористов и военных биолабораторий. Легочная чума быстро распространяется, легко распыляется, а летальность у нее почти 100 %. К тому же начинается эта болезнь с легких симптомов и напоминает грипп, что затрудняет своевременную постановку диагноза и лечение, поэтому часто от появления первых признаков болезни до смерти проходит меньше 72 часов. Времени на подбор правильного лечения совсем мало. Опасность ситуации усугубляют новые штаммы чумной палочки, устойчивые к антибиотикам. В свете всех этих обстоятельств Центры по контролю и профилактике заболеваний США относят чумную палочку к особо опасным патогенам первого класса, то есть к числу крайне привлекательных для применения в биологических войнах или биотеррористических атаках.

Заключение

На практике больные чумой не получали никакой медицинской помощи. Первые волны Черной смерти застигали общества врасплох, поскольку приносили незнакомое, острое и быстро распространяющееся заболевание. Еще не существовало ни административных, ни религиозных, ни медицинских учреждений, способных справиться с приливной волной болезней и смертей. Доктора и фельдшеры признавали собственное бессилие перед лицом нового недуга, потому что не понимали его природу и не могли излечить от него. Их было слишком мало, чтобы справиться с разразившейся катастрофой. В силу профессии они подвергали себя несоразмерно высокому риску и часто погибали во время вспышек эпидемии.

Нередко охваченные ужасом, как и все население, врачи пускались в бегство вслед за друзьями и родственниками своих пациентов, подальше от зачумленных городов. Еще одно ужасное следствие чумной эпидемии – она разрушала узы, связывавшие людей. И в результате больные чаще всего встречали агонию и смерть в полном одиночестве. Самое известное и, наверное, самое страшное свидетельство о чумных временах представляет собой «Декамерон» Джованни Боккаччо, который описал, что происходило во Флоренции в 1348 г.:

Нечего и говорить, что горожане избегали друг друга, соседи не помогали друг другу, родственники редко, а иные и совсем не ходили друг к другу, если же виделись, то издали. Бедствие вселило в сердца мужчин и женщин столь великий страх, что брат покидал брата, дядя племянника, сестра брата, а бывали случаи, что и жена мужа, и, что может показаться совсем уже невероятным, родители избегали навещать детей своих и ходить за ними, как если б то не были родные их дети. Вследствие этого заболевавшие мужчины и женщины – а таких было неисчислимое множество – могли рассчитывать лишь на милосердие истинных друзей, каковых было наперечет, либо на корыстолюбие слуг, коих привлекало непомерно большое жалованье[7]{22}.

Не последней причиной ужаса, который чума вселяла в людей, было то, что эта болезнь сломала все привычные рамки, в которых средневековые общества привыкли взаимодействовать со смертью. Как объяснял историк Филипп Арьес, у всех народов Европы был целый комплекс верований, обрядов и ритуалов, служивший людям поддержкой перед лицом смерти. Эти установленные обычаем действия помогали утолить скорбь, примириться с утратой кого-то из членов семьи или сообщества, выразить соболезнования и почтить умершего. Совокупность всех этих практик составляла искусство умирать (ars moriendi) – систему наставлений, представленных в виде рисунков, гравюр, проповедей и книг, которые объясняли, как до́лжно умирать благочестивому христианину. Сочинения такого рода назывались memento mori («помни о смерти»), и в них рассказывалось, кто должен быть рядом с умирающим в последний час, подробно описывалась процедура последнего причастия, которое совершал священник, и перечислялись необходимые похоронные ритуалы: обряжение тела, бдения у гроба, траурная процессия, заупокойная служба и отпевание, погребение в освященную землю и поминальная трапеза для друзей и родственников усопшего. Все эти обряды позволяли людям проявить солидарность и выказать уважение к человеческому достоинству.

Самым известным писателем в жанре ars moriendi был подвижник англиканской церкви епископ Джереми Тейлор, живший в XVII в. Его главные труды: «Как жить в святости» (The Rule Exercises of Holy Living, 1650) и «Как умирать в святости» (The Rule and Exercises of Holy Dying, 1651). Обе книги, весьма популярные как в Британии, так и в Америке, имели целью напомнить верующим, что жизнь земная полна опасностей и неизбежно пройдет, а значит, лучше потратить время на приготовления к жизни вечной. Нужно было обязательно привести все свои мирские дела в порядок и умереть с благодатью на душе и готовностью встретить Судный день. Книги Тейлора были учебными пособиями, объяснявшими, как подводить итог и материальной жизни, и духовной. Взятые же вместе они помогали верующим «приручить смерть» (термин Арьеса) – прямо смотреть костлявой в лицо, твердо зная, что правильно подготовились к встрече с ней.

Чума наводила особый ужас потому, что сталкивала общества с явлением, противоположным искусству умирать, и лишала людей возможности «приручить смерть». Она ставила верующих перед лицом внезапной смерти (mors repentina), ее жертвы умирали, не успев написать завещание, не исповедовавшись в грехах, совершенных на этом свете, что грозило вечными муками на том. Смерть от чумы была нежданной, люди умирали в одиночестве, так и не дождавшись священника, и зачастую никто не проводил над ними погребальных обрядов и не хлопотал о достойных похоронах.

Поэтому страх внезапной кончины от чумы напоминал ужас, который описала Дрю Джилпин Фауст в книге «Республика страданий. Смерть и Гражданская война в Америке» (This Republic of Suffering: Death and the American Civil War, 2008). Фауст строит повествование вокруг страха умереть неожиданно, потому что именно он терзал солдат по обе стороны фронта. Они постоянно делились своими опасениями с родными и близкими в письмах домой. В этом отношение чума очень похожа на всеобщую войну, поскольку и та и другая создают безграничные возможности для внезапной смерти, которая приходит к нам «как тать»[8].

Откровение Иоанна Богослова, заключительная книга Нового Завета, выразительно живописует наступление последних времен – день гнева, великое светопреставление, бедствия и мучения. В чумные столетия смерть, словно сорвавшаяся с цепи, как описано в Откровении Иоанна, становится центральным образом изобразительного искусства. Многие художники писали триумф смерти, и представал он вселенским чумным мором и четырьмя всадниками Апокалипсиса в придачу. Пожалуй, лучший образчик этого жуткого жанра – картина фламандского мастера Питера Брейгеля Старшего «Триумф смерти» (1562–1563). На переднем плане и в центре картины сама смерть правит большой повозкой и тут же орудует косой, пожиная страшный урожай. В левом верхнем углу скелеты звонят в колокола, прославляя смерть, повсюду умирают люди, а из открытых могил выходят скелеты.

Еще один важный мотив чумной иконографии представлен в жанре ванитас (vanitas), аллегорически сообщавшем, что жизнь земная скоротечна и тщетна (рис. 4.2). Широкую популярность жанр ванитас приобрел после первой волны Черной смерти, затем, в XVIII в., он исчез с приходом эпохи Просвещения и окончанием второй пандемии. Традиционный христианский взгляд на бренность жизни выражен в книге Екклесиаста: «…суета сует, – всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит…»[9] На картинах ванитас часто изображены мирские блага, воплощающие всю самонадеянность человеческих устремлений: золото, музыкальные инструменты, научные фолианты, глобусы и изысканные одежды. Рядом с ними изображались черепа, погасшие свечи, песочные часы, отмеряющие ход времени, скрещенные кости, скелеты и лопаты – яркие символы основополагающей истины: человеческие достижения столь ничтожны, а жизнь – так коротка. Еще один пример – картина немецкого живописца Лукаса Фуртенагеля, на которой лица супругов средних лет в зеркальном отражении видятся черепами (рис. 4.3).

Рис. 4.2. Ванитас Хармена Стенвейка «Аллегория тщеславия человеческой жизни» (Vanitas stilleven, ок. 1640) символически отражает скоротечность жизни и неизбежность смерти. Ванитас был популярным жанром во времена Черной смерти. Музей Лакенхаль, Лейден

Рис. 4.3. Немецкий художник Лукас Фуртенагель создал ванитас «Художник Ганс Бургмайер и его жена Анна» в 1529 г. Музей истории искусств, Вена

Еще один лейтмотив искусства чумной эпохи – пляска смерти (danse macabre). На таких картинах смерть изображалась в виде скелета и призывала людей, независимо от их возраста, статуса и пола, присоединиться к веселому танцу. Иногда смерть была вооружена косой, стрелой или копьем или же вела за собой пляшущих, играя на музыкальном инструменте. Довольно часто такие сюжеты разыгрывали в церквях, и идея хрупкости жизни получала театральное воплощение. Снятый относительно недавно фильм Ингмара Бергмана «Седьмая печать» приходит к развязке, когда смерть приглашает всех героев присоединиться к ее торжественному танцу.

Итак, мы выяснили, какое влияние, культурное и материальное, чума оказала на народонаселение, затронутое эпидемиями, но что предпринимали власти и духовенство, чтобы сдержать бедствие? Какие административные меры и способы лечения были в ходу? Далее мы рассмотрим коллективную реакцию общества на чрезвычайную эпидемическую ситуацию.

Глава 5

Реакция на чуму

Поначалу на разор, учиненный бактерией Yersinia pestis, общество реагировало импульсивно и беспорядочно. Но в конце концов первая здравоохранная стратегия по борьбе с заразой была реализована, и за этим последовала первая победа: бубонная чума покинула Запад после финальной вспышки второй пандемии в Мессине в 1743 г. Потому и необходимо изучать не только влияние самой чумы, но и наследие, доставшееся нам от борьбы с ней. В какой мере победа над чумным мором была результатом авторитарной политики его сдерживания?

Нельзя забывать, что победа над чумой, столь крупная с точки зрения Западной Европы, для остального мира была частичной и имела лишь местное значение. Потому искоренить чуму так и не удалось. Естественные резервуары возбудителя инфекции сохранились на всех континентах, за исключением Антарктиды, а значит, чума может вернуться. Кроме того, по всему миру люди иногда заражаются чумной палочкой от грызунов, поэтому некоторое количество заболевших обнаруживается ежегодно, а изредка случаются и вспышки заболевания. Ко всему прочему, всегда есть угроза рукотворной эпидемии, которая может разразиться в результате биологической атаки. Чумные бомбы применяла японская армия в ходе вторжения в Китай[10], и во времена холодной войны обе сверхдержавы не исключали возможности использовать бактериологическое оружие. Чума по-прежнему представляет серьезную угрозу.

Импульсивные реакции

Бегство и очищение

Первой и почти повсеместной реакцией населения на вспышку чумы было бегство. Во время Великого мора в Лондоне (1665–1666) новые и новые волны горожан в панике покидали столицу, надеясь спастись. Даниель Дефо (1660–1731) в «Дневнике чумного года» (1722) живописал ужас, охвативший город:

В то время собственная безопасность так занимала каждого, что полностью вытесняла способность сочувствовать посторонним: ведь у каждого стояла Смерть за порогом, а у многих она уже посетила их семью, так что люди не знали, что делать и куда податься.

Повторяю, это лишало людей способности сострадать; самосохранение стало наипервейшим законом. И дети бежали от родителей, когда те чахли под тяжестью болезни; а в других местах… родители бросали детей ‹…›

В этом не было ничего удивительного: ведь опасность близкой смерти убивала все чувства любви и заботы о других[11]{23}.

Причины, толкавшие людей покидать города, хорошо иллюстрирует пример Неаполя, который пережил сильнейшее чумное бедствие в 1656 г. Один из крупнейших и наиболее населенных городов XVII в. оказался особенно уязвим для чумы из-за того, что был центром средиземноморской торговли, и еще потому, что в многолюдных неаполитанских трущобах царила антисанитария. В 1656 г., во время самого опустошительного нашествия чумы, погибла почти половина полумиллионного населения. Привычная жизнь остановилась: лавки заколочены, в городе безработица и голод. Как в известной поговорке про чуму: живых так мало, что некому хоронить мертвых. Покойники оставались лежать в помещениях и на улицах. В конце концов, судя по документам, десятки тысяч трупов сожгли и еще несколько тысяч без всяких церемоний выбросили в море.

Крупнейший порт Италии пропитался смрадом разлагающихся тел, в которых ковырялись собаки, стервятники и вороны. Помимо болезни, город постигли беззаконие и коллапс всех общественных служб. Воры обчищали дома умерших, а по улицам разъезжали телеги-труповозки, груженные страшной поклажей. Астрологи торговали советами и предсказаниями, шарлатаны грели руки на лекарствах от любых болезней, а целители всех мастей заламывали за свои услуги баснословные цены. Никто не сомневался, что конец света неумолимо приближается.

Решение пуститься в бега логично вытекало из медицинских представлений о природе эпидемических болезней. С точки зрения гуморальной доктрины Гиппократа и Галена, подкрепленной советами врачей того времени, бегство было оправданно. Согласно традиционным на тот момент медицинским воззрениям, эпидемии возникали вследствие сильнейшего дисбаланса гуморов, причиной которого был отравленный воздух. Гниющая органическая материя испускала ядовитые миазмы, которые, поднимаясь из земли, отравляли все вокруг. То есть болезнь была тесно связана с определенной местностью, а потому покинуть ее и убежать подальше от яда и от чумы, которую он вызвал, представлялось разумным решением.

По реакциям населения можно судить о том, как люди истолковывали встречу с заболеванием, или же, как говорят сейчас, в какой социальный конструкт трансформировался их опыт. Раз болезнь возникала из-за отравленного воздуха, значит, бегство было не единственным возможным решением. Можно было начать борьбу с вредоносным элементом. У тех, кто исповедовал теорию миазмов, наибольшее подозрение вызывали смрадные запахи, которых в городах той эпохи было в избытке. Нечистоты выливали из окон и у порогов; мясники выметали требуху прямо на улицу; кожевенное производство, как и другие ремесла, оставляло токсичные отходы. Логично предположить, что требовалась уборка, и во многих городах власти нередко инициировали санитарные мероприятия для борьбы со зловонием. Вывозили мусор, закрывали часть мастерских и лавок, подметали улицы, останавливали работы на скотобойнях и следили, чтобы умерших хоронили незамедлительно.

К тому же вода в христианской Европе воспринималась как очищающее средство – как в символическом, так и в буквальном смысле. Это очистительное свойство воды объяснялось ее ролью в обряде крещения, где она очищала душу. Поэтому в европейских городах во время чумы улицы мыли водой не столько из санитарных, сколько из религиозных соображений. Огонь, дым и некоторые ароматические вещества служили инструментами других подходов к обеззараживанию местности, и те, кто отвечал за борьбу с болезнью, применяли их для оперативной очистки воздуха. Разводили костры из душистых сосновых поленьев, жгли серу. Распространенным методом борьбы с чумой была пальба из пушек: считалось, что от пороха воздух становится чище.

Самозащита

Некоторые решили защищаться от болезни собственными силами. Даже если первопричина чумной напасти Божий гнев, источник-то ее все равно отравленный воздух. Поэтому благоразумные граждане носили на шее склянку с ароматическими специями и травами или бутылочку с уксусом, чтобы нюхать время от времени. По тем же причинам вырос спрос на табак: курили для поддержания здоровья. Помимо прочего, окна и двери в домах рекомендовалось держать закрытыми и завешивать плотными портьерами, чтобы создать физический барьер для миазмов, проникающих с улицы. Подозрение вызывала и одежда заразившихся, поскольку считалось, что она пропитывается смертоносными испарениями так же, как благовониями.

Рис. 5.1. Противочумной костюм врача. Марсель, Франция 1720 г.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Из тех же соображений люди – особенно те, кто контактировал с жертвами болезни: врачи, священники и сиделки, – пытались защитить себя с помощью специальных противочумных костюмов (рис. 5.1). Считалось, что опасные частицы не прилипают к кожаным штанам и вощеным плащам. Широкополые шляпы надевали, чтобы защитить голову, а торчавший из маски на уровне носа клюв набивали душистыми травами, которые предохраняли своего обладателя от смертельных миазмов. Доктор в таком костюме обычно носил при себе палку – мирской аналог церковного посоха. Палка имела двойное назначение: во-первых, ею тыкали встречных, чтобы не забывали держаться на безопасной дистанции и по возможности с подветренной стороны, а во-вторых, ту же палку использовали, чтобы, не приближаясь к пациенту, осмотреть его на предмет бубонов и других признаков чумы, а затем решать, надо ли отправлять человека в чумной барак. Полный комплект противочумной амуниции предусматривал жаровню с тлеющими углями, которую носили с собой, чтобы обеззараживать воздух вокруг.

Но защищать себя снаружи от опасной внешней среды, в которой витали смертоносные миазмы, было недостаточно, требовалось укреплять и внутреннюю защиту организма. Традиционная медицина, упроченная многовековой народной культурой, гласила, что человек становится восприимчив к болезням, когда его организм приходит в беспорядок, то есть когда нарушается баланс телесных жидкостей. В сложившихся эпидемических обстоятельствах было очень важно не допускать таких истощающих эмоций, как страх, уныние и меланхолия; есть и пить следовало умеренно; предписывалось также избегать чрезмерных физических нагрузок, половых излишеств и беречься от холода и сквозняков.

Наравне со средствами самозащиты, рекомендованными традиционной медициной, в чумные времена пышным цветом цвели и суеверия. Широко бытовало убеждение, почерпнутое из астрологии, что некоторые металлы и драгоценные камни, например рубины и алмазы, могут служить оберегами. Обнадеживающими свойствами обладали и определенные числа. Особенно модным было число четыре, поскольку подразумевало все основные факторы здоровья, которые, как мы помним, были сгруппированы четверками: гуморы, темпераменты, а также евангелисты, ветра, стихии и времена года.

Ритуальное очищение и насилие

В Европе раннего Нового времени идея очищения предполагала ритуальную и зловещую составляющую, особенно если речь шла о таких категориях, как грех и Божья кара. Иными словами, город мог быть осквернен не только физически, но и нравственно, а в этом случае его обитателям, чтобы выжить, нужно было умиротворять гнев Божий, а не искать лекарства от болезни в физическом мире. Обеспокоенные и бдительные сообщества часто пытались выявить и изгнать тех, на ком лежала моральная ответственность за столь сокрушительное бедствие. Грехами, навлекшими погибель, становились чревоугодие, леность и праздность, неумеренные, странные или греховные сексуальные практики, а также богохульство и иноверие. Тех, кто оскорбил Бога, следовало найти и покарать.

Художник Жюль-Эли Делоне изобразил такой сюжет на ужасающей картине «Чума в Риме» (1869). Посланник разгневанного Бога указывает ангелу-мстителю, олицетворяющему чуму, на дверь закоренелого грешника. Ведомая свыше болезнь вот-вот ворвется в дом кощунника, чтобы уничтожить всех живущих там нечестивцев (рис. 5.2).

Рис. 5.2. Чуму часто воспринимали как кару Божью. Жюль-Эли Делоне изобразил на картине «Чума в Риме» (1869) разгневанного посланника Всевышнего, который указывает чуме, принявшей человеческое обличье, на дом обидчика. Миннеапольский институт искусств (дар мистера и миссис Атертон Бин)

Пребывая в убеждении, что грешники представляют как нравственную, так и физическую угрозу, люди благоразумно решали пособить Богу в работе по очищению общества. И кого же назначали грешниками? Зачастую подозрение падало на проституток. Разъяренные толпы обступали их, гнали из городов, закрывали публичные дома. Нередко обострялись антисемитские настроения, и мишенью агрессии становились евреи. Нападениям также подвергались вероотступники, иноземцы и ведьмы. Всем им вменялось в вину святотатство, которое и навлекло несчастье на верующих. Не забывали о прокаженных и попрошайках, которые уже и так были отмечены за тяжкие грехи: первые – печатью уродства, вторые – нищеты.

В общем, во время чумы европейские города закрывались для чужаков, а в их стенах выслеживали и избивали неугодных или же изгоняли их. Много где людей забивали камнями, вешали без суда и следствия, сжигали на кострах. Имели место и полномасштабные погромы, которые сегодня мы назвали бы этническими чистками. Эти тенденции усиливал манихейский дуалистический взгляд на мир как на место противостояния добра и зла. В обществе преобладали истеричные настроения: якобы некие «мазуны»-самозванцы под видом Божьих помазанников воплощают дьявольский заговор[12]. Сторонники этой точки зрения считали, что чуму можно остановить, лишь разыскав и наказав тех, кто в ней виноват.

Два печально известных примера наглядно показывают, до какой жестокости может довести страх перед чумой. Первый инцидент произошел в Эльзасе, в городе Страсбург, на день Святого Валентина в 1349 г. Городские власти обвинили 2000 евреев в том, что те распространили чуму, отравив колодцы, из которых черпали воду христиане. Примерно половина страсбургских евреев, вынужденных выбирать между смертью и вероотступничеством, приняли крещение, а оставшуюся тысячу согнали на еврейское кладбище и сожгли живьем. Затем власти города издали закон, запретивший евреям въезжать в Страсбург.

Второй случай имел место в Милане в 1630 г. Эти события подробно воссоздал Алессандро Мандзони (1785–1873) в двух знаменитых книгах XIX в. – эпическом романе о временах чумы «Обрученные» (1827) и документальной повести «История позорного столба», впервые опубликованной в 1843 г. как приложение к роману. В 1630 г., когда Европа была охвачена Тридцатилетней войной, в Милане вспыхнула эпидемия. Начались поиски «распространителей чумы», в результате были арестованы и обвинены в массовом убийстве двое несчастных миланцев. Им вменялось в вину изготовление ядовитой мази, которой они мазали двери миланских домов. Под пытками обвиняемые во всем сознались и были признаны виновными. Согласно приговору им отрубили руки, затем колесовали и сожгли на костре. На месте казни установили колонну – позорный столб, который и дал заглавие историческому очерку Мандзони, – чтобы впредь никому было неповадно совершать подобные злодеяния. На столб повесили табличку с надписью на латыни. Она рассказывала, что за преступление здесь было совершено и какое последовало наказание. К тому же по указу городских властей впредь на этом месте запрещалось строить что бы то ни было.

Набожность и культ чумы

Менее кровожадной реакцией на чуму и невыносимую напряженность, которую она создавала, была попытка умилостивить разгневанное божество покаянием и раболепством. В Священном Писании имелись обнадеживающие сведения на этот счет. Книга пророка Ионы предрекала гибель ассирийского города Ниневия, славного бесстыдством и нечестивостью. Но когда ниневийцы раскаялись и исправились, Бог смилостивился и не стал разрушать город. По всему выходило, что если уж даже Ниневии удалось избежать уничтожения, то у куда менее закоренелых грешников точно есть надежда спастись.

Одним из способов показать раскаяние был крестный ход к храму, сопровождающийся молебнами и покаянными признаниями. Самые ранние и зрелищные процессии устраивали флагелланты (самобичеватели). Они стали ходить по всей Европе, когда началась вторая пандемия, но к концу XV в. традиция канула в Лету, порицаемая как светскими, так и церковными властями. В октябре 1349 г. папа Климент VI осудил движение флагеллантов официально, и его примеру последовали Парижский университет, король Франции и инквизиция.

Как массовое движение, а не индивидуальная практика флагеллантство – этот пароксизм аскетизма – возникло в Италии в XIII в. Затем, во времена Черной смерти, наступил его расцвет: движение достигло Центральной Европы, Франции, Пиренейского полуострова и Британских островов. Чтобы умилостивить Бога и спасти христианский мир, флагелланты давали обет: во время паломничества не мыться, не менять одежду и не общаться с противоположным полом. Дав зарок, они выстраивались в колонну по двое и отправлялись в путь либо на 40 дней (в память о Страстях Христовых), либо на 33 дня (по одному дню за каждый год жизни Иисуса). Всю дорогу они до крови хлестали себя по спинам кожаными плетьми с узлами и железными шипами, распевая при этом покаянные псалмы. Некоторые участники процессии несли тяжелые деревянные кресты, уподобляясь Христу, другие бичевали не только себя, но и собратьев, многие в приступах самоуничижения время от времени падали на колени. Зачастую горожане приветствовали появление флагеллантов, поскольку верили, что это может остановить эпидемию чумы.

Иногда в поисках искупления флагелланты обращали насилие не на себя, а на евреев, которых встречали по пути или разыскивали целенаправленно. В сознании многих людей царила убежденность, что евреи повинны не только в смерти Христа, но и в заговоре с целью уничтожения христианского мира посредством чумы.

Вспышки благочестивости находили и более мирные проявления. Выражались они в почитании святых, которые, как считалось, охотнее остальных готовы похлопотать за страждущее человечество, например святой Себастьян, святой Рох и Дева Мария. Наиболее заметным в чумные века стало почитание святого Себастьяна. Он жил в III в., служил в преторианской гвардии и стал христианским мучеником, потому что был гоним и казнен за свою веру в эпоху правления Диоклетиана. Святого Себастьяна почитали со времен раннего христианства, но преимущественно в Риме, в городе, где святой был казнен.

С приходом чумы Себастьяна стали чтить по всей Европе. Решающее значение сыграл символизм его мученичества. Легенда гласила, что за преданность христианской вере Себастьян был привязан к столбу и расстрелян лучниками, а стрелы были общеизвестным символом чумы. Образ святого, пронзенного стрелами, стремительно распространялся, и, видя его, верующие интуитивно понимали: Себастьян, подобно Христу, так любил человечество, что во искупление его грехов принес себя в жертву. Он, словно живой щит, принимал на себя Божьи стрелы, а с ними и чуму. Такое человеколюбие придавало верующим мужество, и они часто взывали к святому в молитвах, например:

О святой Себастьян, защити и охрани меня, утром и вечером, во всякую минуту всякого часа, покуда духом я здрав. Святой мученик, умали силу недуга подлого, что зовется эпидемия и что грозит мне. Сохрани и убереги меня и близких моих от чумы. На Господа уповаем, святую Деву Марию и на тебя, о святой мученик. Призови… помощь Божью, избавь нас от чумной напасти, если есть на то воля твоя{24}.

В результате столь ревностного поклонения образ привязанного к столбу Себастьяна с вонзившимися в его плоть стрелами стал главенствующей темой в живописи и скульптуре эпохи Возрождения и барокко. Подобные изображения распространились по всему европейскому континенту, поскольку едва ли не каждый видный художник считал своим долгом живописать мучения Себастьяна (рис. 5.3). Истово верующие носили амулеты и медальоны с его изображением. Их символический смысл был очевиден. Во времена эпидемии, когда социальные связи рушились, пример отважного мученика, встретившего смерть не дрогнув, служил утешением. К тому же Себастьяна часто изображали чрезвычайно привлекательным, атлетически сложенным обнаженным молодым человеком, ведь для умилостивления Бога требовалась идеальная, безукоризненная жертва, и красота святого делала его заступничество еще действеннее.

Второй легендарный святой, ставший объектом новоявленного культа в связи с Черной смертью, – святой Рох, известный также как святой паломник. Сведений о биографии Роха крайне мало. По преданию, он был человеком благородного происхождения родом из французского города Монпелье, с ранних лет был истовым христианским подвижником. Повзрослев, раздал все свое имущество и отправился в Рим нищим паломником. Вскоре после его прибытия в Италию разразилась эпидемия Черной смерти, и Рох посвятил себя уходу за больными. В Пьяченце он сам заразился чумой, но выжил, выздоровел и продолжил помогать больным и умирающим.

Его заступничество было особенно желанным по трем причинам: Рох был движим любовью к ближним, выжил, переболев чумой, и славился благочестивостью. К тому же охотно творил чудеса, когда его призывали на помощь, что было засвидетельствовано самой церковью. В 1414 г. вспышка чумы поставила под угрозу Вселенский собор в Констанце, но прелаты помолились святому Роху – и болезнь отступила. Бесчисленные жития святых, писанные как на латыни, так и на народном наречии, лишь укрепляли репутацию Роха, а легенды о нем обрастали подробностями.

Рис. 5.3. Святой Себастьян почитался как защитник от чумы

Геррит ван Хонтхорст. Святой Себастьян (ок. 1623). Лондонская национальная галерея

Образ Роха, как и образ святого Себастьяна, в чумные столетия встречался повсюду все чаще: картины, статуи, медальоны, различные предметы, которые приносили в дар церкви, обереги. В честь Роха возводились храмы, его именем нарекались религиозные братства, занимавшиеся благотворительностью. Одно такое братство в Венеции практически сотворило чудо, раздобыв мощи святого, которые поместили в церкви его имени. Обеспечив приют мощам Роха и увековечив его биографию в цикле живописных полотен, заказанных Тинторетто, церковь Сан-Рокко (так имя святого звучит на итальянском) стала главным местом паломничества и рупором пропаганды нового культа, весть о котором распространяли те, кто побывал в Венеции.

Узнать Роха было несложно. Его всегда изображали с атрибутами, присущими только ему: в руке – посох, на голове – шляпа пилигрима, рядом – собака, а свободной рукой Рох указывал на бубон на внутренней стороне бедра. Своим примером он доказывал, что от чумы можно излечиться и что праведники позаботятся о страждущих. Верилось, что Рох попросит за людей перед Богом, положит конец эпидемии, спасет народ.

Третий важный культ чумных времен сложился вокруг образа Девы Марии. Но почитание Богородицы было не ново, в отличие от культов Себастьяна и Роха. В глазах христиан ее миссия уже давно состояла в том, чтобы в Судный день походатайствовать за человечество перед Богом, умерить его гнев милосердием. Но из-за чумы участие Богородицы потребовалось грешному и страждущему роду людскому гораздо раньше. Ее, Себастьяна и Роха часто изображают рядом, вместе молящимися за человечество перед Господом.

Особую важность почитание Девы Марии приобрело в Венеции, где во время знаменитой эпидемии в 1629–1630 гг. погибло почти 46 000 венецианцев, при населении 140 000. Чума пришла весной 1629 г., но к осени и не думала затухать, несмотря на молитвы и крестные ходы с иконами святого Роха и покровителя Венеции святого Марка. Не дало результатов и обращение епископа Джованни Тьеполо ко всем трем чумным заступникам, хотя он распорядился организовать во всех посвященных им церквях выставление Святых Даров и благословение.

Когда усилия не принесли плодов, венецианский дож и сенат воззвали к Богородице, которую жители республики в своих молитвах всегда поминали особо. К делу венецианские власти подошли с коммерческой сметливостью – предложили сделку. Если милостью Марии город будет избавлен от чумы, сенат обязуется возвести в честь Богоматери большой храм и ежегодно совершать к нему крестный ход. В итоге, когда 1631 г. чума наконец-то отступила, архитектору Бальдассаре Лонгена было поручено строительство величественной церкви Санта-Мария-делла-Салюте (церковь Святой Марии Исцелительницы) в живописном месте на входе в Большой канал. Там, возвышаясь над городским пейзажем, она напоминает людям о ниспосланном им спасении и славит милосердие Девы Марии, исцелившей Венецию от чумы. До сих пор, спустя почти 400 лет, церковь Святой Марии, купол которой напоминает небесный венец Богородицы, ежегодно принимает крестный ход.

Реакции системы здравоохранения

Одним из наиболее важных итогов второй пандемии стал комплекс мер, принятых властями, чтобы не допустить возвращения болезни. Эти противочумные мероприятия представляли собой первое воплощение институционального здравоохранения, а инициированы были городами-государствами Северной Италии – Венецией, Генуей, Миланом и Флоренцией, которые из-за географического расположения были особенно уязвимы и уже сталкивались с опустошительными эпидемиями. Позже итальянский опыт переняли во Франции, Испании и Северной Европе. Результативность этих мер утвердила неортодоксальную идею контагиозности, подкрепленную ортодоксальной теорией миазмов, и те же меры позволили добиться первого значительного успеха в борьбе с заразой: бубонная чума покинула Западную Европу.

Первые подобия противочумных служб появились в начале второй пандемии, а затем, на протяжении XV–XVI вв., комплекс мер по борьбе с чумой становился все сложнее и обширнее. На первых порах главным недостатком противочумной системы был ее локальный характер. Качественный скачок, обеспечивший ее эффективность, произошел в XVII–XVIII вв., когда формировались государства современного типа, обладавшие достаточной бюрократической и военной мощью, чтобы реализовывать противочумные стратегии на обширных территориях, а не в пределах одного города.

Любопытно, что властные органы вводили меры общественного здравоохранения, не имея ни малейшего представления о механизмах болезни, с которой столкнулись. Решения принимались вслепую, поэтому иногда оборачивались чрезмерной жестокостью, пустой тратой ресурсов и нередко оказывались контрпродуктивными. Однако к концу XVIII в. именно этот путь привел к первой значительной победе в войне с эпидемическими заболеваниями.

Санитарные службы

Первой противочумной мерой стало учреждение институций, уполномоченных принимать решения для защиты общества в чрезвычайных ситуациях. Эти новые службы, учрежденные согласно специально разработанным правилам борьбы с чумой, получили название «магистраты здоровья». Следуя античному принципу Salus populi suprema lex esto («Да будет благо народа высшим законом»), их наделили законодательной, судебной и исполнительной властью во всех вопросах, касавшихся здравоохранения. Изначально магистраты здоровья были временными учреждениями, но к концу XVI в. в городах, оказавшихся на передовой борьбы с болезнью, появились постоянные службы, уполномоченные противостоять заразе, – «чумные комиссии», которые все чаще называли санитарными управлениями.

Лазареты и морской карантин

Основная задача санитарных магистратов, наделенных практически неограниченной юридической властью, состояла в том, чтобы защитить население от поветрия, а если оно уже началось, остановить распространение. Здравоохранная служба Венеции взялась за дело одной из первых, учредив три важные институции: карантин, лазареты и санитарные кордоны. Венецианцы сообразили, что от вторжения заразы республику можно закрыть со стороны моря. Для этого в XV в. санитарное управление оборудовало на двух отдаленных островах лагуны два крупных учреждения: Лазаретто-Веккьо и Лазаретто-Нуово, где и встречали корабли, прибывшие из Восточного Средиземноморья. Суда из потенциально опасных регионов задерживались на островах для очистки и окуривания. Экипаж с пассажирами высаживали под охраной на берег и отправляли в изоляцию. Всю поклажу и багаж выгружали, раскладывали на солнце, окуривали и проветривали. Только через 40 дней людей и товары допускали в город.

Этот период изоляции, который назвали карантином, от итальянского слова quaranta, «сорок», стал важной составляющей здравоохранительных мер. Его продолжительность была установлена на основании Священного Писания, потому что и в Ветхом, и в Новом Завете число 40 неоднократно упоминается в контексте очищения: 40 дней и ночей, согласно Книге Бытия, продолжался Всемирный потоп, 40 лет израильтяне скитались в пустыне, 40 дней Моисей провел на горе Синай, прежде чем получил скрижали с заповедями, 40 дней длилось искушение Христа, 40 дней он пробыл с учениками после воскресения из мертвых, 40 дней длится Великий пост. Эти религиозные нормы и породили убеждение, что 40 дней достаточно, чтобы сам корабль, его груз, а также пассажиры и экипаж очистились. Предполагалось, что все чумные испарения за этот срок рассеются и не причинят городу вреда. В то же время явно присутствующий в карантинных мерах библейский отголосок способствовал соблюдению строгих административных требований и развеивал тревоги перепуганных горожан.

Для соблюдения такой несложной в общем-то меры, как морской карантин, требовались фактические государственно-властные полномочия. Карантинные учреждения, как, например, на острове Жар близ Марселя или на неаполитанском острове Низида, где поневоле задерживались сотни пассажиров и моряков, нужно было обеспечить провизией и оградить от контактов с внешним миром. К тому же требовалось и сильное военно-морское присутствие, чтобы заставить встать на якорь непокорных или напуганных капитанов, а также чтобы предотвратить попытки бегства или уклонения от карантина. В то же время в самих лазаретах нужно было организовать строгое соблюдение всех протоколов, гарантирующих, что люди, находящиеся на разных этапах карантина, будут изолированы друг от друга, а все вещи, выгруженные с кораблей, проветрены и обкурены. То есть для организации карантина государство должно было располагать экономическими, административными и военными ресурсами.

Конечно, сегодня мы понимаем, что в основе венецианской системы карантинов лежала ошибочная теория: не было никаких чумных миазмов, нечему было там рассеиваться, и потому львиная доля очистительных ритуалов была бесполезной. Но идея принудительно и надолго изолировать все суда, прибывающие с Востока, на практике дала отличный результат. Инкубационный период чумы меньше 40 дней, а значит, тот, кто выходил из карантина в добром здравии и отправлялся в город, совершенно точно не был заразен. В то же время за 40 дней зараженные блохи и чумные бактерии неизбежно погибали, тем более под воздействием солнца и воздуха. Вот и выходит, что эффективную методику охраны общественного здоровья придумали на основании ошибочной теории и библейских текстов. Венецианские лазареты, обеспеченные поддержкой венецианского флота, наглядно продемонстрировали, что способны защитить от катастрофы и город, и его экономику.

После введения карантинных мер чума прорывалась в Венецию лишь дважды – в 1575 и в 1630 г., вызывая обширные эпидемии. Но в остальное время республика пользовалась всеми преимуществами защищенности, что укрепляло стремление других государств тоже себя обезопасить и способствовало внедрению венецианской стратегии в качестве стандарта по борьбе с чумой. Другие европейские порты – Марсель, Корфу, Валенсия, Генуя, Неаполь, Амстердам и Роттердам – подражали Венеции и организовывали собственные карантинные лагеря.

Часто для организации карантина наспех строили временные деревянные бараки или переоборудовали уже существующие сооружения. Но встречались и настоящие крепости, рассчитанные на постоянное использование. К середине XVI в. корабли из Леванта регулярно швартовались у таких карантинных лагерей, поскольку Западная Европа столкнулась с проблемой чумы, завозимой с моря. Зараза по-прежнему прибывала, но, взятая под контроль, все реже оборачивалась большими трагедиями. К концу XVII в. Черная смерть в Западной Европе почти исчезла. После 1700 г. карантинная стратегия давала сбой всего два раза, потому что даже в оборонительных структурах XVIII в. были прорехи.

В 1720 г. чума прорвалась в Марсель. Долгое время были подозрения, что виной тому стало торговое судно «Гранд-Сэнт-Антуан» (Grand Saint Antoine), доставившее дорогие ткани из Смирны (ныне Измир) и Триполи, где как раз бушевала эпидемия. Еще в море потеряв из-за чумы восемь матросов, одного пассажира и судового врача, 25 мая парусник бросил якорь в водах Марселя, чтобы пройти карантин. Однако под давлением местных купцов органы здравоохранения выпустили груз и экипаж 4 июня, после сокращенного карантина. Согласно традиционной версии, которую недавно оспорили, именно таким образом чума и попала в город, убив в стотысячном Марселе 60 000 жителей. Еще 50 000 погибли от чумы во внутренних районах Прованса и Лангедока.

Описав круг, вторая пандемия последний раз вспыхнула на Западе в 1743 г. в сицилийском городе Мессина – там же, где в 1347 г. Черная смерть объявилась впервые. Как и в случае марсельской эпидемии 1720 г., в разразившейся катастрофе долгое время винили торговое судно из Леванта. В Мессине не было карантинной зоны, и кораблю позволили пришвартоваться в незащищенной городской гавани.

Сухопутные карантины и санитарные кордоны

Если море с внедрением противочумных мер стало представлять гораздо меньшую опасность, то сухопутная угроза как была, так и осталась, поскольку торговля, паломничество и трудовая миграция способствовали постоянному перемещению людей и грузов. Еще во времена Черной смерти общины, руководствуясь не столько медицинскими теориями, сколько страхом, самостоятельно организовывали дозорные отряды, которые патрулировали городские стены и отгоняли чужаков, стращая расправой. В последующие годы эту практику нормировали и утвердили законодательно, с тех пор границы городов и поселков стали охранять войска. Чтобы отпугивать желающих попасть в город, солдатам разрешалось использовать штыки и приклады, а в случае необходимости и стрелять.

Такие пограничные линии со сторожевыми постами, расположенными по всему периметру через равные интервалы, получили название «санитарные кордоны». Их начали внедрять как на городских, так и на государственных границах. Санитарные кордоны представляли собой военные заграждения и защищали территорию, перекрывая все сухопутные маршруты, по которым перемещались люди и товары, а следовательно, и болезни, до тех пор пока процедура карантина не гарантировала, что с медицинской точки зрения угрозы нет. Иногда, как, например, в 1720 г. в Марселе, церковь подкрепляла материальный барьер духовным, обещая отлучить всякого, кто пересечет границу тайком.

Самый неприступный и наиболее внушительный санитарный кордон организовала Габсбургская монархия, чтобы обезопасить сухопутный торговый маршрут из Турции через Балканы. Австрийский кордон, ни разу не прекращавший работу с 1710 по 1871 г., пожалуй, являет собой наиболее впечатляющий образец мероприятий по охране общественного здоровья в эпоху раннего Нового времени. Это грандиозная постоянная кордонная служба протянулась через весь Балканский полуостров и послужила установлению нового имперского механизма, получившего название «военная граница». Австрийский кордон, укрепленный в чумные времена, растянулся на тысячу километров от Адриатического побережья до гор Трансильвании. Ширина военной границы составляла от 15 до 30 км. Она перемежалась фортами, наблюдательными вышками, сторожевыми постами и контрольно-пропускными пунктами с карантинными сооружениям. Между гарнизонами курсировали патрули, занятые отловом нарушителей.

В окрестностях военной границы все крестьяне мужского пола были военнообязанными и трудились в пограничной службе. Поэтому империя могла выставить войско в 150 000 человек, не тратясь на размещение регулярной армии. Крестьян-«граничаров» не нужно было специально обучать и экипировать, поскольку в боевых действиях они не участвовали и выполняли скорее функции полиции в местности, которую хорошо знали. Мобилизованность и боеготовность «граничаров» определяла трехуровневая шкала бдительности. Актуальный уровень устанавливала имперская разведслужба, которой заведовали дипломаты и сотрудники санитарной разведки, дислоцированные в Османской империи, где вели наблюдения за эпидемической ситуацией, опрашивали путешественников и вербовали осведомителей. Самый высокий уровень угрозы предусматривал увеличение численности войск и продление срока карантина с 28 до 48 дней. Во время чрезвычайного положения нарушителей границы из числа контрабандистов и карантинных уклонистов немедленно предавали военному суду, причем обвинительный приговор означал расстрел на месте. Кордон был окончательно упразднен, потому что либералов возмущал его репрессивный характер, экономистов и землевладельцев беспокоило, что призыв плохо сказывается на сельском хозяйстве приграничья, а медики отмечали, что к началу 1870-х гг. чума стала отступать из турецких владений, лежащих по ту сторону границы. Как бы то ни было, одной из великих европейских держав больше полувека удавалось сдерживать натиск чумы из очагов в Османской империи и не допускать проникновения заразы в Западную и Центральную Европу по сухопутным маршрутам, а морские карантинные мероприятия не допускали ее проникновения водными путями.

Противодействие внутренней угрозе

Войска на суше и на море, а также риск отлучения от церкви оберегали город от внешней угрозы, но что было делать, если, несмотря на все усилия, чума вспыхивала внутри? На этот случай «чумной протокол» во всех уголках Европы позволял санитарным властям применять в борьбе с заразой сколь угодно жесткие репрессии. Первостепенной задачей был поиск всех жертв болезни. В свете высокой смертности, характерной для чумных эпидемий, угрозу для города представляли многочисленные непогребенные тела, оставленные в домах и на улицах. Господствующая на тот момент теория миазмов утверждала, что, разлагаясь, трупы выделяют ядовитые испарения, которые и провоцируют медицинскую катастрофу, а следовательно, своевременный вывоз тел и их уничтожение служили на благо общественного здоровья. Поэтому в рамках борьбы с заразой санитарные комитеты нанимали горожан для розыска больных и надзора за ними, а также для вывоза трупов и их захоронения. Тех, кто брался за такую работу, снабжали отличительными нашивкам и повязками. Обязанностью этих муниципальных служащих был поиск заболевших, которых выявляли по предательским отметинам – бурым пятнам. Заболевшего нужно было доставить в карантинный лагерь, служивший одновременно и чумной больницей, и изолятором для наблюдения за путешественниками, прибывшими в город. Если предполагаемого больного обнаруживали уже мертвым, вызывали возчика, который доставлял покойного на чумное кладбище. Вывозили тела на похоронных повозках – телегах смерти, которые громыхали по улицам, разгоняя прохожих звяканьем колокольчиков.

Чумные больницы пользовались исключительно дурной славой. Туда ведь много кто попадал, а вот возвращался далеко не каждый. Согласно недавним исследованиям, на венецианских островах Лазаретто-Веккьо и Лазаретто-Нуово более ⅔ пациентов там и умирали. Поэтому отправка в чумное учреждение воспринималась как приговор, обрекавший на одинокую смерть и разлуку с родными и близкими.

Народу в городе умирало все больше, и чумные больницы шли на отчаянные меры, чтобы хоть как-то справиться с неумолимым приростом трупов. Часто покойников без всяких церемоний скидывали в наспех вырытые ямы, и могильщики утрамбовывали тела плотными слоями или сжигали в погребальных кострищах. По ночам их зарево освещало окрестности, днем там стоял густой дым и невыносимо воняло, поэтому чумные заведения наводили ужас и внушали отвращение. Страх усугубляла царившая в лазаретах жесткая дисциплина и суровые наказания в отношении беглецов. Для исцелившихся заточение в чумной лечебнице зачастую оборачивалось финансовым крахом, поскольку за длительное пребывание там с пациентов нередко взимали плату в счет затрат на содержание. Либо же, переболев и выжив, человек обнаруживал, что налоги выросли, а обязательных сборов стало больше, ведь власти стремились компенсировать расходы, понесенные в ходе борьбы с чумой. Были и лазареты, отмеченные клеймом позора, поскольку служили пенитенциарным целям – туда власти сажали несогласных с их политикой.

В дом всегда могли нагрянуть уполномоченные по розыску больных и покойных, что сильно накаляло атмосферу. Мелкие чины, выполнявшие эту опасную работу, терпели неприязнь со стороны населения и рисковали заразиться. Иногда они черпали силы в крепких напитках и при исполнении грешили сквернословием и злоупотреблениями. Немало было и тех, кто рассматривал эту работу как удачное финансовое предприятие и извлекал доход, угрожая здоровым людям отправкой в чумной барак, вымогая взятки у заболевших за то, чтобы не разлучать их с семьями, обчищая пустующие дома и избавляя от имущества богатых пациентов.

Зная весь этот контекст, трудно удивляться тому, что многие очевидцы тех событий описывали чумные лазареты преимущественно как инструменты социального контроля, созданные, наряду с тюрьмами и работными домами, для устрашения и наказания. Полагаясь на свидетельства очевидцев, ту же точку зрения нередко разделяли и историки. Однако совсем недавно в результате пристального изучения конкретных чумных учреждений выяснилось, что их деятельность по борьбе с болезнью носила куда более сложный характер: выполняя функции как религиозной, так и благотворительной организации, чумная лечебница оказывала помощь тем, кто столкнулся с болезнью, и содействовала выздоровлению. Венеция, например, не скупилась на изготовление лекарств для своих лазаретов и наем персонала, начиная от хирургов и терапевтов и заканчивая фармацевтами, цирюльниками и сиделками, которые трудились под руководством приора.

Медперсонал, исповедовавший в лечении комплексный подход, стремился утолять духовные и эмоциональные потребности пациентов, потому что столь сильные переживания, как страх и гнев, считались противоестественными – они могли дурно сказаться на гуморальном балансе пациента и помешать его выздоровлению. Чтобы пациенты не впадали в отчаяние и не теряли надежду, приор нанимал на службу в больнице священников, которые помогали страждущим и старались поддерживать в стенах учреждения атмосферу порядка, насколько это было возможно на фоне массовой гибели людей. Некоторые священнослужители снискали на этой ниве всеобщее признание, как, например, архиепископ Милана Карло Борромео. В 1578 г., во время голода, за которым последовала вспышка чумы, Борромео реорганизовал свою архиепархию, что позволило снабжать зерном тысячи граждан и обеспечить уход за пострадавшими от чумы. В том числе и за эти заслуги Борромео был канонизирован католической церковью в 1610 г.

Приор чумного учреждения поддерживал атмосферу порядка разными способами. В частности, вел тщательный учет пациентов и их имущества, чтобы не допустить мошенничества при распределении провизии. В Венеции на должность заведующего чумной лечебницей назначали женатых. Приор и его супруга, получавшая звание приорессы, помогала мужу в его трудах. Он курировал отделение для взрослых, она же занималась детским. Это создавало обнадеживающее впечатление, будто бы больница – это такая большая семья.

Лечебная стратегия периода второй пандемии соответствовала превалирующей в то время гуморальной теории. Согласно ей, чума возникала от переизбытка крови – горячего и влажного гумора. Поэтому в качестве основного метода лечения было показано кровопускание, которое помогало организму избавиться от яда, вызывающего болезнь. Поскольку тело пациента и так старательно выводило яд посредством рвоты, поноса и потоотделения, кровопусканием хирурги и цирюльники вроде как помогали естественному процессу. Однако по вопросам, когда это лучше делать, какую вену открывать и сколько выпускать крови, велись ожесточенные споры.

Помимо кровопускания, стратегия нейтрализации недуга включала введение сильнодействующих рвотных и слабительных средств, чтобы яд изливался обильнее. С той же целью чумные доктора стимулировали потоотделение, кутая уже лихорадящих пациентов в одеяла и подкладывая им в подмышки и в ноги грелки из свиных мочевых пузырей, наполненные горячей водой. По тем же причинам широко бытовала практика вскрытия бубонов, а также их прижигания или подсушивания. В надежде, что нарывы лопнут и изольют избыток жидкости, вызывающей хворь, их прогревали с помощью компрессов.

Кроме процедур для выведения вредных гуморов чумные доктора применяли лекарственную терапию. Самым известным средством был териак – практически панацея того времени. Териак представлял собой сложную смесь из множества ингредиентов, среди которых были опий, корица, камедь, мухоморы, ирис, лаванда, рапсовое семя, фенхель и можжевельник. Все это нужно было измельчить, смешать с медом и в идеале с мясом гадюки. Затем препарат должен был закваситься и настояться. Поскольку териак считался универсальным противоядием, его назначали от всех болезней, вызванных нарушением гуморального равновесия. Разумеется, он считался лучшим средством и от чумы, но поскольку готовить териак было сложно и долго, то стоил он дорого, был в дефиците, и поэтому лечились им только богатые. Териак был очень популярен в Венеции, где его производили для продажи.

Однако широкое распространение имели и более доступные лекарственные смеси, тоже созданные на основе традиционных гуморальных принципов. Иногда применяли подход «противоположное лечи противоположным»: испорченная кровь была теплой и влажной, значит, для восстановления нарушенного равновесия ее следовало лечить средством холодным и сухим. В ходу было множество препаратов, изготовленных по разных принципам из самых разнообразных ингредиентов, в том числе использовали эндивий, норичник, репейник, розу, ромашку, нарцисс, ревень, толченый жемчуг, лен и уксус. Из таких компонентов делали мази и припарки, которые накладывали на бубоны и карбункулы, чтобы вывести из них яд.

К сожалению, терапевтические методы, которые врачи раннего Нового времени применяли для лечения чумы, едва ли могли продлить жизнь пациента, избавить его от страданий или исцелить. Смертность в чумных лечебницах по всей Европе составляла 60–70 %, то есть была примерно такая же, как при полном отсутствии лечения. С другой стороны, смертность в больницах зависела не только от лечебных стратегий, применяемых там. Чумные учреждения были перегружены пациентами, поступавшими уже на поздней стадии заболевания, и часто больных было гораздо больше, чем персонала. Случалось, пациенты умирали или выздоравливали, так и не получив ни медицинской помощи, ни какого бы то ни было лечения. И все же чумные лазареты совсем не походили на средневековые лепрозории, которые, как отмечалось выше, служили последним приютом для больных проказой и никакого лечения в которых не предусматривалось. Чумные лечебницы были учреждениями религиозными и благотворительными, где тяжелым пациентам пытались обеспечить хотя бы те немногие методы терапии, что были доступны в сложившихся обстоятельствах. Несмотря на то что лечебницы отличались по качеству оснащения, составу персонала и уровню организованности, уход, который тяжелобольные пациенты там получали, вероятно, дарил им надежду и утолял тревоги. Разумеется, больницы, работавшие на постоянной основе, функционировали более эффективно, чем временные чумные бараки, наспех сооруженные в разгар эпидемии.

Большие поветрия повсюду и всегда заставали административные власти врасплох, что приводило к неразберихе, хаосу и необходимости придумывать что-то на ходу. Даже лучшие больницы не справлялись с внезапной нагрузкой, вызванной чрезвычайной эпидемической ситуацией. Видя, что подавляющее большинство заболевших умирало, санитарные управления часто решали бросить все силы на профилактику болезни и не пытаться никого вылечить. Поэтому весьма широко практиковалась изоляция больных, предположительно заболевших и членов их семей в их же собственном доме. На фасаде рисовали красный крест, двери и окна опечатывали, а вокруг здания выставляли охрану, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. Эта безжалостная мера обрекала всех домочадцев и квартирантов на принудительное заключение с больными, умирающими и уже покойными. На продовольственное обеспечение или на медицинскую помощь можно было не рассчитывать.

Строжайшим образом регулировался и порядок обращения с телами умерших, которые, как считалось, источали смертоносные миазмы. Избавляться от трупов следовало как можно быстрее, чтобы не рисковать здоровьем живых. Поэтому противочумные правила запрещали похороны, траурные шествия, выставление тел перед погребением для отправления обрядов и церемонии прощания с усопшими. Вместо этого трупы, найденные в черте города, как и тела пациентов лепрозориев, сваливали в общие ямы, вырытые в неосвященной земле. Перед тем как закопать останки, верхний слой тел присыпали землей, смешанной с едким щелоком, чтобы ускорить разложение и предотвратить загрязнение воздуха зловонными испарениями.

Эти новые правила разрушали социальные связи, потому что люди лишались возможности скорбеть, отдавать последние почести усопшим и собираться вместе, чтобы помогать друг другу заполнить возникшую эмоциональную пустоту. К тому же в те времена единственным надежным признаком смерти было разложение, поэтому запрет на выставление покойного для траурных церемоний и спешное погребение тела способствовали обострению фобии быть похороненным заживо. Серьезные опасения вызывала и судьба души в загробном мире, поскольку отправление католических обрядов строгие санитарные правила тоже запрещали, а закапывали тела в неосвященной земле.

Ко всему прочему чумной регламент, подразумевавший самые разнообразные запреты и обязанности, в каждом городе был свой. Например, в Барселоне власти требовали, чтобы горожане уничтожали домашних кошек и собак, подметали и мыли улицы перед своими домами, а верующим предписывалось покаяться во всех грехах. В то же время гражданам запрещалось выбрасывать на улицу тряпки, продавать любую одежду и участвовать в публичных мероприятиях. Был установлен пристальный надзор за производствами, сопряженными с выбросом едких запахов, которые могли отравить воздух. Например, во многих городах полностью запрещали кожевенное дело, а деятельность мясников сильно ограничивали. В частности, им запрещалось подвешивать мясо, держать на одном прилавке мясо разных животных, оставлять возле лавок грязь и навоз, забивать животных без предварительного осмотра и разрешения от надзорных органов, хранить в хлеву освежеванные туши, продавать мясо животных на следующий день после забоя и позже. Тех, кто не соблюдал правила, сурово наказывали.

В общем, город, осажденный эпидемией чумы, становился пространством антиутопии. Семейные и общинные связи нарушались. Прихожане обнаруживали, что их храмы заперты, таинства недоступны, а колокола молчат. Вся экономическая деятельность прекращалась, лавки закрывались, люди теряли работу, возрастала угроза голода и хозяйственного краха. Останавливалась деятельность государственных публичных институтов, поскольку представители власти сами либо заболевали, либо умирали, либо сбегали из города. Но несоизмеримо хуже всех этих неурядиц была угроза внезапной и мучительной смерти, о чем непрестанно напоминало зловоние на улицах и страшные мучения сограждан, нередко умиравших у всех на виду.

Оценка последствий

В XVIII в. чума отступила и больше в Центральную и Западную Европу не возвращалась. В какой степени целенаправленные мероприятия по борьбе с чумой приблизили победу над ней? Дать точный ответ на этот вопрос невозможно, идут активные дебаты. Важно учитывать, что противочумная политика имела и негативные последствия. Принимаемые меры были настолько суровы и так пугали население, что от их исполнения часто уклонялись, нарушали установленные правила и бунтовали против них. Вынуждая людей скрывать случаи заболевания, избегать представителей властей и сопротивляться их решениям, эти меры, а иногда лишь слухи о том, что их введут, приводили даже к большему распространению чумы. Из-за того что запуганные граждане прятали заболевших, власти не получали точной и своевременной информации о чрезвычайной ситуации, с которой столкнулись.

Эпидемия чумы в Бомбее (современный Мумбаи) прекрасно иллюстрирует негативный потенциал традиционных мер борьбы с чумой. Болезнь поразила западную столицу Индии с населением более 800 000 жителей в сентябре 1896 г. К декабрю больше половины горожан сбежали. Вскоре муниципальные власти осознали, что поводом к массовому бегству послужил не столько страх заболеть чумой, сколько военное положение, на которое город перешел для борьбы с болезнью. Так что сделать итоговый подсчет всех плюсов и минусов противочумных мер не представляется возможным. Принятые в то время санитарные законы уместно сравнить с кузнечным молотом, но уж никак не с хирургическим скальпелем. Городской совет настаивал, что суровые меры помогли Бомбею одолеть эпидемию, но беглые бомбейцы прихватили чуму с собой и разнесли ее дальше, создав угрозу не только для остальной части субконтинента, но и портовых городов во всем мире, ведь в ту пору самым скоростным видом транспорта был пароход.

В том, что чума все-таки отступила, немалую роль сыграли и другие факторы. Одним из них была, скажем так, «видовая санитария». В начале XVIII в. в Европу с Востока вторглись серые крысы, пасюки (Rattus norvegicus). Крупные, свирепые и чрезвычайно плодовитые, они быстро вытеснили местных черных крыс (Rattus rattus) из их экологической ниши и фактически истребили. Благодаря избытку снеди и отсутствию естественных врагов пасюки заполоняли все страны, куда добирались. Легко приспособившись к жизни на корабле, они постепенно расширяли ареал обитания на весь мир. В истории чумы распространение этого вида стало поворотным событием, потому что серые крысы осторожнее черных и от людей они сразу же удирают. При такой склонности к дистанцированию серые крысы не могут быть эффективными переносчиками заразы. И действительно, наблюдения, сделанные в Индии во время третьей пандемии, подтверждают, что разница в отношении к человеку у этих двух видов крыс значительно отразилась на распространении чумы. В Индии черных крыс, пушистых, давно знакомых и дружелюбных, многие воспринимали почти как домашних животных. Их часто приручали, подкармливали, играли с ними, и это обернулось трагическими последствиями в виде целой череды эпидемических катастроф. В свою очередь, агрессивные и нелюдимые пасюки ни симпатии, ни желания общаться ближе не вызывали. Поэтому чем дальше колонии серых крыс вытесняли черных, тем сложнее становилось чумной палочке преодолевать видовой барьер между грызуном и человеком. Почти наверняка чума в Европе пошла на спад с появлением там серых крыс, а во время третьей пандемии одним из главных факторов, определивших регионы основных эпидемических вспышек, было преобладание там черных крыс, как, в частности, и в эпицентре эпидемии – Бомбейском округе Индии.

Вторым важным фактором был климат. Чума стала отступать в XVII в., во время так называемого малого ледникового периода, когда средние зимние температуры по всей Европе заметно понизились. Нидерландские художники той поры, в том числе Хендрик Аверкамп, Питер Брейгель Старший и Питер Брейгель Младший, даже создали на этом фоне новый жанр зимних пейзажей – среди сугробов, по замерзшим каналам Амстердама и Роттердама, горожане катаются на коньках. В XVII в. английская Темза замерзала регулярно, и лед на ней был такой толщины, что выдерживал не только конькобежцев, но и народные гулянья с продолжительными «морозными ярмарками». Даже Балтийское море промерзало настолько, что из Польши в Швецию добирались на санях. Малый ледниковый период продолжался с 1350 по 1850 г., но в нем было три наиболее холодных фазы. Вторая и самая сильная началась в 1650 г., то есть совпала с окончанием чумного поветрия в Северной Европе. Из-за похолодания масштабы деятельности блох и чумной палочки изрядно сократились. Наводит на размышления и тот факт, что третья пандемия началась после окончания малого ледникового периода, одновременно с потеплением в 1850 г.

Третий фактор, тоже, вероятно, ускоривший отступление чумы, – перемены в образе жизни, а значит, и в гигиене. Чем лучше жилищные условия, тем меньше в доме крыс. Например, с появлением черепицы исчезли крыши из соломы, в которой крысы устраивали гнезда. Бетонные полы пришли на смену глинобитным и отгородили человека от крыс, живших в подполе, а вынос зернохранилищ подальше от жилья еще больше способствовал увеличению дистанции между людьми и грызунами. Плотность населенности городских домов становилась ниже, и это тоже препятствовало распространению паразитов. Когда люди живут не в тесноте, не спят в одной кровати, блохам гораздо сложнее перебираться с тела на тело. Сыграло роль и улучшение личной гигиены. В XVIII в. туалетное мыло стало доступнее и, вкупе с привычкой регулярно мыться, заметно сократило распространенность человеческих эктопаразитов, таких как блохи и вши.

Случалось, что и санитарные мифы оборачивались вполне осязаемыми результатами. Давно, например, бытовало мнение, что Великий лондонский пожар, случившийся в сентябре 1666 г., очистил британскую столицу и тем самым удачно пресек поветрие, разбушевавшееся годом раньше, а затем поспособствовал застройке сгоревших гнездилищ новыми домами, которые были гораздо просторнее и лучше с точки зрения прочности, вентиляции, освещенности и санитарии. Спустя два столетия в Британской Индии, вдохновившись тем Великим пожаром, местные власти решили спалить убежища чумной заразы – грязные многоквартирные «чоулы» Бомбея и калькуттские лачуги «бастис», где царила антисанитария. Их обитатели были выселены, а сами строения сожжены, чтобы, следуя лондонскому примеру, защитить оба города от чумы с помощью всепожирающего пламени и дальнейшей реконструкции.

Возможно, исчезновение чумы в Европе обусловливали еще какие-то факторы. Не исключено, что чумная палочка мутировала и восприимчивость к ней у грызунов и блох стала ниже. В лесных резервуарах чумы могли действовать свои экологические факторы, которые сказались на миграции норных грызунов. А может быть, люди стали лучше питаться и это повысило их сопротивляемость болезни? Или же изменился механизм распространения опасной крысиной блохи Xenopsylla cheopis, что дало преимущество другим видам, которые хуже разносят чумные бактерии?

Какова бы ни была роль этих факторов, нет никаких сомнений, что значительную, а возможно, и решающую роль в преодолении второй пандемии сыграли строгие карантинные мероприятия, обеспеченные в государствах эпохи раннего Нового времени. Появившиеся тогда меры по борьбе с чумой имели еще и огромное историческое влияние, поскольку создалось впечатление, что они весьма эффективны и обеспечивают надежную защиту от заразы. Этим и объясняются реакции на эпидемические вспышки административных и санитарных органов власти всех следующих эпох. При появлении любого нового опасного и плохо изученного заболевания, например холеры или ВИЧ/СПИДа, здравоохранение тут же обращалось к средствам защиты, которые показали относительную эффективность в случае чумы. Но, к сожалению, сколь бы успешными ни были те меры в борьбе с чумой, против инфекций, передающихся иначе, они оказывались бесполезными и даже вредными. Первые противочумные законы задали своеобразный здравоохранительный канон, который оказался очень привлекательным – отчасти потому, что доказал свою эффективность в прошлом, а отчасти потому, что в атмосфере неопределенности и страха давал обнадеживающее ощущение: мы не бездействуем, приняты все меры. А еще этот чумной канон создавал впечатление, будто органы власти знают, что и зачем нужно делать в сложившихся обстоятельствах. Последствия этой иллюзии мы рассмотрим в следующих главах.

Законы чумных времен имели пагубное воздействие с точки зрения политической истории. Они ознаменовали вторжение государственного влияния в сферы человеческой жизни, прежде никогда не подпадавшие под политическое регулирование. В более поздние эпохи соблазн прибегнуть к противочумному режиму отчасти объяснялся именно тем, что эти меры служили оправданием для расширения власти, неважно под каким предлогом – для борьбы с чумой или, как позднее, с холерой и другими заболеваниями. Хороши становились любые средства: контроль над экономикой и передвижением людей, надзор и принудительное заключение, вторжение в дома и уничтожение гражданских свобод. Расширение властных полномочий под видом экстренных мер, необходимых в чрезвычайной ситуации, поддерживала церковь, авторитетные политики и врачи. Кампания против чумы ознаменовала момент становления абсолютизма и в целом способствовала усилению власти и узакониванию современного государства.

Глава 6

Оспа до Эдварда Дженнера

Сравнение эпидемий

Пришло время взглянуть для сравнения на второе эпидемическое заболевание, имевшее важные для всех нас последствия, – натуральную оспу. Почему именно оспа? И почему мы беремся за нее именно на этом этапе нашего исследования? Ответ на второй вопрос: потому что после чумы самой страшной болезнью в Европе XVIII в. была оспа. Ответ на первый вопрос заключается в том, что оспа на чуму совсем не похожа, а одна из задач этой книги – проанализировать влияния разных инфекций. Каждая из них – особый случай, у каждой свой механизм и своя историческая роль. Поэтому сравнительный анализ так важен.

Но производить сопоставление нужно методично и точно. Для читателей, которым изучение эпидемических заболеваний в новинку, поясню: требуется выявить основные переменные, определяющие характер и степень воздействия того или иного инфекционного заболевания на общество. Для этого полезно ответить на ряд вопросов, которыми руководствуются студенты-историки. Сразу поясню, что это не канонический список вопросов и я не предполагаю ограничиться только им. Это лишь отправная точка для знакомства с очередным заболеванием, и я надеюсь, что в дальнейшем эти вопросы породят множество новых.

1. Какой патоген вызывает это заболевание?

Бубонную чуму, как нам уже известно, вызывает бактерия Yersinia pestis. Далее мы столкнемся с тремя различными патогенами: бактериями, вирусами и простейшими. В курсе по медицине инфекционных заболеваний следовало бы рассмотреть и белковые инфекционные частицы – прионы, которые вызывают такие заболевания, как коровье бешенство и куру. Но мы рассмотрим болезни, причиной которых становятся либо бактерии, либо вирусы, либо простейшие.

2. Каков уровень смертности и заболеваемости соответствующей болезни?

Смертность – общее число погибших, а заболеваемость – общее число заболевших, как умерших, так и выживших. Понятно, почему эпидемические болезни оцениваются по этим двум показателям. Их статистика позволяет, например, сделать вывод, что эпидемия гриппа «испанка», унесшая примерно 50 млн жизней в 1918–1919 гг., представляет собой более значимое явление, чем вспышка лихорадки Эбола в городе Киквит Демократической Республики Конго в 1995 г. Несмотря на международные страсти, кипевшие вокруг, та эпидемия унесла жизни «всего» 250 человек при 315 случаях заражения и значительных последствий не имела.

Впрочем, опираясь на показатели смертности и заболеваемости, можно дать лишь первичную и довольно грубую оценку исторической значимости болезни. Чтобы определить ее точно, нужен детальный анализ каждого конкретного случая, не только количественный, но и качественный. Бесчеловечно и с исторической точки зрения ошибочно априори считать значимыми лишь масштабные эпидемические катастрофы, повлекшие высокую смертность, как «испанка» и чума. К примеру, можно с полной уверенность сказать, что те же вспышки азиатской холеры, унесшие «всего» несколько тысяч жизней, были значительными явлениями, оставившими глубокий исторический след. Нет простого способа оценить историческое влияние того или иного события. Но заболеваемость и смертность – важные статистические показатели, их обязательно нужно учитывать.

3. Какова летальность этого заболевания?

Речь идет о вирулентности патогена, его болезнетворности. Летальность – это отношение смертности к числу заболевших, иначе говоря, доля летальных исходов. Это показатель поражающей силы болезни. Одна из причин, по которой чума несла столько ужаса и ущерба, – ее чрезвычайно высокая летальность, составлявшая 50–80 %. А вот обратный пример: знаменитый испанский грипп, охвативший мир после Первой мировой войны, показывал очень высокую заболеваемость, но низкую летальность. Оценивая реакции общества на оба заболевания, важно учитывать эту разницу.

4. Каков характер симптомов данного заболевания?

Когда проявления болезни с точки зрения общества, которое с ней столкнулось, особенно мучительны или вызывают отвращение, как, например, симптомы чумы, оспы и холеры, это отражается на восприятии и оценке заболевания. Оспа, например, если не убивала своих жертв, то калечила, уродовала и нередко оставляла слепыми. Туберкулез, наоборот, убивал медленно и мучительно, но в глазах общества делал своих жертв интеллектуалами, придавал им романтического флера и сексуальной привлекательности. Этот важный нюанс помогает понять, почему туберкулез – главный убийца в Европе XIX века – особого страха не вызывал, а холера, при куда меньшем демографическом эффекте, считалась самым ужасным заболеванием столетия.

5. Это новая болезнь или население уже с ней сталкивалось?

Знакомые недуги, как правило, пугают меньше, чем внезапная вспышка неведомой болезни. К тому же почти наверняка к повторяющимся заболеваниям население некоторый иммунитет уже приобрело, да и сам патоген уже мог приспособиться к хозяину, мутировав и став менее смертоносным.

В качестве примера можно привести так называемые детские болезни: свинку и корь. Европейцы переносили их относительно легко, поскольку жили в регионе, для которого эти заболевания были характерны. Но выбравшись за пределы Европы, корь и свинка учинили настоящую катастрофу. Этот феномен получил название «эпидемии девственных земель». Такие же заболевания привели к массовой гибели коренного населения Америки и Новой Зеландии, когда оно впервые столкнулось с корью и оспой. Потому новые болезни, как холера или ВИЧ/СПИД, пугают больше, чем привычные недуги вроде малярии и гриппа.

6. Каков возрастной состав жертв заболевания? Кого в большей мере поражает его эпидемия: молодых, пожилых или людей среднего возраста?

По этому показателю эпидемии относят либо к естественным, либо к особо опасным, последствия которых усугубляет большой прирост вдов и сирот. Холера очень пугала, потому что, казалось, метила в тех, кто составлял экономическую опору семьи и общества.

7. Каков классовый состав заболевших: поражает ли болезнь только малоимущие и маргинальные слои населения или распространяется в обществе «демократично»?

Как нам уже известно, вторая пандемия чумы стала всеобщим бедствием, что с точки зрения социальной истории сильно отличает ее от холеры – болезни, явно присущей бедноте. Такая особенность порождает классовую и социальную напряженность, не характерную для более универсальных инфекций, например гриппа. Тот же СПИД на ранних этапах распространения в США в основном поражал гомосексуальных мужчин, а не все население в целом.

8. Каким способом происходит передача заболевания: при контакте человека с человеком, через зараженную воду и пищу, посредством переносчиков, половым путем или воздушно-капельным?

Насколько важен этот вопрос, наглядно демонстрируют примеры сифилиса и СПИДа. Можно даже не пояснять, какие коллизии и что за социальный накал вызывали эти заболевания одним только фактом того, что предаются они половым путем. Когда речь идет, допустим, о гриппе, который передается воздушно-капельным путем, прецеденты стигматизации и поисков козла отпущения возникают несоизмеримо реже.

9. Насколько быстро болезнь прогрессирует и как протекает: медленно и изнурительно или скоротечно и тяжело?

Туберкулез, сифилис и СПИД, как правило, переходят в хроническую форму, а чума, холера и грипп проходят быстро, завершаясь либо выздоровлением, либо смертью. Малярия же может протекать по любому из двух сценариев. Конечно, одним только фактором продолжительности заболевания его историческую значимость не измерить, но вкупе с остальной статистикой он важен и весом.

10. Как общество воспринимает заболевание, с которым столкнулось, и в какой социальный конструкт его вписывает?

Как видно на примере чумы, разница восприятия болезни имеет огромное значение: одни считают ее Божьей карой, другие – проделками злоумышленников, третьи – естественным биологическим явлением. От того, как болезнь воспринимают граждане, органы здравоохранения и врачи, в значительно мере зависит организация противоэпидемических мер.

11. Сколько, как правило, длится эпидемия, вызванная соответствующим заболеванием?

По этому параметру эпидемические заболевания сильно отличаются друг от друга. Обычная эпидемия гриппа в границах одного региона длится несколько недель, эпидемии холеры и чумы – несколько месяцев, а туберкулез – эпидемия замедленного действия, один ее визит может прийтись на несколько поколений и затянуться даже на века. Тут уже впору задаться вопросом, чем эпидемические заболевания отличаются от эндемических.

Вирусное заболевание

Вооружившись списком вопросов, приступим к изучению «рябого чудища» – натуральной оспы. Это заболевание вызывает вирус из рода ортопоксвирусов (Orthopoxviruses), в котором есть два типа вируса оспы человека: Variola major и Variola minor. Variola major, впервые обнаруженный под микроскопом в начале XX в., вызывает классическую оспу, и именно это заболевание интересует историков. Variola minor вызывает менее опасную форму оспы, поэтому его социальное влияние не столь велико и далее мы не будем его рассматривать.

Еще один вирус из рода ортопоксвирусов ответствен не за человеческую, а за коровью оспу – легкую болезнь скота, которая проходит сама, без лечения. У человека же этот вирус вызывает не более чем недомогание, симптоматикой напоминающее ОРВИ. Однако в исторической перспективе коровья оспа имеет огромную важность, потому что в XVIII в. английский врач Эдвард Дженнер обнаружил, что у переболевших коровьей оспой надолго возникает устойчивый перекрестный иммунитет к натуральной. Именно вирус коровьей оспы имел ключевое значение для развития в отрасли здравоохранения политики иммунизации, а у истоков ее стоял Дженнер (см. главу 7).

Поскольку оспа – первое вирусное заболевание, с которым нам предстоит иметь дело, уточним терминологию и биологические характеристики. «Микробы» – общий термин для разных микроскопических организмов, он включает в себя и бактерии вроде чумной палочки, и вирусы вроде оспы. Бактерии – это одноклеточные организмы, которые, вне всяких сомнений, представляют собой форму жизни. У них есть ДНК и все клеточные механизмы для считывания генетического кода и производства белков, обеспечивающих жизнедеятельность и размножение.

Вирусы сильно отличаются от бактерий, и тут любой, кто заинтересовался историей медицины, может запутаться. Само слово «вирус» довольно древнее. Согласно гуморальной теории, как мы уже знаем, болезни возникали в результате внешних воздействий на организм. Считалось, что один из основных факторов окружающей среды, способный вызвать заболевание, – ядовитые испарения, или миазмы. Но была и другая причина отравления, не более внятная, чем миазмы. Она называлась «вирус». И когда в конце XIX в. были описаны бактерии, их стали считать разновидностью вирусов. Когда же была открыта отдельная категория патогенов, которые сегодня мы называем вирусами, они получили название «фильтрующиеся вирусы» – за способность проходить сквозь мелкий фильтр, который задерживал бактерий.

В дальнейшем в этой книге под словом «вирус» будут подразумеваться именно такие крошечные паразитические частицы, примерно в 500 раз мельче бактерий. Их существование было доказано в 1903 г. с помощью наглядных научных экспериментов. Однако до изобретения в 1930-е гг. электронного микроскопа вирусы никто не видел, а их биологические особенности прояснились только после открытия структуры и функций ДНК, в 1950-е гг.

Вирусы состоят из отдельных – самых важных – молекул жизни. По сути, это кусочек генетической информации, завернутый в оболочку из белка. Или, как остроумно заметил лауреат Нобелевской премии биолог Питер Медавар, вирус – это «плохие новости в белковой упаковке»{25}. Вирусы – не живые клетки, а клеточные частицы, не способные к самостоятельной жизни. В них содержится небольшое количество генов. Например, у вируса оспы может быть от 200 до 400 генов, а у человека их 20 000–25 000. Донельзя упрощенные вирусы не располагают механизмами для считывания генов, синтеза белка и обмена веществ. Сами по себе вирусные частицы не способны ни на что, в том числе и на размножение.

Вирусы – это микропаразиты, и выживают они за счет клеток, в которые проникают. Оказавшись внутри, вирус сбрасывает белковую оболочку и высвобождает свои нуклеиновые кислоты. Генетический код вируса (а он, по сути, весь вирус и есть) захватывает аппарат жизнеобеспечения клетки и дает ей команду производить вирусное потомство. Таким образом вирус превращает клетку в фабрику по изготовлению копий вируса. Причем в процессе этой штамповки вирус разрушает клетку-хозяина, в которую вторгся. Свежереплицированные вирусные частицы созревают и выходят из хозяйской клетки, чтобы атаковать соседние. Вирусы производят все больше новых вирусов и разрушают все больше клеток – для организма это может иметь тяжелые и даже катастрофические последствия, что во многом зависит от способности его иммунной системы сдержать или уничтожить захватчиков. Здесь мы наблюдаем в некотором роде антипод гиппократовского и галеновского представления о болезни: организм страдает от воздействия не извне, а от деятельности паразитического патогена, засевшего глубоко внутри. Вирусную природу имеют одни из самых опасных и исторически значимых заболеваний – оспа, корь, бешенство, желтая лихорадка, полиомиелит, грипп и ВИЧ/СПИД.

Принцип поведения вирусов породил специфическую дискуссию: можно ли считать их живыми организмами? Те, кто настаивает, что можно, ссылаются на способность вирусов передавать генетическую информацию, а это один из определяющих признаков жизни. Те же, кто придерживается противоположной точки зрения, подчеркивают, что вирусы не способны осуществлять метаболические процессы самостоятельно. В этом смысле вирусы – идеальные паразиты. Пожалуй, каждый, в зависимости от профессиональных взглядов и личных предпочтений, волен сам решить, считать ли вирусы живыми существами. В конце концов, ответ на этот вопрос имеет значение разве что в контексте богословия.

Непосредственно Variola major прежде всего отличается тем, что поражает только людей. Этот фактор решающим образом повлиял на кампанию вакцинации, которая в конечном итоге привела к ликвидации натуральной оспы примерно в 1980 г. Это первый и пока единственный случай полного и целенаправленного искоренения человеческой болезни. Одна из причин, благодаря которой это стало возможно, – отсутствие природных резервуаров, откуда болезнь могла бы вернуться к людям, вновь отыскав способ преодолеть межвидовой барьер.

Механизм и пути передачи

Оспа очень заразна. Заболевший ею человек распространяет вокруг себя миллионы инфекционных частиц, которые выделяются из кожных высыпаний и открытых язв на слизистых оболочках горла и носа. Пациент становится заразен накануне появления сыпи и представляет опасность в течение нескольких недель, пока не отпадут последние струпья. Конечно, не все, кто контактировал с больным, непременно заразятся. Если у человека нет иммунитета к оспе, то его шансы заразиться от заболевшего родственника, живущего с ним под одной крышей, составляют 50 %. Оспа имеет три пути передачи. Первый – воздушно-капельный: больной человек дышит, чихает и кашляет, выбрасывая в воздух капельки слизи, а другой человек, находящийся в близком контакте с заболевшим, их вдыхает. Обычно оспа передается в условиях длительного и тесного контакта, например в семье, больничной палате, закрытом рабочем помещении, школьном классе, армейских казармах или в лагерях беженцев, особенно в холодные и сухие зимние месяцы. Руководитель американских Центров по контролю и профилактике заболеваний Уильям Фейги, активно участвовавший в кампании по ликвидации оспы в 1970-е гг., отметил после длительных наблюдений, что главная слабость этого вируса – небольшой радиус передачи, который составляет всего метр вокруг пациента. Но и в пределах этой окружности вирус довольно нестабилен и прихотлив. Когда вирус нестабилен, он не может долго существовать в окружающей среде, а его прихотливость выражается в том, что заражает он только человека, животные в качестве резервуара ему не подходят. Однако же в пределах своего радиуса вирус может использовать вертикальный механизм передачи: беременная женщина, инфицированная оспой, передаст вирус плоду через плаценту, и ребенок появится на свет уже с врожденной оспой.

Расширить рассеивание инфекции может только перемещение зараженных предметов или субстанций, так называемых фомитов, на которые вирус попал, когда они оказались рядом с зараженным. Обычно это постельное белье, столовые приборы и одежда. Если на этих предметах останутся оспенные струпья, то вирус в них сможет сохранять жизнеспособность в течение 2–4 месяцев, в зависимости от температуры и влажности.

Есть много социальных факторов, которые благоприятствуют распространению оспы именно таким способом. Это любые обстоятельства, побуждающие население концентрироваться в многолюдных местах: урбанизация, тесное жилье, переполненные рабочие помещения и войны. Всем этим изобиловали западноевропейские города XVIII и XIX вв., разраставшиеся под натиском индустриализации, массовой миграции из сельской местности, рыночного капитализма, войн и колонизации. В крупных городах Европы оспа была преимущественно детской болезнью и в XVII в. обусловливала треть детской смертности.

Симптомы

Оспа наводила ужас, потому что ее симптомы внушали отвращение, оставляли рубцы и обезображивали человека на всю жизнь. Эта характерная особенность пугала, как сама смерть. Даже слово «оспа» по сей день будит в людях сильные и тревожные чувства.

Возможно, вы уже задавались вопросом, какое из описанных в этой книге заболеваний самое мучительное для пациентов? К счастью, ответ на этот вопрос не подлежит эмпирической проверке, поскольку никто и никогда не претерпевал все недуги, которые мы тут рассмотрим. Но в поисках ответа можно обратиться к воспоминаниям тех, кто жил во времена, когда оспа выкашивала легионы. Доктора, лечившие оспенную болезнь, утверждали, что это «худший из человеческих недугов». В 1983 г. один врач написал, что «среди человеческих болезней нет ни одной другой, которая поражает настолько внезапно и непредсказуемо, причиняет настолько чудовищные муки своим жертвам и настолько пугает жестоким исходом, ограниченным лишь смертью или пожизненным уродством»{26}.

И это, к слову, одна из причин, почему именно оспа вызывает повышенный интерес в контексте биотерроризма. Очевидно, что крупная вспышка этого заболевания посеет смерть, причинит массу страданий и приведет к повсеместной панике, бегству и социальным потрясениям. В общем, симптомы этой болезни являются неотъемлемой частью ее былого социального влияния. Да и с исторической точки зрения иметь представление об оспенной симптоматике необходимо, потому что иначе ни своеобразие этого заболевания, ни глубокий след, который оно оставило, оценить не удастся.

Начальная стадия (до появления сыпи)

Обычно инкубационный период оспы длится примерно 12 дней, в течение которых никакие симптомы не проявляются. С эпидемиологической точки зрения это крайне важный фактор, поскольку он облегчает распространение инфекции. Зараженные могли довольно долго перемещаться и контактировать с другими людьми до того, как болезнь давала о себе знать. Симптомы появлялись с «вирусным потопом» – когда патоген выходил в кровеносное русло и распространялся по всему организму, затем локализуясь в сосудах дермы, чуть ниже поверхностного слоя кожи. Тяжесть болезни и ее течение определялись концентрацией вируса в крови и эффективностью иммунной защиты организма.

При появлении симптомов температура тела повышалась до 38–39 ℃. Пациент испытывал внезапную слабость, и с этого момента для него начинался период сильных мучений, а сам он становился источником заразы. В числе ранних симптомов были тошнота, сильная боль в спине и дикая головная боль в области лба. У детей нередко начинались судороги.

Иногда инфекция действовала настолько сокрушительно, что смерть наступала уже через 36 часов, до каких-либо внешних проявлений болезни, однако при вскрытии обнаруживались кровоизлияния в дыхательных путях, пищеварительном тракте или в сердце. Описывая один из таких случаев фульминантного течения оспы, врач отметил, что

через три-четыре дня пациент выглядит так, как будто пережил долгую изматывающую битву. Лицо не выражает никаких эмоций и напоминает маску, в мышцах нет тонуса. Когда он говорит, это особенно заметно. Он произносит слова с явным усилием, голос низкий, речь монотонная. Пациент вял, безразличен к окружающей обстановке. Психическое состояние такое же. Заторможенность мышления проявляется замедленной реакцией и утратой самоконтроля. В наиболее тяжелых случаях больной похож на человека, пережившего шок и кровопотерю. Лицо осунувшееся и бледное. Дышит шумно и с трудом. Пациент все время мечется по постели и часто вскрикивает. Ему сложно сосредоточиться, он постоянно жалуется на мучительную боль то в груди, то в спине, то в голове или животе{27}.

Стадия высыпаний

Скоропостижная смерть на раннем этапе болезни не была редкостью, но чаще пациенты доживали до эруптивной стадии, которая проявлялась классической симптоматикой оспы (см. рис. 6.1). На третий день после начала заболевания пациент обычно чувствовал значительное улучшение и, если болезнь протекала в легкой форме, возвращался к привычной жизни, что имело печальные эпидемиологические последствия.

Одновременно с мнимым выздоровлением на теле больного появлялась сыпь – круглые и овальные пятнышки розового цвета до 6 мм в диаметре. Сначала сыпь появлялась только на языке и нёбе, но за следующие сутки она распространялась по всему телу, покрывая даже ладони и ступни. На щеках и лбу проступал как бы солнечный ожог, и пациенты действительно ощущали жгучую боль и сильное жжение.

На второй день внешний вид высыпаний начинал меняться. Центральная часть пятен твердела, и постепенно они превращались в небольшие красные вздутия с плоской или иногда вдавленной верхушкой – папулы. Очевидцы рассказывали, что на ощупь папулы были словно оружейная дробь, вонзившаяся под кожу.

Рис. 6.1. Слева: глостерская эпидемия оспы, 1896 г., Дж. Р. Эванс, возраст десять лет, больной оспой (фото Х. К. Ф., 1896). Справа: зрелое оспенное пустулёзное высыпание на лице женщины. Из The Diagnosis of Smallpox, T. F. Ricketts, Cassell and Co., 1908

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

На третий день высыпания увеличивались в размерах и становились пузырьками – везикулами. Менялся и их цвет – с красного на багровый, а на ощупь они уже не были твердыми и больше походили на волдыри, заполненные жидкостью. Вся трансформация занимала примерно три дня, и еще три дня пузырьки сохранялись на теле. На этой стадии, когда оспа обретала присущие только ей черты, диагноз был очевиден. Пациентам становилось все сложнее говорить и глотать из-за множества болезненных пузырьков на слизистых оболочках нёба и глотки.

К шестому дню пузырьки начинали заполняться желтоватым гноем и становились не вдавленными, а шарообразными. Полного созревания они достигали за 48 часов. Состояние пациентов заметно ухудшалось. Подскакивала температура, а веки, губы, нос и язык страшно распухали. Больные не могли глотать, им становилось все хуже, днем они находились в полузабытьи, а ночью их одолевало сильное беспокойство. Часто они начинали бредить, метались и даже пытались сбежать. Эти психологические эффекты были вызваны не только высокой температурой, но и тем, что инфекция поражала центральную нервную систему. Потом, даже если пациент выздоравливал, неврологические нарушения зачастую сохранялись надолго и даже приводили к необратимым расстройствам.

На девятый день гнойные пузырьки (пустулы) твердели и погружались глубоко в кожу. Видимо, именно по этой причине на пораженных местах навсегда оставались шрамы и ямки – оспины. Образовавшиеся язвы на ощупь были мягкими, уплощенными, ворсистыми, горячими и от прикосновений болели. У женщин часто случались маточные кровотечения, а беременные неизбежно теряли плод.

Еще одним неприятным свойством оспы был тошнотворный запах, который врачи описывали как нестерпимый и отвратительный. На этом этапе пациенты уже не могли пить, и даже молоко вызывало сильнейшее жжение в глотке. Они быстро теряли вес и, по всей видимости, уже чахли от голода. Вдобавок из-за полной потери мышечного тонуса лицо еще живого человека менялось до неузнаваемости и казалось лицом покойника. Иногда вся кожа головы превращалась в одну сплошную язву в колтуне волос. Самые страшные мучения причиняли гнойники под ногтями рук и ног. Глаза больных становились очень чувствительными, нередко роговица тоже была изъязвлена оспой, и, выжив, человек мог навсегда остаться слепым.

Спустя 10–14 дней после первых высыпаний на язвах образовывались корочки. Они играли важную роль в дальнейшем распространении инфекции, поскольку содержали жизнеспособный вирус оспы и были очень заразными. Иногда у пациентов отслаивались целые участки кожи, обнажая нижележащие влажные слои. Больному эти мокнущие участки причиняли страшную боль, а выглядели они просто чудовищно. Смерть, как правило, наступала именно на этой стадии, потому что обширное отслоение верхнего эпителиального слоя приводило к общей токсемии и развитию вторичных стрептококковых и стафилококковых инфекций. Внимательный уход, хорошая гигиена и правильное питание снижали вероятность таких осложнений, и поэтому состоятельные пациенты, о которых тщательно заботились, выздоравливали чаще остальных.

Пытаясь описать внешний вид пациентов, врачи использовали слово «омертвение». Еще живой пациент выглядел так, будто его мумифицировали – на лице застыла посмертная маска с разинутым ртом. Появление на язвах струпьев обещало благоприятный исход, но гарантировало и финальную пытку – нестерпимый зуд. Множественные оспенные рубцы оставались из-за того, что пациенты расчесывали и расцарапывали струпья. В конце концов у выживших пустулы подсыхали, струпья отпадали и начиналась долгая фаза выздоровления.

Внешний вид пустул, их размеры и количество определяли, насколько тяжелым будет течение болезни. Врачи выделяют четыре клинические формы оспы. Первая – дискретная, когда между отдельными пустулами есть участки здоровой кожи. Летальность в этом случае менее 10 %. Вторая форма – полусливная, когда некоторые язвы сливались друг с другом, преимущественно на лице и руках. Для таких пациентов летальность возрастала до 40 %. Третья форма – сливная, в этом случае пустулы сливались, образуя крупные области, окруженные маленькими островками здоровой кожи. При такой картине прогноз был неблагоприятным и летальность составляла не меньше 60 %. Самой опасной и редкой формой оспы была геморрагическая. Свое название она получила потому, что при этой клинической форме болезни отказывал естественный механизм свертывания крови и больные умирали от обширных внутренних кровоизлияний в кишечник, матку или легкие. Летальность геморрагической формы достигала почти 100 %. В среднем, с учетом всех форм, летальность оспы составляла примерно 30–40 %.

Итак, оспа в первую очередь поражала кожные покровы и слизистые оболочки глотки, что имело тяжелейшие последствия для заболевших и с эпидемиологической точки зрения серьезнейшим образом сказывалось на обществе в целом. Изъязвления на коже, глотке и роговицах глаз увеличивали риск смерти пациента от осложнений из-за вторичной инфекции, доставляли ему неописуемые мучения, вызывали обезвоживание, оставляли безобразные рубцы и часто приводили к слепоте. Язвы на слизистых оболочках служили очагом вируса, который распространялся воздушно-капельном путем, а струпья разносили инфекцию, по мере того как отшелушивались и отпадали. Кроме того, вирус поражал легкие, кишечник, сердце и центральную нервную систему. Он мог вызвать тяжелые, а иногда и летальные кровоизлияния, бронхиальную пневмонию, психические расстройства и необратимые неврологические нарушения.

Лечение

Рассмотрим способы лечения, которые врачи применяли в XVIII–XIX вв., в разгар оспенного засилья. Начиная примерно с X столетия считалось, что пациента можно вылечить с помощью красного цвета. Вокруг постели больного вешали красный полог, приносили в комнату красную мебель, укрывали пациента красным одеялом. В медицинских журналах высказывалось предположение, что красный цвет успокаивает глаза и сокращает рубцы на коже.

Практиковались и крайне рискованные процедуры, необходимость которых оправдывалась принципами гуморальной медицины: в частности, вскрытие пустул с помощью золотых игл и последующее прижигание. Эффективность этой процедуры оценить сложно, но можно с уверенностью сказать, что она была крайне болезненной.

Метод «горячего режима» тоже был основан на принципах гуморальной доктрины: больного укутывали в одеяла, чтобы стимулировать потоотделение и избавить организм от избытка нехороших гуморов. С той же целью пациентов погружали в горячую воду. Лечебная мода той поры относила свет и свежий воздух к вредными воздействиям, поэтому больных держали в темных помещениях, которые не проветривали. Выписывали лекарства, в основном потогонные, чтобы ускорить выведение яда. Часто практиковали очистку кишечника и кровопускание.

Некоторые врачи шли от обратного и применяли принцип «противоположного», вместо горячего режима предписывая холодный. Пациентов держали в прохладных помещениях, регулярно обтирали холодной водой и прикладывали лед к лицу и конечностям.

Поскольку больше всего пациенты боялись, что болезнь их обезобразит, врачи придумывали всевозможные ухищрения, пытаясь предотвратить появление оспин и рубцов. Была теория, что на лице появится меньше оспин, если вызвать сильное раздражение на других участках тела. Для этого на спину и конечности пациента накладывали горчичники, наносили ртуть и едкие жидкости. В моде были и разнообразные средства для местного применения, изготовленные на основе нитрата серебра, ртути, йода и слабых кислот. Применяли разнообразные мази и компрессы, которые из чего только не делали. Какие-то находчивые врачи обмазывали лица пациентов глицерином и закрывали маской с отверстиями для глаз, носа и рта или же оборачивали лица и руки больных промасленным шелком. Другие придумали накладывать шины, чтобы удерживать пациента от расчесывания лица на последних стадиях болезни. По тем же причинам мечущихся в бреду привязывали к кроватям.

Пожалуй, только получив представление о всевозможных методах лечения оспы, можно в полной мере оценить всю революционность подхода, который предложил английский врач Томас Сиденхем (1624–1689). Он заметил, что богатые и знатные пациенты, находившиеся под неусыпным врачебным наблюдением, умирали от оспы чаще, чем бедняки, зачастую не получавшие никакой медицинской помощи. Из этого Сиденхем сделал вывод, что лучший врач тот, кто лечит меньше. Сам он практически не вмешивался в ход болезни и следил лишь за тем, чтобы пациент лежал в хорошо проветриваемом помещении и под легким покрывалом.

Глава 7

Историческое влияние оспы

В этой главе мы выясним, какое влияние оспа оказала на развитие истории, и обсудим значимость этого «рябого чудища» с точки зрения трех аспектов. Во-первых, поговорим о роли, которую оспа сыграла в Европе, во-вторых, посмотрим, как эта болезнь отразилась на обеих Америках, и, в-третьих, проясним, каким образом оспа повлияла на развитие новой политики здравоохранения – профилактики заболевания методом массовой вакцинации.

Оспа в Европе

Происхождение неизвестно

Согласно данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, происхождение оспы неизвестно. Хотя есть сведения, что похожее заболевание было распространено в Китае, Индии и Малой Азии в IV–X вв. Вероятно, оспа обосновалась в Европе во времена Крестовых походов, в XI–XII вв., после возвращения крестоносцев из пределов Леванта с новыми экзотическими заболеваниями. Как уже было сказано, войны весьма способствуют распространению болезней.

Нам в наших целях точное происхождение оспы знать не обязательно. Гораздо важнее упомянуть тот факт, что в XVII–XVIII вв. она получила особенно широкое распространение и сменила бубонную чуму на посту самой страшной болезни-убийцы. В Европе у оспы дела пошли хорошо: она процветала в условиях быстрорастущей социальной дезорганизации, урбанизации, перенаселенности и демографического роста.

Контингент больных

Эпидемиология оспы в Европе в период раннего Нового времени прекрасно объясняется с точки зрения иммунологии. Существенным фактором распространения оспенного поветрия было то, что, заболев и пережив это тяжкое испытание, человек навсегда приобретал устойчивый иммунитет к болезни. Никто не болел оспой дважды. В то же время на всем континенте, в городах и поселках, оспа стала явлением настолько обычным, что в анамнезе значилась практически у всех, кто доживал до взрослого возраста. Поэтому у взрослой части населения городской Европы имелся выраженный коллективный иммунитет к этому заболеванию. Уязвимы были только дети, а также приезжие из сельской местности, незнакомые с городской заразой, и взрослые, в детстве избежавшие встречи с ней.

Получается, что оспу можно было бы считать эндемическим преимущественно детским заболеванием. Однако где-то раз в поколение она вспыхивала серьезной эпидемией, поражавшей все население. И это тоже объясняется иммунологической динамикой. Поскольку не каждому ребенку доводилось переболеть оспой, со временем количество взрослых и подростков, не имевших к ней иммунитета, возрастало. К тому же на раннем этапе Нового времени в европейских городах царила настолько нездоровая обстановка, что численность их населения поддерживалась и прирастала лишь за счет массового притока людей извне: крестьян, потерявших землю и отправившихся на поиски заработка, беженцев, спасающихся от неурожаев или войны, трудовых мигрантов, – все они были уязвимы для вируса оспы. То есть оспа была эндемичной, из года в год никуда не исчезала, отлично чувствовала себя в затхлых каморках и тесных мастерских, но постепенно «горючего вещества» накапливалось столько, что от случайной искры вспыхивала целая эпидемия.

Точное число людей, погибших от оспы в Европе XVIII в., неизвестно. Однако считается, что в том столетии только одна она стала причиной десятой части всех смертей среди европейского населения и трети смертей среди детей в возрасте до 10 лет. Вдобавок к этому она изуродовала оспинами половину взрослого населения и была главной причиной слепоты. По приблизительным подсчетам, из-за оспы ежегодно погибало около полумиллиона европейцев. Масштабы бедствия были таковы, что каждый год на протяжении всего XVIII столетия количество людей, умерших от оспы, было сопоставимо с населением крупного европейского города.

Именно поэтому английский политик и историк XIX в. Томас Маколей метко назвал оспу «самой страшной из всех приспешниц смерти». Он писал:

Чума производила опустошение в стране быстрее, чем оспа. Но, на памяти тогдашних людей, чума только раз или два посещала наши берега; а оспа была между нас безотлучно, наполняя кладбища могилами, муча постоянным страхом тех, кого еще не поражала, оставляя ужасающие следы своей силы на тех, жизнь которых пощадила, превращая малютку в урода, от которого отворачиваются глаза матери, делая глаза и лицо невесты ужасом влюбленному жениху[13]{28}.

Поскольку оспа, как и грипп, передавалась по воздуху, она не питала особого пристрастия ни к беднякам, ни к какой-либо другой группе населения. От оспы страдали даже богатые аристократы и члены монарших семей, например французские короли Людовик XIV (1647) и Людовик XV (1774), Вильгельм II Оранский (1650), российский император Петр II (1730) и император Священной Римской империи Иосиф I (1711).

Оспа даже стала непосредственной виновницей смены правящей династии в Великобритании, уничтожив дом Стюартов. Его последний наследник, 11-летний принц Уильям, умер от оспы в 1700 г. В результате в стране начался кризис престолонаследия, который в 1701 г. разрешил Акт об устроении, запретивший передачу престола католикам, и корону унаследовала Ганноверская династия.

Несмотря на повсеместную распространенность оспы и страх, который она внушала, общество воспринимало эту болезнь совсем не так, как чуму. Оспа не провоцировала массовой истерии, бунтов, поиска виноватых и отравителей, религиозного безумия. И тому есть очевидные причины. В отличие от чумы, оспа не появлялась внезапно и непонятно откуда, не заставала население врасплох. Она выбирала мишенью своей ярости не молодежь и не людей средних лет, которые были главной экономической опорой семьи и общества. Поскольку оспа была вездесуща, ее считали почти «нормальным» явлением, как и другие привычные болезни, в первую очередь представлявшие опасность для младенцев и детей. Каждый так или иначе был с оспой знаком – лично или по опыту переболевшей родни. Поскольку на память переболевшим оставались оспины, добрая половина людей на улицах были рябыми. Эта болезнь стала настолько привычным явлением, что породила своеобразный фатализм: перенесенная оспа считалась неотъемлемой частью ритуала взросления. На волне подобных настроений некоторые родители намеренно подвергали своих здоровых детей заражению легкой формой оспы, надеясь, что в будущем это убережет их от более серьезной опасности.

Засилье оспы нашло отражение и в английской литературе. Когда сочинителю XVIII и даже XIX в. требовался лихой сюжетный поворот, к его услугам всегда была оспа. И никому такой ход не казался ни топорным, ни надуманным. Именно так Генри Филдинг использовал эту болезнь в романе «История Тома Джонса, найденыша» (1749), и в его же романе «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса» (1742) прекрасная возлюбленная главного героя была слегка рябой, что никому из читателей противоречием не казалось. Уильям Теккерей в романе «История Генри Эсмонда» (1852), действие которого разворачивается в XVIII в., тоже использовал оспу как инструмент развития сюжета.

И Чарльз Диккенс в романе «Холодный дом» (1852–1853) тоже находит для оспы ключевое место. Главная героиня Эстер Саммерсон заболевает, когда ухаживает за своей воспитанницей девочкой Чарли, и писатель точно описывает многие характерные черты болезни: озноб и лихорадку, хрипоту и боль в горле, из-за которой тяжело говорить, изможденность, поражение глаз и временную слепоту, беспамятство и бред, недели страданий, ощущение близкой смерти и долгое выздоровление. Однако больше всего Эстер беспокоило ее изъеденное оспой лицо, которое, как ей казалось, отвадит друзей, и никто больше ее не полюбит. В своей повести Эстер рассказывает, что, пока она болела, слуги унесли все зеркала из ее комнаты, чтобы хозяйка не огорчалась. Поэтому ей было страшно, когда, наконец набравшись смелости, она решилась взглянуть в зеркало впервые после болезни:

Потом откинула волосы и, взглянув на свое отражение… Я очень изменилась, ах, очень, очень! ‹…› Я никогда не была и не считала себя красавицей, и все-таки раньше я была совсем другой. Все это теперь исчезло. Но провидение оказало мне великую милость – если я и плакала, то недолго и не очень горькими слезами[14]{29}.

Болезнь преобразила Эстер и одновременно навсегда исцарапала рубцами. Но самое занятное, что ни она сама, ни Диккенс не сочли нужным уточнять, что за недуг перенесла героиня романа[15]: оспа была настолько распространена, что не было нужды называть ее. Она поражала представителей всех социальных классов, и поэтому в «Холодном доме» символизирует болезнь всего викторианского общества, которое поддерживало ее своим корыстолюбием и равнодушием к ближнему. Иначе говоря, оспа была фигурой умолчания – неотъемлемой частью повседневной жизни.

В литературе того времени, как и в реальности, оспа вершила судьбы отдельных людей, но не дотягивала до масштабов общественного катаклизма. В XVIII веке не мог появиться на свет оспенный эквивалент романа Даниеля Дефо о национальном бедствии чумного года. Оспа не выкашивала все население таких больших городов Европы, как Лондон, и людям не приходило в голову искать виновных в столь обыденном и естественном явлении.

Однако для каждого в отдельности оспа составляла предмет непрестанных опасений и тревог. Тот же роман Теккерея «История Генри Эсмонда» пронизан этим страхом. Одна из героинь, леди Каслвуд, заболевает оспой уже во взрослом возрасте. Ее муж был храбрецом на поле брани, но струсил перед лицом неуязвимого недуга, который грозил не только смертью, но и уродством. Не желая рисковать своей гладкой кожей и курчавой шевелюрой, лорд Каслвуд на время эпидемии дал деру из собственного поместья. Но то было его личное бегство, о массовом исходе речи не шло, хоть Генри Эсмонд и называл оспу «страшным бичом мира», «иссушающим недугом» и «эпидемией», которая, «войдя в деревню, покидала ее, истребив половину жителей»[16]{30}.

Как и в случае Эстер, красота леди Каслвуд «сильно пострадала» от оспы, и, вернувшись, ее бравый муж уже не был очарован супругой, как прежде. Так что оспа немало влияла и на брачный рынок. Уродуя людей, она заметно уменьшала их шансы на выигрыш в матримониальной лотерее. Теккерей уточняет: «…когда болезнь совсем прошла ‹…› нежный розовый румянец исчез с ее щек, глаза утратили свой блеск, волосы поредели, и вся она теперь казалась старше. Точно неумелая рука, реставрируя прекрасную картину, стерла верхний слой краски ‹…› и обнажила его грунтовку. К тому же должно признаться, что ‹…› нос миледи был красноват и сохранял некоторую припухлость»{31}. Нездоровая бледность, рубцы, оспины и залысины были настоящим наказанием и доставляли массу горестей. Как раз на таком фоне и разворачивается действие романа Теккерея.

Оспа на Американских континентах

Европейская история оспы ознаменована страданиями, смертями и личными трагедиями, но в биографии этой болезни есть еще более мрачная глава. Она началась, когда оспу завезли в те части света, где это заболевание было абсолютно новым. Местное население никогда прежде с ним не сталкивалось, а потому не обладало иммунитетом к вирусу и ничего не могло противопоставить его безжалостной атаке. Там оспа провоцировала «эпидемии девственных земель». Такой катастрофой сопровождалась европейская экспансия в Северную Америку и Южную, в Австралию и Новую Зеландию. И в этих обстоятельствах оспа сыграла решающую роль в зачистке новых земель от их коренных обитателей, чем поспособствовала заселению европейцев, у которых к оспе был устойчивый иммунитет. Некоторые историки считают, что для успеха европейкой экспансии эти биологические обстоятельства имели даже большее значение, чем порох.

Колумбов обмен и Эспаньола

Понятие «Колумбов обмен» описывает процесс, который начался, когда европейцы открыли для себя Американские континенты, с того момента противоположные побережья Атлантического океана стали интенсивно делиться флорой, фауной, сельскохозяйственными культурами и людьми. Благодаря этому обмену в Европе появились картофель, кукуруза и кора хинного дерева, из которой делали лекарство хинин, но из Европы в Новый Свет отправились патогены. Проще говоря, европейцы завезли в Америку оспу и корь.

Колумбов обмен на микробном уровне стал судьбоносным явлением, и это хорошо видно на примере острова Эспаньола (нынешний Гаити), где пресловутый обмен состоялся впервые. Этот гористый остров в Карибском море, ныне поделенный между государствами Гаити и Доминиканская Республика, славен тем, что в 1492 г. на его берег ступил Христофор Колумб.

Коренные жители Гаити были представителями индейского народа араваков, и на острове их проживало порядка миллиона человек, когда туда причалили испанские корабли. Колумб описывал Гаити, как рай на земле, исполненный красотами величественной природы, и отмечал, что местные жители, приветливые и миролюбивые, оказали испанцам щедрый и теплый прием.

Однако взаимности в ответ не дождались. Испанцы стремились к наживе и доминированию в международной политике. Остров Эспаньола был им стратегически важен: плодородная почва, благоприятный климат и земли, которые испанская корона желала видеть в числе своих угодий. Испанцы силой вытеснили араваков с их исконной территории, а затем закабалили. В этом европейцам помогли два главных средства массового поражения: порох и эпидемические болезни оспа и корь, к которым у коренного народа иммунитета не было.

То, что произошло в биологическом плане, было абсолютной случайностью. Нет никаких доказательств, что испанцы планировали геноцид или намеренно способствовали вспышкам эпидемии, чтобы очистить от коренного населения приглянувшиеся земли. Тем не менее последствия этой случайности были роковыми: аборигены Эспаньолы стали вымирать в ужасающих, невиданных масштабах. За период 1492–1520 гг. миллионное коренное население сократилось до 15 000. От сельского хозяйства, обороноспособности и самого общества не осталось ничего. Впав в ужас от происходящего, выжившие островитяне уверовали, что европейцы либо сами боги, либо поклоняются богам гораздо более могущественным, чем аравакские. Вышло так, что болезни, попавшие в Америку по Колумбову обмену, позволили европейским колонизаторам и христианским миссионерам очистить Эспаньолу практически без единого выстрела.

Как ни парадоксально, но корь и оспа, которые так помогли европейцам в захвате острова, порушили их первоначальный замысел: поработить местное население и заставить работать на плантациях и рудниках. Почти полное исчезновение аборигенов вынудило колонизаторов искать другой источник трудовых ресурсов. Тогда они взялись за Африку – и с куда большим успехом, поскольку иммунитет у африканцев и европейцев был во многом схож, а потому население Африки лучше сопротивлялось некоторым эпидемическим болезням, истребившим коренных американцев. Разумеется, в те времена иммунологические факторы, которые станут основой дальнейших социальных и экономических изменений, еще не были известны, но на практике все перспективы и риски становились вполне очевидны. Получилось, что болезнь обусловила распространение рабства на Американских континентах и появление печально знаменитого «треугольника работорговли»: европейские товары доставлялись в Африку и обменивались на невольников, которых везли в Новый Свет и там, в свою очередь, обменивали на колониальные товары, которые отправлялись в Европу.

Торгово-технологический процесс был налажен незамедлительно. Уже в 1517 г. на Эспаньолу доставили первую партию африканских рабов, что положило начало постепенному обогащению острова и в течение следующих двух веков обеспечивало ему видное место на мировой арене. Со временем, когда плантационное хозяйство уже было поставлено на широкую ногу, западная часть острова, доставшаяся в 1697 г. французам и переименованная на их манер в Сен-Доменг, стала самой прибыльной колонией Франции.

Масштабы распространения

Истребление коренных жителей Гаити, заселение опустошенного острова и его дальнейшее колониальное развитие – наглядный пример того, насколько сильно оспа повлияла на общую картину мира и насколько иными были последствия этого влияния для населения Европы. Один только этот пример – достаточный повод подробнее рассмотреть последствия Колумбова обмена, начавшегося в 1492 г. И в таком контексте история, произошедшая в Санто-Доминго, лишь частный случай масштабного процесса, охватившего оба Американских континента. Участь араваков, истребленных «эпидемиями девственных земель», постигла цивилизации ацтеков в Мексике и инков в Перу. Они пали жертвам оспы и кори, завезенных экспедициями Эрнана Кортеса и Франсиско Писарро. И точно так же для грядущего захвата и заселения была очищена территория Северной Америки.

История эта гораздо обширнее, и ее гораздо лучше меня расскажут другие исследователи. В библиографическом списке, приведенном в конце книги, указаны названия работ по этой теме, а также статей, посвященных аналогичным событиям в Австралии и Новой Зеландии, которые имели место во время британской колонизации. Но именно биологические предпосылки, позволившие европейцам завоевать обе Америки, а также другие колонии (на примере острова Эспаньола), просматриваются наиболее наглядно.

Необходимо добавить, что стихийное вымирание коренных американцев иногда усугублялось целенаправленным геноцидом. Прецедент создал британский главнокомандующий в Северной Америке сэр Джеффри Амхерст, который, задавшись целью «сократить их число», велел подарить коренным американцам одеяла, зараженные оспой. Это знаковый эпизод, и сегодня, в свете постоянной биотеррористической угрозы, нам не следует забывать о нем, потому что столь эффективное применение оспы в XVIII в. в полной мере объясняет, почему органы здравоохранения по сей день отводят этому заболеванию первые строки в перечнях самых опасных биологических агентов.

Оспа и здравоохранение

Прививка

Для историков оспа особенная болезнь не только потому, что она значительно повлияла на культуру и общество, но еще и потому, что дала начало новому и самобытному подходу в сфере здравоохранения: профилактике заболевания поначалу методом вариоляции, а позднее – вакцинации. Вариоляция – древний народный способ, который практиковали в разных частях света, полагаясь на два простых наблюдения. Во-первых, вопреки принятой тогда медицинской философии, оспа явно была заразной. Во-вторых, люди повсеместно замечали, что переболевшие оспой никогда не заболевали ею снова. Прийти к таким выводам оказалось несложно: переболевших было много и почти у всех оставались от болезни заметные отметины. Так и родилась идея, что, нарочно заразив человека слабой формой оспы, можно навсегда защитить его от тяжелого и опасного для жизни недуга. Этот метод был известен под разными названиями – вариоляция, инокуляция, или прививка, по аналогии с садоводческими практиками.

Процедура вариоляции у разных народов и у разных врачей отличалась. Но, как правило, сначала производился забор содержимого пустулы у больного, переносившего оспу легко, без сливных или полусливных поражений. Врач помещал в пустулу нитку и давал ей пропитаться гноем. Затем при помощи ланцета врач делал надрез на руке у того, кого прививал, вводил нитку в надрез, фиксировал и оставлял на сутки. При удачном стечении обстоятельств примерно через 12 дней привитый заболевал оспой в легкой форме, за месяц претерпевал все стадии болезни, а в течение следующего месяца благополучно выздоравливал и приобретал пожизненный иммунитет. В XVIII в. это была распространенная практика на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, но не в Европе.

Главным популяризатором оспопрививания в Англии, откуда весть о нем разнеслась по всей Западной Европе, была жена британского посла в Турции леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762). Ее красота изрядно пострадала от тяжкого недуга, и когда леди Монтегю, живя в Стамбуле, узнала о местной традиции профилактики оспы, она решила защитить своих детей от болезни. Леди Монтегю вернулась в Англию в 1721 г. и, воодушевленная идеей спасти соотечественников от самого страшного убийцы XVIII столетия, решительно взялась за агитацию в среде образованной английской публики, призывая прививаться от оспы с помощью экзотической турецкой процедуры.

Леди Монтегю занимала видное место в обществе, была умна и беззаветно предана делу, поэтому агитация имела большой успех. В итоге своих детей привила сама принцесса Уэльская, и после этого вариоляция окончательно вошла в число общеприемлемых медицинских процедур. То, что эта практика действительно защищает от самого безжалостного убийцы столетия, стало понятно довольно скоро. Вариоляция быстро набирала популярность и со времен Возрождения, когда впервые внедрялись противочумные меры, стала первой настолько успешной стратегией борьбы с эпидемическим заболеванием. Неудивительно, что впервые широкое признание техника вариоляции получила именно на Британских островах, ведь в Англии того времени оспа бушевала как нигде больше. Вскоре новинку оценила и прогрессивная общественность Франции, Италии, Швеции и Нидерландов. Прививка от оспы удостоилась внимания французских философов, которые считали ее внедрение торжеством разума и прогресса. В Старом Свете ярыми апологетами вариоляция были Вольтер и Шарль Мари де ла Кондамин, а в США – Бенджамин Франклин и Томас Джефферсон. После долгих колебаний Джордж Вашингтон рискнул и отдал приказ об оспопрививании всего состава Континентальной армии, чем, возможно, обеспечил победу в Войне за независимость. Российская императрица Екатерина Великая вызвала из Лондона английского врача, чтобы тот сделал ей прививку от оспы, и вскоре примеру царицы последовали дворяне. В итоге в XVIII в. и в Европе, и в Америке очередную волну оспенной эпидемии удалось остановить с помощью первых практических мер здравоохранения, направленных на борьбу с этим заболеванием.

Однако с точки зрения профилактики вариоляция была процедурой довольно спорной. Ее плюс – надежная защита от тяжелейшего заболевания. Но это происходило только при условии, что все требования процедуры были тщательно соблюдены. Во-первых, материал для прививки можно было брать только у тех, кто болел оспой в легкой форме. В случае ошибки прививаемый мог погибнуть или остаться калекой. Во-вторых, прививаться разрешали только абсолютно здоровым. Перед процедурой был предусмотрен подготовительный период в несколько недель, когда кандидат на прививку жил по строгому распорядку, соблюдал диету и делал физические упражнения, чтобы укрепить организм. И наконец, в-третьих, благоприятный итог прививания обеспечивал случайный фактор, о значимости которого в то время никто не догадывался: инфекцию ослаблял сам путь, которым она проникала в тело. Поскольку ворота инфекции открывали с помощью ланцета и нити, вирус оспы проникал в организм через кожу, что в естественных условиях невозможно. Современная медицина считает, что это снижало вирулентность патогена. Большинство привитых методом вариоляции заражались легкой формой оспы. Болезнь все равно протекала неприятно, но зато не влекла за собой серьезных осложнений и увечий, обеспечивала пожизненный иммунитет и навсегда избавляла от опасений заразиться.

Но, с другой стороны, вариоляция представляла собой кустарную процедуру и несла серьезные риски как для прививаемого, так и для общества в целом. Обходилась она дорого и занимала три полных месяца: первый месяц отводился на подготовку, весь второй месяц человек болел, а в течение третьего выздоравливал. И на каждом этапе ему требовалось врачебное наблюдение. Столь непростое мероприятие могли позволить себе только те, кто располагал деньгами и временем. Кроме того, процедура все же представляла угрозу для прививаемого. Точно предсказать, насколько вирулентен окажется привитый таким образом вирус, невозможно, поэтому иногда вариоляция оборачивалась тяжелой болезнью, которая в итоге могла привести даже к смерти пациента или увечьям. Согласно статистике, от последствий вариоляции умирали 1–2 % привитых, а среди тех, кто заразился оспой естественным путем, смертность составляла 25–30 %.

К тому же для прививки использовали вирус натуральной оспы, человеческой, поэтому присутствовал риск эпидемической вспышки, а то и полномасштабной эпидемии. Именно по этой причине в Лондоне учредили специальную больницу двойного назначения – для профилактики оспы и борьбы с ней. Там проводили процедуру вариоляции, а затем наблюдали за привитыми, которые были изолированы в больнице все время, пока оставались источником инфекции, а значит, и потенциальной угрозой для общества. Поэтому вокруг практики вариоляции всегда шли оживленные споры между теми, кто считал ее спасением, и теми, кто сомневался, что в конечном счете она спасает больше жизней, чем губит.

Вакцинация

В XVIII в. оспа в Англии бушевала повсеместно, а оспопрививание методом вариоляции не оправдывало надежд и внушало опасения – на этом фоне и произошло одно из бесспорно выдающихся открытий в истории медицины: врач Эдвард Дженнер (1749–1823) разработал метод вакцинации. Чтобы объяснить, в чем заключался этот прорыв, требуется пояснение: вирус натуральной оспы (Variola major) принадлежит к роду ортопоксвирусов (Orthopoxvirus), к которому относится и вирус коровьей оспы. Натуральная оспа поражает исключительно людей, а коровья – преимущественно крупный рогатый скот. Однако в определенных условиях вирус коровьей оспы может преодолеть межвидовой барьер и передаться от коров человеку. У людей он вызывает легкое заболевание, которое тем не менее надолго обеспечивает перекрестный иммунитет к человеческой оспе.

В Британии в XVIII в. коровьей оспой чаще всех заражались доярки. И Дженнер, практикующий врач из городка Беркли в графстве Глостершир, обратил внимание на очевидную закономерность, углядеть которую сумел бы только медик, работающий в сельскохозяйственном регионе, где было много молочного производства, и только во времена широкого распространения оспы. Он заметил, что доярки, переболевшие коровьей оспой, никогда не болели человеческой. Дженнер не первый обратил внимание на эту взаимосвязь, но именно он впервые подтвердил свое наблюдение, изучив истории болезни местных доярок, а затем приступил к исследованиям. Первый эксперимент он провел в 1796 г.: уговорил своего садовника привить его восьмилетнему сыну сначала коровью оспу, полученную от доярки, а затем живой вирус человеческой оспы. Дженнер назвал эту процедуру «вакцинация» от латинского слова vaccinus, что значит «коровий».

Современная этика сочла бы подобный эксперимент над ребенком неприемлемым. К счастью, мальчик легко перенес коровью оспу и не заболел после того, как его заразили натуральной. Дженнер благоразумно выждал еще два года, прежде чем повторить эксперимент на еще 15 добровольцах. Результаты были успешные, и на их основании Дженнер описал возможности вакцинации в небольшом, но монументальном труде 1798 г. «Исследование причин и действия Variolae Vaccinae, болезни, обнаруженной в некоторых западных графствах Англии, особенно в Глостершире, и известной как "коровья оспа"».

Гениальность Дженнера заключалось в том, что он смог осознать важность своего эксперимента: он понял, что нашел способ искоренить оспу во всем мире. Еще в 1801 г. он прозорливо вывел заключение: «Конечным результатом этой практики должно стать полное уничтожение оспы, этой страшнейшей для людского рода напасти»{32}. Именно поэтому британский парламент в скором времени объявил вакцинацию одним из величайших открытий в истории медицины. Оно легло в основу нового подхода в сфере общественного здравоохранения, который доказал эффективность в борьбе не только с оспой, но и с целым рядом других заболеваний, в их числе полиомиелит, столбняк, бешенство, грипп, дифтерия и опоясывающий лишай. Ученые продолжают разработку новых вакцин в надежде победить и другие инфекции, в частности малярию и ВИЧ/СПИД.

После 1798 г. Дженнер всю оставшуюся жизнь посвятил кампании по борьбе с оспой. Он смог быстро заручиться поддержкой влиятельных соратников в лице папы римского Пия VII, итальянского врача Луиджи Сакко, французского императора Наполеона и президента США Томаса Джефферсона. Благодаря их участию вакцинация стала главным орудием здравоохранения.

В отличие от вариоляции, которую делали на основе вируса натуральной оспы, вакцинация несильно угрожала здоровью прививаемого, а для общества и вовсе не представляла опасности, поскольку производилась вирусом коровьей оспы, а не человеческой. Но вакцинация была сопряжена с другими проблемами, и это осложняло и тормозило кампанию против оспы. Были опасения, что предложенная Дженнером техника, когда прививаемый получал живой вирус от человека, переболевшего коровьей оспой, может стать причиной передачи и других заболеваний, в частности сифилиса. К тому же Дженнер упорно настаивал, что вакцинация обеспечивает пожизненный иммунитет, и противоречащие этому данные отвергал. Но вакцинация действительно обеспечивала временную защиту. Когда же появились доказанные случаи заражения натуральной оспой среди вакцинированных, это сильно дискредитировало новый метод оспопрививания и подорвало доверие к нему. Позже было доказано, что иммунитет, полученный в результате вакцинации, сохраняется около 20 лет и для обеспечения пожизненной защиты нужна ревакцинация.

Самонадеянность Дженнера, помноженная на несколько неудачных случаев, и общие опасения насчет безопасности процедуры настроили общественность против вакцинации, что еще больше затормозило кампанию оспопрививания. В XIX в. антивакцинаторство стало одним из наиболее массовых народных движений в Европе и США. Вокруг оспопрививания велись самые ожесточенные дискуссии той эпохи. Антивакцинаторские настроения усиливались на волне борьбы за свободу выбора, на которую государство явно пыталось посягнуть, а также на фоне религиозной убежденности, что вводить в человеческое тело какие-то коровьи ткани противоестественно и богопротивно. Скрывался за этим страх перед наукой и ее потенциально опасными достижениями. Эта тревога находила выражение в бесчисленных карикатурах. На них, например, изображали рогатых жертв прививки, которые превращались в животных прямо на глазах у изумленной публики и незадачливого вакцинатора. Бенджамин Мозли, один из докторов того времени, сумел достичь в антипрививочной истерике морального дна, заявив, что дамы, прошедшие процедуру Дженнера, «уйдут бродить по полям в надежде добиться взаимности у быков»{33}. Ходили и лукавые кривотолки, что Дженнер-де тайный пособник Французской революции и истинная его цель – подорвать социальный порядок в родной стране. К протестному движению присоединились и некоторые адепты вариоляции, опасаясь, что вакцинация потеснит их на рынке оспопрививания.

Такое положение дел очень беспокоило Чарльза Диккенса, и он, считая, что абсурдное антивакционное сопротивление тормозит столь необходимый обществу прогресс, решил привлечь внимание к проблеме романом «Холодный дом». Все то, что его героиня Эстер Саммерсон пережила, оказавшись на грани жизни и смерти, все ее переживания о своем облике, искаженном оспой, были призваны напомнить публике, что не стоит пренебрегать простым и доступным методом профилактики болезни, разработанным Дженнером. Иначе незавидная участь Эстер может постичь любого.

Тем не менее пророчество Дженнера в конечном итоге сбылось. Спустя 200 лет после первой вакцинации эта процедура стала практически абсолютно безопасной и совсем простой благодаря новым технологиям заморозки и сушки, которые облегчили хранение и транспортировку вакцин, а также пневматическому безыгольному инъектору. Эти изобретения сделали вакцинацию возможной даже в труднодоступных тропиках и самых неблагополучных регионах. К этому добавились беспрецедентные административные меры, в 1959 г. положившие начало глобальной кампании вакцинирования, – и натуральная оспа была уничтожена во всем мире. Последний раз заражение этим вирусом произошло в Сомали в 1977 г., а в 1980 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) объявила о полной победе над оспой.

Дейл Бамперс, работавший в составе сенатского подкомитета по труду, здравоохранению и социальному обеспечению, выступая в 1998 г. в Конгрессе США, дал экономическую оценку вложений и результатов той кампании. По его словам, общая стоимость международной программы по искоренению оспы составила 300 млн долл., из которых 32 млн долл. внесли США. Сенатор заявил: «Эти инвестиции окупились многократно. Помимо гуманитарного блага, которое принесло уничтожение этого свирепого убийцы, мы добились колоссальных экономических результатов. С момента окончательной ликвидации оспы все вложенные в кампанию средства США окупаются каждые 26 дней»{34}.

Также и по оценкам Счетной палаты США, экономия от ликвидации оспы составила в общей сложности 17 млрд долл. за счет прямых и косвенных расходов на вакцинацию, медицинское обслуживание и карантинные меры. По данным все той же счетной палаты, с 1971 г., когда оспа в США была ликвидирована и плановая вакцинация отменена, по 1988 г. среднегодовой экономический эффект для страны составлял 46 % от инвестиций в мировую кампанию. В результате планомерных международных усилий оспа стала первой и пока единственной инфекционной болезнью человека, которую удалось искоренить.

Глава 8

Война и болезнь

Наполеон, желтая лихорадка и Гаитянская революция

В конце 1804 г., после одного из крупнейших восстаний рабов и последовавшей за ним тринадцатилетней борьбы, лидер повстанцев Жан-Жак Дессалин объявил Гаити независимым государством. Оно стало первой в мире свободной черной республикой и первым примером деколонизации. В Декларации независимости Гаити Дессалин объявил гражданам молодого государства следующее:

Мало гнать чужаков, которые два столетия обагряли нашу землю кровью; мало обуздывать все эти переменчивые клики, что раз за разом потешались над призрачной свободой, которой Франция размахивала у нас перед носом. Нам нужно сделать последний шаг к национальной автономии, чтобы навсегда установить империю свободы в стране, где мы родились; нужно лишить жестокое государство, столь долго державшее нас в состоянии постыдного бездействия, всякой надежды вновь поработить нас. Мы обретем независимость, либо сгинем{35}.

И остров размером со штат Массачусетс, а по численности населения как сегодняшний Луисвилл (штат Кентукки), одолел Францию, 20-миллионную мировую державу (рис. 8.1).

Потеряв Гаити, называвшийся тогда Сан-Доминго, Наполеон оставил мечты о могущественной французской империи на просторах американских континентов. Лишившись острова, который мог бы послужить плацдармом для продвижения французских войск в Северную Америку, и претерпев все тяготы войны в тропиках, Наполеон решил, что в таких условиях территория Луизианы – непозволительная роскошь. И заключил сделку с США, известную как «Луизианская покупка». В результате в 1803 г. США удвоили свою территорию, получив два с лишним миллиона квадратных километров земли, которая впоследствии разделилась на 15 новых штатов.

Рис. 8.1. Гаити (на момент обретения независимости в 1804 г.), где наполеоновская армия была повержена эпидемией желтой лихорадки 1802–1803 гг. (карта нарисована Биллом Нельсоном)

Однако в 1803 г. территория под названием Луизиана была явлением абстрактным – пятно на карте, зéмли, которые в действительности Франция не контролировала. Наполеон понимал, что освоение этих земель и установление над ними фактического контроля потребуют колоссальных вложений в инфраструктуру, которой должно было хватать еще и на то, чтобы при необходимости отражать атаки потенциальных неприятелей – Британии, США и многочисленных племен коренных американцев. И поскольку независимость Гаити делала луизианскую кампанию в сто крат дороже и рискованнее, Наполеон пришел к выводу, что разумнее сократить убытки, принять предложенные Томасом Джефферсоном деньги и заняться реализацией планов в каких-нибудь других регионах. Получается, что успешное восстание рабов напрямую поспособствовало тому, что США утвердились на мировой арене как держава, и тем предопределило судьбы великого множества коренных американцев.

В этой главе мы поговорим о том, какую роль в вышеизложенных событиях сыграла чудовищная эпидемии желтой лихорадки, разразившаяся в 1802–1803 гг. Гаитянский случай – наглядный пример того, как инфекционное заболевание повлияло на историю рабства, империй, войн и становления государств.

Сан-Доминго

К 1789 г. карибская колония Сан-Доминго на острове Эспаньола стала жизненно важным источником благосостояния Франции, залогом ее экономического роста. Сан-Доминго занимала западную треть острова, который в 1697 г. был разделен по итогам Рисвикского мира. Он оставил восточную часть Эспаньолы за Испанией (сейчас это территория Доминиканской Республики), а западная часть отошла Франции как Сан-Доминго. Колония насчитывала порядка 8000 плантаций, где производились сахар, кофе, хлопок, табак, индиго и какао. Все плантации обслуживали африканские рабы. Из гаитянских портов, в первую очередь из Кап-Франсе и Порт-о-Пренса, колониальные товары отправлялись в Марсель, Нант и Бордо. То есть рабы снабжали сырьем текстильные мануфактуры Нормандии, обеспечивали производительность французских верфей и утоляли аппетиты доброй половины любителей сластей и кофеина в Европе.

За полвека, что предшествовали Французской революции, колония Сан-Доминго стала богатейшей в мире, а Кап-Франсе прославился как «Париж на Антилах». Только за период с 1780 по 1789 г. экспорт сырья из Сан-Доминго удвоился, и в метрополию каждый год отправлялись 1600 кораблей. Одновременно быстро рос и импорт рабов: в 1764 г. завезли 10 000 африканцев, в 1771 г. – 15 000, в 1786 г. – 27 000 и 40 000 – в 1787 г. Особенное значение имели начавшиеся в XVIII в. сахарный и кофейный бумы, которые привели к резкому удорожанию колониальной земли. Основой этого головокружительного экономического подъема были небольшие кофейные плантации на склонах и раскинувшиеся ниже, на равнине к востоку от Кап-Франсе, обширные плантации сахарного тростника, на каждой из которых трудилось не меньше двухсот рабов.

Сам же остров был воплощением взрывоопасного противоречия – как оказалось, неразрешимого. Поговаривали, что полгектара на Сан-Доминго приносит дохода больше, чем такой же кусок земли в любой другой точке мира. При этом многие считали, что больше нигде на свете людям не приходится сносить столько страданий. Рабы плантаций Сан-Доминго регулярно подвергались истязаниям: их пороли, заковывали в кандалы, держали под стражей, насиловали и клеймили. С экономической точки зрения плантаторам было выгоднее закупать новых рабов, чем обеспечивать нормальные условия жизни уже имевшимся невольникам. Такая бесчеловечная политика была еще и следствием того, что большинство плантаторов проживали вдали от своих владений. Они предпочитали удобства Парижа тропическому климату, где можно было подхватить желтую лихорадку – самую смертоносную болезнь Вест-Индии. Управление имуществом было возложено на арендаторов, которых интересовала не долгосрочная перспектива, а быстрая нажива. В итоге накануне Французской революции большинство рабов, привезенных из Африки, умирали в течение пяти лет после прибытия, а их отношения с плантаторами строились на страхе и взаимной ненависти.

Смертность на плантациях стабильно превышала рождаемость, поэтому прирост невольничьего населения в XVIII в. обеспечивали регулярно приходящие из Африки корабли. Высокий уровень смертности среди темнокожих рабов был результатом переутомления, несчастных случаев, плохого питания, тесноты, антисанитарии и болезней, в первую очередь дизентерии, брюшного тифа и столбняка. Однако африканцы редко гибли от желтой лихорадки, которой страшно боялись европейцы. Ей-то Антильские острова и обязаны репутацией края, где белому человеку несдобровать.

«Горький сахар»

Желтую лихорадку называли по-разному: «бронзовый Джон», потому что болезнь вызывала желтуху; «черная рвота» – в честь самого пугающего симптома; «злокачественная лихорадка», поскольку недуг был тяжелый; «сиамская болезнь» – за колониальное происхождение; «желтый Джек» – по аналогии с британским флагом «Юнион Джек», потому что в случаях заражения объявлялся карантин, символом которого был желтый флаг. Ее самое распространенное название – желтая лихорадка – подразумевает и желтуху, и карантин. Болезнь эту завезли невольничьи корабли из Западной и Центральной Африки. На них прибыли жёлтолихорадочные комары (Aedes aegypti), взрослые самки которых и переносят эту заразу. И рабы, и комары служили резервуарами вируса желтой лихорадки, а невольничьи суда фактически оказались главными переносчиками болезни, которая изменила историю Вест-Индии.

Культивация сахарного тростника отразилась на экологии Сан-Доминго. Рабам в таких условиях жилось совсем не сладко, а вот для микробов и жёлтолихорадочных комаров там был рай земной. Устройство сахарных плантаций требовало целого ряда мероприятий, которые способствовали распространению насекомых, переносивших страшную болезнь. Сначала вырубали лес, уничтожая тем самым естественные местообитания насекомоядных птиц, которые ограничивали численность комаров. То есть расчистка земель помогла африканским комарам-безбилетникам расплодиться настолько, чтобы выжить на Карибах. Вырубка лесов привела к эрозии почвы, заилению, затоплению и образованию вдоль побережья болот, от которых летающие насекомые были в полном восторге.

После расчистки леса начиналась посадка сахарного тростника и его выращивание, что открывало перед комарами Aedes aegypti новые возможности. Этому виду для размножения широкие водные просторы не нужны – достаточно стенок искусственных емкостей, где можно отложить яйца у поверхности воды или чуть выше. Идеальный вариант – цистерны, бочки с водой, ведра и разбитая посуда. Нравились комарам и бесчисленные глиняные горшки, которые на плантациях использовались для первичной очистки и фильтрации сахара, тем более что сладкая жидкость в них служила свежевылупившимся личинкам отличной питательной средой. Хорошую альтернативу предоставляли ведра, коих на плантациях было полно. В них доставляли воду для рабов и скота, а также для полива огородов.

Не менее существенным фактором для насекомых-переносчиков были и условия жизни при плантациях. Самки комаров должны питаться кровью, иначе их кладка не созреет. Причем комары вида Aedes aegypti предпочитают именно человеческую кровь, другие млекопитающие привлекают их куда меньше. На плантациях было много рабов, и это обеспечивало комарам успешное размножение. А поскольку работорговцы постоянно завозили новых невольников, уже зараженных вирусом желтой лихорадки, он передавался комарам, и они разносили заболевание дальше.

И хотя африканские рабы зачастую к желтой лихорадке были невосприимчивы, головокружительный экономический рост обеспечил комарам Aedes aegypti постоянный приток иммунологически «наивных» европейцев. Чтобы обслуживать нужды экономики, выстроенной на сахаре и рабском труде, из Европы регулярно прибывали моряки, дельцы, чиновники, солдаты, ремесленники, торговцы и лавочники. Кап-Франсе, деловая столица с 20-тысячным населением, стоял особняком, но вдоль побережья, в пределах комариной досягаемости, появлялись небольшие порты. К тому же вид Aedes aegypti легко адаптируется к городской среде. А потому и в городах, и в сельской местности каждое жаркое и дождливое лето оборачивалось вспышкой желтой лихорадки среди белого населения, не обладающего иммунитетом к ней. Обычно вспышки были небольшие, но иногда приобретали и широкий размах, если из Европы прибывало много моряков и солдат, что обеспечивало эпидемии «топливо».

Плантационная экономика с лихвой обеспечивала все условия, необходимые для распространения инфекции, но этому же благоприятствовал и климат Вест-Индии. Жаркий и влажный сезон дождей, длящийся с мая по октябрь, соответствовал жизненному циклу и самого вируса, и его переносчиков. Кроме того, некоторые ученые считают, что свою роль сыграла и тенденция к потеплению, связанная с окончанием долгого похолодания, известного как малый ледниковый период. Его завершение и начало были постепенными, поэтому точную датировку установить невозможно, но считается, что фаза похолодания длилась с начала XVII в. до начала XIX столетия. Затем наметилось потепление, что привело к повышению глобальной температуры и росту осадков. Такие климатические изменения оказались весьма благоприятны и для вируса желтой лихорадки, и для комаров, которые его переносят.

Невольники из Африки, где эта болезнь носила эндемический характер, обычно обладали сразу несколькими формами защиты: приобретенным иммунитетом, перекрестным и врожденным. Если человек переболеет желтой лихорадкой в детстве, у него сформируется приобретенный иммунитет, который останется на всю жизнь. Люди, переболевшие лихорадкой денге, которая тоже характерна для большинства регионов Африки, приобретают перекрестный иммунитет. Он возникает потому, что вирус денге и вирус желтой лихорадки принадлежат одному роду Flavivirus. Тут действует тот же механизм, что и с коровьей оспой, которая, как доказал Дженнер, обеспечивает иммунитет к натуральной. Ко всему прочему, многие исследователи считают, что под селективным давлением естественного отбора у африканской популяции сформировался еще и врожденный иммунитет к желтой лихорадке. По той же причине у народов Африки и Средиземноморья нередко встречаются такие наследственные заболевания крови, как серповидноклеточная анемия и талассемия, которые обеспечивают защиту от малярии, издавна присущей соответствующим регионам.

Невосприимчивость африканцев к желтой лихорадке очень сильно бросалась в глаза на фоне беззащитных перед ней белых. Для европейцев пребывание на Карибских островах вроде Эспаньолы было заведомо рискованным, и самой страшной напастью, которая их там поджидала, оказалась желтая лихорадка. Столь разительные отличия анамнезов стали водоразделом между европейцами и африканскими невольниками. Контраст был настолько ярок и очевиден, что в 1850 г. английский писатель Роберт Саути упомянул его в своих заметках: «Болезни как овощи: каждая выбирает себе подходящую почву, одним нужна глина, другим – песок, третьи предпочитают скалы. Так же ни желтая лихорадка не угнездится в негре, ни тропический сифилис – в белом»{36}.

Это отличие африканского иммунитета от европейского оказалось фактором, предопределившим дальнейшую историю колонии. Оно не позволяло плантаторам привлечь к работе коренных американцев или неимущих европейцев – приходилось импортировать новых и новых рабов. Нараставшая социальная напряженность выливалась в мятежи и способствовала тяжелейшим эпидемиям желтой лихорадки среди европейского населения Карибских островов. Далее поговорим о наполеоновской армаде, прибытие которой в 1802 г. дало начало самой смертоносной эпидемии желтой лихорадки в истории Американских материков. Последствия той эпидемии имеют огромное историческое значение, и в их числе крах наполеоновских амбиций, связанных с покорением Америки.

Социальная напряженность

Бесчеловечные условия, царившие на сахарных плантациях Сан-Доминго, привели к тому, что в колонии сложилась особая история невольничьего сопротивления. Сторонние наблюдатели, как, например, французский писатель эпохи Просвещения Гийом Рейналь, предсказывали крупное восстание под предводительством «нового Спартака», а французский противник рабства граф де Мирабо сравнивал Сан-Доминго с вулканом Везувий. Сопротивление рабов принимало разные формы: неповиновение, ответное насилие, призывы к мятежам на воскресных богослужениях, уход в банды маронов. Маронами называли беглых рабов, которые в попытках вернуть себе свободу сбегали в горы и скрывались в лесах. Изредка невольники оказывали более серьезное противодействие, и, восстав против вопиющей жестокости надсмотрщиков и управляющих, покидали плантации, объявив, что вернутся только на своих условиях.

Плантаторы же больше всего боялись эпизодических массовых восстаний, которые начинались с внезапностью землетрясения и полностью останавливали работу сахарных плантаций Сан-Доминго. Наиболее известным таким восстанием стал заговор Макандаля в 1758 г., когда разгневанные рабы отравили своих хозяев и поквитались с надсмотрщиками. И хотя Франсуа Макандаля в конце концов сожгли на костре, соплеменники, считавшие его колдуном вуду, верили, что Макандаль не погиб в пламени и еще вернется, чтобы помочь своему народу отвоевать свободу. Его образом вдохновлялись повстанцы периода 1791–1803 гг., в том числе Франсуа Доминик Туссен-Лувертюр.

Демографическая картина колонии тоже давала основания для восстаний. В отличие от рабов на Юге США, невольники Сан-Доминго составляли подавляющее большинство населения. Их было около полумиллиона, и они представляли самую многочисленную общность рабов в Карибском бассейне, значительно опережая численностью Ямайку – ближайшего конкурента, где проживало 200 000 невольников. Остальное население Сан-Доминго составляли 30 000 мулатов и 40 000 белых. К тому же плотность проживания африканских рабов в Сан-Доминго была самой высокой в мире. Сравните: на момент взятия Бастилии в 1789 г., на всей территории Соединенных Штатов проживало 700 000 темнокожих рабов, а в Сан-Доминго, на территории размером всего лишь с Массачусетс, обитало 500 000 невольников.

Такая высокая плотность темнокожего населения имела свою специфику. Выращивание сахарного тростника было очень трудоемким процессом, поэтому на плантациях работали сотни мужчин и женщин. В таких условиях повстанческая и религиозная агитация стремительно распространялась по всей плантации, а затем перекидывалась на соседние, где тоже было много рабов. То есть в сравнении с другими рабовладельческими обществами демографическая ситуация и принцип организации труда в Сан-Доминго обеспечивали мощный потенциал для восстания.

Кроме того, в критических ситуациях темнокожие часто находили поддержку у мулатов. Согласно расовым категориям, царившим в те времена, мулаты, или «цветные», занимали промежуточное положение между белыми и темнокожими. Юридически они были свободными, и белые доверяли им должности надсмотрщиков, контролеров и ополченцев. Но в то же время люди смешанной расы испытывали на себе все унижения сегрегации. Закон запрещал им владеть личным оружием и занимать государственные должности. Обычно они находились на нижних ступенях экономической лестницы. Их бурлящее недовольство было извечным слабым звеном системы.

К несчастью тех, кто надеялся увековечить иерархию рас, белых на острове было так мало, что даже плохо вооруженные темнокожие мужчины и женщины догадывались: перевернуть мир белых вверх дном будет несложно. Подобные соображения подстегивала и разобщенность белых, которых друг от друга отдаляли классовая принадлежность, образование, унаследованное богатство. Многочисленные «мелкие белые» (petits blancs), как их пренебрежительно называли рабы, являли собой аморфную массу безропотных ремесленников, моряков, лавочников и уличных торговцев, которые блюли свои интересы – совсем иные, чем у богатых плантаторов и дельцов, стоявших на вершине социальной пирамиды острова. Но и среда рабовладельцев единством интересов не отличалась, что выразилось в противостоянии хозяев сахарных плантаций, раскинувшихся в долинах, и кофейных плантаторов, чьи горные угодья были гораздо меньше.

В немалой степени старый порядок в Сан-Доминго пошатнуло и то, что среди рабов многие не были сломлены морально и не принимали текущее положение дел как норму. Из-за высокой смертности на плантациях к 1789 г. большинство невольников, трудившихся на острове, были уроженцами Африки и помнили, как жили до порабощения. Мужчины и женщины, совсем недавно прибывшие на остров в кандалах, не считали свое рабство чем-то закономерным и неизменным. Совсем наоборот, они помнили, что раньше были свободными, и поддерживали связь с земляками. Они общались на родном языке, чтили свои обычаи и религиозные традиции. У многих имелся опыт боевых действий. По понятным причинам такие «ветераны Африки» были склонны к побегам, и, зная это, с них не спускали глаз конвоиры из числа мулатов на службе у белых. Обязанностью таких сторожевых отрядов было обеспечение трудовой дисциплины, наказание бунтовщиков и поимка маронов.

Сколь ни удивительно, но первым положение дел на острове попыталось исправить Министерство колоний в Париже в середине 1780-х гг. В ответ на тревожные рапорты о мятежах в Сан-Доминго Министерство издало несколько указов, призванных восстановить общественный порядок. Министерство требовало пресечь злоупотребления и улучшить условия жизни невольников, работающих на плантациях сахарного тростника. Нелишним будет уточнить, что указы, одобренные монархом, предусматривали наказания для плантаторов за убийства рабов, а также введение обязательного выходного раз в неделю, ограничение рабочего дня и гарантии, что все рабы будут получать питание в необходимом для выживания объеме. Весьма показательно, что плантаторы были категорически против новых правил, а суд в Кап-Франсе признал министерские указы противоправными. Как точно сформулировал кто-то из современных ученых, Сан-Доминго одержал победу в злополучном первенстве за звание «самой бескомпромиссной и концентрированной рабовладельческой системы среди когда-либо существовавших»{37}.

Наиболее серьезной угрозой старому режиму Сан-Доминго были мароны – беглые рабы, создававшие собственные поселения в труднопроходимой местности, куда власти добраться не могли. Время от времени отряды маронов покидали убежища и устраивали набеги на плантации – грабили, сжигали, убивали. Однако экономический рост повлек за собой безжалостное расширение посевных площадей, и у рабов оставалось все меньше возможностей спастись бегством в горы. Плантации сахарного тростника и кофе ширились, бесхозные земли и леса сокращались, податься в мароны становилось все сложнее. Поэтому рабы все чаще сталкивались с неизбежным выбором: покориться или восстать.

Восстание рабов и Черный Спартак

Французская революция, словно искра, упавшая на пороховую бочку, взорвала старые устои на Сан-Доминго, которые представляли собой полную противоположность идеям «свободы, равенства, братства». Колония пристально следила за событиями в метрополии. В 1789 г. в городах Кап-Франсе, Порт-о-Пренс и Сен-Марк праздновали взятие Бастилии, особенно «мелкие белые», которые вскоре стали открывать политические клубы наподобие парижских. Революционные идеи и заграничные новости активно муссировались среди населения, подогревая ропот недовольства положением дел в колонии. Таверны, церкви и базары, где коротали выходные темнокожие рабы и свободные цветные, превратились в форумы для обмена идеями. Появилась на острове и своя колониальная газета для белых читателей, но, поскольку цветные и некоторые темнокожие были грамотными, информация быстро достигала широкой общественности, в том числе и на плантациях.

Во Франции тем временем появилось Учредительное собрание, что послужило поводом к созданию Колониальной ассамблеи в Сен-Марке. Дебаты, развернувшиеся там, – вокруг расовых привилегий и конфликта интересов между Францией и ее колонией – отозвались во всех уголках Карибского бассейна. Когда Учредительное собрание отменило феодальное право и наследственное дворянство, это закономерно повлекло за собой жаркие дискуссии в Сан-Доминго. Разве рабство не такой же пережиток прошлого, как феодализм? Не пора ли тем, кто стал знатью Сан-Доминго благодаря цвету кожи, отправиться тем же путем, что представители дворянства мантии и шпаги во Франции?

Самый страшный раздор посеяла «Декларация прав человека и гражданина» – просто несовместимая с условиями жизни в колонии. На это противоречие обратил внимание представитель гаитянских мулатов Венсан Оже. Выступая перед Учредительным собранием, он настаивал на том, что права человека универсальны и в Кап-Франсе с ними должны считаться так же, как в Париже. Уже в 1788 г. будущий лидер левой парижской группировки жирондистов Жак-Пьер Бриссо учредил «Общество друзей темнокожих» (Société des Amis des Noirs), которое выступало за отмену работорговли и требовало равноправия для мулатов. Как ни странно, вопреки названию, эти «друзья темнокожих» избегали высказываний в пользу освобождения африканских невольников. Поставив под сомнение идею, что человеческое существо может быть предметом собственности, и уступив давлению жирондистов и «Общества друзей темнокожих», в 1792 г. уже Законодательное собрание предоставило равные политические права всем свободным жителям колонии независимо от цвета кожи. Неизбежно встал вопрос и о правах тех, кто еще темнее. Соперничающие с «Обществом друзей темнокожих» якобинцы – куда более радикально настроенный политический клуб – объявили, что добьются запрета рабства в колониях.

В период с 1792 по 1794 г. первая Французская республика неуклонно двигалась к отмене рабства. Поэтому столичные революционные настроения захлестнули Сан-Доминго, как раз когда рабовладельцы-плантаторы лишились безоговорочной защиты со стороны метрополии. До этого Франция не жалела средств на сохранение социальной иерархии в колонии: обеспечивала губернаторов, суды, военные гарнизоны, полицию. Теперь же Национальный Конвент не считал поддержку власти колонистов над полумиллионом рабов столь необходимой. Оже вернулся в Сан-Доминго из Парижа, чтобы в 1791 г. возглавить восстание и добиться прекращения расовой дискриминации. Но восстание было подавлено, Оже схватили и казнили. В итоге он, как и Франсуа Макандаль, стал олицетворением воли к свободе и символом борьбы против старых порядков.

Политическая атмосфера продолжала накаляться, и на равнинах с сахарным тростником вспыхнуло восстание. В конце августа 1791 г. черные рабы и мароны собрались на знаменитую сходку в лесу Буа-Кайман, чтобы спланировать переворот. Договорившись, мятежники претворили свой план в жизнь: продвигаясь от одной плантации к другой, они учиняли грабеж, поджигали тростник и крушили станки для производства сахара. В мрачной истории Сан-Доминго подобные акции неповиновения случались и раньше, но носили локальный характер. Восстание 1791 года затмило все прежние и масштабом, и числом повстанцев. Весть о мятеже разнеслась стремительно, восстание поддержали в северной провинции, и вскоре оно охватило всю колонию. Восстание сплотило всех: рабов, трудившихся на плантациях, городских невольников, тех, кого держали домашней прислугой, примкнули даже свободные мулаты. Религия – и вуду, и христианство – имела решающее значение, потому что давала рабам чувство общности, помогала им найти общий язык и цели, подкрепляла авторитет старейшин, руководивших восстанием.

На лесной сходке в Буа-Кайман председательствовал Дутти Букман, который и возглавил мятеж. Работал он возничим, по вероисповеданию принадлежал культу вуду и имел огромное влияние в невольническом сообществе. Однако восстание прочно связано с именем Лувертюра, Черного Спартака, который примкнул к волнениям в самом начале. Благодаря предводительству Лувертюра цели повстанцев стали гораздо масштабнее и пополнились требованием свободы для всех и независимости от Франции. Характерно, что повстанцы пели революционные песни, выступали под трехцветным знаменем и разделяли призыв Лувертюра защищать свободу, которую он считал «самым ценным, что только может быть у человека»{38}.

Вспыхнув, пламя восстания стало распространяться с невероятной скоростью. Никогда прежде рабству на американском континенте не угрожало ничего подобного. Историк Лоран Дюбуа пишет:

В рядах повстанцев наблюдалось чрезвычайное разнообразие: мужчины и женщины, выходцы из Африки и местные креолы, надсмотрщики и простые рабочие, невольники с сахарных плантаций и кофейных, расположенных в горах. ‹…› Ответив насилием системе, построенной на насилии, они обрушили экономику одного из богатейших регионов мира. За первые восемь дней мятежники разорили 184 плантации, к концу сентября нападениям подверглись более 200 угодий, а от всех хозяйств в радиусе 80 км от Кап-Франсе остались гарь да пепел. Вдобавок набеги пережили почти 1200 кофейных плантаций, расположенных в горной местности. Оценки числа мятежников сильно варьировали, но к концу сентября в повстанческих лагерях… было около 80 000 человек{39}.

Отличительной чертой этого восстания были насилие и погромы, поскольку мятежники стремились уничтожить плантации. Они поджигали постройки и поля, устраивали засады на сторожевые патрули, жестоко расправлялись с землевладельцами и надсмотрщиками. Одни главари повстанцев призывали воздерживаться от произвола, другие – похвалялись тем, сколько белых повесили за день.

Белые жители Сан-Доминго были поглощены новостями из Парижа, которые сеяли между ними раздор. Пока на севере пылали плантации, их управляющие вели в Кап-Франсе ожесточенные, но крайне несвоевременные споры о том, что же предпринять. В общем, реагировали они с большим запозданием, и у повстанцев было достаточно времени, чтобы организоваться, завербовать новых соратников и вооружиться. Нерасторопность белых во многом и обеспечила восстанию успех.

Но когда рабовладельцы и их сторонники от слов все же перешли к делу, это выразилось все в тех же насилии и непримиримости. Отказавшись вести переговоры с «мятежными неграми», Колониальная ассамблея потребовала безоговорочной капитуляции. После этого ультиматума восстание стало революцией.

Наполеоновская война за восстановление рабства

Теперь все зависело от отношения властей во Франции. Отринув возможность компромисса, немногочисленная элита, ставшая таковой благодаря цвету кожи, осознавала, что не в состоянии одолеть народные массы рабов, которые под предводительством Лувертюра продолжали вооружаться, объединяться и организовываться. Все свои надежды плантаторы возлагали на Законодательное собрание, которое могло бы отправить в Кап-Франсе войска, чтобы подавить мятеж и восстановить рабство.

На их беду, с 1789 по 1792 г. Французская революция шла по пути неуклонной радикализации, пока власть в Законодательном собрании не досталась двум политическим группировкам – жирондистам и якобинцам. И те и другие придерживались мнения, что упразднение во Франции дворянства означает и упразднение белой знати в Сан-Доминго. В 1792 г. Законодательное собрание уточнило позицию по вопросу рабства на плантациях и отправило в Кап-Франсе двух комиссаров: Леже-Фелисите Сонтонакса, который был за отмену рабства, и Этьена Польвереля – сторонника реформы. Объединив усилия, они смогли изменить политическую жизнь в колонии.

Им обоим претила идея рабства, но в своих решениях Сонтонакс и Польверель руководствовались еще и рациональными соображениями. Они отчаянно пытались отразить контрреволюционное вторжение в Сан-Доминго Испании и Британии, которые опасались, что восстание может перекинуться на их владения. Основные соперники Франции в колониальном первенстве хотели подавить опасный прецедент, по итогам которого темнокожие могли обрести свободу и автономию. Решимость двух главных врагов революции подкрепляло еще и то обстоятельство, что Сан-Доминго была колонией исключительно богатой, и удар по ней неизбежно сказался бы на всей революционной Франции.

Чтобы отвести угрозу со стороны Испании и Британии, комиссары действовали дерзко и решительно – им нужно было сплотить рабов во имя защиты Французской республики. В 1793 г. они по собственной инициативе издали декреты, согласно которым все невольники получали свободу и полноценное гражданство Франции. После этого Лувертюр и его войска присягнули на верность Республике, которая их освободила. В свою очередь Сонтонакс и Польверель снабдили Лувертюра и его людей оружием.

Чтобы добиться одобрения своего плана в Париже, Сонтонакс и Польверель отправили в Национальный Конвент (сформирован после самороспуска Законодательного собрания) делегацию из трех человек: белого, мулата и бывшего раба Жан-Батиста Белле. Конвент, где в то время доминировали левые якобинцы, встретил Белле и его доклад о равенстве рас в Сан-Доминго бурными аплодисментами. Сразу затем, 4 февраля 1794 г., Конвент издал один из важнейших документов Французской революции, знаменитый декрет о ликвидации рабства негров в колониях, который гласил: «Национальный Конвент провозглашает, что рабство негров в колониях отменяется; в связи с этим он постановляет, что все жители колоний без различия расы являются французскими гражданами и пользуются всеми правами, установленными Конституцией»{40}. Возмещать рабовладельцам ущерб не планировалось.

Но в долгосрочной перспективе эта вольная висела на волоске еще целое десятилетие, потому что летом 1794 г. маятник революции качнулся вправо. 27 июля во Франции произошел переворот против царившей эпохи террора, якобинцы были свергнуты. Робеспьера и его ближайших соратников казнили, а тех, кто поддержал освобождение рабов, отстранили от власти. Сменившиеся затем три режима не пытались обратить ход революции вспять. В этом смысле они не были контрреволюционными, однако стремились остановить революцию в пользу стабильности и порядка. К тому же революционная Франция постоянно находилась в состоянии войны и потому все сильнее зависела от армии и от того, кто ее возглавлял, – военачальника с Корсики Наполеона Бонапарта (рис. 8.2).

Наполеон, ставший первым консулом, за событиями в Сан-Доминго наблюдал с неприязнью. Освобождение снизу, смешение рас – все это было ему глубоко отвратительно. Наполеон считал, что темнокожие не способны к самоуправлению. Так же, как королевства Испании и Британии, он опасался, что восстание рабов в Сан-Доминго повредит рабовладельческим хозяйствам в других заморских владениях Франции: на Гваделупе, Мартинике, Реюньоне и в Гвиане. Наполеон ратовал за сохранение расовых ограничений, лелеял план подавления мятежа и восстановления рабства. Его намерения стали ясны, когда он приказал выслать с острова всех белых союзников Лувертюра, а также белых женщин, обвиненных в том, что состояли в близкой связи с цветными и черными. Лувертюр к тому моменту уже был губернатором Сан-Доминго, но Наполеон считал его дерзким негром, запрыгнувшим не на свой шесток, забывшим, где его место.

Рис. 8.2. Жак Луи Давид. Император Наполеон в рабочем кабинете в Тюильри (1812). Национальная галерея искусств, Вашингтон

Кроме того, Наполеона бесил политический стиль, которому следовал его заклятый враг, потому что стиль этот очень напоминал его собственный. В пределах своих куда меньших владений Лувертюр был блестящим военачальником и авторитарным диктатором, известным не только под прозвищем Черный Спартак, но и под прозвищем Черный Наполеон. И хотя формально Сан-Доминго все еще был французской колонией, даже несмотря на десятилетие непрестанных бунтов, при Лувертюре он держался словно независимое государство. Колония обзавелась собственной конституцией, налаживала отношения с другими странами, не особо считаясь с интересами Франции, и провозгласила Лувертюра пожизненным генерал-губернатором. Конституция Сан-Доминго, с одной стороны, признавала зависимость от Франции, а с другой – декларировала, что остров живет по собственному уставу, на острове и учрежденному.

Столь демонстративное самоуправство граничило с госизменой. А это было неприемлемо, потому что для французской экономики остров имел огромное значение. Наполеон надеялся вернуть в оборот богатые плантации Сан-Доминго. Для этого он намеревался даровать земли острова своим верным сторонникам, финансировать возмещение ущерба, нанесенного угодьям, и возобновить производство. Поэтому он заполонил Морское министерство и Министерство колоний ярыми поборниками рабства и приступил к подготовке масштабной военной экспедиции. Он писал, что рад уступить «настойчивым доводам господ, живущих в Сан-Доминго»{41}.

Первый консул имел и грандиозные геополитические амбиции. Наполеон, неустанно стремящийся расширить свои владения и прославиться в веках, дерзко помышлял о том, чтобы вернуть Франции колониальные позиции в Северной Америке. Подавив ненавистное негритянское восстание на Сан-Доминго, он мог бы использовать остров для переброски французских войск в Луизиану и выше по течению Миссисипи. При этом Франция могла бы обогатиться и одолеть Великобританию в соперничестве за власть. А поскольку на свою гениальность и интуицию Наполеон полагался охотнее, чем на детальные планы, все частности были отложены на потом. Главное, что первый шаг на пути превращения Франции в североамериканскую державу был очевиден: надо убрать черных, которые встали между первым консулом и его устремлениями. Близилась война с Лувертюром.

В корне неверно рассматривать столкновение Наполеона и Лувертюра просто как противоборство между рабством и свободой или между белым шовинизмом и расовым равноправием. Лувертюр был прагматиком и вынашивал план гибридной плантационной системы, полусвободного режима. В будущем, которое он воображал, богатые белые, состоятельные цветные и избранные черные, поняв, что сотрудничество в их интересах, станут инвестировать в сахарный тростник и управлять рабочими так, чтобы они оставались покорны. Лувертюр считал, что при новой системе работники должны иметь право самостоятельно выбирать работодателя и жить, не опасаясь телесных наказаний. С другой стороны, темнокожих и мулатов, формально ставших свободными, можно будет в случае чего принудить к исправному труду за небольшую плату, а также запретить им перебираться в города. Лувертюр опасался, что рабочие с плантаций стали воспринимать как рабство любой сельскохозяйственный труд и, став свободными, погрязнут в безделье.

Первоочередной задачей он ставил восстановление продуктивности Сан-Доминго всеми доступными способами, кроме повторного порабощения, расовой сегрегации и французского господства. У него имелись свои, довольно неоднозначные, идеи насчет развития плантаций. Ведь Лувертюр был не только бывшим рабом, но и преуспевающим плантатором, который и сам использовал принудительный труд, а когда-то даже владел рабами. К тому же в числе его ближайших советников были бывшие рабовладельцы. Лувертюр отстаивал не социальное равенство и политическую свободу, а жесткую автократию, посредством которой можно было бы установить суровый порядок, необходимый для возрождения мощной экономики, пострадавшей от длительного периода военных стычек и разора. Губернатор Лувертюр повелевал и жизнью, и смертью своих подданных. Он был грозным правителем с железной рукой, и тонкий политический расчет Наполеона учитывал это обстоятельство. Первый консул предположил, что своей авторитарностью Черный Спартак отвратил от себя немало соратников и, вероятно, многие из них охотно переметнутся на сторону Франции, если скрыть от них намерение восстановить рабство.

Лувертюр опасался, что бывшие невольники, взявшись делить между собой земли Сан-Доминго, разобьют их на маленькие участки и станут выращивать там что-то для пропитания, отнюдь не сахарный тростник. Он считал, что в таком случае экономика острова обречена. Поэтому Черный Наполеон не поддержал лихой лозунг за полную свободу, выдвинутый черными повстанцами в 1794 г., когда их освободили от рабства. Его целью был своеобразный полусвободный режим с наемным трудом, всеобщим равенством перед законом независимо от цвета кожи и национальной независимостью.

Весной 1801 г., заручившись поддержкой Британии и США, Наполеон собрался нанести решающий удар. Он сообщил министру иностранных дел, что намерен «сокрушить правительство темнокожих», и написал зятю, генералу Шарлю Виктору Эммануэлю Леклерку: «Избавьте нас от этих напыщенных африканцев, и больше нам не о чем будет мечтать»{42}. Не поскупившись, Наполеон подготовил армаду из 65 кораблей, которые должны были выйти из семи портов, неся на борту несколько десятков плантаторов, бежавших из-под власти Лувертюра, около 30 000 солдат и полный комплект военных моряков. Эта флотилия вышла в море под командованием Леклерка в декабре 1801 г. – для начала. Это был первый эшелон, весной в Сан-Доминго отправилось 20-тысячное подкрепление.

Коварный оппортунист Наполеон велел своим генералам, Леклерку и Рошамбо, самим решать, как и когда отменить на острове освобождение рабов. Задачей номер один было восстановление французского господства над строптивой колонией. Уже затем Леклерк мог бы неспешно возвращать рабство, полагаясь на собственную оценку противодействия, которое вызовет этот процесс. Цель была поставлена, а темп ее реализации должна была определить практика.

Бойцы поднимались на борт в приподнятом настроении. Победа казалась делом решенным, и солдаты верили, что она обеспечит им продвижение по службе, откроет коммерческие перспективы и обогатит. Главный экспедиционный врач Николя Пьер Жильбер вспоминал, что, когда о плане вторжения узнала широкая общественность, жаждущие отправиться в новое Эльдорадо буквально осаждали военное министерство. Но все пошло не по плану, и, как оказалось, на пути к предстоящей победе и успехам стояли отнюдь не только революционеры.

Уничтожение французской армии

Произошло ошеломляющее и неожиданное поражение. Наполеоновское вторжение на Гаити провалилось по многим причинам. Одной из них было то, что бывшие рабы воевали на свой манер. Франция отправила на остров регулярную армию, обученную и оснащенную для ведения военных действий в условиях Европы, совершенно не готовую к войне в тропиках против всего населения. Наполеону и его генералам противостоял народ с собственными политическими идеалами, религиозными убеждениями и прекрасно осознающий, что в случае поражения его истребят. Противостояние в Сан-Доминго сопровождалось откровенными зверствами, потому что для обеих сторон это была война на уничтожение.

Вторая причина провала экспедиции заключалась в том, что французские войска столкнулись уже не с теми мятежными рабами, которые в 1791 г. одолели плантаторов, вооружившись лишь мачете. В феврале 1802 г., когда Леклерк высадился в Кап-Франсе, войска Лувертюра состояли из дисциплинированных отлично экипированных ветеранов. К тому же их командиры, в том числе сам Лувертюр, Жан-Жак Дессалин и Анри Кристоф, блестяще разбирались в вопросах стратегии и тактики. Они хорошо знали труднопроходимый рельеф острова и использовали его для внезапных атак, после которых скрывались в лесу.

Лувертюр понимал, что для победы ему нужно оттягивать генеральное сражение с армией Леклерка в течение двух-трех месяцев, пока не начнется летний сезон дождей. Чтобы одолеть наполеоновскую армию в открытом столкновении, повстанческим силам не хватало огневой мощи и подготовки, поэтому было гораздо разумнее донимать французов набегами и дожидаться лета – тогда европейской армии будет противостоять сам гаитянский климат. Стратегия Лувертюра опиралась на его собственный обширный опыт в области, скажем так, медицинской климатологии Сан-Доминго. Лувертюр не получил систематического образования, но некоторое время работал в иезуитской больнице, где почерпнул сведения об африканских лечебных практиках и приобрел интерес к вопросам здравоохранения.

Поэтому Лувертюр прекрасно знал, что, оказавшись на острове впервые, европейцы летом мрут от желтой лихорадки, а темнокожие мужчины и женщины неизменно остаются здоровыми. Еще он считал, что эта болезнь возникает из-за миазмов – отравленной окружающей среды. Поэтому и стратегия была выбрана соответствующая: дать возможность гаитянскому лету уничтожить французов ядовитыми парами. В этом смысле Лувертюр был верен наследию Макандаля. Он тоже намеревался победить Францию и освободить Гаити с помощью яда. Это классический пример «оружия слабых» – термин, который политолог Джеймс Скотт предложил в одноименной книге. Одно из недавних исследований подтвердило, что Лувертюр «знал, когда и где враги из Европы могут стать жертвами лихорадки. Он… знал, что если в сезон дождей удержит белых в районе портов, в низинах, то они там же и перемрут. Он писал Дессалину: "Не забывай, что, пока мы дожидаемся сезона дождей, который избавит нас от врагов, из оружия у нас есть лишь пожар да погром"»{43}.

Чтобы запутать французов, Лувертюр всецело полагался на два насущных источника сведений. Первый – его детальное знание медицинской топографии и климата Гаити. Второй – обширная разведывательная сеть, которую он организовал, чтобы отслеживать передвижения захватчиков. То, что летом холмы и горы для здоровья гораздо благоприятнее, чем города и долины, французы тоже знали, но они недооценивали опасность желтой лихорадки и никак не ожидали такой жестокой эпидемии, которая разразилась в 1802–1803 гг. К тому же Лувертюр понимал, что у Леклерка в приоритете защита портов, особенно Кап-Франсе, потому что они обеспечивают связь с Францией, снабжение и подкрепление. Потеря портов означала потерю всей колонии. Следовательно, стратегия Леклерка могла быть только такой: охрана хорошо укрепленных городов и регулярные поисково-карательные вылазки вглубь острова с расчетом в итоге стремительно победить врага в одной масштабной решающей битве.

Учтя все это, Лувертюр выстроил контрстратегию на уклонении от разгромной битвы и дальновидно взял в главные союзники время и болезни. Если ему удастся, придерживаясь тактики внезапных набегов, удержать Леклерка в низинах и в Кап-Франсе до начала тропического лета, то болезни выкосят французов лучше мушкетной канонады.

Лувертюра погубило его согласие встретиться с французами для переговоров об урегулировании конфликта. Предполагаемые посредники предали его, он был схвачен и доставлен во Францию. Из опасений, что мученическая смерть Лувертюра спровоцирует беспорядки, Наполеон заточил его в горах Юра, чем обрек на медленную гибель. Лувертюр скончался весной 1803 г. после нескольких месяцев жизни впроголодь, в холоде и без солнечного света. К счастью для Гаитянской революции, преемник Лувертюра Дессалин тоже умело вел военные действия при помощи миазмов. В марте 1802 г., обращаясь к своим войскам накануне первого столкновения с французами, Дессалин сказал: «Мужайтесь, говорю вам, мужайтесь. Белые из Франции не смогут противостоять нам здесь, в Сан-Доминго. Поначалу они будут сражаться хорошо, но вскоре заболеют и передохнут как мухи»{44}.

Для французских экспедиционных сил Леклерк стал источником проблем. Он был неопытен, но самоуверен, должность получил не за талант, а благодаря женитьбе на сестре Наполеона. Он не был хорошим политиком и не умел успешно маневрировать в потоках расовой ненависти и патриотизма, захлестнувших остров. Но главное – завел свою армию в тупик. Не имея ни малейшего представления о жизни в колонии, Леклерк был уверен, что с легкостью возьмет верх над «неграми», как он с издевкой их называл, фатально при этом недооценивая. Лувертюра и иже с ним он считал дрянным сбродом, который, столкнувшись с настоящей армией, побросает оружие и кинется наутек. Поэтому Леклерк и проигнорировал мудрое и прозорливое замечание одного из подчиненных, сказавшего, что для усмирения Сан-Доминго нужно 100 000 человек, а не 30 000.

На протяжении всех девяти месяцев службы неприятные сюрпризы подстерегали Леклерка на каждом шагу. С первым он столкнулся при высадке близ Кап-Франсе, который повстанцы удерживали до последнего, пока французы не сошли на берег. Прежде чем отступить вглубь острова, войска Лувертюра подожгли портовый город, оставив от него дымящееся пепелище, в котором не сгинули только каменные постройки и укрепления. Необходимость восстанавливать город ощутимо истощила ресурсы французов, а непредвиденная перегруппировка затормозила военную операцию в критический момент, когда быстрота действий имела решающее значение. Вдобавок это был еще и мощный психологический удар.

Только к весне, с катастрофическим запозданием, Леклерк приступил к реализации своей стратегии – окружению сил повстанцев и их уничтожению. Согласно плану, пять дивизий выдвинулись разными маршрутами вглубь острова, чтобы встретиться в его центре. 17 февраля французские войска покинули позиции и отправились в неведомый им мир внутренних районов Гаити. Примечательно, что по беспечности они не захватили с собой карты местности.

Следующим неприятным сюрпризом для французов оказалась изобретательность, с которой повстанцы использовали неприветливую местность острова. Ландшафт его внутренних районов представлял собой запутанный лабиринт холмов, прорезанных крутыми оврагами и населенных всевозможными жалящими и кусачими насекомыми. Продвигаясь все дальше вглубь острова, войска Леклерка страдали под проливными ливнями, мучились из-за нехватки сапог и изнывали в шерстяной форме, совершенно неподходящей для такой погоды. Днем они обливались по́том из-за жары, а с наступлением темноты, так и не обсохнув, устраивались на ночлег посреди слякоти и тут же начинали мерзнуть. Но особенно Леклерку досаждал тот факт, что повстанцы манкировали обычаями европейской войны с ее поединками на открытых полях сражений. И обстоятельство совсем уж из ряда вон – что в боях принимали участие бывшие невольницы, желавшие свести счеты с обидчиками и готовые умереть, только бы не влачить унизительное бремя рабства на плантациях.

Повстанцы следили за каждым шагом захватчиков и устраивали им засады, отличавшиеся невиданной жестокостью. Термин «герилья», то есть партизанская война, появится лишь спустя десятилетие в Испании. Но повстанцы Сан-Доминго уже тогда были экспертами в этом деле, освоенном за долгие годы мятежей.

Конечно же, ответственность за слабую подготовку Леклерка к тропической войне лежала и на Наполеоне. Первый консул был родом с Корсики и хорошо знал, какие опасные болезни разносят в теплом климате комары. В XIX в. для Корсики, как и для соседних Сардинии и Сицилии, комары и паразиты, которые с их помощью распространялись, были чудовищной напастью. Советники Наполеона предупреждали его о том, что желтая лихорадка в Вест-Индии представляет чрезвычайную опасность. И все же, приняв это к сведению, Наполеон назначил отправку экспедиции так, чтобы она пришлась на зимние месяцы, оптимистично полагая, что победа будет быстрой. Как и Леклерк, Наполеон даже помыслить не мог, что конфликт затянется до летнего сезона лихорадки, и поэтому оба не подготовились к медицинским последствиям такой задержки. Просчет, допущенный первым консулом и его зятем из-за высокомерия, сыграл большую роль в грядущей катастрофе.

Колонны пехоты, нагруженные тяжелым снаряжением и артиллерийскими орудиями, которые солдаты тащили сами, продвигались медленно и представляли идеальную мишень для молниеносных атак. Спустя 76 дней кровопролитных, но безрезультатных столкновений, весеннее наступление растеряло и темп, и решимость. Стало теплеть, беспощадным летним ливням не было конца, и в рядах французских солдат появились первые заболевшие. Леклерк признал провал и засел в Кап-Франсе.

Неэффективность традиционных методов ведения войны в условиях тропиков, когда противник уклоняется от прямых столкновений, вынудила Леклерка сменить стратегию. Поскольку добыча ускользала, он разработал план, который сегодня назвали бы подавлением сопротивления партизанских вооруженных формирований. Теперь цель состояла в том, чтобы подчинить гражданское население. Для этого Леклерк устраивал систематические репрессии, приказывая солдатам сжигать посевы в районах, где повстанцы были наиболее активны. Расчет был на то, что голод вынудит их подчиниться. Вдобавок озлобленные и испуганные французские солдаты нашли выход ярости в зверских выходках против безоружного черного населения, к которому были так же беспощадны, как и к мятежникам. Изнасилование, как водится, и тут послужило орудием войны. Уже не первый раз в истории Сан-Доминго сексуальное насилие стало значительной составляющей в кардинально неравных отношениях между европейскими мужчинами и женщинами африканского происхождения, где первые были властью, а вторым оставалось только подчиняться.

К июню 1802 г. французский командующий признал, что обе его стратегии – молниеносное вторжение и карательные операции – восстание не подавили. Пришлось придумать третий подход – программу разоружения, которая продлилась до августа. Французы постановили, что любой оказавший сопротивление властям или пойманный с оружием в руках будет казнен на месте без суда. Леклерк не оставил без внимания и мулатов, которые разочаровали его своей неблагонадежностью. Он распорядился расстреливать смотрителей поместий, если там будет обнаружено оружие. Ко всему прочему, чтобы подчеркнуть свою непримиримость, французы сменили способ казни. До лета 1802 г. смертную казнь, как правило, осуществляла расстрельная команда. Теперь же Леклерк практиковал публичное повешение. Этим он хотел запугать темнокожих и вынудить их сдать оружие.

Политика Франции в Сан-Доминго стала еще радикальнее из-за крайне жестких распоряжений, спущенных из Парижа, и очень некстати начавшейся на этом фоне эпидемии. С мая по август 1802 г. Наполеон принял серию судьбоносных политических решений, и в том числе отменил громкую универсальность прав человека, узаконенную в 1794 г. Выразив презрение к «ложной философии», как он окрестил движение за освобождение рабов, Наполеон перешел к действиям. В мае он подтвердил законность рабства в колониях Мартиника и Реюньон, где его никогда и не отменяли. Также Наполеон ограничил права цветных людей в самой метрополии. Затем он сразу же разрешил возобновить в колониях работорговлю и восстановил рабство на Гваделупе и в Гвиане.

От решения вопроса о рабстве в Сан-Доминго Наполеон уклонился, заявив, что пока непонятно, как там будет организован труд, и прояснится это в ближайшие десять лет. Он блефовал из прагматичных соображений, понимая, что резкой попыткой восстановить рабство распалит восстание еще больше.

В это же время коррективы в стратегию Франции вносила эпидемия. Весенняя кампания Леклерка казалась в каком-то смысле успешной. Он смог приструнить колонию, провозгласив власть метрополии над Сан-Доминго и официально установив военное положение. Но фактически ключевые вопросы оставались нерешенными: как взять остров под реальный контроль и как его удержать? Оба вопроса вскоре стали неактуальны, потому что желтая лихорадка переиграла политику. Первые случаи заболевания врачи констатировали в конце марта. С апреля количество заболевших росло ежедневно, эпидемическая вспышка набирала обороты. В начале лета, когда Леклерк начал операцию по разоружению, болезнь охватила всю колонию. И хотя желтая лихорадка затронула обе стороны конфликта, французов она терзала несоизмеримо сильнее, поскольку иммунитета к этой заразе у них не было. Наполеоновская армия таяла на глазах, беззащитные перед лицом вируса солдаты гибли в ужасающих количествах. Даже приблизительная статистика не оставляет иллюзий насчет масштабов надвигавшейся катастрофы.

В книге «Империя комаров: экология и война на Больших Антильских островах, 1620–1914 гг.» (Mosquito Empires: Ecology and War in the Greater Caribbean, 1620–1914) Джон Макнил подсчитал, что Наполеон в несколько заходов отправил на подавление бунта в Сан-Доминго 65 000 солдат. Из них 50 000–55 000 погибли, причем 35 000–45 000 от желтой лихорадки. И вот в конце лета 1802 г. Леклерк рапортовал, что под его командованием осталось всего 10 000 человек, из которых 8000 поправляются в госпитале и только 2000 годны к несению службы. Погибли ⅔ штабных офицеров. Не приходилось рассчитывать и на то, что выздоровевшие солдаты вскоре вернутся в строй, потому что восстановление после желтой лихорадки было долгим, сложным и не всегда благополучным.

Запредельная смертность от желтой лихорадки сказалась на наполеоновской армии максимально. Поскольку в Сан-Доминго режим чрезвычайной ситуации преобладал практически постоянно, точную статистику заболеваемости и смертности никто не вел, но можно точно сказать, что вирулентность болезни была исключительной. Среди французских солдат немногие справились с болезнью. Лихорадка била по европейцам на поражение и зачастую насмерть, словно какое-то оружие, придуманное повстанцами нарочно. И действительно, эпидемию 1802–1803 гг. отличало молниеносное течение болезни у французских солдат, что с ужасом отмечали очевидцы.

Во время предыдущих вспышек на Карибах и в США это заболевание обычно прогрессировало в два этапа. Первый – начало болезни, как правило внезапное, без каких-либо тревожных симптомов. У больных появлялся озноб, повышалась температура, мучительно болела голова в области лба, подступала тошнота и наваливалась усталость. Спустя примерно три дня пациенты как будто бы шли на поправку, даже общались с близкими или медицинским персоналом, когда симптомы ослабевали. В легких случаях болезнь на том и заканчивалась, начинался длительный процесс выздоровления.

А вот в более тяжелых случаях ремиссия заканчивалась уже в ближайшие сутки, и вирус атаковал организм в полную силу. На втором этапе клинические проявления уже соответствовали классической симптоматике желтой лихорадки: высокая температура с многочасовыми приступами озноба; рвота, черная от крови, похожая на кофейную гущу; сильная диарея; мучительная мигрень; пожелтевшая кожа; кровотечения из носа, рта и ануса; сильные и продолжительные приступы икоты; крайнее истощение; бред; сыпь по всему телу. Зачастую пациенты впадали в кому и, промучившись еще примерно 12 дней, умирали. Выжившие выздоравливали неделями, испытывая чудовищную усталость и разнообразные симптомы, вызванные поражением центральной нервной системы: депрессию, потерю памяти, дезориентацию. Рецидивы не были исключены и в период выздоровления – пациенту грозило обезвоживание и опасные для жизни осложнения. На Гаити это чаще всего были пневмония и малярия. В целом врачи начала XIX в., столкнувшись с желтой лихорадкой, прогнозировали летальность от 15 до 50 %.

Особенностью эпидемии в Сан-Доминго было отсутствие легких случаев. Главный врач экспедиции Жильбер и его коллеги предполагали, что солдаты будут переносить желтую лихорадку с разной степенью тяжести – слабой, средней и тяжелой. Но, к ужасу врачей, пациенты сразу же стали болеть самой молниеносной формой. Заболев, они умирали настолько скоро, что сбитый с толку Жильбер впадал в отчаяние, оттого что не мог даже облегчить страдания пациентов. В рапортах он сообщал, что у французских солдат болезнь проходит полный цикл всего за несколько суток. Поскольку Жильбер и его врачебная бригада были перегружены, вести подробную медицинскую документацию им было некогда. Однако ретроспективный анализ позволяет предположить, что летальность превышала 70 %. Жильбер, по понятным причинам ошеломленный происходящим, писал, что почти все его пациенты умирали.

Нам остается только строить догадки, почему эпидемия желтой лихорадки, поразившая экспедицию Наполеона, оказалась такой беспощадной. Возможно, какая-то мутация вируса усилила его вирулентность. Вирусы, как известно, нестабильны, поскольку их репликация, которая происходит почти мгновенно, приводит к множеству мутаций. Но с уверенностью утверждать, что смертоносность эпидемии в Сан-Доминго была результатом вирусной мутации, нельзя. Есть более очевидные причины. Прежде всего, конечно, то обстоятельство, что для соответствующей группы населения, не имевшей никакого иммунитета к желтой лихорадке, то была фактически «эпидемия девственных земель». Около 65 000 новоприбывших французских солдат ранее с этим вирусом никогда не встречались и потому были крайне уязвимы.

Свою роль в разразившейся медицинской катастрофе сыграли и факторы, присущие военной обстановке. Два из них биологические – пол и возраст заболевших. Желтая лихорадка выбирает жертв не так, как большинство «нормальных» болезней. Вместо того чтобы в первую очередь поражать малолетних и пожилых, этот вирус (Flavivirus) предпочитает молодых взрослых с крепким здоровьем. Под этот критерий подпадали практически все солдаты французских экспедиционных сил, за исключением старшего офицерского состава, включавшего представителей и средней возрастной категории.

К тому же этот вирус заметно чаще поражает мужчин. Отчасти такой гендерный перекос обеспечивают комариные сенсоры, расположенные на антеннах Aedes aegypti. Взрослые самки ищут добычу, ориентируясь в основном на соблазнительный запах человеческого пота. И поскольку солдаты и матросы были заняты тяжелым физическим трудом, в группе риска оказывалось большинство новоприбывших. Надо отметить, что экспедицию составляли не одни только мужчины. Армию сопровождало и значительно число женщин: офицерские жены и прислуга, поварихи, работницы кухонь и проститутки. Но эпидемия в Сан-Доминго резко отличалась от других крупных вспышек желтой лихорадки именно тем, что в группе риска оказалось множество молодых мужчин-европейцев, занятых изнуряющим физическим трудом в условиях тропического лета. Итогом стали исключительно высокие показатели заболеваемости и смертности.

В то время считалось, что желтая лихорадка возникает в ослабленном организме под воздействием нездоровой окружающей среды. Тот же Жильбер объяснял бедствие в Кап-Франсе миазмами, отравившими воздух. И действительно, этот город, как и другие города XIX столетия, был переполнен зловонием. Неизбежный смрад усугубляли разнообразные местные факторы. Во-первых, никаких гигиенических мероприятий в связи со спешным прибытием большого количества военных предпринято не было. Солдаты справляли нужду в заброшенных зданиях, и очень скоро город провонял экскрементами и мочой. Во-вторых, проблему составляло городское кладбище, где из-за огромного числа умерших перестали соблюдать санитарные требования, касавшиеся глубины захоронений. Тела наспех укладывали в неглубокие могилы, нимало не заботясь о том, что трупные испарения разносятся по всему городу. В-третьих, постоянные береговые ветра приносили в город гнилостные запахи с окрестных болот. В общем, с точки зрения медицины начала XIX в. воздух Кап-Франсе был смертельно опасен.

Эпидемии желтой лихорадки зачастую оборачивались массовым бегством горожан. Положившись на общепринятое учение о миазмах и советы врачей, люди спасались от ядовитого воздуха в сельской местности или на возвышенностях. Страшная эпидемия в Филадельфии, разразившаяся в 1793 г., послужила колонистам Сан-Доминго примером, которому они не преминули последовать. Когда Филадельфию охватила желтая лихорадка, примерно половина жителей сбежали. Французская армия, теснившаяся в кварталах Кап-Франсе, урок усвоила. Расхожему медицинскому совету последовал даже Леклерк: с женой и маленьким сыном он перебрался в фермерский дом на холме, на свежем воздухе и с видом на порт. Оттуда перепуганный и деморализованный военачальник неоднократно отправлял в столицу просьбы освободить его от должности и перевести в Париж.

Но рядовой состав войск не мог последовать за своим осмотрительным генералом. Кап-Франсе был руководящим центром всей военной экспедиции. В городе находились штаб Леклерка, казармы армии и флота, два больших госпиталя, доки, куда прибывало подкрепление, и фортификационные сооружения. Там же сосредоточилась экономическая и политическая жизнь. Поэтому воинские части базировались в Кап-Франсе и в других портовых городах, а на возвышенностях солдаты оказывались только периодически, в ходе рейдов. Результатом стала повышенная уязвимость к желтой лихорадке.

Дополнительным фактором, повлиявшим на уровень смертности в Кап-Франсе, было качество медицинской помощи, которую получали военные. В исторической ретроспективе эта переменная во время эпидемий особого значения не имела, потому что у большинства заболевших просто-напросто не было доступа к врачебной помощи, а медицинские учреждения не справлялись с сумасшедшим количеством пациентов. Но французские солдаты и моряки на Сан-Доминго стали исключением из этого правила. С учетом предстоящих боевых действий и дурной славы Карибов, опасных для здоровья европейцев, военное министерство Франции позаботилось об организации в Кап-Франсе двух больших госпиталей. Однако в то лето, поскольку заболевших становилось только больше, оба госпиталя не справлялись с нагрузкой и были переполнены. На каждой койке пациенты лежали по двое, остальных укладывали на пол на циновках.

К сожалению, эффективного подхода к лечению желтой лихорадки нет по сей день, и врачи пока не пришли к единому мнению о том, какой уход требуется заболевшим. Согласно медицинской теории того времени, эпидемические заболевания возникали из-за жары и отравленного воздуха, а поражали тех, кто почему-то был уязвим. Внешние факторы портили гуморы тела и приводили к избытку крови в организме. Последствия этого процесса можно было явственно наблюдать у постели больного. Считалось, что кровь сочетает тепло и влажность, а пациенты с желтой лихорадкой всегда были горячими и мокрым от пота. Пресловутая целебная сила природы казалось очевидной, потому что организм как будто бы и сам пытался избавиться от испорченной крови посредством рвоты, поноса и кровотечений из носа и рта. Поэтому для лечения обращались к средствам, которые должны были природе помочь: усиливали выведение крови с помощью кровопускания, применяли слабительные и рвотные лекарств. Целесообразность такой терапии подкреплялась расхожим убеждением, что суровый недуг требует столь же сурового лечения.

Влиятельный американский врач Бенджамин Раш, практиковавший в Филадельфии и во время эпидемии, описывая свой метод лечения желтой лихорадки, назвал его «грандиозной чисткой». Осуществлялась она с помощью мощного рвотного средства из ртути и слабительного на основе растения ялапа. Раш давал это лекарство пациентам несколько раз в день в очень больших дозах. Коллеги ужасались и говорили, что этого с лихвой хватит, чтобы убить лошадь. Но неустрашимый Раш дополнил «чистку» кровопусканием и еще увеличил дозировку рвотного. По результатам он объявил, что нашел действенный способ лечить «желчную ремиттирующую желтую лихорадку», как он назвал эту болезнь в заглавии своей книги, опубликованной в 1794 г.

По нынешним меркам метод сомнительный: едва ли истощенному пациенту, находящемуся в прострации или на грани комы, поможет кровопускание и прочищение. Однако Жильбер, готовясь к экспедиции в эндемичный по желтой лихорадке Сан-Доминго, читал труды Раша и консультировался у медиков, которые столкнулись с эпидемией в Филадельфии. Поэтому врачи, трудившиеся в госпиталях Кап-Франсе под руководством Жильбера, следовали рекомендациям Раша. И вполне вероятно, что терапевтическая стратегия, которую они применяли, была основной причиной невиданной смертности во время эпидемии в Сан-Доминго. Жильбер и сам не скрывал, что был разочарован результатами своих усилий и подавлен невозможностью помочь пациентам: «Мои старания, ежедневные визиты, – писал он, – не приносили никакой пользы. Я впал в отчаяние»{45}.

Не исключено, что вмешательство французских врачей на ранней стадии заболевания ускоряло гибель больных. Однако в масштабе всей эпидемии негодное лечение едва ли сыграло заметную роль. Военные врачи в Сан-Доминго сменили курс, как только убедились, что их лечебный подход контрпродуктивен. Они добросовестно собирались на совещания, чтобы сравнивать результаты лечения, и искали новые способы преодолеть отчаянное положение. Не гнушались экспериментировать с врачевательными практиками вуду, в которых разбирались санитары из числа цветных. Но в конце концов французские врачи оставили надежды исцелить пациентов и занялись облегчением их самых мучительных симптомов с помощью таких нехитрых средств, как холодные компрессы, прохладные ванны, лимонная вода, небольшие дозы хинина и мягкие слабительные. Когда же эпидемия достигла апогея, ни о какой врачебной помощи и надлежащем уходе уже не было и речи, потому что лихорадка истребила почти весь больничный персонал. Так, в городе Фор-Либерте погибли все сиделки, оставив пациентов на произвол судьбы.

Болезнь, косившая солдат Леклерка, была исключительно смертоносной, но что бы ни было тому причиной, генерал был вынужден признать, что на фоне эпидемии миссия по восстановлению рабства загнала его экспедицию в отчаянное положение, усугублявшееся с каждым днем. Он писал Наполеону:

Болезнь распространяется так быстро, что нет возможности предположить, где настанет ей конец. Только в госпиталях Кап-Франсе в этом месяце ежедневно гибло по 100 человек. Мое положение ничуть не лучше: восстание расползается по острову, эпидемия продолжается.

Я умолял вас, гражданин консул, пока я не готов, не предпринимать ничего, что может заставить мятежников забеспокоиться об их свободе. ‹…› [Но] внезапно оказывается, что принят закон, разрешивший работорговлю в колониях. ‹…› При таком положении дел, гражданин консул… я ничего не могу сделать путем убеждения. Я могу полагаться лишь на силу, но у меня нет войска.

Мое письмо удивит вас, гражданин консул. Но какой генерал мог бы предположить, что четыре пятых его солдат погибнут, а оставшиеся станут бесполезны?

Леклерк открыто упрекал Наполеона в легкомыслии: «Теперь, когда ваши планы относительно колоний стали известны, от моего морального авторитета ничего не осталось»{46}. При этом Леклерк скрывал от Наполеона, что своевольно пренебрег рекомендациями медицинского консилиума, предлагавшего профилактические меры. В свете отсутствия эффективного лечения и миазматической природы заболевания консилиум предложил комплексный подход к борьбе с болезнью. План предполагал очистку города от нечистот, размещение войск на холмах, куда не задували ядовитые ветры, перенос кладбища, мытье улиц и общественных пространств. Почему Леклерк отказался, непонятно, но отвергнутый им план, вероятно, мог бы улучшить положение дел. Историк Филипп Жирар, ведущий специалист по восстанию на Сан-Доминго, утверждает, что отказ Леклерка от санитарных мероприятий стал «его главной ошибкой как главнокомандующего»{47}.

Не сумев осуществить заявленный в июне план разоружения, Леклерк приступил к еще более жестокой фазе экспедиции. Он понимал, что рассчитывать на привычную военную победу не приходится, и сделал ставку на бескомпромиссный террор, осуществлять который должны были уцелевшие экспедиционные войска и объединенные подразделения вспомогательных сил. Последние состояли из плантаторов и дельцов, собравшихся в сторожевые вооруженные отряды, моряков, принудительно переведенных в пехоту, а также гаитянских мулатов и темнокожих, которых удалось склонить к сотрудничеству. Леклерку не хватало боеспособных белых солдат, но зато были средства на покупку союзников.

Даже в расово напряженных условиях Сан-Доминго раскол между черными и белыми никогда не был безоговорочным. Во всяком случае, до того как Франция объявила о намерении восстановить рабство в Карибском бассейне, некоторые темнокожие вставали под ружье в войсках Леклерка, руководствуясь не одними только финансовыми соображениями. Среди этих людей были оппортунисты, полагавшие, что Франция одержит победу и всех, кто был на другой стороне, ждет расплата. Были и бывшие рабы, считавшие своим долгом служить стране, первой упразднившей рабство. В тех же рядах оказывались батраки, которые, как и предполагал Наполеон, яростно противостояли намерениям Лувертюра восстановить производства, считая, что по сути это будет то же рабство, просто без кнута. У одних были мотивы поквитаться с Лувертюром. У других не было выбора, потому что французы угрожали их семьям. В общем, французский главнокомандующий прибегал к разным способам вербовки темнокожих и цветных, пополнявших ряды контрреволюционных сил.

Новую стратегию Леклерк нарек «войной на уничтожение». До геноцида оставалось совсем чуть-чуть, поскольку Леклерк всерьез планировал завезти на остров обнищавших белых крестьян из Европы, чтобы заменить ими темнокожих «рыхлителей». «Мы должны – писал он, – истребить всех негров, засевших в горах – мужчин и женщин, оставив в живых только детей младше 12 лет; нам нужно уничтожить и тех, что обитают на равнинах, и не оставить во всей колонии ни одного цветного, когда-либо носившего эполеты»{48}.

Не дождавшись плодов своей новой стратегии, Леклерк скончался от желтой лихорадки 2 ноября 1802 г. у себя дома, на холме, где, вопреки ожиданиям, оказалось не так уж безопасно. Командование перешло к Рошамбо, который упорно следовал драконовскому курсу предшественника. Причем изобретательность Рошамбо, с которой он учинял ничем не оправданные издевательства, принесла ему своеобразную славу. Рошамбо сетовал на неуместную снисходительность Леклерка и упрекал того в «негрофильстве», которое едва не сгубило колонию. Верный собственному зароку не проявлять милосердия, Рошамбо выстроил в Кап-Франсе деревянную арену, где возродил дух римского Колизея, устроив гладиаторские бои между темнокожими пленниками и стаями свирепых сторожевых собак, привезенных с Кубы. Еще одной садистской практикой, воскрешенной стараниями Рошамбо, стали утопления (noyades), с помощью которых запугивали мятежников. В эпоху террора представители Национального Конвента утопили в городе Нант несколько тысяч противников Революции. Их погрузили на баржи и выбросили в реку Луару. В 1802–1803 гг. по распоряжению Рошамбо темнокожих, подозреваемых в мятежах, заковывали в кандалы, вывозили в открытое море и бросали за борт. Потеряв всякий страх, мстительный наполеоновский генерал внедрил в Вест-Индии казнь через распятие на кресте и придумал использовать корабельные трюмы как газовые камеры, где пленные гибли от удушья, отравленные испарениями серы.

Несмотря на все старания, которые Рошамбо прилагал к тому, чтобы запугать население зверствами, в начале 1803 г. тактика его обернулась крахом. Чтобы развязать большой террор, на остров как раз вовремя прибыло 12-тысячное подкрепление, но солдаты сразу же стали болеть, и в итоге оставшиеся отряды белых, малочисленные и деморализованные, не смогли воплотить мечту французского генерала о геноциде.

Рассчитывать на прибытие очередного подкрепления не приходилось, потому что возобновилась война с Англией и Королевский флот устроил блокаду французским портам. Независимость Гаити британцев ничуть не заботила – они стремились ослабить французскую экономику и ограничить военные маневры Наполеона. Он понял, что его переиграли, и потерял интерес к Американской кампании. Кто-то слышал, как он ворчал под нос: «Черт бы побрал этот сахар! Этот кофе! И эти колонии, будь они неладны!»{49}

Покинутый Францией Рошамбо обнаружил, что среди темнокожих и мулатов не так уж много желающих поддержать его в расовой войне. Уже и не помышляя о подавлении мятежа, Рошамбо отступил в укрепленные портовые города, где его тут же осадили Дессалин и его безжалостный союзник – жёлтолихорадочный комар. Города один за другим сдавались повстанцам, и 18 ноября 1803 г. Рошамбо проиграл последнюю битву с войсками Дессалина при Вертьере, близ Кап-Франсе. На следующий день Рошамбо обещал капитуляцию, если ему и уцелевшим солдатам позволят покинуть Сан-Доминго 19 ноября. Однако отчаливали они оттуда в статусе пленных на борту британских военных кораблей, и сам Рошамбо пробыл в плену до 1809 г.

Заключение

События на Гаити – наглядный пример того, как эпидемическое заболевание может повлиять на ход войны. В результате поражения в Сан-Доминго Франция потеряла 50 000 человек: солдат, моряков, торговцев и плантаторов. Попутно рухнули надежды многих авантюристов, ожидавших, что легкая победа откроет им путь к обогащению. Практически никто из французов не оказался в выигрыше от войны за восстановление рабства и французского господства.

На геополитическом уровне эти события повлекли за собой целый каскад последствий. Наполеон стремился вернуть на Гаити французскую гегемонию в первую очередь потому, что остров был нужен ему как плацдарм для возрождения колониальной империи в Северной Америке. Но, потерпев унизительное поражение на Карибах, он пришел к выводу, что луизианские территории, которые уступила Испания, теперь бесполезны. Потому что без Сан-Доминго положение Франции в Северной Америке будет куда более уязвимым в военном отношении, к тому же Наполеон теперь иначе оценивал опасность, которую представляли болезни, распространенные на Карибских островах.

Поэтому он решил направить свои неуемные амбиции в других направлениях. Насчет Востока он питал туманный, но грандиозный замысел – свергнуть британскую гегемонию в Индии. Но для этого нужно было сокрушить Россию, которая стояла у него пути. Тогда Наполеон не подозревал, что эпидемические заболевания – на сей раз дизентерия и сыпной тиф – вновь расстроят все его планы.

Глава 9

Война и болезнь

1812 год, Наполеон в России, дизентерия и сыпной тиф

Летом 1812 г., собрав самую многочисленную армию из когда-либо существовавших, Наполеон Бонапарт начал вторжение в Россию, которое сыграло в его карьере судьбоносную роль. Там, так же как на Гаити, эпидемические заболевания уничтожили его солдат и развеяли честолюбивые надежды. Дизентерия и сыпной тиф повлияли на ход этой войны сильнее, чем стратегическое мастерство и сила оружия. Чтобы понять, как это произошло, нам надо изучить условия, в которых император содержал свои войска в течение всего рокового похода на Москву и обратно (рис. 9.1). Условия эти были идеальны для микробов и пагубны для людей.

Оставив в прошлом злополучную экспедицию в Сан-Доминго, Наполеон переключил внимание на другие задачи. Некоторое время он весьма успешно укреплял свое влияние во Франции и распростер империю по всей Европе. Между 1805 и 1812 гг., накануне Русской кампании, Наполеон, одержавший серию головокружительных ратных побед, был могуществен как никогда. Заключив в 1807 г. Тильзитский мир, он сумел вынудить и Пруссию, и Россию пойти на довольно унизительные уступки. Теперь владения Наполеона простирались далеко за пределы Франции – от Италии до Голландии, включая лояльные Франции государства-сателлиты, такие как Неаполитанское королевство и княжества Рейнского союза. Наполеон создал вокруг себя ореол непобедимого полководца, а свое чуть ли не главное явление в зените императорской славы срежиссировал специально для двухнедельного конгресса в Дрездене. Там в мае 1812 г. многочисленные германские короли, королевы, князья и сам император Австрии засвидетельствовали Наполеону почтение. На тот момент его насущными проблемами были лишь затянувшийся военный конфликт в Испании, козни Британии, стремящейся взять под контроль все моря, и нарастающее недовольство в протекторатах, страдавших под гнетом французских поборов, особенно в Германии.

Рис. 9.1. В ходе наполеоновской кампании в России (1812) поражение Великой армии нанесли дизентерия и сыпной тиф (карта нарисована Биллом Нельсоном)

Уже тогда вся Европа не меньше современных ученых задавалась вопросом, чего же ради Наполеон на фоне такого поразительного успеха решил в июне 1812 г. вторгнуться в Россию, совершив тем самым судьбоносную ошибку. Эта кампания отличалась от всех остальных Наполеоновских войн. Она была актом неприкрытой агрессии, или, как сформулировал Евгений Тарле, «из всех войн Наполеона война 1812 года является наиболее откровенно империалистской войной»[17]{50}. Для нападения было два предлога. Первый – стремление Франции освободить Польшу, почему Наполеон и называл вторжение второй польской войной. Однако, как ясно из истории Гаити, император отнюдь не собирался освобождать подвластные ему народы. На деле, кроме разглагольствований о том, что он пришел как освободитель, Наполеон не предпринял ничего, что могло бы приблизить Польшу к независимости или изменить границы польского государства. Его обещание свободы следует рассматривать как пропагандистскую уловку, целью которой была вербовка поляков для службы в его Великой армии (Grande Armée).

Вторым предлогом было заявление, что вторжение в Россию якобы единственный способ вести экономическую войну против Англии в рамках так называемой континентальной блокады. Введенная Берлинским и Миланским декретами соответственно в 1806 г. и 1807 г. континентальная блокада накладывала запрет на торговлю между Великобританией и Европой. Цель блокады состояла в том, чтобы подорвать британскую промышленность, заместив английские товары на рынке французскими. Когда российский царь пренебрег блокадными декретами, Наполеон ответил наступлением, заявив, что оно носит профилактический характер, что надо поставить русских на место, после чего мир будет восстановлен.

Но численность Великой армии Наполеона позволяет предположить, что он преследовал более масштабные цели, чем освобождение Польши, в которое не верил, или принуждение к континентальной блокаде, для которого нападение было совершенно излишним. В централизованной персоналистской диктатуре Наполеона все решения, как политические, так и военные, исходили лишь от него одного. И хотя император не декларировал свои намерения открыто, он давал понять приближенным, что такое невиданное войско свидетельствует о величии его замысла – разбить армию Александра I, раздробить Россию, а затем отправиться из Москвы в Индию, чтобы низвергнуть Британскую империю. Наполеон говорил графу Нарбонну:

Теперь пойдем на Москву, а из Москвы почему бы не повернуть в Индию? Пусть не рассказывают Наполеону, что от Москвы до Индии далеко! Александру Македонскому от Греции до Индии тоже было не близко, но ведь это его не остановило? Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва… Предположите, Нарбонн, что Москва взята, Россия повержена, царь пошел на мир или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы это здание меркантильного величия Англии обрушилось{51}.

Для Наполеона не имело никакого значения, что его советники, в том числе служивший послом в России Арман де Коленкур, единодушно выступили против этой авантюры. Даже самые проницательные враги Бонапарта видели дальше, чем он сам. Например, русский посол в Англии граф Воронцов так обобщил возможные военные последствия непостижимой аферы Наполеона:

Я боюсь только дипломатических и политических событий, потому что военных событий я нисколько не боюсь. Даже если начало операций было бы для нас неблагоприятным, то мы всё можем выиграть, упорствуя в оборонительной войне и продолжая войну отступая. Если враг будет нас преследовать, он погиб, ибо чем больше он будет удаляться от своих продовольственных магазинов и складов оружия и чем больше он будет внедряться в страну без проходимых дорог, без припасов, которые можно будет у него отнять, окружая его армией казаков, тем больше он будет доведен до самого жалкого положения, и он кончит тем, что будет истреблен нашей зимой, которая всегда была нашей верной союзницей{52}.

Но Наполеон демонстративно взял с собой в Россию экземпляр поучительной повести Вольтера «История Карла XII». В ней Вольтер рассказывает о шведском тиране, одержимом манией величия, которая побудила его вторгнуться в Россию в 1708 г. и в конечном итоге привела к погибели. В суровых условиях русской зимы пренебрегший всеми предостережениями Карл лишился армии и был наголову разбит в битве под Полтавой в 1709 г.

К несчастью для Франции, Наполеон, которому было всего 43 года, в 1812 г. являл из себя уже не того полководца, что прежде. Он располнел и страдал от дизурии – болезненного хронического расстройства мочеиспускания. Это серьезно затрудняло передвижение верхом и отвлекало иногда в решающие для кампании моменты. Дизурия часто сопутствует заболеваниям, передающимся половым путем, поэтому есть версия, что у Наполеона был третичный сифилис. Эта гипотеза представляется правдоподобной, поскольку объясняет иррациональный характер решений, которые он принимал и в самом начале, когда планировал свою авантюру, и позже, когда она обернулась крахом. Его маршалы с тревогой отмечали, что император, похоже, уже не вполне владел собой. Из генерального штаба сообщали, что император стал впадать в задумчивость и с трудом фокусировал внимание, поэтому кризисные ситуации приводили его в замешательство. Каким бы ни был диагноз Наполеона, подчиненным полководец казался не вполне вменяемым.

Проблему усугубляло то, что Наполеон пал жертвой льстивого подхалимажа и считал, что любая его импульсивная мысль была проявлением гения. Уверовав в миф о собственной непобедимости, он редко совещался со своими маршалами, пренебрегал их советами, низвел начальника штаба, бедолагу маршала Луи Александра Бертье, фактически до посыльного, передающего высочайшие приказы. Поэтому на территорию России Великая армия вторглась без четкой стратегии, и никто, кроме самого Наполеона, не понимал целей этого похода. А Наполеон, наоборот, приветствовал грядущие опасности, потому что их преодоление приумножит его славу. Именно в таком духе он высказался в 1808 г.: «Бог дал мне силу и волю, необходимые для преодоления всех преград»{53}.

Переправа через реку Неман

24 июня 1812 г. почти в полутора тысячах километров от Парижа Великая армия начала переправу через реку Неман, по которой проходила западная граница владений российского царя. Переход по трем мостам занял полных три дня и три ночи. Оценки количества людей в войске Наполеона разнятся, но, по общему мнению, их точно было не меньше полумиллиона, и еще 100 000 лошадей, тысяча пушек, установленных на передках, тысяча повозок с провиантом, офицерские экипажи, а также примерно 50 000 сопровождающих гражданских лиц – жены и любовницы офицеров, слуги, санитары, повара и проститутки. Переход такого войска через Неман был равносилен переходу через него всего населения Парижа. Великая армия была многонациональной и многоязычной, а потому и не особо сплоченной. Ее ядро составляли французы, но присутствовали и крупные отряды из других стран, в том числе 95 000 поляков и 45 000 итальянцев. Всем нефранцузским контингентом командовали французские генералы.

Численность Великой армии совершенно не вписывалась в военные традиции XVIII в. и ознаменовала приход нового стиля – «тотальная война». Действующие армии XVIII столетия редко насчитывали более 50 000 человек. Десятикратно превосходящая их Великая армия стала результатом большого нововведения Французской революции – массового призыва на военную службу. Это важное событие положило начало войнам между целыми народами, а цель войны теперь состояла не в том, чтобы победить противника, а в том, чтобы уничтожить его армию.

Великая армия была слишком большой, чтобы командовать ею как единым целым. Поэтому ее разделили на корпуса, каждый из которых состоял из четырех-пяти дивизий по 5000 человек. Однако от армий, воевавших при Старом порядке, наполеоновская отличалась не только численностью и организацией, но и тактикой ведения боя. В сражениях дивизии максимально использовали способность перемещаться с невероятной быстротой. Такая мобильность достигалась за счет того, что наполеоновские солдаты передвигались налегке, не волоча на себе хозяйственный скарб, необходимый для удовлетворения продовольственных и санитарных потребностей столь многочисленного войска.

Во время Итальянской кампании 1796–1797 гг., благодаря которой Наполеон впервые снискал славу, он ввел практику обеспечивать своим войскам пропитание за счет земель, по которым они шли, попутно изымая у местных селян скот, корм для скота и хлеб. Метод прекрасно работал в Западной и Центральной Европе. Ведь «узаконенное мародерство» поднимало боевой дух солдат, которые стали воспринимать военные кампании как способ обогащения. Генерал Филипп Поль де Сегюр, который сопровождал Наполеона в Россию, давал такое объяснение:

Наполеон… прекрасно понимал… что для солдата такой способ существования был очень заманчив; что он приучал солдата любить войну, потому что она его обогащает; что нередко, наделяя солдата властью над представителями сословий, превосходящих его собственное, тешил солдатское самолюбие; что в солдатских глазах придавал войне очарование борьбы бедных с богатыми; и наконец, позволял солдату всякий раз в подобных обстоятельствах заново проживать удовольствие от того, что он сильнее всех{54}.

Решение кормиться за счет захваченных земель имело и экономическую подоплеку. Поскольку снабжение огромной армии обходилось чрезвычайно дорого, переложив его на самих солдат, можно было добиться значительной экономии. По той же причине обмундирование солдатам пошили из дешевого и непрочного сукна, которое плохо защищало от непогоды и за время длительной кампании истлело. Хуже всего экономия сказалась на обуви. Французские солдаты отправились в Россию в дрянных сапогах, подошвы которых были приклеены, а не пришиты. В результате к июлю обувь стала разваливаться, а в сентябре в Бородинском сражении многие наполеоновские пехотинцы шли в бой босиком. В ноябре, когда началась зима, они обматывали ноги ветошью и так брели по снегу.

Пересекая границу Литвы у города Ковно, Наполеон рассчитывал воспользоваться большим разрывом в линии российской обороны, которая была перед ним. Силы русских насчитывали около 300 000 человек, а атаковавших их французов было вдвое больше. Но российские войска были разделены: в северной части фронта располагалась Первая армия, которой командовал Михаил Барклай де Толли, в южной – Вторая, под командованием Петра Багратиона. Еще южнее стояла Третья армия А. П. Тормасова. По современным оценкам, общая численность трех российских армий составляла около 250 000 человек. Наполеон собирался использовать свой коронный прием: вычислить самое уязвимое место в позиции противника и нанести туда сокрушительный удар. На сей раз он намеревался стремительно ворваться в зазор между двумя российскими армиями и отрезать их друг от друга. Значительное численное превосходство позволило бы ему окружить и уничтожить сначала одну армию, а затем и вторую. Столь впечатляющая победа, подобная триумфу императора в битве при Аустерлице в 1805 г., сразу же открыла бы Великой армии прямые пути к обеим столицам – Санкт-Петербургу и Москве. Наполеон предполагал, что война завершится быстро, потому что, лишившись войск, император Александр I запросит мира на любых условиях. В то же время Наполеона ничуть не занимали такие прозаические вопросы, как санитарные условия, питание солдат и их здоровье.

В течение десяти дней после перехода через Неман французы действительно достигли первой поставленной цели. Стратегия блицкрига позволила Наполеону благополучно разъединить две русские армии. Но дальше все пошло не по плану. Продвигаясь вглубь Литвы, Наполеон рассчитывал на решающую битву. Но к его удивлению, российские военачальники уклонялись от боя. Они отступали, позволяя французам занять российские территории, и берегли основные группировки войск. Русские военачальники не забыли, как в 1807 г. французский полководец разгромил их в битве под Фридландом, и понимали, что сейчас его армия превосходит российскую и числом, и огневой мощью, и тактическими навыками. Император Александр избрал ту же стратегию, что и Петр Великий в противостоянии с Карлом XII: он уклонялся от прямой пробы сил в бою и сделал ставку на самые ценные активы – расстояния и климат.

Генерал Раймон де Монтескье-Фезенсак в письме из ставки Наполеона с тревогой сообщал, что император не желает менять планы сообразно меняющимся обстоятельствам. Вместо этого он, словно одержимый, шел на призрачный мираж великой решающей битвы и волей-неволей забредал все дальше вглубь России. Каждый день он просыпался с надеждой, что сегодня «русские остановят свой отход и дадут бой… ему и в голову не приходило, что его собственные войска уже истощены»{55}. Но изо дня в день русские отступали, а французы преследовали их. К концу месяца Наполеон занял всю Литву, но его это скорее пугало, чем радовало. Он был измотан стычками с русским арьергардом, но за три месяца так и не мог вступить в бой с основными силами российской армии.

Вглубь России

Продвигаясь все дальше на восток, император не задумывался о том, какие трудности ждут его войска на территориях, где дорог почти нет, населения мало, да и то живет в нищете, не имея запасов. Иначе говоря, Наполеон не брал в расчет ни природные, ни социальные факторы, с которыми столкнулась его армия, ни медицинские последствия, к которым могла привести сложившаяся ситуация.

Более того, Наполеон полагал, что умеет предугадывать контрманевры противника, и, начиная кампанию, не рассчитывал на осложнения и непредвиденные обстоятельства. А худшим из них оказалось то, что русские опустошали земли, с которых отступали. Их стратегия состояла в том, чтобы поставить Великую армию перед неразрешимой проблемой: раздобыть пропитание среди сожженных полей, опустевших деревень и поселков, превращенных в пепелища. Граф де Сегюр был поражен неумолимостью русских, которые отступали так, «словно от страшной заразы. Имущество, жилища, все, что должно было бы удержать их на месте и могло бы нам служить, приносилось ими в жертву, и между собою и нами они воздвигали преграду из голода, пожаров и запустения. ‹…› Таким образом, война королей превращалась в классовую войну, в партийную, религиозную, национальную – словом, это была не одна, а несколько войн сразу»[18]{56}.

Прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц, служивший советником у царя, обосновал стратегию русских и призвал неуклонно ей следовать:

Наполеона должны погубить огромные размеры Российской империи, если Россия их использует надлежащим образом, т. е. будет оберегать свои силы до последнего мгновения и ни при каких условиях не заключит мира. Эту мысль, в частности, высказал [генерал Герхард] Шарнгорст. ‹…› Мысль… сводилась к тому, что первый пистолетный выстрел должен раздаться только под Смоленском. ‹…› Она должна была бы оказать благодетельное влияние, если бы нашла отклик в руководстве; она подчеркивала, что не следует опасаться очистить всю страну до Смоленска и что лишь на этом рубеже должна начаться серьезная война[19]{57}.

По иронии судьбы в своей карете Наполеон вез предостережение для себя – повесть Вольтера «История Карла XII, короля Швеции» о злоключениях Карла XII, произошедших веком ранее. Петр I тоже использовал против шведских захватчиков стратегию выжженной земли. По словам генерала Фезенсака, это «приводило Наполеона в дурное расположение духа»{58}. До сих пор, вспоминал генерал, война была для французского императора «игрой», в которой он с удовольствием состязался в изобретательности с другими королями и военачальниками. Но конфликт в России развивался не по правилам и сбивал с толку. Де Сегюр писал, что Наполеон «был обескуражен, колебался и медлил»{59}. Но, замешкавшись на мгновение, он всегда продолжал путь вперед.

Первым последствием странного развития этой кампании стало то, что французы утратили боевой дух. В отсутствие возможности поживиться солдатам было нечем компенсировать тяготы похода, худшими из которых были голод и жажда. В Восточной Европе Великая армия испытывала все большую нехватку продовольствия и питьевой воды, которая подтачивала выносливость и солдат, и их лошадей. Перебираясь через болота и реки, люди подвергались воздействию микроорганизмов, притаившихся там. Все это постепенно вело к голоду и обезвоживанию.

После шести недель тщетных блужданий Великая армия наконец достигла Смоленска и собственно России. Солдаты, ожидавшие быстрой победы, начинали роптать. Чего ради их беспощадно куда-то гнали, а они «находили там лишь мутную воду, голод, да груды пепла, на которых приходилось разбивать бивуак; ибо это были все их завоевания… пока они передвигались по… огромным и безмолвным черным сосновым лесам»{60}. Разочарованные и изможденные солдаты непрерывно дезертировали и разбредались кто куда. Нередко они уходили целыми вооруженными группами и устраивали базы в деревнях, неподалеку от пути следования войск. Окопавшись там, они пробавлялись мародерством.

Меры, призванные обеспечивать мобильность армии, на русских просторах оказались бесполезны. Легкость, с которой Наполеон совершал свои войсковые маневры, была заслугой генерала Жана Батиста де Грибоваля, военного инженера, снискавшего славу серией технических инноваций в области артиллерийского дела. Как по волшебству, Грибоваль превратил тяжелую артиллерию в подвижную, переставив пушки на узкие лафеты. Он применил тонкие и короткие орудийные стволы, разработал винтовые механизмы для подъема и опускания дула, усовершенствовал механизм прицела и ввел в обиход новый тип артиллерийской картечи. Благодаря этим изобретениям французские орудия стали вдвое легче, и теперь их можно было перемещать во время боя без потери точности и огневой мощи. Атаки артиллерии стали скоростными, внезапными и разрушительными. Система Грибоваля была важной составляющий тактики Наполеона, который, и сам будучи артиллеристом, в большей степени полагался на пушки и гаубицы.

Но, увы, для перехода от Немана до Москвы даже грибовалевские облегченные орудия были слишком громоздки. Поскольку Наполеон прежде всего рассчитывал на пушки, для их транспортировки требовались десятки тысяч лошадей. Они, однако, провиантом были обеспечены не лучше солдат, поэтому в пути начали повально болеть и умирать. В результате французам пришлось постепенно отказываться от артиллерии, а кавалерию превратить в пехоту. Великая армия лишилась главных преимуществ: огневой мощи и молниеносных кавалерийских атак, которыми была так славна. Потом французы продвигались, уже не засылая вперед разведотряды, которые всегда определяли тактику. Чем дальше французская армия продиралась вглубь России – налегке, но вслепую, теряя огневую мощь и недоедая, тем тяжелее становились потери и неразбериха.

Дизентерия

Людские потери и усугубляющийся дефицит лошадей были не единственными последствиями путешествия налегке. Готовясь к вторжению в земли русского царя, Великая армия сделала трудный выбор, пожертвовав ради быстрого продвижения медицинской поддержкой. Руководствуясь той же логикой, что и в вопросе провианта, французское командование решило не брать в Россию медицинское, санитарное и хирургическое снаряжение. Иронично, что при этом начальник французской медицинской службы барон Доминик Жан Ларрей был знаменит тем, что создал систему мер по спасению жизни солдат, которая строилась на быстрой эвакуации раненых с поля боя в полевые госпитали, организованные поблизости. Благодаря нововведению бригада хирургов под командованием Ларрея успевала ампутировать покалеченные конечности достаточно быстро, чтобы предотвратить большие кровопотери и развитие гангрены.

Однако в России французские медики были обеспечены очень плохо. У Ларрея не хватало для пациентов ни шин, ни бинтов, ни постельного белья, а из еды были только конина и жидкий капустный суп. Поскольку лекарств тоже не хватало, Ларрею с коллегами приходилось искать в лесах целебные травы. Очень скоро французские полевые госпитали приобрели устрашающую репутацию грязных, переполненных и зловонных мест, где лютует смерть. Они же стали рассадниками болезней.

Но хуже всего было то, что войска не имели возможности разбить палаточный лагерь и организовать минимальную канализацию. Продвигаясь на восток, солдаты спали в грязи, а когда отступали – в снегу. В ходе наступления люди преодолевали за день 25–30 км – по солнцепеку, неся на себе под 30 кг снаряжения, кремневое ружье с человеческий рост, патронташ через плечо, штык и тесак. Обливаясь по́том, изможденные бесконечным маршем и не обеспеченные в нужной мере ни едой, ни водой, солдаты страдали от обезвоживания и недоедания. Уже в Литве стало заметно, что армия редеет, хотя боев не ведет. Солдаты, отставшие от строя, тащились позади, падали без сил или оказывались в полевых госпиталях.

Все эти многочисленные обстоятельства, сопровождавшие поход в Россию, создали идеальные условия для развития микробных заболеваний, особенно дизентерии – самой страшной напасти в армиях XIX в. Эту болезнь, еще известную как шигеллез, вызывают четыре вида бактерий рода шигелла (Shigella). Так же как брюшной тиф и холера, дизентерия передается фекально-оральным способом в результате приема пищи или воды, загрязненных экскрементами. Великая армия растянулась на тридцать с лишним километров, и ее солдаты денно и нощно обитали в среде, которую сами же методично портили. Бесчисленные войска, лошади, повозки и пушки превращали дорогу и ее обочины, по которым тащились, в месиво из вонючей грязи и экскрементов людей и лошадей. В этом навозе пировали и размножались сонмища мух. В таких условиях войска передвигались, питались, спали, а иногда и сражались, не меняя одежды. Люди постоянно находились на воздухе, но обитали в микросреде, которую сами вокруг себя и создавали, а ее антисанитарное состояние ничуть не уступало тому, что царило в густонаселенных городских трущобах.

Завершив дневной переход, отряды выбирали свободное место у дороги и устраивались там на ночлег. Сбившись в кучу, солдаты разводили костер и поспешно готовили всю еду, что была. Нужду справляли неподалеку, где придется, и жадно пили воду из любого доступного источника, не взирая на ее запах, мутность и цвет. Позже выжившие в походе вспоминали, что некоторых терзала такая жажда, что утоляли они ее даже лошадиной мочой. Животные брели рядом и пребывали в той же среде, что и люди.

С медицинской точки зрения при такой организации армия подвергалась опасности буквально в каждое мгновение. Одну из угроз представляла вода, которую использовали для питья. Зачастую болота и ручьи и так кишели микробами, еще до прихода французских войск. Но полмиллиона человек и сотни тысяч лошадей, проходящие мимо водоемов, неизбежно загрязняли их еще больше. Многие солдаты испражнялись в ручьи, те, кто страдал от диареи, подмывались и стирали одежду в общих источниках воды.

С едой были те же проблемы. Любая пища, которую солдаты делили между собой давно не мытыми руками, распространяла бактерии. Кроме того, солдаты на марше были настолько измучены, а иногда и напуганы, что едва ли обращали внимание на вездесущих мух, роящихся вокруг. Люди давно свыклись с их присутствием, поскольку ничего не знали ни о существовании микробов, ни о том, что мухи распространяют болезни, перенося бактерии на лапках, покрытых волосками, и в кишечнике. Солдаты даже не пытались защитить снедь от мух, и те ползали по еде, пробовали ее на вкус и тем самым загрязняли бактериями.

Животным жилось ничуть не лучше, чем людям. Бесчисленное множество заморенных, недокормленных, больных лошадей оставались лежать там же, где упали. Их трупы разлагались, мешали проходу тащившихся сзади шеренг и становились кормом для многочисленных опарышей. Кампания продолжалась, люди истощались все больше и тоже начали валиться с ног и умирать.

Единожды проникнув в Великую армию, бактерии шигеллы получили массу возможностей преодолеть защиту человеческого организма. Дизентерия примечательна тем, что заражаются ею даже от совсем небольшого количества патогена. К тому же, выздоровев от шигеллеза, человек не приобретает иммунитет и может заразиться еще не раз. Перекрестный иммунитет при заражении разными видами шигелл тоже не формируется. В XIX в. врачи вообще считали, что пациент, переболевший дизентерией хоть раз, в результате повторного заражения рискует погибнуть. Итак, в ответ на дизентерию люди не могли выработать коллективный иммунитет, аналогичный оспенному, упоминавшемуся ранее. Поэтому в армии шигеллез распространялся так же, как «эпидемии девственных земель». При этом дизентерия иногда протекает в бессимптомной форме, а это значит, что среди солдат были носители без клинических признаков заболевания, но способные заражать окружающих. В результате присутствия таких «тифозных Мэри»[20] с дизентерией болезнь стала распространяться незаметно, задолго до того, как привлекла внимание врачей.

Когда именно в армии Наполеона начались первые случаи шигеллеза, установить невозможно, поскольку регулярного медицинского надзора за войсками не было. Однако врачам Великой армии эта болезнь была хорошо известна, и, обнаружив ее, они сразу доложили о возможных последствиях. Но к тому времени заболевание уже изрядно распространилось. В начале августа 1812 г., когда французы стояли в Витебске, всего в 500 км от Немана, Сегюр сообщал о 3000 заболевших. Инфекция явно набирала обороты и заслуживала звания эпидемической дизентерии. Ларрей описал положение дел скупо: «Заболевших много»{61}.

В человеческом организме дизентерия развивается быстро, но сроки варьируют от нескольких часов до недели. Оказавшись в толстом кишечнике, бактерия рода шигелл, проникает в эпителиальные клетки слизистой оболочки, повреждает ткани и выделяет сильный токсин. Среди первых симптомов – жар, учащенный пульс, сильная боль в животе, диарея, сопровождающаяся «выделениями выраженно взрывного характера». Испражнения часто с кровью. Они зловонны и похожи на «воду, в которой вымачивали сырое мясо»{62}. Дальнейшие симптомы – тошнота, обложенный язык, запавшие глаза, обильный липкий пот. От тела исходит трупный запах, словно предупреждая о надвигающемся тлении. Дизентерия атакует безжалостно и провоцирует сильнейшие испражнения, чем напоминает азиатскую холеру. Из тел пациентов буквально хлещет, и одновременно они страдают от мучительной, но неутолимой жажды. Даже напившись воды, пациент тут же исторгает ее в виде рвоты.

В 1812 г. на русском фронте у военных врачей не было ни средств, ни времени, чтобы обеспечивать пациентам поддерживающий уход, а регидратационную терапию и антибиотики тогда еще не изобрели. У заболевших солдат неизбежно наступал шок. Вскоре они впадали в состояние, которое врачи называют адинамическим истощением и астеническим синдромом, затем наступали беспамятство, кома и смерть.

Возможности вести истории болезней и медицинскую статистику у врачей Великой армии не было, поэтому вычислить коэффициент летальности в наполеоновских войсках невозможно. Тем не менее принято считать, что подавляющее большинство заболевших умирало в течение недели после заражения, но кому-то покрепче удавалось пережить недуг и перейти в длительную фазу выздоровления. Специалисты считают, что чрезвычайно высокую смертность отчасти объясняет злоупотребление алкоголем. В те времена широко бытовало мнение, будто алкоголь очищает кишки, поэтому, заболев, солдаты принимались лечиться водкой, что оборачивалось летальным исходом. У многих выздоравливающих коварное заболевание рецидивировало либо же так подтачивало организм, что, оправившись от болезни, пациент тут же заражался заново и второй раз такой страшной нагрузки уже не выдерживал. Ларрей тоже заболел дизентерией, но выздоровел.

Разумеется, под диагнозом «дизентерия» Ларрей и его коллеги подразумевали не то же самое, что современные врачи под понятием «шигеллез». В XIX в. диагноз не был чем-то точным и неизменным, врачи ставили его на основании только физических методов диагностики, а медики Великой армии столкнулись с таким ужасающим наплывом пациентов, что было уже не до выяснения точных диагнозов. Поэтому в данном случае диагноз «дизентерия» следует рассматривать как общий термин, подразумевающий и шигеллез, и, вероятно, другие тяжелые желудочно-кишечные расстройства.

К концу августа, как вспоминал Сегюр, дизентерия «и ее разрушительные последствия неуклонно охватили всю армию»{63}. Если в начале месяца было диагностировано 3000 случаев, то теперь только от дизентерии ежедневно умирали 4000 человек. Иными словами, эта эпидемия стремительно уничтожала громадное численное преимущество, которое было у французов на старте Русской кампании. К 14 сентября, наконец-то добравшись до Москвы (2500 км по прямой от Парижа), Великая армия недосчитывалась трети своего состава, потерянной из-за дезертирства, боевых действий, обезвоживания и болезней. Но ничто не могло сравниться с дизентерией. Усугублявшееся истощение составляло наибольшую проблему, поскольку у Наполеона не было ресурсов для компенсации потерь. К тому же царские войска не пострадали так сильно, как французские. Благодаря тому, что пути снабжения у русских были короче, их командиры бесперебойно обеспечивали всем необходимым и войска, и лошадей, а также могли рассчитывать на подкрепление.

В ходе продвижения на восток – и в Вильне (современный Вильнюс), и в Витебске, и в Смоленске – офицеры наполеоновского штаба надеялись, что император вот-вот остановит наступление до весны. Армии требовалось восстановиться, отдохнуть, пополнить ряды и запасы. Больше всех за остановку ратовал Коленкур, который четыре года провел в Санкт-Петербурге в качестве посла Франции. Он пытался объяснить, что французские войска окажутся в отчаянном положении, если русская зима застигнет их в пути в нынешнем состоянии – больных, полуголодных и в негодном обмундировании. Он очень надеялся, что Смоленск, первый русский город на маршруте армии, станет пределом императорских амбиций в кампании 1812 года. Но Наполеону каждая остановка лишь придавала нетерпения. «Особенно тогда, – вспоминал де Сегюр, – он был одержим образом плененной Москвы: это был предел его страхов, объект всех чаяний, заполучив его, он получал все»{64}. Де Сегюр стал подозревать, что именно те обстоятельства, которые должны были бы остановить Наполеона, – расстояние, климат, неизвестность – на самом деле и влекли его больше всего. Целеустремленность императора росла пропорционально грозящей опасности.

Бородино

7 сентября 1812 г., не дойдя до Москвы, наполеоновская армия наконец-то встретилась с царской в единственном крупном сражении Русской кампании – Бородинской битве. Она стала самой ожесточенной схваткой наполеоновской эпохи, «тотальной войной» двух армий, которой Наполеон так жаждал. Но по иронии судьбы свидание это состоялось не вовремя и совсем не так, как он рассчитывал. Случилось оно не по воле императора, а по решению главнокомандующего русской армии Михаила Кутузова (1745–1813), который счел, что подходящий момент для встречи настал. Две русские армии, 1-я Западная и 2-я Западная, которые французы намеревались удерживать порознь, наконец-то соединились к западу от Москвы.

К тому моменту Александр I назначил главнокомандующим всеми армиями и ополчениями опытного и хитроумного ветерана Кутузова. В эпическом романе «Война и мир», посвященном кампании 1812 года, Лев Толстой описывает русского генерала полной противоположностью его французскому противнику. Кутузов отличался скромностью и не собирался состязаться с Наполеоном в демонстрации тактического дарования. Однажды французский император уже разбил его под Аустерлицем в 1805 г., поэтому, побаиваясь Наполеона, Кутузов держался стратегии, принятой сперва Петром I, а теперь и царем Александром, – отступать вглубь России, с расчетом на то, что врага уничтожат ее расстояния и климат. По словам Клаузевица, Кутузов был доволен тем, что первые выстрелы раздались только после Смоленска. На языке военной теории он реализовал стратегию сохранения армии.

Тем не менее, когда за спиной у Кутузова осталась лишь Москва, он в конце концов решился на бой. Его разведка докладывала, что Великая армия несет суровые тяготы. В то же время русские войска были сплоченны и ни в чем не нуждались. Кутузов надеялся преградить врагу дорогу к российской столице, до которой было чуть больше сотни километров на восток. Прибыв на место будущей битвы на четыре дня раньше Наполеона, Кутузов расположил войска за двумя редутами, на возвышенностях, с которых открывалась вся равнина. На подходе к Москве это была последняя выгодная в военном отношении позиция, и русские укрепили ее траншеями, частоколом, 600 артиллерийскими орудиями и так называемыми волчьими ямами – замаскированными траншеями, чтобы конница и пехота, идущие в атаку, переломали ноги. Заняв позиции, русские ждали нападения французов. Великая армия, теперь не столь существенно превосходившая противника численностью, уступала по огневой мощи и была вынуждена сражаться, поднимаясь в гору. И вот на поле шириной в пять километров сошлись 134 000 атакующих французов и 155 000 обороняющихся русских.

Эта грандиозная бойня стала, как выразился кто-то из историков, «самым смертоносным сражением в анналах военной истории того времени»{65}. 7 сентября, с первыми лучами солнца, противники открыли огонь и истребляли друг друга до наступления темноты – 14 часов подряд. Люди гибли тысячами: под пушечными обстрелами, от разлетающейся картечи, под ружейным огнем, на штыках и под саблями. С наступлением сумерек кровавая сеча стала затихать, Кутузов приказал войскам отступить, оставив французского императора на поле боя, тем самым формально отдав победу ему. По неведомой причине Наполеон, взбудораженный, измученный дизурией, растерянный, не стал вводить в бой элитные войска – императорскую гвардию. И Клаузевиц, и французские маршалы считали, что если бы в нужный момент в бой вступила и гвардия, то победа безоговорочно была бы за Францией.

Не исключено, что воспользоваться такой возможностью Наполеону помешало простое и досадное обстоятельство. Великая армия намеренно использовала построение, рассчитанное на то, чтобы наносить самый сокрушительный и мощный удар туда, где противник был наиболее уязвим. За сражением Наполеон обычно наблюдал с возвышенности, глядя в подзорную трубу, и руководил маневрами с неумолимой точностью и непревзойденной тактической прозорливостью. Но Бородинская битва оказалась тем редким случаем, когда простое численное превосходство возобладало над полководческим мастерством. Столкнувшись на небольшом поле брани, две беспрецедентно громадные армии подняли плотную пылевую завесу, за которой сражения было не разглядеть. Пальба тысячи артиллерийских орудий и сотен тысяч кремневых ружей заволакивала поле клубящимся дымом, от ударов 90 000 пушечных ядер в воздух взлетали комья земли, десятитысячная конница и наступающая пехота поднимали стену пыли – все это не позволяло Наполеону следить за происходящим внизу. Стратегия тотальной войны в буквальном смысле затуманила боевую обстановку, чем свела на нет тактический гений Наполеона как раз в тот момент, когда он был так необходим.

В своем труде, посвященном Русской кампании, Толстой задается вопросом «Как воля Наполеона повлияла на Бородинское сражение?» и приходит к выводу, что значительную роль сыграла ирония судьбы. А французский император был низведен до роли мнимого полководца. «Не Наполеон распоряжался ходом сражения, – заключает Толстой, – потому что из диспозиции его ничего не было исполнено и во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его»[21]{66}.

Лишившись обзора, Наполеон не только позволил войску Кутузова благополучно отступить, но даже не смог начать преследование. Победа, одержанная французами к концу того дня, оказалась пирровой. Поле битвы досталось Великой армии. Русские потеряли 40 000 солдат, в то время как французы – 30 000. Кутузов отступил. Только тогда французские хирурги смогли взяться за дело, и следующие 24 часа они непрерывно проводили ампутации. Один только Ларрей сразу после Бородинского сражения отнял 200 конечностей. Победа, купленная таким количеством раненых и убитых, безнадежно истощила Великую армию, а Кутузов восполнил потери за счет подкрепления.

Кроме того, Бородино заметно укрепило боевой дух русских солдат, ведь они выстояли под ударом, сильнее которого Наполеон нанести не мог. А французы, наоборот, были подавлены. Вот красноречивый комментарий де Сегюра:

Французских солдат не так-то просто обмануть; они были потрясены тем, как много русских было убито, как много ранено, и как мало пленено – не больше восьмисот человек. Прежде масштаб победы оценивали по числу пленных. А мертвые тела были скорее доказательством мужества побежденных, чем свидетельством победы. Если противник отступил в должном порядке, гордый собою и ничуть не испуганный, чего стоило занятое поле боя? Разве в столь обширных странах когда-нибудь возникнет нехватка земли, на которой русские могли бы сражаться?

Что до нас, то мы уже получили с избытком, гораздо больше, чем могли удержать. И можно ли назвать это завоеванием? Длинная и прямая борозда, которую мы с таким трудом пропахали от Ковно через пустоши и пепелища, не сомкнется ли она за нами, как борозда корабля в безбрежном океане? Несколько крестьян, кое-как вооруженных, легко смахнут все оставшиеся следы{67}.

У французов в рядах старшего офицерского состава было столько погибших, что генералу Фезенсаку из генеральной ставки пришлось заступить на боевое дежурство, где он смог оценить состояние духа своих солдат. Он обнаружил, что в их рядах царило «уныние», ведь «до сих пор никому не удавалось так сильно пошатнуть боевой настрой армии». Но император отказывался признавать тяжелые последствия кровопролитной битвы. Как лаконично отметил Фезенсак, Бонапарт «ничего не видел и ничего не слышал»{68}.

Русские же, в том числе и Толстой, с тех пор считали Кутузова народным героем, а Бородинскую битву – важнейшей вехой Отечественной войны 1812 года. Кутузов сберег своих солдат для дальнейших сражений, нанес французам тяжелейший урон и теперь взирал на главнокомандующего Великой армии как равный. К тому же Наполеон лишился психологического преимущества – репутации непобедимого. Два его опытных маршала с ужасом подводили итоги случившегося 7 сентября: «Иоахим Мюрат рассказывал, что весь тот день император был сам не свой, а Мишель Ней говорил, что император словно забыл свое ремесло»{69}.

Чтобы оценить, какую роль дизентерия сыграла в уничтожении наполеоновской армии, сравним ее влияние с потерями в Бородинском сражении. К моменту, когда Великая армия вошла в Москву, она недосчитывалась 150 000–200 000 человек, и у этого было три причины: боевые действия, дезертирство и болезни. И хотя боевые потери и дезертиры ощутимо подточили силы армии, наибольший ущерб все же принесла дизентерия: за несколько недель до оккупации Москвы Великая армия теряла из-за болезни по 4000 солдат ежедневно, в общей сложности за тот период от дизентерии погибли 120 000 человек.

Москва

После Бородинской битвы Кутузов отошел на оборонительные позиции к востоку от Москвы, оставив город незащищенным. Но даже в покинутой русскими столице французов ждал неприятный сюрприз. Наполеону довелось входить с триумфом во многие европейские столицы, и он ожидал, что сдача Москвы пройдет по знакомой схеме: его со всеми почестями встретит делегация местных вельмож, объявит о капитуляции и вручит ключи от города.

Вместо этого, войдя в Москву 14 сентября, Наполеон обнаружил, что Кутузов демонстративно эвакуировал 250 000 ее жителей. Но на следующий день стало хуже: к осуществлению ужасающего плана приступили поджигатели. Уничтожив сначала всю пожарную технику, русские жгли город с помощью пороховых бочек. Порывы ветра раздували пламя, и вскоре весь город охватил пожар. Он уничтожил 80 % построек, уцелели только каменные – Кремль, церкви и погреба. Толстой, ставивший под сомнение роль преднамеренности в человеческих делах, считал, что пожар был неминуем даже без заговора. Он писал: «Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть»[22]{70}.

Наполеоновские военачальники считали оккупацию Москвы в сложившихся обстоятельствах «бесплодной победой», а Ларрей суеверно воспринял пожар как дурное предзнаменование. Итальянскому офицеру Чезаре де Ложье город напомнил заброшенные руины древних Помпей. Оркестр императорской гвардии, входивший в Москву под марш «Победа за нами», смотрелся сардонической насмешкой. Однако Наполеон, не желавший расставаться с иллюзиями, ошибочно принимал территориальные завоевания за победу в войне. Своих генералов он и слушать не желал, настаивал, что захват бывшей столицы вынудит Александра I просить мира. Поэтому Наполеон отправил на переговоры в Санкт-Петербург послов, а сам коротал время за чтением художественной литературы и смотром войск. Иногда он начинал беспокоиться, что придется зимовать в разрушенном городе, но с позором отступать ему совсем не хотелось.

Наполеоновские офицеры, в свою очередь, не воспринимали взятие Москвы как триумф и считали, что угодили в ловушку. По их мнению, война продолжалась, а значит, Великой армии оставалось выбирать лишь из двух жизнеспособных вариантов: как можно скорее отступать, пока не ударили холода, или зимовать в Москве, чтобы весной возобновить кампанию. Но Наполеон, парализованный ложным оптимизмом, решения не принимал. Он бездельничал несколько недель кряду, а начавшийся октябрь, не по сезону теплый, ввел императора в заблуждение насчет грядущей зимы. С 14 сентября до 19 октября он предавался раздумьям, клял свою мочеполовую проблему и с нетерпением ждал капитуляции царя. Сегюр заметил, что Бонапарт «старался продлить время, проводимое за столом. Раньше его обед был простой и кончался очень быстро. Теперь же он как будто старался забыться. Часто он целыми часами полулежал на кушетке, точно в каком-то оцепенении, и ждал с романом в руках развязки своей трагической судьбы»[23]{71}.

Французские войска тоже не выигрывали от промедления главнокомандующего. Пока солдаты Кутузова набирались сил, Великую армию продолжали терзать болезни. Госпитали, которые Ларрей оборудовал в городе, вскоре были забиты солдатами, страдающими от диареи и лихорадки. Хворь и смерть неслышно качнули маятник ратной удачи прочь от Наполеона. Теперь французы были не завоевателями – они сами оказались в осаде. За чертой города на фуражирские отряды, искавшие продовольствие, нападали казаки, они перебили конную разведку, связь с Парижем прервалась. Из Москвы французы будут уходить уже не гонителями, а беглецами.

Между тем недели стояния в Москве подточили боеготовность французов. Наиболее очевидным фактором была эпидемия, которой благоволила теплая погода и антисанитария в перенаселенных французских лагерях и реквизированных домах, пострадавших от пожара. Но заметную роль сыграл и другой фактор – то самое мародерство. Город хоть и лежал в руинах, но его погреба сулили солдатам возможность поживиться. Там обнаружились запасы водки, которую мародеры распивали в ущерб своему и без того подорванному здоровью.

Этот месяц, проведенный за разграблением покинутой Москвы, сказался и на дисциплине, без которой сплоченность армии невозможна. И офицеры, и рядовые теперь помышляли только о наживе. Вели себя, по рассказам очевидцев, как жадные торгаши на большой московской ярмарке, набивали карманы всем, что блестит. К вящему огорчению Ларрея хорошая погода стояла долго, так что солдаты и думать не думали о грядущей зиме. Вместо того чтобы благоразумно озаботиться поиском шерстяной одежды, перчаток и шинелей, подбитых мехом, французы запасались шелками, побрякушками из золота и серебра, драгоценными камнями и реликвиями. Офицеры набивали трофеями целые экипажи, а пехотинцы выбрасывали полезные вещи из заплечных сумок, чтобы напихать в них безделушек. Сержант императорской гвардии Адриен Жан-Батист Франсуа Бургонь составил опись вещей, хранившихся в его ранце из воловьей кожи:

В нем лежали: несколько фунтов сахара, немного риса, печенье, полбутылки ликера, женское платье из китайского шелка, расшитое золотом и серебром, несколько золотых и серебряных украшений, среди них часть креста Ивана Великого… Кроме того, мой парадный мундир и длинная женская амазонка для верховой езды… Далее, две серебряные картины, каждая длиной в 1 пье и 8 пусов ширины… очень тонкой работы. Несколько медальонов и плевательный набор какого-то русского князя, украшенный бриллиантами. Эти вещи предназначались для подарков и были найдены в подвалах сожженных домов. Неудивительно, что ранец показался таким тяжелым![24]{72}

Даже Толстой, отнюдь не поклонник французского императора, не нашел объяснения тому, как повела себя Великая армия. Он писал, что самым простым решением было бы

не допустить войска до грабежа, заготовить зимние одежды, которых достало бы в Москве на всю армию, и правильно собрать находившийся в Москве более чем на полгода… провиант всему войску. Наполеон, этот гениальнейший из гениев и имевший власть управлять армиею, как утверждают историки, ничего не сделал этого.

Он не только не сделал ничего этого, но, напротив, употребил свою власть на то, чтобы из всех представлявшихся ему путей деятельности выбрать то, что было глупее и пагубнее всего[25]{73}.

Много раньше Толстого о том же писал Ларрей – что, хотя бы из соображений «элементарной предусмотрительности», нужно было все найденные меховые и шерстные вещи собирать и где-то складировать{74}.

Москву Великая армия покидала навьюченная бесполезной дребеденью, да еще и отрастив длинный хвост из нескольких тысяч прибившихся беженцев. То были французские граждане: коммерсанты, дипломаты, актеры, художники, – все они жили в Москве, но теперь опасались, что, вернувшись, русские их убьют. Ища защиты, они присоединились к гражданским обозам, сопровождавшим армию.

15 октября все-таки ударили морозы и восьмисантиметровым слоем лег первый снег. Внезапно осознав всю уязвимость своего положения и ошеломленный этим открытием, Наполеон принял решение уходить. В назначенный день, 18 октября, французская армия, сократившаяся до сотни тысяч человек, вышла в путь. Хаос, в котором ранним утром Великая армия покидала Москву, не имел ничего общего с дисциплинированным отступлением и куда больше напоминал библейский исход. Впереди было семь недель дантовых мучений.

Бегство

Беда подстерегала французов уже в самом начале пути. Бдительный Кутузов был хорошо осведомлен о передвижениях врага. И он прекрасно знал, что французам придется выбрать одну из двух дорог, ведущих на запад. К югу лежала дорога на Калугу, идущая по сельской местности, где русские ничего не сожгли, а французы не разграбили. Она манила возможностью запастись провиантом и фуражом. К серверу лежала дорога на Смоленск, и все вдоль нее обе армии уже разорили, поэтому на обратном пути французам поживиться там было нечем.

Когда-то Кутузов испытывал трепет перед поразительными способностями Наполеона, теперь же он знал, что одержит верх над неприятелем и в итоге победит, если отрежет Великую армию от источников снабжения. Поэтому русский полководец направил войска к городку Малоярославцу и блокировал новую Калужскую дорогу в месте, где она пролегала через узкий овраг. Но Наполеон уже не жаждал полномасштабной битвы и избегал второго состязания в силе. Поэтому ограничился несколькими разведвылазками, которые русские успешно отбили. Тогда Наполеон покорно свернул на север, на дорогу к Смоленску, иллюзий насчет которой уже не питал.

Сражение под Малоярославцем, состоявшееся 24 октября 1812 г., вынудило Великую армию свернуть на Смоленскую дорогу и стало для русских ключевой победой. Эта хотя и скромных масштабов битва превратила отступление французов в бегство – отчаянную попытку опередить наступающие морозы. Сегюр писал о Малоярославце: «…злосчастное поле, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет побед рассыпались в прах»[26]{75}.

Позиции Наполеона и Кутузова изменились радикально. У гениального стратега Наполеона не нашлось иного плана, кроме как бежать со всех ног. Кутузов же, наоборот, придерживался избранной стратегии четко и последовательно – он был охотником, идущим по следу раненого, но опасного дикого зверя. Загонять его в угол Кутузов не собирался, ведь тогда все еще очень опасный зверь мог и напасть. Охотники в таких случаях следуют за своей жертвой на безопасном расстоянии, пока зверь не упадет от изнеможения. Тут-то к нему и можно приблизиться, чтобы нанести последний смертельный удар.

Но на тернистом пути в Смоленск французы столкнулись с врагом еще непримиримее Кутузова. С наступлением холодов разбушевалась смертельная эпидемия очередной болезни. Это был сыпной тиф. Дизентерия, терзавшая Великую армию по дороге в Москву, убила, предположительно, около трети солдат, бóльшая часть остальных погибла от тифа во время отступления. Из 100 000 человек, покинувших Москву, выжило меньше 10 000. Исходя из показателей смертности, историк Стефан Талти назвал эту эпидемическую катастрофу «вымиранием, которое в мировой истории едва ли можно с чем-то сопоставить»{76}. И причиной такой смертности стали не боевые действия.

Сыпной тиф

Дизентерия, как все желудочно-кишечные инфекции, идет на убыль с наступлением холодов, которые затрудняют передачу патогена. А вот сыпной тиф ведет себя иначе. В зимний сезон армия на марше – идеальная среда для любой болезни, передающейся через вшей. Сто тысяч озябших солдат, забившихся в полсотни грязных биваков, весьма способствовали распространению тифа. То, что связь этого заболевания с военной средой была очевидна, подтверждают его названия, принятые в XIX в.: «армейский мор», «лагерная лихорадка», «солдатская чума».

Сыпным тифом невозможно заразиться при прямом контакте, воздушно-капельным или фекально-оральным путем. Механизм передачи этой болезни завязан на сложном взаимодействии людей, нательных вшей и бактерий риккетсий (Rickettsia prowazekii). Люди – важнейший резервуар для этого патогена, и от человека к человеку он передается через платяную вошь (Pediculus humanus corporis), которая питается исключительно человеческой кровью. Вылупившись, это насекомое тут же принимается жадно есть.

Вошь, зараженная риккетсиями, не вводит бактерии непосредственно в кровоток, как это делают комары. Вместо этого, питаясь, вошь выделяет фекалии с микробами. А также вводит в рану вещество, которое вызывает раздражение и зуд. Обычно зуд заставляет человека почесать место укуса, из-за чего экскременты вшей попадают в ранку, провоцируя заражение. Расчесывания вынуждают вшей перемещаться на лицевую сторону одежды, что облегчает миграцию на другие тела, где вши устраивают новое гнездовье. Эта последовательность выполняет важную функцию в механизме передачи тифа, поскольку вши разносят заразу не очень эффективно. Летать они не могут и перемещаются на очень небольшие расстояния, куда доползут. Поэтому, чтобы поддерживать параллельные цепочки инфекционного процесса, вшам требуется тесный контакт между людьми.

В пути по старой Смоленской дороге условия для вшей и их микроскопических паразитов сложились идеальные. Холодало, и солдаты наматывали на себя все больше слоев одежды. Вшам, которые предпочитают швы и складки, гнездоваться в таких нарядах было только сподручнее. Там насекомые крепко цеплялись за ткань лапками, как будто специально созданными так, чтобы максимально обезопасить своих владельцев. На счастье вшей, солдаты раздевались редко и на протяжении всех 83 дней, которые длился поход, не мылись и одежду не стирали. Пытаясь согреться, они еще и жались друг к другу на привалах, на ночлегах, сидя у костра, пока ели, и в снегу, где спали, присев на корточки. Такая скученность открыла вшам безграничные возможности для перемещений. Итогом стала массовая завшивленность, на одного солдата приходилось около 30 000 паразитов. Из многочисленных невзгод, сопровождавших то отступление, выжившим больше всего запомнился нестерпимый зуд от укусов вшей:

Вечером, когда мы толпились у лагерных костров, жизнь возвращалась к насекомым, досаждавшим нам самым нестерпимым образом. ‹…› Такого рода напасть… превратилась в настоящую пытку, воздействие которой усиливалось внушаемым ею отвращением. ‹…›

C началом отступления оно превратилось в настоящее бедствие. Да и как могло быть иначе, если в стремлении избежать смертельного холода ночи мы не только не снимали одежды, но и старались прикрыться любыми оказывавшимися в досягаемости лохмотьями, коль скоро каждый почитал за счастье занять любое место на бивуаке, освобожденное другим, или в жалкой избе, где мы, бывало, находили пристанище? Эти паразиты размножались с ужасающей скоростью. Рубахи, жилеты, мундиры – все кишело ими. Жуткая чесотка не давала нам спать полночи и доводила до безумия. Она становилась настолько нестерпимой, что, царапая себя до крови, я раздирал кожу спины, но жгучая боль… казалась даже приятной в сравнении с чесоткой. Все мои товарищи находились в таком же положении[27]{77}.

Едва ли людям могло служить утешением то обстоятельство, что терзавшие их паразиты тоже вскоре погибнут.

К середине ноября температура упала до –23 ℃, дул сильный пронизывающий ветер, а снег «будто саваном окутал войска»{78}. Ослепленные сиянием снега, замерзшие до полусмерти солдаты со свисающими с бород сосульками снимали одежду с трупов. Самый простой способ спровоцировать эпидемию. Врачи тех времен настоятельно рекомендовали не использовать чужую одежду: «лучше лишний раз не касаться одежды тех, кто может быть поражен этой лихорадкой»{79}.

Когда риккетсии попадают в кровоток человека, кровеносная и лимфатическая системы разносят их по мелким капиллярам внутренних органов, таких как мозг, легкие, почки и печень. Оказавшись там, бактерии проникают в эпителиальные клетки, выстилающие кровеносные сосуды, и начинают размножаться путем деления. Бактерий в клетках хозяина становится все больше, и в конце концов они растворяют клетки изнутри или прорывают их мембраны. Бактерии-паразиты попадают в соседние ткани и снова запускают процесс деления и разрушения хозяйских клеток. Первые симптомы заражения возникают после 10–12 дней инкубационного периода: высокая температура 39–40 ℃, характерные высыпания, сильные головные боли, тошнота, озноб и боль в мышцах. Области спины и паха пронзает острая боль, тело начинает источать запах, напоминающий аммиачный.

Постепенно бактерий в жизненно важных органах становится так много, что их скопления затрудняют кровообращение. Из-за этого начинаются кровоизлияния, сосудистая дисфункция и нарушение важнейших процессов в организме. У больных синеют губы, пересыхает язык, их мучает жажда, глаза наливаются кровью, взгляд стекленеет, затем начинается непрерывный сухой кашель и жидкий стул, черный от крови и невыносимо зловонный. Больной утрачивает контроль над мышцами. Возникающая в результате атаксия послужила источником двух диагностических названий болезни – адинамическая лихорадка и нервная лихорадка. Оба отсылали к шаткой походке пациентов и угасанию подвижности.

Вдобавок ко всему из-за поражения дыхательной системы у больного развивается бронхиальная пневмония – легочные альвеолы заполняются жидкостью, возникает одышка и кислородное голодание. Закупорка кровеносных сосудов провоцирует гангрену, почернение пальцев рук и ног, а повреждения центральной нервной системы вызывают спутанность сознания, судороги и бред.

В полевых госпиталях Великой армии тифозные пациенты нарушали покой приступами хохота, внезапными криками и оживленными диалогами с воображаемыми знакомцами. Этимологически название болезни восходит именно к этому состоянию затуманенного сознания: тиф в переводе с греческого значит «туман» и «умопомрачение».

Поскольку тиф поражает сразу несколько систем организма, в агонии симптоматика меняется с калейдоскопическим разнообразием, и точно выяснить, что именно привело к смерти, невозможно. Один бельгийский хирург, оказавшийся в России вместе с наполеоновской армией, заметил, что конец наступал «молниеносно»{80}. Обычно причиной смерти становился отек мозга (при энцефалите) или сердечная недостаточность. Французская армия продолжала отступление, и при этом в ее рядах росло количество самоубийств, что объясняется и психическим воздействием болезни, и усугублявшимся всеобщим отчаянием.

Тиф – болезнь исключительно заразная и крайне опасная, до появления антибиотиков он неизменно показывал очень высокий уровень смертности, более 50 %. Но во время французского отступления зимой 1812-го уровень смертности был еще выше, поскольку суровые условия не оставляли шансов на выздоровление и восстановление сил.

Тем более что антисанитария, царившая в Великой армии, превратила ее в гигантскую чашку Петри, где шла конкуренция между несколькими видами микробов. Осенью, из-за холодов, дизентерия заметно сдала позиции. Но венерические болезни, гепатит и диарея терзали французов все так же. В результате недавних исследований выяснилось, что войска Наполеона были поражены еще и окопной лихорадкой – тяжелой, но зачастую не смертельной болезнью, которую, как и тиф, переносят вши. То есть многочисленные сопутствующие заболевания усугубили страдания отступающих французов и подорвали их сопротивляемость.

Кроме того, хорошо известно, что сыпной тиф особенно опасен, когда распространяется среди людей, страдающих от недоедания. Благодаря ученому XIX в. Рудольфу Вирхову нам известно, что нередко это заболевание называли еще «голодный тиф», и более чем оправданно. Пример тому можно найти в истории Ирландии, где голод и сыпной тиф шли рука об руку на протяжении всей череды кризисов, начавшихся в конце XVIII в. и завершившихся картофельным голодом 1846–1848 гг. В 1868 г. Вирхов писал: «Вот уже двести лет Ирландию можно считать главным очагом голодного тифа. Не будет преувеличением сказать, что опустошение, принесенное язвой египетской, сопоставимо с тем, что с 1708 года претерпевает Ирландия во время очередного визита этой самой зловещей заразы – сыпного тифа. Ни одна страна в мире даже отдаленно не сравнится в этом отношении с Ирландией»{81}. Эпидемия тифа началась в Ирландии из-за того, что урожай картофеля уничтожил паразит, но затем она перекинулась и на континент, сильнее всего разорив Фландрию и Верхнюю Силезию.

То же произошло и во время бегства Великой армии: условия, в которых отступали французы, привели к тому, что в путь с ними пустились трое из четырех всадников Апокалипсиса – Голод, Чума и Война. Дорога на запад, ведущая к Смоленску и далее к реке Неман, не давала никаких возможностей поддерживать нормальную жизнь. Местность, и так уже разграбленная, теперь промерзла, покрылась глубоким слоем снега и коркой льда. Раздобыть хоть что-то для пропитания стало невозможно, французам пришлось столкнуться с голодом.

Поплатиться за все ошибки в ходе отступления пришлось даже раньше, чем предполагали в штабе Наполеона, потому что марш замедлился и превратился в мучительное ковыляние. Армия еле тащилась, потому что солдаты проваливались в сугробы и поскальзывались на льду. Едва тянули и немногочисленные лошади, поскольку никто не потрудился подковать их на зиму подковами с шипами. Так что лошади продвигались не быстрее людей, но еще и скользили, то и дело падая.

Передовые отряды во главе колонны продвигались с трудом, но положение тех, кто шел следом, они осложняли еще больше. Утоптанный снег превращался в ледяную корку. К тому же после авангарда на дороге оставалось множество препятствий, мешавших проходу остальной колонны. По разным причинам – от болезней, истощения, переохлаждения и обезвоживания – и люди, и лошади умирали прямо на ходу. Их тела так и оставались лежать на дороге. Тягловых лошадей становилось все меньше, и солдаты бросали повозки, кессоны, лафеты и пушки. Выбрасывали из ранцев добычу с «московской ярмарки», чтобы хоть немного облегчить себе путь. Многие избавлялись от ружей и патронов, от которых людям с окоченевшими пальцами не было никакой пользы.

Дорога была усеяна мертвыми телами и выброшенными вещами, их тут же заметало снегом, и они превращались в опасные препятствия. Колонна растягивалась, замыкающий отряд отставал от передового уже на сотню километров. 6 ноября ситуация стала значительно хуже: столбик термометра опустился еще ниже, а метель нанесла метровый слой снега.

В сложившейся обстановке у солдат осталась лишь одна цель – выжить. Они пытались раздобыть пищу и все больше впадали в отчаяние. Добыть пропитание у местного населения или в полях не представлялось возможным, потому что выход из колонны означал верную гибель. С флангов отступающую армию преследовали казаки и без промедления убивали всех, кто отставал от колонны или выходил из нее на поиски снеди. Голодные солдаты стали питаться кониной. Всякий раз, отрезав кусок от туши, солдат делал привал, чтобы развести костер и поджарить мясо. Лошадей становилось все меньше, и люди уже отрезали куски от живых животных, смешивали со снегом их кровь и пили. Такие трапезы возбуждали всеобщую зависть, поэтому еду надо было заглатывать быстро, пока не отняли. В своих воспоминаниях де Монтескье-Фезенсак рассказывал, что человек с куском мяса в руке мог считать себя счастливцем, «если товарищ не отобрал у него этот последний источник сил. Наши оголодавшие солдаты без колебаний отнимали провизию у любого, кто попадался на пути, и если заодно не отбирали одежду, можно было сказать, что ему повезло. Опустошив целую страну, мы оказались принуждены уничтожать самих себя». Теперь Великая армия представляла собой не вооруженные силы, а все убывающую ораву свирепых оборванцев. Дорога на Смоленск стала для французов полем битвы, где они сражались друг против друга. «Чтобы уничтожить нашу армию, – продолжает де Монтескье-Фезенсак, – вполне хватило одного только голода, без всех тех бедствий, которые последовали за ним»{82}.

То, как он описывает людей под своим командованием, исчерпывающе иллюстрирует распад Великой армии, превратившейся

в беспорядочную толпу солдат без оружия, едва державшихся на ногах, валившихся рядом с трупами лошадей и безжизненными телами товарищей по несчастью. Весь их облик нес на себе печать отчаяния: глаза запали, черты заострились, лица черны от грязи и копоти. Вместо обуви – обрывки овечьей шкуры или сукна, намотанные на ноги. Головы повязаны тряпьем, плечи укрывают попоны, женские подъюбники да горелые шкуры, содранные с животных. Когда кто-то падал, товарищи тут же снимали с него все лохмотья, чтобы надеть на себя. Бивак наутро напоминал поле после битвы, где просыпаешься среди трупов тех, с кем рядом ночью уснул{83}.

Последней стадии деградации Великая армия достигла в тот момент, когда люди начали поедать друг друга. Разобщенность была уже настолько глубокой, что все воевали против всех. Когда пали последние табу, голодные люди вкусили человеческой плоти. Сержант Бургонь, сам хоть и открестившись от каннибализма, сочувствовал той страшной нужде, что толкала на столь чудовищные поступки. Пряча истинное суждение за грубоватым солдатским юмором, он пишет: «Я уверен, что, если б не нашел конины, и сам стал бы есть человеческое мясо. Чтобы понять это, надо самому испытать муки голода, а не нашлось бы человека, мы готовы были съесть хоть самого дьявола, будь он зажарен»[28]{84}.

Сыпной тиф, который от грязи, холода и голода лишь расцветает, прорежал французские шеренги с 18 октября, когда Великая армия покинула Москву, до 11 декабря, когда остатки войска вновь оказались у реки Неман. На протяжении этих недель, пока длилось французское бегство, тифозные бактерии неумолимо разносились по рядам армии, уже не способной вести военные действия. От исходного полумиллиона к 1 ноября у Великой армии осталось 75 000 человек. 9 ноября, когда она достигла Смоленска, это число сократилось до 35 000, затем, 26 ноября, на переправе через реку Березину, составляло 15 000. Когда же уцелевшие французские солдаты в одних лохмотьях переправлялись через Неман, их было не больше 10 000 человек.

Наполеон предпочел не дожидаться развязки трагедии. 5 декабря в сопровождении охраны он инкогнито умчался в Париж на санях, бросив своих солдат на произвол судьбы.

Заключение

Наполеоновская кампания 1812 года наглядно показывает, что войны могут провоцировать эпидемии, поскольку создают санитарные и продовольственные условия, идеальные для болезней. Но в то же время эта история служит доказательством, что причинно-следственная цепочка функционирует и в обратном направлении, – иными словами, эпидемии могут влиять на ход войны. В России дизентерия и сыпной тиф совместными усилиями уничтожили крупнейшую на тот момент армию и принесли победу императору Александру I.

И если желтая лихорадка в Сан-Доминго остановила расширение наполеоновской империи на запад, то дизентерия и сыпной тиф тем же самым образом помешали ее продвижению на восток. Эти два заболевания сыграли значительную роль и в смене политического режима во Франции. После фиаско в России Наполеон сдал окончательно и уже больше не мог собрать армию, сопоставимую по мощи с Великой.

Триумф Александра I прибавил Наполеону врагов, поскольку миф о его непобедимости, некогда так устрашавший неприятеля, рухнул. Прекрасный пример тому – немецкое национальное «пробуждение», когда благодаря таким интеллектуалам, как философы Иоганн Фихте и Фридрих Шлегель, началось возрождение германского самосознания. Историк Чарльз Эсдейл метко подвел итог наполеоновским войнам, после которых, на его взгляд,

и Европа, и весь мир стали совершенно другими. До 1789 года Франция, бесспорно, была сильнейшей среди великих держав… однако к 1815 году этому пришел конец. Франция все еще располагала значительными внутренними ресурсами, но появление нового Германского союза… гарантировало, что никакое господство над «третьей Германией», которая имела ключевое значение в наполеоновской империи… впредь невозможно. За океаном тем временем львиную долю колониальной французской империи смело заодно с испанским влиянием на материковой части Центральной и Южной Америки. По иронии судьбы величайший в истории Франции герой привел ее к полному краху на международной арене. В результате Британия приобрела господство на море, а остальная Европа увидела, как зарождается нечто, что впоследствии станет даже большей угрозой ее безопасности, чем некогда Франция{85}.

Выходит, что Русская кампания сыграла не последнюю роль в крушении французского господства в Европе и в мире. А решающим фактором такого исхода оказалась болезнь.

Глава 10

Парижская школа медицины

Неправильно изучать эпидемии, просто исследуя одно инфекционное заболевание за другим. Целый ряд явлений возник именно по причине того, что западное общество на определенном этапе сталкивалось с тем или иным эпидемическим заболеванием. Одно из ряда этих явлений мы здесь уже обсуждали – развитие стратегий здравоохранения для защиты общества от заразных болезней. В рамках этой темы мы рассмотрели первые формы здравоохранения: суровые противочумные меры, реализованные в виде карантинов, лазаретов и санитарных кордонов, обеспеченных военными силами. Оспа, как и чума в свое время, тоже инициировала развитие нового и крайне важного направления в здравоохранении – вакцинации, у истоков которой стоял Эдвард Дженнер. Общественное здравоохранение – неотъемлемая часть истории эпидемий, и мы еще не раз будем говорить о нем в свете других стратегий защиты здоровья населения, помимо карантина и вакцинации.

Другое важное явление – история развития врачебного мышления. Ведь параллельно истории эпидемий происходило становление научной медицины, которая претерпела несколько воплощений на пути от гуморальной теории до современной биомедицинской парадигмы. С гуморальной теорией, запечатленной в трудах Гиппократа и Галена, мы познакомились в главе 2, а в следующих главах поговорим об антисанитарной теории болезней, о теории контагиозности, то есть способности болезней передаваться при контакте, и о микробной теории. Но сперва обратимся к другому поворотному моменту в истории развития медицинской науки, который имел место в Париже в период между вспыхнувшей в 1789 г. Французской революцией и серединой XIX в., – это явление повсеместно известно как Парижская школа медицины.

Роль Парижской школы настолько велика, что иногда ее, греша чрезмерным лаконизмом, называют переходным звеном между средневековой медициной и современной. Чтобы понять, что же произошло тогда в Париже, рассмотрим три аспекта, обеспечивших поворот в новом направлении: 1) кризис гуморальной парадигмы Гиппократа и Галена, чьи идеи столкнулись с серьезными проблемами в XVII–XVIII вв.; 2) философские и организационные предпосылки, сделавшие возможным возникновение Парижской школы; 3) последствия и недостатки медицинских новшеств, появившихся в Париже.

Кризис гуморальной теории: Парацельс

Первое воплощение научной медицины сформировалось в Античности, когда Гиппократ и его последователи установили постулат о естественном происхождении болезни, отринув магические объяснения ее причин, как божественные, так и демонические. Это имело огромное значение для медицинской эпистемологии, для поиска ответов на вопросы: какие знания доступны медицинской науке? Как она может получить их? Каковы источники медицинских знаний?

Корпус Гиппократа предписывал черпать знания о болезни из непосредственного наблюдения за больным. Поэтому предполагалось, что врач, исповедующий гуморальную теорию, должен находиться у постели пациента. Ведь источник медицинских знаний именно там, а приобретаются они в процессе наблюдения за организмом пациента. Эта доктрина диктовала четкую программу подготовки врачей. Медики гиппократовского толка осваивали ремесло, странствуя с опытными врачами, под наставничеством которых занимались преимущественно наблюдением за процессом лечения.

Следующим этапом развития научной медицины стал галенизм. О нем рассказывается в главе 1. В трудах Галена гуморальная теория уже гораздо меньше опиралась на непосредственные наблюдения за пациентами и больше полагалась на авторитет древних текстов, по мнению Галена, практически непогрешимых. Труды древних греков можно было бережно уточнять, и Гален полагал, что справляется с этой задачей лучше, чем кто-либо, а поставить эти труды под сомнение было немыслимо. Смена парадигмы или принципиально новый подход для Галена были невозможны. Он воспринимал медицинское знание как исчерпывающий и непререкаемый комментарий к текстам Гиппократа, такой подход часто называют книжной медициной. То, как Гален воспринимал медицинское знание, закономерно сказалось и на преподавании врачебной науки. Под влиянием Галена медицинское образование стало по большей части основываться на скрупулезном чтении древних текстов в оригинале и лекциях на латыни, посвященных интерпретации классиков.

Один из первых вызовов, брошенных галенизму, оказался и самым принципиальным. Автором этого труда был швейцарский врач и алхимик Парацельс (1493–1541), заслуживший прозвище Мартин Лютер от медицины, потому что в разгар Реформации отверг авторитет древних текстов и собственными медицинскими теориями оказал глубокое влияние на религиозные представления. В своих трактатах Парацельс взывал не столько к ученым врачам, сколько к цирюльникам-хирургам и аптекарям, потому что считал традиционное врачебное искусство своей эпохи, элитарное и книжническое, порочным натурализмом, который тщился вернуть больному здоровье исключительно материалистическими методами. Парацельс же предлагал другую концепцию философии медицины, согласно которой первопричина болезни крылась в божественной и духовной сферах макрокосмоса, а непосредственная причина – в микрокосмосе организма и его взаимодействиях с природой. Врач, исповедовавший учение Парацельса, действовал как посредник между пациентом и сверхъестественными силами. В терапевтическую практику Парацельс ввел лекарства, полученные в результате дистилляции, и заместил ими кровопускание и фитотерапию, посредством которых врачи традиционной школы пытались восстановить равновесие гуморов.

Явно возражая Галену, Парацельс оспаривал общепринятую теорию и свод ее правил, призывая вернуться к эмпирическому подходу. Однако, странным образом противореча собственной критике, Парацельс заместил гуморальную теорию другой умозрительной системой, которую сформулировал сам. Согласно его версии, тело состоит из трех химических первооснов, наделенных духовными качествами. Болезни, как считал Парацельс, возникают не потому, что в организме нарушается равновесие гуморов, а потому, что извне на тело воздействует окружающая среда. Чтобы вылечить организм, в него нужно ввести химические вещества и минералы, которые в результате дистилляции обнаружили присущие им духовные свойства. Применялись эти лекарства согласно принципу «подобное к подобному», в отличие от галеновской схемы лечения, основанной на противоположностях.

Медико-религиозная критика, с которой Парацельс обрушился на традиционную медицину, вызвала в XVI–XVII вв. такой резонанс, что даже определила фабулу пьесы Шекспира «Все хорошо, что хорошо кончается». Ее сюжет держится на том, что традиционная медицина не может исцелить французского короля от страшно болезненного и, по-видимому, смертельно опасного свища. Обреченный и отчаявшийся король объясняет:

…врачи ученейшие нас

Покинули и весь совет решил,

Что знанию не выкупить природы

Из плена безнадежности[29].

Елена, главная героиня и дочь врача-парацельсианца, в ответ на причитания короля заявляет, что лекарство ее отца, «коль будет Божья благодать», исцелит недуг, перед которым галеновские лекари оказались бессильны. Она говорит:

Я не обманщица, не выдаю

За большее себя, чем цель мою;

Но твердо знаю, верю непреложно:

Я не бессильна –  вы не безнадежны!

Парацельсова терапия благополучно избавила короля от свища, что позволило Елене, сироте и простолюдинке, поставить с ног на голову устоявшиеся гендерные роли. Благодарный государь предлагает ей любую награду, и она просит руки дворянина Бертрама, вопреки его желанию. Устроив брак бедной простолюдинки Елены со знатным придворным, Шекспир позволяет учению Парацельса низвергнуть не только гендерную иерархию, но и социальную. Елена к тому же и благочестива – в противовес материалистичности медицинских факультетов. Сам Шекспир явно сочувствует взглядам еретика, решившегося критиковать Галена.

Научные проблемы галеновской медицины

Однако «сословие» врачей претензии Парацельса к ортодоксальной медицине воспринимало все же как нападки извне, и на развитии элитарной университетской медицины они отразились лишь в некоторой степени. Проблемы, возымевшие на традиционную медицину гораздо более продолжительное влияние, имели иные источники. В их числе был всеобщий дух научной революции. Эмпирический, опытно-индуктивный метод познания, сложившийся еще в эпоху Фрэнсиса Бэкона, посеял в среде интеллектуальной элиты дух демократии, несовместимый с беспрекословной верой авторитетам, на чем и зиждился галенизм. Эту тенденцию усиливал «средний класс» ремесленников, ведь сам род их занятий, необходимость обмениваться опытом и изобретательность уже способствовали научным открытиям, и именно это сословие внесло значительный вклад в упразднение социальной иерархии.

Подтачивали фундамент «библиотечной медицины» и целевые научные разработки. В области человеческой анатомии такой эффект произвел монументальный труд Андреаса Везалия (1514–1564) «О строении человеческого тела». Этот фламандский врач, преподававший в Падуе, опубликовал свою книгу в 1543 г., что символично – через неделю после того, как вышел в свет революционный труд Николая Коперника. Труд Везалия состоял из великолепных гравюр, выполненных одним из лучших художников своего времени Яном ван Калькаром, их сопровождали комментарии автора. Учебник «О строении человеческого тела» ознаменовал зримый сдвиг в преподавании традиционной медицины. И хотя Везалий не преминул выразить Галену почтение, его собственные наблюдения, сделанные при вскрытии человеческих тел, доказывали, что в трактатах мастера было не меньше 200 ошибок, поскольку выводы об анатомии человека Гален делал на основании вскрытия животных.

Но решающим фактором были не анатомические поправки, предложенные Везалием, а скорее его подход к освоению медицинской науки. Отказавшись от слепого доверия авторитету Галена, Везалий избрал в качестве источника знаний непосредственное исследование человеческого тела, которое в своем знаменитом высказывании, имевшем революционные последствия, назвал «Библией природы». Этот подход вдохновил других знаменитых анатомов Италии, где Везалий преподавал, среди них были Габриеле Фаллопий и Джироламо Фабричи. Вместе с Везалием они прочно установили анатомию на негаленовском фундаменте эмпирики, хоть и утверждали обратное. Но на практике, в отличие от риторики, их деятельность радикально отличалась от того, что постулировали авторитеты Античности.

Еще более значительный импульс развитию медицины дали открытия в области физиологии. Наибольшее влияние оказала книга Уильяма Гарвея «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных», опубликованная в 1628 г. Этот труд лег в основу современных представлений о механизме кровообращения. До этого считалось, что кровь вообще не циркулирует по единому руслу, а прибывает и убывает внутри двух отдельных контуров, один из которых образуют вены, другой – артерии. Контуры эти разделены и сообщаются минимально только через поры в перегородке сердца. Согласно галеновской концепции, сердце было не насосом, а вспомогательным органом в иерархическом треугольнике, который составляли мозг, печень и сердце. Гален считал, что сердце приходит в движение под действием крови, как мельничное колесо, которое вращается благодаря речному потоку. Гарвей произвел революцию в представлениях о человеческой физиологии и анатомии сердечно-сосудистой системы. Посредством наблюдений и экспериментов он убедительно доказал, что сердце представляет собой насос, который гонит кровь по двум пересекающимся контурам: к телу от левого желудочка и к легким – от правого. Затем он доказал, что кровь не может просачиваться через разделяющую желудочки перегородку, как предполагал Гален.

Открытия Гарвея противоречили общепринятым представлениям настолько радикально, что ученый выжидал целых 12 лет, прежде чем в 1628 г. решился обнародовать результаты экспериментов, которые проводил в 1616 г. Его опасения оказались вполне обоснованными. Врачебная элита Британии предпочитала игнорировать труд Гарвея, и в англоязычных текстах его исследования не упоминались вплоть до окончания Английской революции. Гарвея и его открытия осудили во Франции, Испании и Италии, а ярый галенист Жан Риолан (младший) решительно отверг выводы Гарвея от лица всего врачебного сообщества. Поначалу Гарвей нашел одобрение только в научных кругах непримиримой республиканской Голландии.

Такое решительное противодействие объяснялось тем, что физиология Гарвея грозила подчистую свергнуть доктрину Галена, а значит, и подорвать авторитет профессии. Как и в случае Везалия, проблему представляли не столько выводы, сделанные ученым, сколько методы, которые он для этого использовал. То обстоятельство, что Гарвей полагался не на тексты, а исключительно на эксперименты, математические измерения и непосредственное наблюдение, ознаменовало кардинальный сдвиг в теории медицинского познания. И он составлял проблему не только для учения о гуморах, но грозил переменами во всех сферах общественной жизни, в том числе в политической и религиозной. Гарвей не посягал ни на политическое устройство, ни на религиозные устои. В своих трудах он рассуждал только и исключительно о том, что касалось анатомии и физиологии, но это не имело значения. Сам метод познания, избранный им, был глубоко радикальным и анархичным.

Параллельно с развитием анатомии и физиологии в других естественно-научных отраслях тоже происходили крупные открытия, которые также оказывали серьезное влияние на медицину. Революция в химии, связанная с именами Антуана Лавуазье, Джозефа Пристли и Йёнса Якоба Берцелиуса, поставила под сомнение аристотелевский постулат о том, что природу составляют четыре стихии (земля, воздух, вода и огонь). В 1789 г. Лавуазье доказал существование 33 элементов, чем заложил основу для развития периодической системы, которая окончательно сложится столетие спустя. Приладить эту новую химию к аристотелевской картине мира с ее четырьмя элементами, гуморами, темпераментами и качествами не было никакой возможности. Что до качеств, то даже такие несложные приборы, как термоскоп (изобретение Галилея) и его преемник термометр (создан Джузеппе Бьянкани в 1617 г.), наводили на подозрение, что такого «качества», как холод, отдельно на самом деле не существует, а представляет оно собой всего лишь отсутствие тепла.

Не последней интеллектуальной проблемой для традиционной медицины той поры стали и эпидемические заболевания. В рамках гуморальной теории было очень непросто убедительно объяснить массовые вымирания, которые имели место во время вспышек чумы, оспы или холеры. Если исходить из того, что болезнь начинается от дисбаланса телесных соков в организме отдельно взятого человека, то как объяснить, отчего такой дисбаланс случается сразу у стольких людей одновременно? Индивидуалистическая по своей сути гуморальная теория едва ли была в состоянии толково ответить на вопрос, почему болезни иногда охватывают разом целые сообщества.

Когда в Средние века к гуморальному учению добавилась астрология, появились обширнейшие возможности списывать подлунные бедствия на влияние небесных светил и их парадов на небосводе, но даже астрология не могла дать убедительных объяснений там, где дело касалось пандемических заболеваний. Отчасти поэтому и возникла оригинальная концепция заразности – контагионизм. Он куда правдоподобнее объяснял вспышки эпидемий среди населения и согласовывался с тем, что народ и сам давно заметил: после контакта с больными можно заболеть. В общем, распространение эпидемических болезней породило сомнения в гуморальной медицине и подготовило почву для альтернативных медицинских теорий.

Предпосылки интеллектуальной революции в Париже

В период расцвета, между 1794 и 1848 гг., Парижская школа осуществила концептуальную революцию в представлении о болезнях и в теории медицинского познания. А кроме того, она изменила принцип обучения медиков, положила начало врачебным специальностям, преобразила саму профессию доктора и изменила рынок медицинских услуг, наделив обычных врачей авторитетом, который обеспечил им преимущество в конкуренции с другими школами и учениями. Париж стал передовой силой западной медицины и образцом для подражания как в Европе, так и Северной Америке. Именно в Париже на смену «библиотечной медицине» пришла «медицина больничная» – и гуморальную теорию окончательно вытеснила новая парадигма. Итак, что же послужило предпосылками этой новой медицины?

Институциональные предпосылки

Гуморальная доктрина вызывала вопросы по многим фронтам, что в конечном счете и привело к отказу от античных воззрений. Но были и другие предпосылки, также подготовившие почву для новой медицины. Главную роль сыграла развитая сеть парижских больниц. В частности, в больнице Отель-Дьё, самой знаменитой и большой, уход за больными осуществлялся непрерывно еще с VII в. Но изначально больницы по большей части занимались не лечением. Вместе с благотворительными и религиозными организациями больницы входили в сеть приютских учреждений, обеспечивавших социальную поддержку и защиту престарелым, неизлечимо больным и сиротам. Но промышленная революция и развитие городов многократно увеличили приток пациентов, а болезни стали другими. В Париже – интеллектуальном центре Западной Европы и в одном из главных ее городов – располагалось несколько больших и знаменитых европейских больниц, не только Отель-Дьё, но и другие, в том числе Шарите и Питье-Сальпетриер. На излете эпохи Старого порядка больница Отель-Дьё могла похвастаться четырьмя отделениями, куда принимали до 4000 пациентов и где нередко на одной койке ютились сразу несколько человек (рис. 10.1).

Рис. 10.1. Больница Отель-Дьё в Париже была одним из учреждений, послуживших клинической базой Парижской школе медицины.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Чтобы осознать, что представляла собой Парижская школа и медицинская наука, возникшая во французской столице, нужно непременно отдать должное ее большим больничным учреждениям, послужившим основой для становления новых концепций. Всего одно отделение в парижской больнице было неисчерпаемым источником пациентов, и со временем вполне закономерно тех, кто страдал схожими недугами, начали селить на этом основании в определенные палаты. К тому же больницы стали еще и учебными заведениями, подконтрольными светскому централизованному государству, а его бюрократическая этика тяготела к сортировке и находила удобство в том, чтобы группировать подобное с подобным. Кроме того, парижские больницы – и это необходимо подчеркнуть – были нацелены на развитие научных и медицинских знаний. В сущности, в приобретении новых знаний там были заинтересованы куда больше, чем в лечении пациентов.

Итак, Парижская школа произрастала на материальной базе, обеспеченной городскими больницами, однако предпосылки ее возникновения носили философский характер. Очень типичным для того времени, но значительным фоновым фактором был дух эпохи Просвещения, которому были присущи недоверие авторитетам, интеллектуальный скептицизм и эмпирическая ориентированность. Особенной и исключительно важной фигурой того времени был Джон Локк (1632–1704). Его «Опыт о человеческом разумении», опубликованный в 1690 г., оказал влияние настолько сильное, что многие историки считают его основополагающим философским сочинением эпохи Просвещения. Знаменитый постулат Локка гласит, что разум новорожденного человека – чистый лист, или tabula rasa. Логическим следствием этого тезиса стала философская традиция сенсуализма, согласно которой не существует врожденных знаний, они целиком и полностью формируются из чувственного опыта и размышлений о нем.

То была радикальная эпистемология. Сенсуалисты, такие как Локк и французский философ Этьенн Бонно де Кондильяк (1715–1780), считали, что источник знания – информация, которую мы черпаем из мира напрямую, посредством наших пяти органов чувств, они и обеспечивают наш мозг данными для размышлений. Получается, что рассуждения Локка касаются не только источников человеческого знания, но и его пределов. Бог, например, находится за пределами сферы чувственного познания. Вдобавок Локк установил строгий алгоритм выявления того, что может быть познано.

Для медицины большее значение имел труд английского врача XVII в. Томаса Сиденхема. Друг Локка, он известен как «английский Гиппократ» и «отец английской медицины». В политике Сиденхем придерживался радикальных взглядов – был крайне левым пуританином, во время Английской революции выступал против короны, служил офицером в армии Оливера Кромвеля. Столь же радикальные идеи Сиденхем исповедовал и в вопросах медицины. Предлагал реформировать врачебную практику согласно принципам сенсуализма. Призывал полагаться на наблюдения за пациентом, как завещал Гиппократ, и перестать ставить теорию во главу угла. По мнению Сиденхема, медицина могла развиваться только путем систематического эмпирического сравнения отдельных случаев, без оглядки на классические труды, концепции и теории.

Отчасти противореча собственной логике, Сиденхем не отвергал гуморальную медицину всецело. Его врачебная практика, а вообще-то и теория, еще в значительной степени была гуморальной. Но в поисках новых знаний он обращался не к классическим трудам, а предпочитал наблюдать за течением болезни, сидя у постели больного, и полагал, что врачам следует доверять собственному опыту и своим умозаключениям, на нем основанным. Во многих отношениях он выступал за то, чтобы пренебречь Галеном, возведшим в приоритет систему, и вернуться к исходному гиппократовскому постулату о необходимости непосредственных наблюдений за пациентом. Сиденхем хоть и был выпускником Оксфорда, обучению по книгам и университетскому образованию не доверял, а современники из числа врачебной элиты отвечали ему презрением.

Сиденхем уделял особое внимание и эпидемическим болезням. Изучал оспу, малярию, туберкулез и сифилис. Надо сказать, ход его размышлений отлично иллюстрирует ту роль, которую инфекционные заболевания сыграли в ниспровержении старой медицинской традиции и развитии новой научной парадигмы. Например, в работе, посвященной малярии, он делает принципиально новый вывод, что «волнообразная лихорадка», как называлось это заболевание, по сути своей вовсе не комплексный дисбаланс гуморов, а скорее всего конкретная болезнь. Таким образом, Сиденхем продвигал идею, что заболевания – это отдельные сущности, а не общая дисгармония телесных соков. Он даже предполагал, что когда-нибудь появится классификация заболеваний, наподобие той, что для растительного и животного мира в следующем веке создаст Карл Линней. Вот утверждение Сиденхема: «Все болезни надлежит распределить по видам с той же точностью, как это делают ботаники в своих трактатах о растениях»{86}. Показательно, что его знаменитая работа 1676 г. была озаглавлена «Медицинские наблюдения» (Observationes Medicae), чем он явно хотел подчеркнуть важность эмпирического подхода.

Продолжая развенчивать гуморальную теорию с помощью эпидемических болезней, Сиденхем дошел до концепции контагионизма. Вот, для примера, что он писал о чуме: «Кроме состава воздуха для появления чумы требуется еще одно предшествующее обстоятельство, а именно: миазмы или семена болезни пораженного ею человека, полученные либо непосредственно от него, либо от какого-то чумного вещества, доставленного из иного места»{87}. Еще одна революционная мысль.

Сиденхем знаменит еще и целым рядом врачебных приемов и медикаментозных методов. Он популяризировал хинин в качестве лекарства от малярии, а для того, чтобы скрыть его горечь и приспособить «иезуитскую кору» к протестантской Англии, использовал опиум. Для лечения лихорадки он рекомендовал не кровопускание, а охлажденное питье и свежий воздух, был пионером «прохладного режима» при лечении оспы. Не менее революционным был и его, скажем так, терапевтический минимализм. Сиденхем настаивал: зачастую лучшее, что может сделать врач, – не делать ничего.

Другой фигурой, значительно повлиявшей на становление новой философии медицины, стал врач, физиолог и философ Пьер Кабанис (1757–1808). Он руководил парижскими больницами и одним из первых поддержал Французскую революцию. Но здесь существенное значение имеет то обстоятельство, что Кабанис был еще и одним из первых сторонников сенсуализма. Как Локк и Кондильяк, он был убежден, что все психические процессы берут начало из пяти органов чувств, а значит, врачам следует полагаться на собственные наблюдения, а не искать ответы в древних текстах. Постулат классического дуализма, согласно которому сознание (или душа) существует отдельно от физической структуры мозга, Кабанис отвергал и настаивал, что мозг функционирует так же, как желудок. Когда в желудок поступает пища, начинается процесс пищеварения. Когда мозг воспринимает чувственное впечатление, начинается процесс мышления. Философский взгляд и медицинскую позицию Кабаниса разделяли все видные представители Парижской школы.

Французская революция

Кроме институциональных и философских предпосылок Парижской школы, нужно непременно учесть и главный политический фактор – Французскую революцию. Самым важным в ней было то, что она давала возможность избавиться от укоренившихся авторитетов. В сфере медицины таковыми были средневековые лекарские корпорации, упразднение которых позволило пересмотреть саму профессию врача. Поскольку сторонники революции упирали на французский национализм, они поддержали отказ от латыни, на которой велось преподавание, в пользу национального языка, что подорвало авторитет античных трактатов еще больше.

Эра революции оказалась столь подходящим моментом для становления новой медицины еще и благодаря стечению множества обстоятельств. Наиболее значимое среди них – период 1792–1815 гг., ознаменованный практически непрерывными военными действиями, что закономерно привело к острой потребности в медицинском персонале и соответствующих больницах. А это, в свою очередь, способствовало реформе врачебного образования и управления медицинскими учреждениями. Больницы теперь работали централизованно, а подчинялись уже не церкви, а государству. Появились отделения, предназначенные специально для определенных категорий пациентов. Отныне главной целью реформированных больниц, вставших на службу государству, стало содействие научному прогрессу.

Такое видение задач госпитализации сильно сказывалось на отношении к пациентам. Поскольку больные были обязаны содействовать приумножению знаний, их тела оказывались в полном распоряжении врачей и студентов-медиков. Это касалось и здравствующих, и, что даже важнее, покойных, потому что после смерти все тела подвергались патологоанатомическому вскрытию. Чтобы основательно и точно выявить признаки и симптомы того или иного заболевания, врачи проводили регулярные осмотры пациентов, которые таким образом способствовали развитию науки при жизни. А умерев, они становились источником сведений о болячках, приведших, как считалось, к возникновению симптомов, симптомы же рассматривались как внешние проявления определенных недугов, скрывавшихся в организме. Отныне симптомы, проявившиеся при жизни больного, и повреждения органов, обнаруженные после его смерти, рассматривались как два проявления одного заболевания. Центральное место, которое в научной практике теперь отводилось процедуре посмертного вскрытия, закономерно способствовало расширению знаний об анатомии и физиологии, благодаря чему хирурги могли совершенствовать навыки, а патологи – отслеживать течение болезни в организме.

В новом мире парижской медицины врачей практически от и до обучали в больничной палате, потому что теперь медицинское образование было практическим и клиническим, а не библиотечным, как раньше. Студенты-медики три года обучались в отделении больницы, а затем на год отправлялись в интернатуру. Обучавшие их профессора теперь получали жалование из госбюджета, а штатное место преподавателя – на конкурсной основе.

Не менее важным было и то, что в парижских больницах воцарилась система новых ценностей: здесь отдавали должное умениям и заслугам, а не привилегированности, родовитости и протекции, потому что Французская революция привнесла в общество новую динамику и дух свободной конкуренции. Девизами французских медиков стали «прогресс», «реформа», «исследования» и «точность». В числе их принципов был и антиклерикализм, поскольку революция лишила церковь власти над больницами. Из покоев были убраны алтари, а из палат – распятия. При этом медсестры, которые были монашками, подчинялись только и исключительно врачам. Больничные здания были отремонтированы и перестроены так, чтобы оборудовать в них просторные палаты, секционные залы и аудитории для врачебных конференций.

Став госучреждениями, больницы перешли под начало Парижского больничного совета, который регулировал все административные и хозяйственные вопросы. Особенная роль отводилась службе приема пациентов, которая представляла собой сортировочный центр. Там больных аккуратно распределяли по категориям в зависимости от симптомов, а затем расселяли по палатам в соответствии с присвоенной категорией. Этот же процесс способствовал тому, что некоторые больницы перестали быть заведениями общего профиля и стали специализироваться на определенных заболеваниях. Так по причинам скорее бюрократическим, нежели научным Больничный совет и служба приема пациентов укореняли концепцию, согласно которой болезни являли собой отдельные сущности, а вовсе не дисбаланс гуморов, или дискразию, как постулировали Гиппократ и Гален.

Как верно заметил историк Джордж Вайс, происходящее в Париже имело критически важное значение еще и потому, что там сложилось нечто совершенно новое – большое и сплоченное научное сообщество, пронизанное духом новаторства и с мощной институциональной поддержкой:

За несколько десятилетий после революции Париж преобразовал свои медицинские учреждения в огромную централизованную и влиятельную систему. Ее главным узловым пунктом стал Парижский медицинский факультет, в штате которого числились больше двух десятков профессоров и огромное количество младшего персонала (это была, безусловно, самая большая медицинская школа в мире), а кроме этого еще система муниципальных больниц Парижа с многочисленными медучреждениями, связанными с ними, и работавшими там несколькими сотнями терапевтов и хирургов (включая подавляющее большинство профессоров факультета).

Эта сеть «отличалась от всего, что существовало до сих пор»{88}.

Парижская школа в действии

Возведенная на таком фундаменте, Парижская школа стала Меккой новой медицины. Врачи и студенты со всего мира приезжали в Латинский квартал, чтобы просветиться и поучиться. В это паломничество отправлялись и многие американцы, чтобы вернуться в США с новыми знаниями и без зазрения совести повысить стоимость своих услуг, потому что авторитет врача возрастал пропорционально времени, которое он провел во французской столице.

Принципиально эмпирическая по своей сути, Парижская школа избрала девизом слова «Меньше читай, больше наблюдай» (Peu lire, beaucoup voir). В 1869 г., на первой лекции в статусе профессора медицины Парижской школы, Адольф-Мари Гюблер подчеркнул, что из всех способов приобретать медицинские знания «ценностью обладает лишь индуктивный метод Бэкона, основанный на научных наблюдениях… иначе говоря, позитивизм, сплотивший все ученые умы». Профессор Гюблер ратовал за возвращение к «античному принципу наблюдения»{89}. Но в Париже под этим наблюдением подразумевали отнюдь не просиживание у постели больного, как завещал Гиппократ. Вместо этого в Париже внедрили физикальный, современный метод обследования пациентов с помощью простукивания отдельных участков тела и выслушивания внутренних органов. В 1816 г. Рене Лаэннек изобрел стетоскоп, который тут же стал эмблемой Парижской школы.

Первый моноуральный стетоскоп Лаэннека представлял собой деревянную трубку, которую врач одним концом приставлял к грудной клетке пациента, а другим – к своему уху, чтобы услышать внутренние шумы, производимые сердцем и легкими (рис. 10.2). Такая «опосредованная аускультация» позволяла собрать гораздо больше диагностической информации по сравнению с «аускультацией непосредственной» – когда врач прикладывает ухо к грудной клетке пациента. Поскольку больше всего Лаэннека интересовало лечение туберкулеза легких, он разработал словарь терминов для описания шумов, слышных при аускультации: хрипы, крепитация (похрустывание), эгофония (повышенный резонанс голосовых звуков). В 1819 г. он опубликовал трактат о заболеваниях грудной клетки, предприняв попытку стандартизировать и классифицировать телесные шумы, которые различал с точность вышколенного музыканта (см. главу 14). Он даже использовал для обозначения некоторых звуков нотное письмо.

Помимо прочего, такие видные представители Парижской школы, как Рене Лаэннек, Франсуа Мажанди, Пьер Луи и Мари Франсуа Ксавье Биша, постоянно сопоставляли результаты физических осмотров в стационаре с основательными заключениями по вскрытиям на секционном столе. По смерти пациента врачи сравнивали симптомы, которые наблюдали, пока он был жив, с внутренними повреждениями, обнаруженными при помощи скальпеля. Считалось, что по внутренним повреждениям классифицировать заболевания надежнее, чем по симптомам. И если для врачей-гуморалистов главным предметом забот были телесные жидкости, то парижские медики во главу угла ставили твердые составляющие тела – органы и ткани. В результате их медицинскую философию часто называли солидизмом (от лат. solidus – «твердый») или локализмом (от лат. locus – «место»). Складывалась она в тесной связи с болезнями, распространенными среди населения французской столицы: с чахоткой (туберкулезом легких), пневмонией, брюшным тифом, заболеваниями сердца, родильной горячкой и холерой.

Очевидно, что огромную роль в развитии новой медицины сыграла организация в парижских больницах специализированных лечебных отделений. Лаэннек смог систематизировать шумы в грудной клетке благодаря тому, что ежегодно обследовал около 5000 пациентов, большинство из которых страдали туберкулезом легких. Столь обширный опыт работы с туберкулезными больными, как в стационаре, так и в секционном зале, позволил Лаэннеку и его коллегами утвердиться в предположении, что они имеют дело с отдельным специфическим заболеванием. Представление о том, что болезни обладают собственной спецификой, было революционным. Любая болезнь, настаивали парижские медики, имеет особые и неизменные признаки, и значит, ее можно классифицировать сообразно линнеевскому принципу. Этот вывод дал начало новому учению – нозологии, предметом которой стала классификация болезней, а заодно и новым областям медицины, каждая из которых имеет дело со своей подгруппой заболеваний, например венерология, психиатрия, педиатрия, патологическая анатомия и терапия внутренних болезней.

Рис. 10.2. Парижская школа внедрила в практику новый тип осмотра – физикальный, облегчить который позволили такие инструменты, как моноуральный стетоскоп, изобретенный Рене Лаэннеком в 1816 г.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Там же, в Париже, сложилась абсолютно новая концепция врачебного образования. Лекции по-прежнему составляли часть учебной программы, как и ряд текстов, но само обучение происходило преимущественно в больничных палатах, где знаменитые профессора, например Пьер Луи, проводили обходы в сопровождении большой свиты студентов. Новое врачебное образование было прикладным и основывалось на настоящей практике. Студентов учили правильно использовать собственное восприятие – зрение, слух, осязание – и относиться скептически к авторитетам, догмам и теориям. То была философская установка сенсуализма, примененная в сфере медицины, и породила она «больничную медицину», противостоящую как медицине Гиппократа, которая видела свое место у постели пациента, так и «библиотечной медицине» Галена и его последователей.

Эти врачи, практикующие в больницах, считали, что воплощают собой новую медицинскую науку. Однако у нее было мало общего с тем, что называется фундаментальными науками сегодня, то есть с химией, физикой и физиологией. В учебном плане они занимали отнюдь не центральное место и, что показательно, значились как второстепенные дисциплины. Наукой же в Париже считались строгие, точные, непредвзятые, непосредственные наблюдения и выявление численных корреляций между наблюдаемыми явлениями и диагнозами, подтвержденными по итогам вскрытия.

Как оказалось, этот подход к образованию и исследованиям позволял генерировать несметное количество новых знаний о болезнях и их механизмах. Изменилась сама природа медицинской науки и врачебного дела. В диагностике, патологии, классификации болезней и хирургии были достигнуты значительные успехи. Изменилось и отношение к профессии, что позволило врачам претендовать на пиетет и бо́льшую стоимость на рынке медицинских услуг. По всем этим причинам Парижская школа служила образцовым примером медицинской реформы для других стран. Вскоре появилась Венская школа, перенявшая методы Парижской, Больница Гая в Лондоне, Гарвардская медицинская школа, Массачусетская больница общего профиля в Бостоне и Школа медицины Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе.

Только вот, к сожалению, пациентам, проходившим лечение в больничных палатах, успехи Парижской школы особой пользы не приносили. Общеизвестно, что терапия была слабым местом новой медицинской науки. Врачи много чего знали, но от этого их подход к ведению пациентов не становился лучше. Приезжавшие на учебу во Францию британцы и американцы даже высказывали подозрения, что нравственность у парижских врачей не в приоритете. Было заметно, что зачастую они не стремились облегчать страдания пациентов и бороться за их жизни. Рассказывали, что для хирургов операции были в первую очередь возможностью развить ловкость рук, а учебная программа для медиков отнюдь не упирала на то, что главная задача врача – исцелить больного. Значение имели только знания и их приумножение. Пациенты были такими же объектами наблюдения, как экспонаты в музее естественной истории или как театральный реквизит, их присутствие в палате прежде всего служило науке. В романе «Парижские тайны», который в 1842 г. написал Эжен Сю, французский коллега Чарльза Диккенса, фигурирует персонаж доктор Гриффон – карикатурный Пьер Луи. Во время обхода он анонсирует студентам, какие внутренние повреждения они смогут наконец-то увидеть на вскрытии, когда пациентка, лежащая сейчас перед ними, умрет. Сю пишет, что доктор Гриффон

рассматривал палаты больницы как площадку, где он испытывал на бедных курс лечения, который потом применял к богатым. ‹…› Люди, подвергавшиеся этим страшным экспериментам, были, по правде говоря, не чем иным, как человеческими жертвами, принесенными на алтарь науки. Доктор Гриффон даже не думал об этом.

В глазах этого светила науки, как говорят в наше время, больные его госпиталя являлись лишь объектом для изучения и экспериментирования; и так как все-таки случалось, что эти опыты давали положительный результат или открытие обогащало науку, доктор простодушно торжествовал, словно генерал, одержавший победу, не придавая значения тому, сколько солдат полегло на поле брани[30]{90}.

Вследствие такого изъяна в лечебном деле врачи по старинке полагались на арсенал методов вроде кровопускания, унаследованного еще от Античности, и это несмотря на обилие новых знаний и на то, что такие именитые доктора, как Луи, давно развенчали клиническую эффективность всех этих архаических практик. Во многом именно поэтому в середине XIX в. Парижская школа медицины и начала терять передовые позиции. Такое бессилие в лечении болезней при столь мощных возможностях их диагностики привело к недоверию и разочарованию. Складывалось впечатление, что в Париже не сумели оценить по достоинству некоторые наиболее заметные достижения середины века, особенно микроскопию. Иностранные студенты стали предпочитать Парижу другие научные центры, где медицине обучали по-новому – в лаборатории, а не в больничной палате.

Глава 11

Гигиеническое движение

В 1970-е гг. английский врач и историк медицины Томас Маккьюэн высказал сенсационное предположение о причине демографического взрыва на Западе, начавшегося с промышленной революцией. Великобритания, первая индустриальная страна, служит наглядным примером: население Уэльса и Англии за полвека, между 1811 и 1861 гг., удвоилось с 10 164 000 до 20 066 000, а за следующие 50 лет удвоилось еще раз, достигнув 36 070 000. Свою версию демографического скачка Маккьюэн изложил в 1976 г. в двух знаковых публикациях, вызвавших широкую полемику: «Современный рост населения» и «Роль медицины: мечта, мираж или Немезида?» (вторая явно более провокационная). В обеих публикациях он предлагал объяснения того, почему с конца XVIII в. для стран Запада характерно сокращение смертности и увеличение продолжительности жизни.

Вторя большинству демографов, Маккьюэн признавал, что основным фактором грандиозного прироста населения был так называемый демографический переход, когда инфекции перестали быть главной причиной смертности и люди начали чаще умирать от хронических дегенеративных заболеваний, присущих в основном пожилому возрасту (сердечные недуги, поражения сосудов головного мозга, рак, деменция, диабет). Затем Маккьюэн соглашался, что даже в городах, где в эпоху раннего Нового времени народ умирал в огромных количествах, в динамике смертности произошел крутой перелом. Население крупных промышленных городов развитого мира стало прирастать не только за счет большого числа приезжих, но за счет того, что жизнь в этих городах стала благоприятнее для здоровья, уровень смертности заметно снизился, а средняя продолжительность жизни увеличилась.

Пытаясь объяснить эти поразительные тенденции, Маккьюэн, отнюдь не бесспорно, настаивал, что заслуга медицины в них не столь велика. И он был прав, утверждая, что примерно до Второй мировой войны врачи не умели ни предотвращать, ни лечить серьезные недуги своих пациентов. Однако к тому времени в Западной Европе и Северной Америке демографический взрыв уже произошел, продолжительность жизни заметно увеличилась, а крупные города вроде Парижа, Неаполя и Лондона обновились и стали гораздо безопаснее для здоровья своих обитателей. Ни медицина, ни наука обеспечить этого не могли. Маккьюэн предположил, что все дело в социальных, экономических и инфраструктурных факторах. Он сделал вывод, что здоровье и долголетие зависят не от развития науки, а от обстоятельств куда более прозаичных: питание стало разнообразнее, заработная плата – выше, а санитарно-гигиенические условия – лучше.

Таким образом, Маккьюэн подтвердил результаты исследования, проведенного на рубеже XX в. Артуром Рэнсомом, который, как известно, утверждал, что снижение заболеваемости туберкулезом и смертности от него стало непреднамеренным результатом общего политического курса. Иными словами, туберкулез стал отступать не потому, что с ним целенаправленно боролись медицина и здравоохранение, а благодаря случайному побочному эффекту социально-экономического подъема. Маккьюэн применил выводы Рэнсома ко всем инфекционным заболеваниям.

Тезис Маккьюэна положил начало дискуссии, которая, в общем-то, уже исчерпана. Поэтому нет нужды давать здесь оценку этим двум его утверждениям о том, что, во-первых, намеренное научное вмешательство на рост здоровья населения влияло мало и что, во-вторых, ключевым компонентом подобных «спонтанных» улучшений было питание. А вот единого мнения насчет влияния факторов, которыми Маккьюэн объясняет демографический переход, пока нет. Но тем не менее все согласны, что он совершенно справедливо подчеркивал важность этого перехода, а главным фактором, ему способствовавшим, называл санитарию.

Впервые санитарно-гигиеническая концепция возникла в начале XIX в. в Париже, а более отчетливые черты приобрела в 1830–1840-е гг. в Великобритании при активном содействии Эдвина Чедвика. Он положил начало первому здравоохранному управлению, и в течение примерно 60 лет, между 1850-ми гг. и Первой мировой войной, оно осуществило реформы, которые подразумевала санитарная концепция. Новое управление инициировало масштабную очистку британских городов и поселков, что коренным образом изменило динамику заболеваемости и смертности. Идея охраны общественного здоровья, зародившаяся во Франции, нашла воплощение в Англии, а оттуда распространилась дальше и, вернувшись во Францию, прижилась затем в Бельгии, Германии, США, Италии и остальных странах индустриального мира.

Санитарная гигиена в Париже

Начать санитарные реформы Англию побудило происходящее по ту сторону Ла-Манша. В конце XVIII в. на фоне эпохи Просвещения и последующего развития медицины в Париже назрела идея городской реформы. Наиболее значительную роль в этом сыграла Парижская медицинская школа. Поскольку пациентов распределяли по палатам согласно специфике симптомов, в отделениях оказывалось огромное количество людей, страдающих одним и тем же недугом. Это обстоятельство, помноженное на страсть парижских медиков к ведению статистики, позволило очень быстро выяснить, что болезни коррелируют, во-первых, с социальным происхождением пациентов и, во-вторых, с населенными пунктами, где пациенты с одним и тем же заболеванием попадались в изобилии.

Историк Ален Корбен в книге «Миазм и Нарцисс: обоняние и общественное сознание в XVIII–XIX веках» (Le Miasme et la Jonquille. L'odorat et l'imaginaire social, XVIIIe–XIXe siècles, 1982) поясняет, что и сами парижане начинали осознавать, насколько зловонной была французская столица. Корбен устраивает читателям «душистую» экскурсию по бесчисленным смрадным и вонючим уголкам большого города с их неотъемлемым антуражем: выгребные ямы и размокающие в грязи немощеные улицы, где среди навозных куч валялась околевшая животина; здания, стены которых пропитались мочой, скотобойни и мясные лавки с гниющими вокруг потрохами; узкие темные проулки, куда выбрасывали мусор и выливали содержимое ночных горшков; канавы со смердящей стоялой водой, почерневшей от грязи; переполненные доходные дома, темные коридоры которых не знали ни проветриваний, ни уборки; многочисленные постояльцы, которые никогда не мылись, и повсеместная нехватка воды, из-за которой нельзя было ни помыться толком, ни улицы отмыть.

Когда парижские ученые порядком измучились от жестоких атак на свои органы чувств и истерзались страхами, которые историки иногда считают своего рода экологической тревожностью, начались попытки измерить запахи с помощью прибора под названием «одориметр», или ольфактометр, придуманного для анализа вредных испарений. Тогда же появилась осфрезиология – наука о запахах и их воздействии на обоняние. Если принять во внимание, что эпоха Просвещения оставила в наследство идею об ощущении как о единственно достоверном источнике познания, становится понятно, почему французские философы так внимательно принюхивались к вонючим бомбардировкам, которым Париж начала XIX в. подвергался непрерывно. Цель состояла в том, чтобы отыскать связь между интенсивностью запаха и частотой заболеваний (лихорадок, как их тогда называли), а в основе этого стремления лежала теория о том, что болезни возникают из-за некоего загадочного яда, который попадает в воздух вместе с дурными запахами от разных гниющих веществ. Врач-гигиенист Александр Жан-Батист Паран-Дюшатле прославился тем, что изучал зловонные стоки парижских клоак и по ним судил о состоянии здоровья горожан.

Однако наибольшая заслуга в сборе данных и поиске корреляций между ними принадлежит врачу Луи-Рене Виллерме (1782–1863), который сопоставил показатели смертности в 12 округах Парижа с плотностью проживания и уровнем дохода. Будучи сторонником миазматической гипотезы, согласно которой болезни возникали от гнилостных испарений, Виллерме призывал городские власти начать масштабную уборку – вывезти мусор и вычистить общественные места в самых грязных районах. В поддержку своей кампании он учредил журнал, посвященный теме общественного здоровья, – «Анналы общественной гигиены и судебной медицины» (Annales d'hygiène publique et de médecine légale), принимал активное участие в деятельности Санитарного совета Парижа, который развил особенно бурную деятельность в течение двух десятилетий с 1820 г.

Санитарно-гигиеническая инициатива, начавшаяся в Париже, была явлением не столько национального, сколько муниципального масштаба, а потому охват ее был невелик. К тому же за ней так и не появилось ни четкой теоретической базы, ни системного подхода, ни институциональной поддержки. В некотором смысле самое долгосрочное достижение парижского начинания состояло в том, что оно породило гораздо более масштабные и весомые изменения по ту сторону Ла-Манша. Чедвик, владевший французским, зачитывался и исследованиями Виллерме, и «Анналами гигиены». Чедвик восхищался тем, как французы подходили к сбору множества данных и как соотносили заболевания с условиями жизни. Он усвоил их неогиппократовский взгляд, согласно которому климат макросреды представлял собой непосредственную причину эпидемий – то, что их вызывало, но сам интересовался микросредой конкретных районов. Чедвик полагал, что климатические факторы, например температура и влажность, обуславливают болезнь лишь косвенно, потому что влияют на процессы гниения. Для Чедвика главной причиной заболеваний была грязь, и задачу он видел в том, чтобы как можно эффективнее от нее избавиться.

Эдвин Чедвик и Новый закон о бедных

Любопытно, что основатель санитарной реформы не был врачом и медициной интересовался постольку-поскольку. Эдвин Чедвик (1800–1890) был полномочным адвокатом, барристером. Своим учителем считал Иеремию Бентама, социолога и реформатора либеральных взглядов. Прежде чем взяться за здравоохранение, Чедвик успел снискать скандальную известность, реформировав законы о бедных, призванные заботиться о здоровье и благосостоянии неимущих англичан. Оказавшись в беде, любой британец мог воспользоваться неотъемлемым правом на государственное вспоможение, которым ведали церковные приходы. Чедвик считал, что такая социальная поддержка, предусмотренная законами о бедных, обрекала бедняков и дальше катиться по наклонной, потому что фактически поощряла моральный упадок, иждивенчество и безделье. Неизбежным следствием становилось дальнейшее распространение нищеты. Вдобавок со временем существовавшая система легла тяжким бременем на плечи домовладельцев, поскольку именно они платили налоги на недвижимость, из которых финансировалась поддержка неимущих. В одном из своих судьбоносных докладов Чедвик напишет: «можно сколько угодно раздавать беднякам деньги, но нищета от этого никуда не денется»{91}.

В 1834 г. Чедвик воплотил решение проблемы в так называемом Новом законе о бедных, в основе которого были принцип невмешательства и вера в свободный рынок. Реформа, которую предлагали Чедвик и экономист Сениор Нассау Уильям, главным образом преследовала две цели. Первая – централизованное управление системой, что позволило бы реализовывать принятую стратегию согласованно. А вторая цель – сделать процесс получения пособия предельно неприятным, чтобы обращались за ним только в отчаянном положении только правильные «толковые» бедняки. Неимущих вынуждали перебираться в работные дома, где им обеспечивали все необходимое, но на таких условиях, что сам захочешь взяться за любую работу, лишь бы вне стен этих учреждений. Семьи в работных домах были разлучены: дети и родители, мужья и жены проживали отдельно. Там намеренно кормили плохо, следили за каждым шагом постояльцев, а работу специально назначали гораздо более неприятную и скучную, чем любая другая за пределами заведения. С резкой критикой Нового закона о бедных выступал Чарльз Диккенс. В романе «Приключения Оливера Твиста», который издавался частям на протяжении 1837–1839 гг., писатель показал, что работные дома ставят человека перед жестоким выбором: медленно умирать от голода в их стенах или быстро – снаружи. Этический базис, оправдывавший создание работных домов, Чедвик и его сторонники назвали принципом «меньшей приемлемости» положения бедняков в сравнении с положением независимых работников. Бедняки сочли применение этого принципа жестокостью, но налогоплательщики его поддержали.

Обновленный Чедвиком закон о бедных и санитарная реформа, последовавшая за его принятием, воплощали Бентамову концепцию оздоровления городской среды методами государственной централизации. Стремительные процессы урбанизации и индустриализации создавали в британских городах, больших и малых, очевидные социальные проблемы, которых становилось все больше. Две из них внушали особенное беспокойство – нищета и болезни. Решив проблему нищеты Новым законом о бедных, Чедвик взялся за вторую губительную напасть городов Викторианской эпохи – эпидемические заболевания. В частности, он и его соратники-реформаторы озаботились такими бедствиями, как чахотка (туберкулез), холера, оспа, скарлатина и тиф (тогда этот диагноз ставили и при брюшном, и при сыпном тифе). Новый закон о бедных и санитарная реформа были правительственными инициативами, направленными на решение экономических и, соответственно, медицинских проблем, присущих городам Викторианской эпохи, обретших столь яркое воплощение благодаря Диккенсу и Генри Мэйхью, живописавших Лондон, и Фридриху Энгельсу с его Манчестером.

Однако же санитарная реформа и Новый закон о бедных представляли собой нечто большее, чем просто последовательные мероприятия по борьбе с антиобщественными явлениями в английских городах середины XIX в. В какой-то мере Новый закон о бедных и привел к санитарной реформе. С 1834 г. централизованная государственная машина, ориентированная на помощь нуждающимся, собрала исчерпывающие сведения о разрушительных последствиях, которыми оборачивались болезни в перенаселенных городах того времени с их дефицитом жилья и нищетой. Вышло так, что бюрократический механизм, приведенный в действие новым законом, стал механизмом протоколирования катастрофических условий городской жизни, которые требовали принятия неотложных мер. Готовя реформу законодательства о бедных, Чедвик провел исследования, что дало ему полное представление о здоровье и болезнях горожан. И не случайно именно он стал лидером сначала одного нововведения, а потом и второго. Разработка очередного закона помогла составить представление о масштабах санитарной проблемы.

Новый закон о бедных так сильно сказался на характере санитарной реформы еще и потому, что поднял вопросы, которых политика общественного здравоохранения не касалась. В 1830-е гг., когда Чедвик занялся болезнями, передовая медицинская общественность придерживалась мнения, что бедность – главная причина плохого здоровья, а значит, реформа оплаты труда – необходимый компонент любой кампании по улучшению здоровья населения. Наиболее видным приверженцем этой точки зрения был филантроп и профессор медицины Эдинбургского университета Уильям Пултни Элисон. Он утверждал, что экономические трудности были отнюдь не одним из многих факторов, способствующих развитию болезни, а определяющим.

Однако Чедвик и сторонники его подхода одержали верх, выдвинув контраргумент, согласно которому причинно-следственная цепочка выглядела иначе: это болезни приводят к бедности, а не наоборот. Причина и того и другого – личная безответственность. Более того, Чедвик был убежден, что Новый закон о бедных уже решил проблему нищеты, подтолкнув бедняков улучшать свое положение и оказав поддержку тем, кто действительно был не в состоянии работать, а значит, и зарабатывать. Следуя этой логике, Чедвик и остальные ветераны реформирования законодательства о бедных решительно отринули вопросы оплаты и условий труда, а также экономической эксплуатации как не имеющие отношения к проблемам здоровья.

Антисанитария как причина заболеваний: Томас Саутвуд Смит

Поскольку сам Чедвик не был ни ученым, ни врачом, главным теоретиком, обосновавшим санитарную реформу с точки зрения философии медицины, стал Томас Саутвуд Смит (1788–1861). Он принимал участие в разработке санитарной концепции, был ближайшим соратником Чедвика и единомышленником Бентама. Медицинское образование Саутвуд Смит получил в Эдинбурге, но для его представлений об этиологии болезней переломным моментом стало назначение в Лондонскую инфекционную больницу в захудалом районе Ист-Энд. Проработав там почти всю жизнь, Смит имел немало возможностей увидеть, в каких ужасных условиях существовали ткачи из Бетнал-Грина и Уайтчепела и какими недугами страдали. Будучи не только врачом, но и проповедником унитарианской церкви, Смит приходил в ужас от нищеты рабочих, их плохого здоровья и всего того, что он считал проявлением их безнравственности и порочности. Так же как Виллерме и Чедвику, ему было очевидно, что грязь, в которой бедняки влачили свою жизнь, разрушала их физическое здоровье настолько же, насколько подрывала человечность, толкая к пьянству, долгам и разврату.

То, что эпидемические болезни объясняли миазмами, витавшими в воздухе, было не ново. Однако до эпохи Просвещения считалось, что гнилостные испарения попадают в воздух в результате крупных космических происшествий, например из-за неблагоприятного расположения звезд или климатических изменений. Нововведение Саутвуда Смита, почти полностью им и сформулированное, заключалось в «антисанитарной теории болезней». Согласно этой концепции, причиной заболевания были все те же миазмы, но вот их источником теперь считалась гниль в микрокосмосе конкретных районов, общин и деревень. В 1831 г. в своем главном труде «Трактат о лихорадке» (A Treatise on Fever) унитарий и врач писал:

Непосредственная или побудительная причина лихорадки – яд, образующийся от гниения или распада органической материи. В процессе тления остатки растительных и животных организмов выделяют компоненты или дают начало новым веществам, которые, попав в человеческое тело, производят в нем явления, представляющие собой лихорадку. ‹…›

Чем тщательнее в каждом отдельном случае изучать местности, где возникает поветрие, тем больше найдется источников гниющей животной материи и тем очевиднее будет, что такие вещества там не просто присутствуют, но наличествуют в избытке{92}.

В антисанитарной теории происхождения болезней учитывались и климатические факторы, но не как побудительные причины, а лишь как внешние, предрасполагающие, которые воздействуют не напрямую. Например, жара и влажность ускоряли и усиливали процесс гниения, одновременно ослабляя сопротивляемость, или «плотскую энергию», населения. Саутвуд Смит объяснял: «Из условий, которые, как установлено, необходимы для процесса гниения мертвой органической материи… тепло и влага требуются неоспоримо, и, насколько нам известно, они же наиболее действенны»{93}. Более отдаленные явления космического или астрологического свойства Саутвуд Смит в расчет не брал. Он был рационален и как последователь утилитаристской философии, и как приверженец унитарианской религии, поэтому не допускал, что во Вселенной, созданной всемогущим и любящим Богом, какие-то случайные астрономические события могут становиться причиной человеческих страданий и прегрешений.

Благодаря теории об антисанитарии сразу стало понятно, какие средства требуются для предотвращения болезней. Как и их коллеги в Париже, английские гигиенисты взялись за уборку городов. Но, будучи последователями Бентама, они верили, что привлечение государственной власти – эффективный метод решить проблему на национальном уровне централизованно, принудительно и планомерно. Неудивительно, что в Великобритании гигиенисты достигли реформаторского апогея, добившись в 1848 г. от парламента принятия Закона об общественном здравоохранении и учреждения Главного управления общественного здравоохранения (см. подробнее далее). Что касается Саутвуда Смита и его соратников-унитариев, то у них рвения было еще больше, поскольку руководствовались они религиозными мотивами. Ведь если болезни и греха можно избежать с помощью чистоплотности, это доказывает, что Господь великодушен к человечеству, а страдания возникают из-за людской небрежности, и значит, люди доброй воли могут легко предотвратить их. Следовательно, к гигиене обязывает нравственность и гуманность.

Гигиеническая концепция представлялась убедительной по целому ряду причин – медицинских, религиозных и эпидемиологических. Но было еще два фактора, позволивших ей увлечь врачей и просвещенную общественность Британии в 1830–1840-е гг. Сила антисанитарной теории заключалась в ее простоте и понятности. Она была убедительной еще и потому, что представляла собой локальную вариацию миазматического учения, а не что-то принципиально новое. Грязь была пагубным и вездесущим явлением всех английских городов и поселков, поэтому поверить в то, что она еще и ядовита, было несложно. Тем более что самая страшная антисанитария наблюдалась всюду, где рыскали в поисках жертв самые страшные убийцы эпохи – туберкулез, брюшной тиф и холера. Путь от корреляции до причинно-следственной связи преодолели в один присест. Теория происхождения болезней была выдвинута, как раз когда по стране двойной волной уже прокатились тревога из-за антисанитарии и невиданная доселе нетерпимость к зловонию, теперь считавшемуся неприемлемым.

Санитарный отчет (1842)

К 1834 г., разобравшись с одной гранью великой беды британских городов – бедностью, Чедвик взялся за другую – болезни. При этом его оружием были следующие три соображения: 1) он хорошо знал санитарную концепцию, возникшую в Париже; 2) разделял убежденность парижан в том, что к вопросам медицины и здравоохранения лучше всего подходить с помощью статистики и массового сбора данных; 3) полагался на антисанитарную теорию Саутвуда Смита, которая в представлении Чедвика стала практически неоспоримым догматом.

Занявшись здравоохранением, Чедвик начал с того, что провел – за собственный счет – исчерпывающее исследование бедности и загрязненности, которыми были обременены трудящиеся по всей Британии. Он полагал, что объем собранной информации и потрясение, которое она вызовет, подтвердят верность антисанитарной теории, заставят смолкнуть потенциальных оппонентов и побудят государство к действию. В этом и состояла цель его монументального труда, опубликованного в 1842 г. «Отчет о санитарном состоянии рабочего населения Великобритании» (Report on the Sanitary Condition of the Labouring Population of Great Britain), известный под более кратким названием «Санитарный отчет», мгновенно стал бестселлером и считается одним из основополагающих текстов современного здравоохранения. Чедвик собирал информацию из первых рук, задействуя бюрократический аппарат Нового закона о бедных, который сам и помог создать. Вместе с коллегами из комиссий по делам бедных Чедвик разослал анкеты и запросил тысячи отчетов у помощников комиссаров по делам бедных и сотрудничавших с ними врачей из разных регионов Англии. В Шотландии, где закон о бедных не принимали, Чедвик положился на обширную сеть медицинских работников, фабричных инспекторов и местных врачей. Чтобы не упустить ни одного просвещенного и влиятельного мнения, Чедвик обратился к видным представителям медицины, не входившим в комиссии по делам бедных, и к известным литераторам. Собрав из всех источников отчеты за три года, Чедвик внимательно проанализировал их, отредактировал, сократил и упорядочил. Добавил и комментарий от себя, основанный на обзоре собранного материала и впечатлениях из инспекционных поездок, которые совершал, чтобы лично увидеть и задокументировать условия жизни людей. Перед публикацией он разослал сигнальный экземпляр по главным медицинским управлениям, чтобы согласовать его и получить отзывы.

В итоге появилось подробное документально подтвержденное свидетельство ужасающе убогих условий жизни трудового класса – работников сельского хозяйства, ремесленников, шахтеров, фабричных рабочих и ткачей по всей стране. Картина вышла яркой и производила сильный эффект особенно потому, что все описанные случаи были почерпнуты из достоверных источников и, за исключением Шотландии, официальных. Стало очевидно, что аграрная и промышленная революции, массовая урбанизация и быстрый прирост населения повсюду возымели последствия для людей. Перенаселенность, нищета, грязь и зловоние наблюдались везде. В случае крупных городов вроде Лондона, Манчестера и Глазго такие результаты сюрпризом не были, но оказалось неожиданностью, что все то же самое творилось в малых городках и в деревнях. Сдержанное введение, написанное Чедвиком, задавало тон:

Нижеследующие фрагменты, изложенные главным образом очевидцами, продемонстрируют различные формы, в которых болезнь, сопутствующая обстоятельствам легко устранимым, распространяется от одного края острова до другого среди сельского населения, жителей малых и больших городов, в том числе торговых, и особенно густонаселенных промышленных районов, где, согласно распространенному мнению, недавняя язва нашла себе первейшее и едва ли не единственное обиталище{94}.

Социальные условия, описанные Чедвиком, точно совпали с географией эпидемических заболеваний, которые в отчете назывались «лихорадки», «моровая язва» или «поветрие». Представленная информация шокировала настолько, что члены комиссий по делам бедных, поначалу согласившиеся публиковать документ совместно с Чедвиком, передумали и настояли на том, чтобы автором отчета значился только он один.

Вот два примера из юго-западной части Англии, которые иллюстрируют повсеместное засилье грязи и взаимосвязь между ней и заболеваниями, преобладающими там. В отчете из города Труро корреспондент Чедвика доктор Барэм отмечал:

Теперь о приходской общине церкви Девы Марии: доля больных там и даже умерших… столь же велика, как и в любой другой части Труро. ‹…› Однако в причинах этого нет никакой загадки. Непродуманное устройство домов, многие из которых ветхи, кругом их отбросы, гниющие под дверями и окнами, открытые сточные канавы, где отходы из свинарников и прочие нечистоты застаиваются у основания стен, и лишь узкая тропка отделяет эти канавы от входов в маленькие жилища; это и есть те несколько источников болезни, развеять которые слабому ветру с холмов не всегда под силу{95}.

Такие же «болезнетворные» испарения привели к отравлению воздуха (или, как говорили тогда, к «малярии»[31]) в Сомерсете. Помощник комиссара перечислил все возникшие от этого у местного населения «лихорадки»: веснуха, тиф, оспа и скарлатина – все они «встречаются в любое время года, но как эпидемии распространяются» только в определенный сезон{96}.

Как и надеялся Чедвик, подробно описанные условия жизни людей во всех регионах страны подтолкнули парламент и местные власти к действиям. Отчасти причиной был страх перед возвращением азиатской холеры, самой зловещей болезни века, которая чудовищной разрушительной волной прокатилась по Британии в 1832 г. Любопытно, что холеру Чедвик в свой отчет не включил, поскольку считал его документом, предназначенным только для борьбы с заболеваниями, которые наблюдались постоянно, а не с экзотическими визитерами из-за рубежа. Однако холера, в силу способности учинять массовые бедствия, политическую напряженность и экономическую дестабилизацию, сыграла в «Санитарном отчете» существенную, хотя и скрытую роль: угроза возвращения этой болезни требовала безотлагательного внедрения санитарной концепции.

Несмотря на то что «Санитарный отчет» описывал не только грязь и болезни, но еще и нищету, Чедвик и его корреспонденты почти единодушно считали, что бедность возникает из-за грязи, а не наоборот. По их мнению, антисанитария и нужда были следствием пьянства. Жизнь в грязи и плохое здоровье деморализовывали рабочих, вынуждая искать отдушины и утешения в пивной. Там они спускали свой заработок, забывали о семьях, отпадали от церкви и пускались в безрассудства, расточительность и все тяжкие. Итогом становилась нищета и социальная напряженность.

В то время, когда Чедвик занимался сбором данных, государство и представители имущего класса считали бедняков и рабочих источником опасности и смутьянства. Еще не перевелись очевидцы Французской революции, еще слышны были отголоски революции 1830 года, нарастала напряженность, которая приведет к революциям в 1848 г. Бунты, забастовки и социалистические идеи были сплошь и рядом. Даже в Англии, избежавшей революции, укоренились общественные противоречия, о чем свидетельствовали разнообразные и частые беспорядки, забастовки и демонстрации. Поэтому Чедвик был зациклен на угрозе «этих анархических заблуждений, которые, по-видимому, направляют те дикие и очень опасные сборища», расшатывающие общественный порядок «бесчинствами все новых и новых стачек»{97}.

Санитарная очистка представляла собой средство социального контроля. Особенностью «диких сборищ» было то, что их возглавляла молодежь. Люди постарше, обремененные семьями, редко принимали в этом участие. Поэтому жизненно важная цель уборки состояла в том, чтобы сократить смертность, увеличить продолжительность жизни и тем самым изменить возрастную структуру населения. Если прибегнуть к современным аналогиям, чтобы объяснить задумку Чедвика, можно сказать, что мужчины старших поколений выполняли функцию наподобие поглощающих стержней в атомном реакторе. Как эти стержни, контролирующие ядерную реакцию, предотвращают расплавление активной зоны, так и семейные мужчины средних лет уравновешивают настроения общества, предотвращая социальный распад или революции. Чедвик утверждал, что факты:

подтверждают важность этих моральных и политических соображений, а именно что вредные внешние факторы ухудшают здоровье и физическое состояние населения, препятствуя просвещению и формированию нравственной культуры; укорачивая продолжительность жизни взрослых представителей рабочего класса, эти факторы замедляют нарастание производственных навыков и сокращают опыт жизни общества и количество нравственных устоев в нем: получается, что население, которое накопило знания и сохраняет опыт, постоянно развиваясь, замещается населением молодым, неопытным, невежественным, легковерным, раздражительным, необузданным и опасным{98}.

Таким образом чистоплотность приобрела цивилизующую и даже христианизирующую функцию. Она должна была спасти рабочих, избавив их от нищеты и болезней. Могла бы способствовать тому, чтобы учение, религия и зрелость оказали свое благотворное влияние на социальную стабильность и классовую гармонию.

Этот политический акцент на угрозе, которую представляет собой рабочий класс, объясняет и другую особенность «Санитарного отчета» – гендерную и возрастную ориентированность. Здравоохранение, за которое так ратовал Чедвик, было предусмотрено отнюдь не для всех. Чедвика заботило долголетие и продуктивность работающих мужчин молодого и среднего возраста. Допущение, что здоровье населения может подразумевать и какие-то другие аспекты, неизменно оставалось за скобками. Женщины, дети и старики со всеми своими болезнями для автора «Санитарного отчета» большого интереса не представляли. Был обделен вниманием даже средний класс. Чедвик считал, что «людям среднего достатка» санитарная революция тоже пойдет на пользу, но болезни, от которых они страдали, почти не упоминал. Он подчеркивал, что выгода среднего класса будет состоять в социальной стабильности, улучшении городской среды и укреплении экономики за счет здоровой рабочей силы.

Экономические факторы действительно имели наиважнейшее значение. Как и Новый закон о бедных авторства Чедвика был призван облегчить бремя налогоплательщиков, так и его санитарная реформа обещала поспособствовать росту благосостояния и экономики. Лихорадки лишали трудоспособности и убивали мужчин, пребывавших в расцвете сил, то есть их навыки уже не могли послужить на благо ни работодателей, ни тех, кто состоял на иждивении этих мужчин, а значит, зависел от налогов. К реформе подвигали не одни только человеколюбивые устремления, но простой прагматизм и потенциальная выгода среднего класса.

Санитарная реформа

Удивительно, но, представив исчерпывающие доказательства того, что между грязью, нищетой и болезнями есть взаимосвязь, «Санитарный отчет» просто умолкает. И даже не пытается предлагать мероприятия по преодолению санитарного кризиса в индустриальной Британии. Какие-то меры по его устранению были предусмотрены, и в документе их можно отыскать, но конкретного плана действий у Чедвика явно не было. Вопросы по разработке стратегии отвлекли бы от самого важного первого шага – убедить народ в необходимости, гуманности и дальновидности реформирования.

За публичным обсуждением «Санитарного отчета» сразу последовали четыре инициативы, направленные на наведение чистоты, в которой так нуждалась утопающая в помоях индустриальная Британия. К их реализации привлекали либо Саутвуда Смита, либо Чедвика, либо обоих. Во-первых, в 1843 г. была учреждена Комиссия по охране здоровья в городах, в которую вошел Саутвуд Смит, во-вторых, в 1846 г. вступил в силу Закон о вывозе мусора, который предоставил городским властям широкие полномочия по части уборки, в-третьих, в 1848 г. был принят знаковый Закон о здравоохранении и, наконец, в-четвертых, в том же 1848 г. было учреждено Генеральное управление общественного здравоохранения. В его состав вошли и Чедвик, и Саутвуд Смит, а назначение этого управления явно состояло в реализации тех мероприятий, что вытекали из логики «Санитарного отчета».

Как и в случае с законом о бедных, Чедвик призвал на борьбу с болезнями британских городов органы государственной власти. Никто, кроме национального правительства, не располагал средствами для финансирования такой программы и полномочиями, необходимыми для ее единообразного внедрения и соблюдения на территории всей страны. Чедвик замыслил масштабный и дорогой проект гражданского строительства, который позволил бы модернизировать всю страну с помощью сложной подземной гидросистемы.

План этот был вдохновлен открытием Уильяма Гарвея, доказавшего теорию кровообращения, собственно, потому Чедвик и назвал свой знаменитый проект «артериовенозной системой». Используя аналогию с кровообращением, было проще объяснить, что это за система и почему она насущно необходима. Свежепроложенные водопроводные сети (артерии системы) в достатке обеспечат все города Британии чистой водой – важнейшим компонентом общественного здоровья. Затем трубопроводы, словно капилляры, доставят воду в каждый дом, где она послужит сразу двум целям. Во-первых, доступность воды позволит людям отмыть жилье и тело, положив конец запущенности, возникшей вследствие старорежимных реалий, когда воду приходилось таскать от общественных колонок. Чедвик всех одарил водопроводом и смывными туалетами. Происхождение унитаза – тема дискуссионная, но запатентован он был в 1852 г. Джорджем Дженнингсом, заложен в проект Чедвика и выпущен на рынок бизнесменом с исключительно подходящим для этого именем – Томас Крэппер[32] (рис. 11.1).

Вторая цель проекта Чедвика состояла в том, чтобы обеспечить отвод воды из жилищ, что позволило бы избавиться от выгребных ям, переполненных отхожих мест и привычки выливать помои на улицу. Непрерывный поток воды мог беспрепятственно уносить нечистоты по дренажным трубам и коллекторам – венам анатомической системы, задуманной Чедвиком. Застоя в ней, как и в кровотоке, не будет. Это воспрепятствует разложению органики на открытом воздухе, и она уже не будет выделять яд. Вода потечет в дома и в города непрерывным потоком, пройдет через них и затем утечет. Технологии того времени, например коллекторы и трубы с яйцевидным поперечным сечением, позволяли максимально увеличить напор, что предотвращало засоры и обеспечивало самоочистку труб.

Подобно человеческой физиологии, система предполагала и финальную утилизацию отходов. Неочищенные сточные воды должны были свободно вытекать из открытых коллекторов в отдаленных сельских районах. Там их в качестве удобрений могли бы покупать фермерские хозяйства, повышая таким образом урожайность. Конечно, ядовитые выделения будут попадать в воздух, но ветер развеет их по открытым пространствам. Согласно антисанитарной теории, под воздействием воздушных потоков эти ядовитые вещества смогут в конце концов раствориться, не причинив вреда здоровью людей. Со временем использование сточных вод на полях могло бы компенсировать часть громадных расходов на установку и обслуживание канализационной сети и помогало бы прокормить постоянно растущее население городов.

Рис. 11.1. Модель ватерклозета «Оптимус», изобретенная Стивенсом Хеллиером в 1870 г. Первые унитазы укрепляли представления о важности гигиены в борьбе с болезнями. В 1877 г. выступавший за улучшение системы водоснабжения и канализации Хеллиер написал книгу «Водопроводчик и гигиена жилища» (The Plumber & Sanitary Houses).

Science Museum, London. CC BY 4.0

Простая по замыслу санитарная реформа требовала целого ряда дополнительных шагов. Одной из проблем были течи. Улицы городов следовало замостить, а дренажные канавы укрепить и накрыть, чтобы грязная вода не просачивалась в почву и не источала ядовитые миазмы. Требовалось подмести и отмыть улицы, а также убрать весь выброшенный мусор. После уборки нужно было сделать так, чтобы впредь отходы вредных производств – кожевенных мастерских, скотобоен и мясных лавок – не оказывались на улицах. По мнению реформаторов, дома следовало побелить известью, устроить на первых этажах полы и сделать стены непроницаемыми для опасных ветров. В то же время нужно было обучить население новым принципам гигиены, чтобы искоренить вредные привычки и привить новые стандарты личной и бытовой чистоплотности. Так канализация и водопровод стали принуждением к нравственности и цивилизованности, а также подземной архитектурой санитарии.

Влияние санитарных мероприятий на общественное здоровье

Санитарные реформы, вдохновленные Чедвиком и Саутвудом Смитом, продолжались до Первой мировой войны и изменили жизнь в Британии. Однако, сколько смертей и заболеваний удалось предотвратить с помощью водоснабжения, ливнеотводов и канализации, точно сказать невозможно. Проблема оценки усугубляется еще и тем, что новый санитарный режим был внедрен не одним махом, а устанавливался урывками на протяжении многих десятилетий. Кроме того, точно вычислить, насколько сильно внедрение канализации повлияло на снижение заболеваемости и смертности от эпидемических болезней, невозможно из-за влияния прочих факторов, на которые указывает Маккьюэн и другие историки-демографы: улучшение качества питания, рост заработной платы, противоэпидемические мероприятия и вакцинация от оспы. Даже Чедвик, одержимый статистикой и сбором данных, не предпринимал попыток сделать такой расчет. В 1877 г., ближе к концу жизни, в своем ретроспективном обзоре внедренных санитарно-гигиенических мер он ограничился только оценкой пользы, которую они принесли в определенных специфических условиях: в сиротских приютах, тюрьмах и на кораблях. Сделать совокупный подсчет в масштабах всей страны не представлялось возможным, как и сейчас.

Однако современная эпидемиология позволяет с уверенностью сказать, что меры, предложенные гигиенистами, внесли значительный вклад в борьбу с инфекционными заболеваниями. Сейчас мы знаем, что надежные системы водоснабжения и канализации, несомненно, самые насущные инструменты в борьбе с опасными заболеваниями, передающимися фекально-оральным путем, как, например, брюшной тиф, гастроэнтерит и холера, которые до вмешательства Чедвика уносили великое множество жертв. И это не случайность, что именно 1850-е гг. ознаменовались последним масштабным нашествием холеры на Британию. После этого неуклонный прогресс в сфере санитарии сделал Британию холероустойчивой, и этим она разительно отличалась от таких континентальных стран, как Испания и Италия. Туда благая санитарная весть донеслась позже, и эпидемии холеры продолжали уносить жизни вплоть до конца XIX в. и даже в XX столетии.

К тому же снижение заболеваемости и смертности от диарейных болезней опосредованно уменьшило частоту и других недугов. Так что санитарная реформа – как прямо, так и косвенно – внесла значительный, хотя и не поддающийся исчислению вклад в «переворот в смертности» и в становление здравоохранения как государственной отрасли. Со времен Чедвика эта реформа, обеспечившая города чистой водой, бесперебойно текущей по магистральным трубопроводам, водостокам и канализационным коллекторам, остается одной из самых успешных в истории. Водоснабжение и канализация стали минимальным требованием здравоохранения во всем мире и золотым стандартом цивилизованной жизни.

Чедвик и сотоварищи сумели повлиять на здоровье и болезни еще и в другом важном аспекте. Зримое и прежде всего «обоняемое» преображение городской среды сопровождалось просветительской кампанией, которую вели врачи, священники, учителя и просто поборники чистоты, чтобы у широкой общественности формировалось новое гигиеническое сознание. Всеобщее понимание, что в гниющих отходах таится серьезная опасность, помогло отдельным людям и семьям предпринять меры самозащиты против миазмов в дополнение к государственным и муниципальным. В книге «Евангелие от бактерий: мужчины, женщины и микробы в жизни Америки» (The Gospel of Germs: Men, Women, and the Microbe in American Life) ее автор Нэнси Томс, анализируя более поздний период, когда теорию об антисанитарном происхождении болезней сменила микробная, детально описывает, насколько сильно на повседневной жизни отразилось осознание чрезвычайной важности гигиены. Народ вооружился против болезней многочисленными ежедневными ритуалами – мытьем тела, продуктов питания, посуды, одежды и жилища. Уборка и поддержание чистоты стали неотъемлемой частью повседневных дел.

С этой точки зрения доступность воды в домашнем хозяйстве сотворила настоящую революцию. До Чедвика при уборке дома в основном полагались лишь на метлу, да и ту использовали от случая к случаю, а иногда и вовсе не убирались. Внезапное обилие воды и «нулевая толерантность» к грязи полностью изменили домашний быт. А это и было одной из целей Чедвика. Он с самого начала предполагал, что уборка открытых городских пространств даст результат только в сочетании с уборкой внутренних помещений и помывкой жильцов. Изменившись, привычки людей сыграли в викторианском перевороте смертности именно ту роль, которую и прочили гигиенисты.

Однако Чедвик никак не мог предвидеть, что санитарная революция радикально повлияет на жизнь женщин, создав прецедент, который Томс тоже рассмотрела в своей книге. Женщины давно исполняли ведущую роль в вопросах управления семьей и домашним хозяйством, но с приходом гигиенической эпохи круг их обязанностей расширился, как и набор инструментов для их выполнения. Отныне защита всей семьи от болезней посредством уборки дома и приучения детей к личной гигиене вошла в число женских обязанностей. Из-за этого многие пересмотрели собственную значимость, как в кругу семьи, так и вне ее. Айлин Клир в книге «Искусство гигиены: эстетическая культура и викторианские кампании за чистоту» (The Sanitary Arts: Aesthetic Culture and the Victorian Cleanliness Campaigns) приводит примеры такого развития в США, начавшегося с приходом туда санитарного движения. В последние десятилетия XIX в. урбанизированные американки, и особенно представительницы среднего класса из крупных городов вроде Балтимора, Филадельфии и Бостона, стали воспринимать так называемое муниципальное домоводство как логическое продолжение работы по дому и своих семейных обязанностей. Они сообщали о санитарно-гигиенических нарушениях, которые замечали на улицах, требовали привести в порядок подворотни и мостовые, организовывали кампании за улучшение санитарных условий в отдельных районах. Так женщины привыкали брать ответственность на себя, развивали организаторские способности и уверенность в собственных силах. Оглянувшись назад, мы увидим, что санитарное движение, хотя и непреднамеренно, но вполне закономерно, сыграло немалую роль в расширении сферы женской социальной ответственности.

Санитария и искусство

Оказав непосредственное и масштабное воздействие на здоровье и болезни, санитарная идея постепенно продолжила распространяться вовне и затронула более отдаленные сферы жизни. Это отчетливо наблюдалось в трех областях: в литературе, живописи и интерьерном дизайне.

В литературе знаменосцем санитарной реформы стал Чарльз Диккенс. На заре карьеры он был резко против и самого Чедвика, и его Нового закона о бедных, карикатуру на который Диккенс изобразил в романе «Приключения Оливера Твиста». Однако с начала 1840-х гг. и уже навсегда он становится приверженцем санитарной концепции, изложенной Саутвудом Смитом, и ее практического воплощения – реформы Чедвика, бывшего прежде объектом горячей ненависти писателя. В 1842 г., прочитав копию, как он выразился «превосходного» «Санитарного отчета», Диккенс написал их общему с Чедвиком знакомому: «Передайте, пожалуйста, мистеру Чедвику… я искренне разделяю его мнение, что тема эта крайне важна и представляет большой интерес, хотя и до конца своих дней не соглашусь по другому вопросу – его Новому закону о бедных»{99}.

Вскоре после личной встречи с Чедвиком Диккенс стал упоминать миазматическую и антисанитарную теории в романах, начиная с «Мартина Чезлвита» (1843–1844) и «Домби и сына» (1848), где обе концепции ясно изложены в общих чертах. Затем, в 1850 г., когда Чедвик уже состоял в Главном управлении общественного здравоохранения и как раз прилагал максимум усилий, чтобы реализовать проект масштабной уборки, Диккенс сам предпринял пару шагов на санитарном поприще. Во-первых, он основал еженедельный журнал «Домашнее чтение» (Household Words), в котором уделял вопросам санитарии первоочередное внимание и фактически превратился в главного представителя кампании Чедвика. В этой ипостаси писатель даже обращался в Главную санитарную ассоциацию, чтобы подчеркнуть необходимость реформы. И хотя Диккенс был социалистом, а Чедвик – убежденным защитником существующего социального порядка, оба сошлись на том, что улучшение санитарных условий – самое эффективное средство уменьшить людские страдания.

Диккенс был не единственным писателем Викторианской эпохи, в чьих произведениях санитарная реформа заняла заметное место. Некоторые историки даже выделяют особый жанр так называемого санитарно-гигиенического романа. На это звание, помимо произведений Диккенса, претендуют «Миддлмарч» Джордж Элиот (1871), «Север и Юг» Элизабет Гаскелл (1855) и «Гигия, город здоровья» Бенджамина Уорда Ричардсона (1876). Все эти сочинения противостояли злу антисанитарии и призывали к наведению чистоты как к способу поддерживать здоровье и красоту. В частности, Ричардсон – выдающийся врач, сторонник Национальной лиги трезвости и ближайший соратник врача Джона Сноу (см. главу 12) – демонстрировал в творчестве активную приверженность санитарному движению. В романе «Гигия» он изобразил утопический город, где все идеи Чедвика воплотились в жизнь. Там уже не было ни дурных запахов, ни пивных заведений.

Санитарная реформа повлияла и на живопись. Наиболее значительной фигурой стал искусствовед и социолог-теоретик Джон Рёскин. Даже Чедвик считал Рёскина, ярого противника грязи и сторонника санитарных реформ, своим коллегой. В книге «Современные художники» (Modern Painters, 1843), проникнутой терминологией гигиенистов, касавшейся грязи, болезней и зловония, Рёскин критиковал старых мастеров за пренебрежение темой здоровья, которое возвел в эстетический идеал. Он отчитывал Рембрандта за темную палитру, которая наводит на мысли о грязи, за интерьеры, освещенные свечами и наполненные тенями, а не целительным солнечным светом. Рёскин постановил, что достичь высших идеалов красоты способно лишь искусство, пронизанное санитарной идеей. Полотна же Рембрандта, настаивал искусствовед, были «неромантичными и негигиеничными». При этом пейзажи Уильяма Тёрнера Рёскин превозносил за насыщенные краски, достигавшие белизны, и за достоверное изображение солнечного света. Такие работы, с точки зрения Рёскина, были современными, гигиеническими и романтическими. Улучшение санитарных условий способствовало дальнейшему изменению стиля и чувственности в искусстве, связывая современность с четкими линиями, яркими тонами и живыми красками. Всё темное воспринималось как грязное, вонючее и отталкивающее. Это послужило и предпосылкой к появлению прерафаэлитов, которые использовали для создания поразительно ярких пигментов передовые достижения химии.

Под влиянием санитарной идеи быстро развивалась и мода в убранстве интерьеров. Традиционно зажиточные семьи викторианской Англии заполняли свои гостиные тяжелыми, причудливыми, темными и громоздкими предметами – портьерами, массивной мебелью, коврами, картинами. Все пестрело орнаментом, а на любой поверхности грудились всевозможные безделушки. Сторонники санитарных реформ считали такую обстановку опасным вместилищем пыли, ловушкой для миазматических частиц и коллекцией невидимой глазу грязи. После санитарной реформы декораторы, следуя заветам Рёскина, а также писателя и дизайнера Уильяма Морриса, стали стремиться к простоте, светлым оттенкам и четким линиям. Современность теперь была сплошь яркой, чистой и созвучной новейшим достижениями науки и техники.

Влияние санитарного движения на здравоохранение

Сколь ни велика значимость санитарной революции, ее вклад в общественное здравоохранение весьма ограничен. Чедвик и Саутвуд Смит были очень далеки от существовавшего в то время аналога современной социальной медицины, который представлял немецкий врач Рудольф Вирхов. Он считал, что медицина не должна фокусироваться лишь на отдельных заболеваниях – нужно лечить коллективные патологии общества, а потому Вирхов утверждал, что необходимо рассматривать широкий спектр социальных факторов, обусловливающих заболевания, в том числе питание, заработную плату и условия труда.

Британские гигиенисты упорно настаивали, что причина у болезней всего одна, и поэтому ограничили сферу здравоохранения только мероприятиями по очистке среды. Они не разделяли мнения, что высокая заболеваемость среди бедняков – следствие условий труда. По теории Чедвика рабочее место могло стать источником болезни только в том случае, если там дурно пахло. Поэтому он выступал против регулирования работы фабрик, надзора за использованием детского труда, запрета потогонных производств и ограничения продолжительности рабочего дня. Столь же решительно он был настроен против профсоюзов и забастовок, поскольку считал, что размер заработной платы к здоровью никакого отношения не имеет. В этом смысле он был антиподом своего современника Карла Маркса, для которого сам труд и среда, где он осуществляется, были важнейшими факторами ментального, духовного и физического здоровья трудящихся. Неудивительно, что шахтовладельцы и фабриканты охотно восприняли подход Чедвика, но в том, что касалось здоровья, безопасности и зарплаты рабочих, к лучшему ничего не менялось.

Еще одним следствием санитарного движения стала трансформация власти государства и его отношения к гражданам. В некотором роде это и описал философ и социальный критик Мишель Фуко: система требовала постоянного «взгляда» государства. Властям нужно было установить правила строительства зданий и планировки городов, регламентировать ширину улиц, чтобы они хорошо продувались и были доступны для солнечного света; властям надлежало заняться управлением общественными пространствами и следить, чтобы там проводились регулярные уборки и плановый ремонт. Не менее важным мероприятием было внедрение санитарно-гигиенических норм в самых разных учреждениях: в армейских лагерях и казармах, на военных и торговых судах, в приютах, больницах, на кладбищах и в школах. Гостиницы тоже надо было привести в соответствие новой системе. То есть реформы Чедвика были четко нисходящими и централизованными. Они ознаменовали первый шаг в сторону «викторианской революции в сфере публичной власти», значительно усилившей влияние государства. Реализация санитарной идеи была не одномоментным достижением. Потребовалась большая и непрерывная бюрократическая работа, чтобы организовывать реформы, регулярно собирать налоги на возведение гражданской инфраструктуры и создавать множество нормативов, регулирующих строительство и образ жизни.

Глава 12

Микробная теория заболеваний

C точки зрения истории медицины очень показательным будет сравнение того, что представляла собой профессия медика до начала и по окончании так называемого длинного XIX столетия. Сопоставим 1789 г. и 1914-й. В 1789 г., накануне революции, начатой Парижской школой, медицина находилась в концептуальных рамках, во многом заданных еще Гиппократом и Галеном. Но гуморальная теория теряла позиции, по мере того как врачи проникались новыми представлениями о кровеносной и нервной системах, по мере того как революция в области химии и открытие периодической системы подтачивали учение Аристотеля о четырех элементах, составлявших космос, по мере того как набирала популярность теория заразности, которую подтверждал опыт борьбы с эпидемическими заболеваниями. Тем не менее философия медицины, терапевтическая практика и врачебное образование все еще были отлиты по классическому образцу, дополненному астрологией, сложившейся позже. Врачи и просвещенная общественность придерживались доктрины о миазмах и эпидемии объясняли «порчей» воздуха или отравой в нем.

К 1914 г. в медицине произошли важные открытия. Всего за десятилетие после Великой французской революции в науке изменилось больше, чем за все столетия, прошедшие от рождения Сократа до взятия Бастилии. Начала складываться новая научная дисциплина, основные принципы которой были уже очень схожи с современными. Более того, скорость, с которой менялась медицина, в течение столетия нарастала. В последние десятилетия XIX в., примерно с 1860-го по 1900-й, в философии медицины происходили масштабные изменения, в центре которых была микробная теория заболеваний. Я не сильно преувеличу, если скажу, что эта теория произвела в медицине такую же революцию, как в астрономии – теория Коперника о строении Солнечной системы, как закон всемирного тяготения Ньютона – в физике или теория естественного отбора Дарвина – в биологии.

Такие сравнения полезны и еще по одной причине: они объясняют как восторг, так и сопротивление современников, столкнувшихся с идеями, наиболее убедительно представленными Луи Пастером и Робертом Кохом. Например, зять Пастера Рене Валлери-Радо допускал, что микробная теория может объяснить даже происхождение жизни и смысл смерти. В биографии «Жизнь Пастера», которую Валлери-Радо опубликовал в 1900 г., он, не скрывая восхищения, прямо упоминает Галилея и Дарвина. Осознавал он и масштаб изменений в мировосприятии, которых требовала новая доктрина, чем и объяснял оказанное ей сопротивление.

В этой главе мы опишем и исследуем микробную теорию заболеваний, а также ключевые события, послужившие ее становлению в качестве медицинского догмата. Прежде всего эти события связаны со знаменитым трио: Луи Пастер, Роберт Кох и Джозеф Листер. Однако, углубившись в тему, постараемся не впасть в заблуждение, что будто бы научное знание всегда двигают вперед некие гении-одиночки, трудящиеся без всякой поддержки. Открытия в медицине XIX и XX столетий были результатом большой коллективной работы и потребовали целого ряда предпосылок. Наиболее важными среди них были концептуальные, институциональные и технологические.

Концептуальные и институциональные предпосылки: из парижской больницы в немецкую лабораторию

Как мы уже знаем, Парижская школа медицины придерживалась концепции, что болезни – это отдельные и неизменные явления, что их можно классифицировать на основании симптомов, которые они вызывают у живых людей, и на основании патологических изменений, которые обнаруживаются при вскрытии. Приверженность нозологии, или классификации как методу изучения заболеваний, была главной чертой парижских врачей, она и породила общий принцип специфичности болезней. В возникновении микробной теории эта концепция сыграла ключевую роль, поскольку навела на два вывода, позволивших рассматривать микроорганизмы в качестве возбудителей заболеваний. Во-первых, в отличие от Гиппократа и Галена, врачи уже не считали болезнь глобальным явлением, отражавшим дисбаланс четырех телесных жидкостей или их дефективности. Теперь болезнь рассматривали скорее как локальное и специфичное поражение плотных тканей организма. Во-вторых, Парижская школа постулировала, что одно заболевание не может постепенно превращаться в другое, хотя это противоречило бытовавшему до возникновения Парижской школы мнению, что, например, холера в некоторых регионах может возникнуть сама собой как острая форма эндемической летней диареи, а не как стойкое и самостоятельное заболевание.

Видовая концепция была хорошо знакома зоологам и ботаникам, и они понимали, что, допустим, ива никогда не превратится в дуб, а саламандра – в лягушку. Однако идея применить ту же концепцию к миру микроорганизмов возникла далеко не сразу. Одним из первых среди ученых это сделал Пьер Фидель Бретонно, который утверждал, что всякое «болезнетворное семя» вызывает определенную болезнь, так же как и в природе всякое семя дает начало организму определенного вида. Он сформулировал свою теорию в 1820-е гг., когда изучал дифтерию.

Не все ведущие теоретики специфичности заболеваний были французами. Например, Уильям Вуд Герхард был уроженцем Филадельфии и старожилом Парижа, где два года учился с Пьером Луи. Вернувшись на родину в 1833 г., во время эпидемии тифа, он произвел сотни вскрытий ее жертв и пришел к выводу, что коллеги неправы: поражения при сыпном тифе совсем не похожи на поражения, которые оставляет брюшной тиф.

Точку зрения Герхарда разделял английский врач Уильям Бадд, получивший широкую известность благодаря опубликованной в 1873 г. работе «Тифоидная лихорадка: ее природа, способы распространения и предотвращения» (Typhoid Fever: Its Nature, Mode of Spreading, and Prevention). Он подчеркивал специфическую и неменяющуюся природу этого заболевания. По его мнению, именно это подтверждало видовую концепцию. То есть брюшной тиф был определенным видом заболевания, которое не могло самозарождаться или трансформироваться в заболевание другого вида.

Французский физиолог Клод Бернар пошел еще дальше и предположил, что заболевания не только специфичны, но и динамичны, то есть развиваются в организме определенным образом. И этот взгляд уже шел вразрез со всей Парижской школой. В работе 1865 г. «Введение в изучение опытной медицины» (Introduction à l'étude de la médecine expérimentale) Бернар утверждал, что больничные истории болезней обманчивы, так как описывают заболевания в последних стадиях, лишая врачей возможности наблюдать процесс возникновения недугов и их развитие. Кроме того, научная работа в условиях больницы осложнялась множеством дополнительных факторов. Поэтому Бернар пророчески предлагал в качестве альтернативны лабораторию. Именно ее, а не больницу он считал наиболее подходящим местом для «опытной медицины». Только лаборатория позволяла проработать каждый фактор в контролируемых условиях. Поэтому здесь медицинскому наукоучению и было самое место, а не в библиотеке или больнице. Источником медицинских знаний следовало сделать лабораторию.

Как теоретик нового подхода к осмыслению медицинских знаний, Бернар стал ключевой фигурой переходного периода. Больничной палате, где возникла когда-то концепция специфичности заболеваний, Бернар предпочел лабораторию, и только там однажды стало возможным исследовать мир микробов и обнаружить его связь с этиологией некоторых заболеваний, то есть понять их причины. Его теория наметила и новую географию европейской медицины. Германия смещала Францию с позиции ведущего исследовательского центра, поскольку именно Германия была больше всех ориентирована на научные лаборатории при университетах и исследовательских институтах. И та же Германия больше других преуспевала в подготовке первых ученых-медиков на штатных должностях.

Технологические предпосылки: микроскоп и «анималькули»

Антони ван Левенгук

Еще одной важной предпосылкой для появления микробной теории болезни стало развитие микроскопии. Важную роль в этом сыграл скромный галантерейщик из Делфта Антони ван Левенгук (умер в 1723 г.). За последнее время историки пересмотрели представления о научной революции и доказали, что открытия XVIII–XIX столетий, сделанные знаменитыми изобретателями, стали возможны благодаря их куда менее приметным предшественникам, в XVI–XVII вв. подведших под эти открытия основательный фундамент. Они были отнюдь не ученой элитой с университетским образованием. Наоборот, то были ремесленники, изъяснявшиеся на местных диалектах. Но всем этим людям были присущи любознательность и деятельный интерес к исследованию окружающего мира. Таким был и Левенгук.

Эти по большей части забытые мужчины и женщины внесли огромный вклад в появление будущих научных гигантов – от Рене Декарта и Исаака Ньютона до Луи Пастера и Роберта Коха. Дебора Харкнесс, первая, кто взялась исследовать «низовую историю» науки, в книге «Сокровищница британской короны: Лондон Елизаветинской эпохи и научная революция» (The Jewel House: Elizabethan London and the Scientific Revolution) сделала продуктивное предположение, что вклад «простых» людей в научную революцию, без которого она была бы невозможна, включает три компонента. Во-первых, они создавали сообщества, заинтересованные в обмене идеями и опытом, а также в проверке гипотез. Во-вторых, они способствовали формированию грамотности – математической, инструментальной и печатной, помимо обычных навыков письма, чтения и арифметики, что тоже было необходимо для будущих научных достижений. И наконец, в-третьих, они разработали практические методы проведения экспериментов и изучения природы.

Начало научной карьере Левенгука положили соображения чисто практические, предпринимательские. Ему требовалось проверять качество нитей в тканях, которыми он торговал, более основательно, чем это позволяли увеличительные стекла того времени. Применив умения, которые он довел до совершенства, пока был подмастерьем в шлифовальной мастерской, Левенгук создал однолинзовый микроскоп и добился 275-кратного увеличения. Удовлетворив прагматичный интерес к структуре тканей, он применил новый инструмент для наблюдения за природой и стал первым, кто заглянул в мир одноклеточных организмов, которых окрестил «анималькули». Он регулярно отправлял отчеты о своих наблюдениях в Лондонское королевское общество. Таким образом он заложил представление о мире микробов и технологические основы для наблюдения за ними, необходимые для появления микробиологии.

И хотя открытия Левенгука указали общее направление для развития микробиологии, потребовались дальнейшие технологические прорывы, особенно появление составного микроскопа. С двумя ахроматическими линзами можно было добиться большего увеличения и устранить визуальные искажения, так называемые хроматические аберрации, из-за которых изображение выглядит менее четким.

Игнац Филипп Земмельвейс и Джон Сноу

Венгерского гинеколога Игнаца Филиппа Земмельвейса (1818–1865) в свое время страшно поносили, однако его гипотезы и врачебная деятельность подготовили почву для микробной теории. В 1840-е гг., работая в Центральной клинической больнице Вены, он ужасался уровню смертности от родильной горячки. Сейчас мы знаем, что она возникает из-за тяжелой бактериальной инфекции в крови, и в то время родильная горячка была основной причиной смерти в родильных домах. Земмельвейс обратил внимание и на другой любопытный факт. Акушерское отделение в больнице было разделено на две секции. В первой роды принимали врачи и студенты-медики, которые, помимо этого, по долгу врачебной и научной службы проводили вскрытия. Во второй секции роженицам помогали акушерки, которых к вскрытиям не привлекали. При этом в первой клинике материнская смертность составляла около 20 %, а во второй – всего 2 %.

Земмельвейс обратил внимание, что врачи и их студенты регулярно приходят в первую секцию сразу со вскрытия, не помыв рук. И он заподозрил, что, возможно, у них на руках остаются какие-то таинственные невидимые «трупные частицы» и вместе с ними врачи приносят с секционных столов болезни, которые передают роженицам. Земмельвейс утвердился в своих подозрениях, когда от инфекции умер его коллега, случайно порезавшись скальпелем, которым проводил вскрытие. Показательно, что симптомы у него были такие же, как у женщин, умиравших от родильной горячки в акушерском отделении. Поэтому в 1847 г. Земмельвейс убедил коллег, акушерок и студентов мыть руки раствором хлорной извести перед тем, как заходить в родильное отделение. Это дало мгновенный и впечатляющий результат: в обеих секциях смертность упала до 1,3 %.

Земмельвейс наглядно и убедительно доказал, что родильная горячка заразна, а в невидимых «трупных частицах» таится серьезная опасность. Но итог, к сожалению, был обескураживающий. В попытках доказать, что болезнь вызывают не миазмы, как было принято считать, а некое «гнилостное органическое вещество», Земмельвейс так и не смог его выявить. Широкая медицинская общественность Вены заклеймила Земмельвейса шарлатаном и вынудила уйти из больницы. Поэтому он вернулся в родной Будапешт и устроился акушером в местный родильный дом. Там он продолжил исполнять спасительные антисептические ритуалы, но в безвестности и в кругу лишь нескольких последователей. В 1865 г. он перенес нервный срыв, попал в психиатрическую лечебницу, где умер от побоев. Открытие, сделанное Земмельвейсом, признали уже после его смерти.

Пока Земмельвейс строил предположения о микробах, несущих смертельную опасность для рожениц, в Лондоне практически в то же самое время Джон Сноу (1813–1858) размышлял об анималькулях, которые подозревал в распространении азиатской холеры. Сноу был врачом общей практики, внес заметный вклад в развитие акушерства и анестезиологии, а также стал одним из основоположников эпидемиологии как научной дисциплины, поскольку занимался холерой. Отталкивался он от ее симптоматики.

Холера, рассуждал Сноу, всегда начинается с сильной боли в области живота, с диареи и рвоты. Эти ранние симптомы могут указывать на то, что возбудителем болезни может быть нечто, что легко проглотить, и оно, попав в кишечник, заражает его. Опрашивая больных холерой во время лондонской эпидемии 1848 г., он заметил, что все пациенты в числе первых симптомов припоминали разные проблемы с пищеварением. Более поздние проявления болезни – слабый пульс, одышка, темный, дегтевый оттенок крови, сердечная недостаточность, бледность лица и морщинистые «руки прачки» – могли быть следствием потери плазмы крови из-за обильного водянистого стула. Получалось, что клиническая картина холеры соответствовала гипотезе о живом «зародыше болезни», или анималькуле, который размножается в кишечнике после того, как его проглотили с пищей или водой. Сноу писал: «Соображения о холерных патологиях позволяют предположить, каким образом она передается»{100}.

Чтобы проверить свою гипотезу, неутомимый Сноу провел расследование причин лондонских эпидемий 1848–1849 гг. и 1854-го. Начав с более ранней, он методично сравнил смертность в домохозяйствах, получавших воду от двух разных поставщиков. Первый, компания Lambeth Waterworks, брал воду из Темзы выше по течению – до Лондона и до того, как в воду попадали столичные нечистоты. Другой поставщик, Southwark and Vauxhall, закачивал речную воду в городе, в районе Баттерси. Оба поставщика, в отличие от остальных лондонских предприятий, воду не фильтровали. Поскольку две эти компании конкурировали за каждый дом, их клиенты не сильно отличались по таким параметрам, как уровень дохода, жилищные и санитарные условиям. Сравнение дало показательный результат: смертность в домохозяйствах, получающих воду, забранную ниже по течению, во много раз превышала смертность в домохозяйствах, которые пили относительно чистую воду, забранную выше по течению. Карта абонентов компании Southwark and Vauxhall, поставлявшей загрязненную воду, совпала с картой непропорционально высокой смертности от холеры.

Взявшись за эпидемию 1854 г., Сноу сосредоточил внимание на районе Сохо и общественной колонке на Брод-стрит, откуда местные жители брали воду. Проследив распространение болезни в радиусе примерно 250 м от колонки, Сноу сообщил, что это «самая ужасающая вспышка холеры в истории королевства»{101}. Сноу обнаружил, что за десять дней от холеры погибло больше 500 человек и жертвами болезни стали те, кто брал воду из той самой колонки. Сноу убедил местные власти демонтировать рычаг колонки, чтобы впредь ее нельзя было использовать, и вспышка в Сохо резко закончилась. В ходе дальнейшего расследования даже удалось выявить первого заболевшего – нулевого пациента согласно современной терминологии. Им оказался младенец, заболевший за пределами этого района. В Сохо ребенка привезла мать, которая уже там, после стирки пеленок, вылила грязную воду в выгребную яму в паре метров от колонки.

На соображения Сноу повлияли и другие обстоятельства. Много раньше он наблюдал эпидемию 1831–1832 гг. В то время он учился у одного врача в Ньюкасле, где принимал активное участие в лечении шахтеров, страдавших от холеры. Вскоре он обратил внимание, что распространение болезни среди шахтеров не соответствует теории миазмов. В шахтах не было ни болот, ни сточных вод, ни гниющей органики и никаких иных источников ядовитых испарений. При этом заболеваемость среди шахтеров и в 1831–1832 гг. и в 1848–1849 гг. составляла большой теоретический интерес, так как на душу населения в Англии заболеваемость холерой была выше всего именно среди представителей этой профессии.

Работая в Лондоне в 1840-е гг., Сноу заинтересовался анестезиологией, и это тоже подкрепило его сомнения в общепринятом взгляде на вопрос эпидемических болезней. Сноу счел, что смертоносные пары никак не могли настолько сильно воздействовать на здоровье населения, проживающего на значительном расстоянии от ядовитого источника. По мнению Сноу, газы вели себя не так, как утверждала миазматическая теория. После холерной эпидемии в 1848–1849 гг. его подозрения насчет испарений превратились в уверенность, поскольку альтернативная гипотеза, согласно которой ключевым фактором была загрязненная вода, разрешала все вопросы и представлялась гораздо более простой и логичной.

Сноу опубликовал свои наблюдения и карты, которые их иллюстрировали, в 1855 г. Сейчас считается, что его книга «О способах распространения холеры» (On the Mode of Communication of Cholera) стала основополагающим текстом для становления эпидемиологии как дисциплины. При жизни Сноу его книга хоть и привлекла внимание общественности к зарождающейся микробной теории, но представителей медицины не переубедила. В отношении холеры господствовали традиционные представления, считалось, что она имеет миазматическое происхождение, а не контагиозное. Например, видный деятель Главного управления общественного здравоохранения Уильям Фарр (1807–1883), изучив ту же, что и Сноу, лондонскую эпидемию холеры 1848–1849 гг., пришел к выводу, что ее причиной были ядовитые испарения и условия, сделавшие население более уязвимым для болезни.

Скептицизм, которым была встречена публикация Сноу, объяснялся разными факторами. Главную проблему для современников составляло то, что в книге не было попыток опровергнуть традиционные взгляды, Сноу просто игнорировал их и предлагал собственную теорию. Неудачная стратегия, потому что в интерпретации Сноу этиология холеры сводилась к одной единственной причине – его невидимым анималькулям, но ни их существование, ни роль в развитии эпидемии наглядно он доказать не мог. Его микробная теория требовала более убедительных свидетельств. Истинный механизм заражения будет описан позже, благодаря развитию микроскопии, которая позволила разглядеть бактерию Vibrio cholerae, и экспериментам на животных. Сноу сумел выявить корреляцию, но не смог доказать причинно-следственную связь. И победа осталась за Фарром, который отстаивал традиционный взгляд, исходил из множественности причин и активно использовал статистические данные. Были ученые и врачи, которым гипотеза Сноу показалась любопытной, но в общем он, как и Земмельвейс, был осмеян толпою скептиков.

Знаменитое трио

Луи Пастер

Итак, Левенгук стал первым, кто открыл мир микробов для дальнейшего изучения, затем Земмельвейс и Сноу предположили, что эти анималькули причастны к развитию болезней, а Луи Пастер (1822–1895) собрал экспериментальные доказательства, необходимые для концептуальной революции в медицине. Пастер был в числе первых ученых, начавших применять микроскоп в медицинских целях.

Когда Пастер – скорее химик, нежели биолог или врач – занялся вопросом болезней и их причин, господствующей была так называемая зимотическая теория заболеваний, родственная миазматической. Согласно ей, болезни развивались вследствие химических процессов. Иными словами, при благоприятных температуре и влажности, в подходящей почве в разлагающемся органическом веществе начинался процесс брожения, и в воздух попадали миазматические яды.

С зимотической теорией была тесно связана популярная в то время концепция самозарождения жизни. Она существовала еще с античных времен, выдвинул ее Аристотель. Согласно этой концепции, живые организмы могли возникать не из родительских организмов того же вида, а из неживой материи. Следовательно, и случаи эпидемических заболеваний могли быть никак не связаны между собой цепочкой передачи, а возникали независимо друг от друга из неживой материи. Итальянский философ-экспериментатор Франческо Реди проверил это утверждение знаменитой серией опытов, описанных в его работе 1668 г. «Опыты по происхождению насекомых» (Esperienze intorno alla generazione degli insetti). Реди поместил в колбы куски мяса и рыбы. Половину колб он закупорил, остальные оставил открытыми. Мясо и рыба в открытых колбах вскоре покрылись личинками мух, а в закрытых колбах такого не произошло. Вывод Реди заключался в том, что личинки появляются только там, где мухи могут отложить яйца. А концепция самозарождения жизни, по мнению Реди, не находила подтверждений. «На основании собственных многократных исследований – писал он, – я склонен заключить, что с тех пор, как по велению Всевышнего и Всемогущего Творца земля в первые дни творения произвела первых животных и растения, она никогда более не порождала ни трав, ни деревьев, ни животных – ни совершенных, ни несовершенных»{102}.

Тем не менее два столетия спустя идея, что неживая материя способна порождать жизнь, была по-прежнему широко распространена, ее яростно отстаивали, а самым видным ее приверженцем был выдающийся немецкий химик Юстус фон Либих (1803–1873) – один из наиболее непримиримых оппонентов Пастера. Со времен Античности границы поля, допускающего самозарождение, постепенно сужались. К XIX в. уже было известно, что крупные животные и даже насекомые появляются в результате полового размножения, поэтому поле самозарождения ограничивалось микроскопическим миром. Живучесть этой теории отчасти объясняется тем, что в крайне малоизученной области сложно что-то опровергнуть. Область эта, как представлялось, лежала в переходной зоне, на границе живого и неживого, а потому вполне логичным казалось и предположение, что сначала жизнь возникает в материи. Кроме того, убедительности теории самозарождения добавляла теологическая подоплека. Сотворение мира – само возникновение жизни – в представлении некоторых верующих и было первым случаем самозарождения. Поэтому отрицание возможности этого явления ставило под угрозу религиозные убеждения.

Сам Пастер был глубоко религиозен, но концепцию самозарождения жизни отвергал, потому что ставки были слишком высоки. Самозарождение вносило хаос в упорядоченный мир природы. Если бы оно существовало, заболевания развивались бы произвольно и непредсказуемо. И не было бы фундамента, на котором могли сложится этиология, эпидемиология, классификация болезней и профилактическое здравоохранение.

Пастер начал разрабатывать альтернативную теорию в 1850-е гг. В то время он работал над двумя главными проблемами французского сельского хозяйства, которые были взаимосвязаны: «болезнь вина», превращавшая его в уксус из-за уксусного брожения, и порча молока в результате молочнокислого брожения. В то время брожение повсеместно рассматривалось как чисто химический процесс. Пастер доказал, что это результат деятельности микроорганизмов – бактерий, которые он выявил под микроскопом и научился культивировать в лаборатории. Изучая ферментацию вина и пива, он также сделал далеко идущий вывод о сходстве процессов брожения и гниения. Иными словами, обнаружил, что и брожение, и гниение – процессы, связанные с жизнедеятельностью бактерий, а не с химическими реакциями, которые запускались в присутствии катализатора.

Более того, эти бактерии происходили от уже существующих бактерий того же вида. Путем тщательного наблюдения и культивирования Пастер доказал, что разным бактериям присущи определенные строение, питательная среда и специфические факторы уязвимости. Дальнейшие исследования в этом направлении привели его к открытию: если уничтожить бактерии с помощью нагрева, вино и молоко перестают портиться и сохраняют изначальный вкус. Пастер начал экспериментировать с повышением температуры после многократных безрезультатных попыток выявить соответствующее ядовитое вещество. Такой метод нагрева получил название «пастеризация».

Благодаря этой работе Пастер из химика превратился в отца-основателя микробиологии. Результаты своих исследований он описал в трех трудах, оказавших глубокое влияние на зарождающуюся новую дисциплину: в статье 1857 г. «О брожении, именуемом молочным» (Mémoire sur la fermentation appelée lactique), работах 1866 г. «Исследование вина» (Études sur le vin) и 1876 г. «Исследование пива» (Études sur la bière). В них была раскрыта тайна уксусной кислоты, молочной кислоты и спиртового брожения.

После этих работ, навсегда изменивших биологию, Пастер обратился к медицине и здравоохранению. В части эпидемических заболеваний сторонники концепции самозарождения считали, что вспышки холеры могли быть вызваны, например, какими-то локальными причинами. По их мнению, как мы помним, эта болезнь представляла собой просто осложненный вариант исходной «летней диареи». Пастер же, объединив концепцию Парижской школы о специфичности заболеваний и собственные наблюдения за микробами, постулировал, что такая болезнь, как холера, может появиться в местности, где ее раньше не было, только если туда занести определенную бактерию, которая вызывает болезнь.

Пастер продемонстрировал этот принцип с помощью простого эксперимента, изящно иллюстрирующего концепцию Реди. Чтобы уничтожить всю микробную жизнь, Пастер прокипятил питательную среду в стерильной колбе с очень длинным горлышком, имевшим плавный изгиб, – оно не давало воздуху проникнуть внутрь (рис. 12.1). Вопрос состоял в том, смогут ли микробы самозародиться в стерильной культуре. Пастер обнаружил следующее: если предварительно уничтожить в колбе всех микробов, то бактерии появятся в культуре только при условии, что горлышко обломилось и внутрь попал наружный воздух с микробами. В посеянной таким образом среде будет много бактерий, и размножаться они будут беспрепятственно. Но если стерилизованную колбу плотно запечатать, то микробы в ней не заведутся неопределенно долгое время. Пастер сразу понял, как применить эти результаты для лечения раневых инфекций и болезней. «Нам не известно ни одного случая, – сказал он, – позволяющего утверждать, что микроскопические существа появляются на свет без зародышей, без родителей, похожих на них. Те, кто настаивает на обратном, пали жертвами заблуждений, плохо проделанных опытов и ошибок, которых либо не заметили, либо не сумели избежать»{103}.

Еще более убедительную работу Пастер провел в 1865–1870 гг., несмотря на то что в 1868 г. перенес обширное мозговое кровоизлияние и остался парализован с левой стороны. На этом этапе работы он начал экспериментировать с болезнями, чтобы в полной мере раскрыть свои более ранние выводы, сделанные из исследований ферментации. Выбор подопытного объекта был неожиданный – тутовый шелкопряд и его болезни. И вновь Пастера привлекли исследования напасти, от которой страдала одна из ведущих отраслей французской промышленности – шелководство. Кропотливо изучив все материалы под микроскопом, Пастер предположил, что заболевание, поражающее французского шелкопряда, на самом деле две разные болезни – флашерия и пебрина – и обе они вызваны бактериями, что Пастеру и удалось продемонстрировать. Позже, благодаря развитию микроскопии и методологии, стало известно, что на самом деле флашерию вызывает вирус, а пебрину – грибоподобный паразит из группы микроспоридий. Однако для современников Пастера его открытие стало наглядным доказательством причастности микроорганизмов, видимых или невидимых, к развитию заболеваний.

Рис. 12.1. Специальная колба, которую Луи Пастер использовал для того, чтобы опровергнуть учение о самозарождении.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Пастер не был автором всех тех концепций, что легли в основу его исследований: теории контагиозности и специфичности заболеваний, гипотезы об анималькулях, или же микробах. Были и другие ученые, например Казимир Давен во Франции и Джон Холдейн в Англии, выдвигавшие предположение, что микробы, которые они видели в микроскоп, были возбудителями болезней. Еще на заре XVIII в. ботаник Кембриджского университета Ричард Брэдли заподозрил, что в эпидемиях виноваты микроскопические создания, которых он называл то анималькулями, то насекомыми. И поскольку он считал, что все живые организмы появляются либо из яйца, либо из семени, то выдвинул собственную теорию о том, почему в 1665 г. чума в Лондоне закончилась: Великий пожар 1666 г. уничтожил все яйца крошечных анималькулей, которые вызывали эпидемию.

Сама терминология указывает на то, что начатки микробной теории были заложены ботаниками, агрономами и садоводами. В первой половине XIX в. развернулась обширная полемика о роли грибов в заболевании растений, и она предвосхитила открытия в медицине. Наибольший интерес представляла болезнь картофеля – фитофтороз растений и его возбудители. Пастер знал об этих дискуссиях, и они легли в основу его новаторских рассуждений относительно болезней шелкопряда.

Особенно важен тот факт, что Пастер сумел доказать, что микробы, которые он изолировал и культивировал, были возбудителями болезней, и он смог привить их подопытным животным, то есть воспроизвел заражение. Так Пастер подтвердил, что микроорганизмы играют главную роль в развитии определенных заболеваний, и разработал методологию для дальнейших исследований.

Изучив болезни шелкопрядов, Пастер переключился на исследования куриной холеры и сибирской язвы. Оба эти заболевания были присущи в основном животным и для людей серьезной угрозы не представляли, но выделить эти микроорганизмы, культивировать их в лаборатории и затем воспроизвести соответствующие болезни было чрезвычайно важно, независимо от их значения для здоровья человека.

Благодаря работам Пастера, с конца 1870-х гг. микробная теория происхождения болезней стала доминирующей парадигмой, хотя в среде практикующих врачей по-прежнему встречала сильное сопротивление. Они продолжали сомневаться в том, что невидимые организмы могут вызывать разрушительные эпидемии. Эту идею отвергали даже такие выдающиеся ученые, как Рудольф Вирхов. Нередко смущало само изобилие почти взаимозаменяемых терминов, которыми описывали патогены: корпускулы, микробы, бактерии, инфузории, вибрионы, вирусы, анималькули, бациллы. В 1880 г., когда вокруг микробной теории еще бушевали споры, американский врач Уильям Мэйс очень точно выразил всю суть того, что она значила для своих приверженцев:

Я считаю, что любая заразная болезнь возникает в результате внедрения в систему какого-то живого организма или микрозимы, способной к самовоспроизводству и недоступной нашему восприятию. Я считаю, что, как и вся жизнь на планете есть результат предшествующей жизни, так и любой вид болезни есть результат предшествующей болезни того же вида. Я считаю, что, как и любой микроб, не способный к самозарождению, так и скарлатина не возникает самопроизвольно. Я считаю, что дуб происходит от дуба, виноград от винограда, а тифоидная лихорадка – от тифоидного зародыша, дифтерия – от дифтерийного зародыша и что скарлатина не может развиться из тифоидного зародыша, как и чайка не может появиться из голубиного яйца{104}.

Пастер не только доказал истинность микробной теории, но и разработал подход к созданию вакцин, чем внес огромный вклад в становление прикладной иммунологии. Как нам известно из главы 7, пионер вакцинации Эдвард Дженнер создал первую прививку еще столетием раньше, когда изучал оспу. Пастер же разработал методику, позволившую производить целый ряд вакцин от разных болезней. Он был убежден в универсальности явления, которое сам называл «принципом неповторяемости», а мы, пользуясь современной терминологией, назовем «приобретенный иммунитет». Пастер оптимистично полагал, что этот принцип можно применить как основу для разработки вакцин против всех инфекционных заболеваний.

Вакцинацию можно определить как введение в организм целого болезнетворного микроорганизма или его части, чтобы обучить иммунную систему атаковать тот же микроб, если он снова появится в организме уже естественным путем. Вакцина настраивает иммунную систему на выработку антител или учит иммунные клетки распознавать и уничтожать вторгшийся организм – бактерию, вирус или эукариотического паразита.

Проблема, разумеется, заключается в том, чтобы стимулировать иммунитет, не вызвав заболевания. Дженнер открыл явление перекрестного иммунитета между коровьей оспой и натуральной. Пастер же разработал концепцию аттенуации, когда до введения в организм живые патогены проходят предварительную обработку, снижающую их вирулентность. Одним из способов снизить вирулентность некоторых патогенов было нагревание, другой способ требовал, чтобы микроорганизм сперва прошел через тело хозяина другого вида. Такие ослабленные микроорганизмы стимулируют иммунный ответ, не вызывая заболевания.

Но как же в эпоху отсутствия знаний о механизме иммунитета Пастеру удалось объяснить принцип неповторяемости и доказать полезность аттенуации? Он вновь прибегнул к сельскохозяйственным метафорам и привел аналогию, которая заняла центральное место в микробной теории: семена и почва. Как известно, посев пшеницы на одном и том же поле истощает питательные вещества почвы, и спустя какое-то время она уже не может обеспечивать рост растений. Согласно аналогии, предложенной Пастером, ослабленная бактерия, вызвав легкое заболевание, потребляла часть питательных веществ крови. Кровеносное русло уподоблялось истощенной пашне, на которой посевы взойти уже не могут. Если затем ввести в кровь подопытного животного вирулентные «семена» той же болезни, для их роста и развития ресурсов крови не хватит, потому что они уже израсходованы на борьбу с ослабленными микробами. Поэтому болезнь не сможет развиться повторно. На современном языке это значит, что у подопытного животного сформируется иммунитет.

Вкупе две эти концепции, неповторяемости и аттенуации, стали важнейшими открытиями в истории медицины и здравоохранения. Пастер признавал, что в долгу перед Дженнером, но в то же время понимал, что обобщил метод, который для Дженнера ограничивался частным случаем оспы. Пастер же наметил возможность разработки разных вакцин, обеспечивающих иммунитет против целого ряда инфекционных болезней. И со временем действительно появились эффективные вакцины против таких разных заболеваний, как корь, коклюш, столбняк, дифтерия, сезонный грипп, брюшной тиф, бешенство и полиомиелит.

Неизбежно возник вопрос, можно ли пополнить этот список всеми остальными инфекциями. Пастер полагал, что единственный фактор, от которого это зависит, – наличие у пациента, выздоровевшего естественным образом, стойкого иммунитета против перенесенной болезни, или, пользуясь терминологией Пастера, станет ли это заболевание «неповторяемым» для пациента. Разработка вакцины затруднительна, когда речь идет о заболеваниях, способных атаковать одного и того же человека многократно, как, например, малярия или холера. Пастер рассматривал вакцинацию как эффективную стратегию борьбы и даже искоренения многих заболеваний, но не рассчитывал, что она станет панацеей.

Пастер открыл аттенуацию благодаря счастливой случайности, когда работал с бактерией, вызывающей куриную холеру. Однако, как он сам неоднократно говорил своим помощникам и сообщил ученым, собравшимся в Лилльском университете в 1854 г., «в области исследований случай благоприятствует лишь подготовленному уму». Как-то раз жарким летом, взявшись за забытую на неделю пробирку с порцией бактерий, Пастер, сперва с сожалением, обнаружил, что эти микробы не вызвали заболевание у здоровых цыплят, которым были привиты. В ходе повторного опыта Пастер ввел тем же цыплятам, а также нескольким новым уже другие бактерии, из свежей вирулентной культуры. Результатом стало удивительное открытие: цыплята, которым до этого вводили старую (в современной терминологии «аттенуированную») культуру, остались здоровы. Иначе говоря, у них сформировался иммунитет. А вот цыплята, которым до этого ничего не вводили, заболели и умерли.

Пастер повторил эксперимент с тем же результатом и пришел к выводу, что летняя жара ослабила, то есть аттенуировала вирулентность бактерий в культуре. Это было одно из ключевых открытий в области здравоохранения: вирулентность микроорганизмов непостоянна, ее можно менять и контролировать так, чтобы обеспечить иммунитет против заболевания. В более широком контексте естествознания Пастер внес значительный вклад в преобразование биологии, которую на тот момент воспринимали по большей части как собрание естественно-исторических фактов, а стала она экспериментальной наукой, развивающейся в лабораториях. Кроме того, Пастер выявил практическое значение дарвиновской концепции изменчивости и мутаций для патологической анатомии и медицины.

Дальнейшие разработки расширили диапазон средств для формирования иммунитета путем вакцинации. В 1886 г. американский ученый Теобальд Смит, работая все с той же куриной холерой, обнаружил, что появление иммунитета провоцируют не только ослабленные бактерии, но и убитые нагревом. С тех пор для профилактических целей медики используют как мертвые, так и живые, но аттенуированные вакцины. Кроме того, разработаны вакцины, содержащие не целого возбудителя, а лишь отдельные его фрагменты.

Открыв принцип аттенуации в ходе работы с куриной холерой, Пастер опробовал методику на других заболеваниях. Это был один из самых знаменитых экспериментов в истории медицины: Пастер решил создать аттенуированную вакцину от сибирской язвы – зоонозного заболевания, поражающего в основном овец, коров и коз. Незадолго до этого Роберт Кох сумел выделить возбудителя этой болезни – бактерию Bacillus anthracis. Пастер воспроизвел процедуру Коха, которую тот использовал в исследовании куриной холеры, и нагрел порцию Bacillus anthracis до 400 ℃. Что было дальше, ярко изобразил режиссер Уильям Дитерле в фильме «Повесть о Луи Пастере» (The Story of Louis Pasteur, 1936). В мае 1881 г. на ферме Пуйи-ле-Фор Пастер впервые вакцинировал ослабленной вакциной 25 овец. На следующем этапе нужно было проверить, что произойдет, когда вакцинированным овцам и контрольной группе из 25 животных, не получавших вакцину, введут живые вирулентные бактерии. Все привитые овцы остались здоровы, все невакцинированные погибли.

Затем Пастер расширил принцип, разработав другие способы аттенуации. Он приступил к работе в начале 1880-х гг. и организовал серию экспериментов с бешенством. Сейчас нам известно, что бешенство – заболевание вирусное, а не бактериальное. Но в то время про вирусы еще ничего не знали, а микроскопы были еще слишком слабыми для этих мельчайших паразитов. Однако, как говаривал сам Пастер, его «подготовленному уму» и тут благоволил случай. Он работал с незримыми и еще неизвестными организмами, но все-таки сумел ослабить вирус бешенства. Задумка состояла в том, чтобы взять патоген из тела бешеной собаки и пропустить его через тела животных, относящихся к виду, от природы к бешенству не восприимчивому, – кроликов. Затем Пастер перепрививал вирус от кролика к кролику и в результате специальной обработки в итоге получил вирус с пониженной вирулентностью. Он уже не вызывал заболевания у собак, но успешно иммунизировал их против дикого бешенства, выделенного непосредственно из больных животных. Конечно, бешенство среди людей распространено не столь широко, но воспринималась эта болезнь очень драматично и представляла научный интерес, потому что симптомы ее чрезвычайно мучительны, а исход практически всегда смертельный.

Испытание вакцины от бешенства на человеке началось в июле 1885 г., когда девятилетнего Жозефа Мейстера укусила бешеная собака. Вакцина Пастера была непроверенной и еще находилась в стадии экспериментальной разработки. Даже среди его помощников не было единогласия по вопросу, этично ли вакцинировать мальчика. Эмиль Ру, самый многообещающий ассистент, отказался участвовать в эксперименте. Но Пастер понимал, что Мейстер покусан так сильно, что неизбежно умрет мучительной смертью. Это решило этическую дилемму. Воспользовавшись тем, что у бешенства длительный инкубационный период, Пастер вакцинировал мальчика свежеполученным аттенуированным вирусом. Мейстер выжил и стал знаменитостью – первым человеком, пережившим нападение бешеного зверя.

То, что достижения Пастера в борьбе с куриной холерой и бешенством повлияют на медицину и здравоохранение, было очевидно сразу. Понимая это, французское правительство учредило в 1887 г. Институт Пастера, первым директором которого стал сам Луи Пастер. Взяв курс на разработку новых вакцин, обещавших стать стратегией общественного здравоохранения, а возможно, и средством искоренения болезней, институт приступил к биомедицинским исследованиям как в парижской «штаб-квартире», так и в дружественных научных лабораториях.

Эдвард Дженнер изобрел первую вакцину и предсказал, что с ее помощью можно будет искоренить оспу. Почти столетие спустя Пастер разработал метод аттенуации и сделал возможным создание вакцин против целого ряда патогенов. Со временем появились вакцины не только от оспы, сибирской язвы и бешенства, но и, к примеру, от полиомиелита, кори, дифтерии, столбняка, свинки, коклюша, краснухи. И этот список продолжает пополняться. Стратегия вакцинации уже позволила искоренить оспу, а сейчас наступил переломный момент в кампании по борьбе с полиомиелитом. Здравоохранение встало перед вопросом: до какой степени эта стратегия может быть введена в общее употребление? Годится ли вакцинация для борьбы со всеми инфекционными заболеваниями или только с некоторыми? Каковы критерии таких болезней? Почему с открытия Дженнера прошло уже больше двух столетий, а успешно искоренить удалось всего одно человеческое заболевание? Мы вернемся к этим вопросам в главе 18.

Учреждение Института Пастера позволяет обсудить еще один аспект современной медицинской науки: она нередко становилась центром столкновения национальных амбиций. В XIX столетии эту тенденцию наглядно иллюстрирует соперничество Луи Пастера и Роберта Коха, двух кумиров и символов французской и немецкой медицинской науки соответственно. Это противоборство столкнуло не только двух ученых, но парижский Институт Пастера и берлинский Институт Роберта Коха, и даже больше – французскую науку с немецкой.

Роберт Кох

Второй ключевой фигурой в развитии микробной теории болезней стал Роберт Кох (1843–1910). Он был на 20 лет моложе Пастера и по образованию не химик, а врач. Изучением микробиологических патогенов он начал заниматься еще в молодости, что в условиях того времени было вполне закономерно. В 1870-е гг. разнообразные микробные теории выдвинулись на передний край научных дебатов, и Якоб Генле, учитель Коха на медицинском факультете Гёттингенского университета, был одним из первых сторонников гипотезы живого контагия (contagium animatum), согласно которой причиной болезней были живые организмы.

Первая научная работа Коха, выполненная в середине 1870-х гг., содержала исследование сибирской язвы и вызывающих ее палочковидных бактерий. Сибирская язва, в то время широко известная как «селезеночная лихорадка», исполнила ведущую роль в становлении микробной теории заболеваний и по ряду причин привлекла внимание и Пастера, и Коха. Во-первых, она значительно отражалась на экономике сельского хозяйства и животноводства. Сибирская язва была эндемической на обширных территориях Франции, Италии, России, Испании и Америки, где массово уничтожала овец и коров, а иногда атаковала и людей, чья работа была тесно связана с домашним скотом, – пастухов, кожевников и фермеров. Например, в немецкой коммуне Вёлльштайн, где Кох начинал врачебную практику, сибирская язва всего за четыре года уничтожила 56 000 голов скота, что нанесло огромный ущерб.

Но бактерию B. anthracis активно исследовали в лабораториях и по чисто технической причине. Она необычно крупная и под микроскопами, доступными в 1860–1870-е гг., была хорошо видна, что давало существенное преимущество в работе. Гораздо раньше, чем Пастер и Кох, бациллу сибирской язвы под микроскопом изучил французский врач Казимир Давен (1812–1882), пионер исследований этой болезни. В крови зараженных животных он обнаружил подозрительный микроб. В своих работах и Пастер, и Кох опирались на открытие Давена. Кох начал с того, что исследовал кровь овцы, умершей от сибирской язвы, затем ввел эту кровь здоровым животным, проследил за тем, как развивалось заболевание, и заметил, что кровь и ткани зараженных животных кишели той же палочкой B. anthracis. Следующим шагом стало создание лабораторной культуры бактерий и их воспроизведение на протяжении нескольких поколений – как в культуре, так и в организмах здоровых подопытных животных. После введения бактерий в кровь у всех этих животных развивались симптомы, типичные для сибирской язвы: жар, судороги, кишечные и дыхательные нарушения. Уровень смертности в подопытной группе был высокий, а в крови животных тоже обнаруживалась B. anthracis. Это явно указывало на то, что данная бактерия, как и подозревал Давен еще задолго до Коха, действительно является возбудителем сибирской язвы. Опыты Коха, дополнившие пастеровские исследования, помогли подтвердить микробную теорию и подвести под нее прочную воспроизводимую базу.

Однако Кох существенно продвинулся в понимании сложной этиологии сибирской язвы, обнаружив скопления ее устойчивых спор, которые остаются на поле, где паслись больные животные. То есть он выяснил, каким образом происходило заражение: овцы и коровы заболевали после выпаса на полях, где ранее паслись больные животные. И действительно оказалось, что в основном заболевание передавалось в процессе выпаса скота, а не напрямую от животного к животному. В качестве профилактики Кох рекомендовал сжигать тела погибших животных, чтобы предотвратить образование и дальнейшую передачу спор. Полученные результаты Кох опубликовал в 1876 г. в своей первой статье «Этиология сибирской язвы, основанная на жизненном цикле Bacillus anthracis». Она принесла Коху международное признание и стала одним из основополагающих текстов медицинской бактериологии. Однако оказалось, что спорообразующие бактерии почти не встречаются среди патогенов человека. Кроме сибирской язвы, эта особенность присуща только столбняку и ботулизму.

Но существующие технологии вынуждали Коха ограничиваться лишь изучением сибирской язвы и не позволяли исследовать другие потенциально болезнетворные микроорганизмы. Одна из проблем была сугубо личной – стесненные финансовые обстоятельства, в связи с чем Коху и пришлось исследовать сибирскую язву в лаборатории, наспех выстроенной на заднем дворе. Но гораздо бóльшую проблему составляли четыре объективных препятствия, преодолеть которые микроскопия на тот момент еще не могла: недостаточное увеличение, слабая освещенность, прозрачность бактерий и их подвижность в жидкой среде.

В сотрудничестве с компанией Carl Zeiss, производившей точную оптику, Кох разработал новое оптическое стекло и новые масляно-иммерсионные объективы, устранившие астигматические искажения. Кроме того, Кох стал «фиксировать» бактерии на стекле, высушивая их в специальном растворе, что решило проблему подвижности. Чтобы справиться с прозрачностью микроорганизмов, Кох применял красители, например сафранин и метилвиолет. Окрашивание позволило еще и отличать бактерии друг от друга, поскольку разные виды поглощают разные красители. Благодаря этим инновациям Кох сумел рассмотреть морфологические особенности микробов при высоком разрешении и стал первым ученым, опубликовавшим фотографию бактерии.

К этим новинкам в области микроскопии, которые Кох разрабатывал в течение трех лет после публикации статьи о сибирской язве, добавился метод выращивания чистых культур бактерий на твердых средах. Сначала Кох, как и Пастер, для получения чистых культур «пропускал» бактерии через организмы животных. Но в процессе исследования сибирской язвы он разработал альтернативный способ достижения этой цели в лабораторных условиях. Суть его состояла в том, чтобы упростить исследовательскую среду, сократить количество внешних факторов и тем самым сделать процесс культивации максимально контролируемым. Для этого Кох разработал твердые среды, что позволило успешно выращивать микроорганизмы вне тел животных. Кох наливал в чашку Петри питательную смесь, а затем придавал ей плотность с помощью желеобразующего вещества агар-агар. После нужно было налить на затвердевшую поверхность раствор, содержащий нужные бактерии. Метод предотвращал смешивание, позволял легко отделять микробов разных видов и наблюдать под микроскопом развитие только целевых организмов. В истории микробиологии как научной дисциплины это был поворотный момент, который заложил прочную основу для прогресса в изучении инфекционных заболеваний. Как сказано в комментарии к одному недавнему исследованию, «дотоле необузданный и непонятный мир бактерий стал совершенно подвластен руке и взору исследователя»{105}.

Что же касается финансовых неурядиц самого Коха, то с ними было покончено в 1879 г., когда его пригласили в Берлин на должность в Имперском управлении здравоохранения. Так у ученого появились великолепно оборудованная лаборатория и три неутомимых и талантливых ассистента, сыгравших важную роль в дальнейших исследованиях: Георг Гафки, Юлиус Петри и Фридрих Лёффлер.

Теперь укомплектованный Кох обратил внимание на непревзойденного в то время убийцу – туберкулез. Этот недуг был окутан тайной, которая и привлекала ученого больше всего. Дело в том, что туберкулезные бугорки формируются при двух различных состояниях – и в случае легочной чахотки, и в случае заболевания, которое сейчас называется милиарным (диссеминированным) туберкулезом. Вирхов считал, что это две разные болезни, а Рене Лаэннек – что одна. Разрешить спор не представлялось возможным из-за нехватки данных, поскольку, несмотря на все старания лабораторий в разных уголках мира, обнаружить болезнетворный патоген не удавалось. Основная причина этого заключалась в том, что изолировать микроб, известный сейчас как Mycobacterium tuberculosis, гораздо сложнее, чем крупную и видную бактерию B. anthracis.

Кох выяснил, что проблему составляла не только слабая оптика, хотя туберкулезная бактерия действительно намного меньше, чем B. anthracis. Главная сложность состояла в том, что бактерию туберкулеза не получалось окрасить тем же способом, что другие разновидности микроорганизмов. Кох писал: «Такое впечатление, что туберкулезная бактерия окружена стенкой с необычными свойствами, и краситель может проникнуть через нее только в присутствии щелочи, анилина или тому подобных веществ»{106}.

Разработав соответствующий метод окраски, Кох сумел первым обнаружить неуловимую бактерию M. tuberculosis, а затем выяснил, что она присутствовала во всех инфицированных тканях. Однако он прекрасно понимал, что корреляция не может служить безукоризненным доказательством. Требовалось продемонстрировать, что присутствие бактерий в тканях пораженного туберкулезом организма не случайно, что именно они и послужили источником заболевания. Даже прежний подход самого Коха, сложившийся в ходе работы с сибирской язвой, недостаточно соответствовал этому новому, более строгому требованию.

Преисполненный решимости добыть неопровержимое доказательство того, что выделенная бактерия действительно была причиной заболевания, Кох сформулировал строгие протоколы, которые в 1882 г. опубликовал в блистательной статье «Этиология туберкулеза» – одной из самых влиятельных работ в микробной теории и всей истории медицины. Для подтверждения того, что микроб, выделенный из больного чем бы то ни было организма, действительно является возбудителем соответствующей болезни, Кох предложил четыре критерия, известные как постулаты Коха (рис. 12.2). Критерии были предельно ясные, и, когда Кох со своей командой успешно применили их в исследовании туберкулеза, весь научный мир сразу признал, что обнаруженный M. tuberculosis несомненно и есть причина главного заболевания XIX столетия. Попутно критерии Коха привнесли в микробиологию стандарты проведения и оценки исследований.

Рис. 12.2. Постулаты Коха, предназначенные для установления причинно-следственных связей между болезнью и микроорганизмом, ее вызывающим (рисунок Майка Джонса, CC-SA 3.0; адаптация Билла Нельсона)

В 1883 г. в Египте разразилась эпидемия азиатской холеры, и Кох был уверен, что это прекрасная возможность применить свежеразработанную методику выделения и идентификации микробных патогенов и доказать их причастность к еще одному опасному заболеванию. В Египет устремились комиссии из Германии, Франции и Бельгии, в этой международной гонке каждый надеялся сделать открытие первым. Приезд французов пришелся на неудачное время и сразу обернулся трагедией: их руководитель сам заболел холерой и умер, а эпидемия тем временем пошла на спад. Кох со своей командой переместился в Индию, где эпидемия еще свирепствовала вовсю, и там ему удалось выделить бактерию Vibrio cholerae и представить эпидемиологические доказательства, что именно она вызывает заболевание. Но по иронии судьбы Кох объявил об открытии новой бактерии, напоминающей по форме запятую, зная, что доказательство не выдерживало проверки его же собственными постулатами. Причина была в том, что холера передается исключительно от человека к человеку, поэтому заразить ею лабораторных животных не получилось. Постулаты Коха имели решающее значение, если их можно было применить, но холера показала, что они отнюдь не универсальны.

К 1883 г. были идентифицированы патогены, ответственные за сибирскую язву, туберкулез и азиатскую холеру, и их роль в развитии соответствующих заболеваний была подтверждена доказательно. Методы, разработанные Пастером и Кохом, вскоре позволили ученым выделить микробы, ответственные за такие болезни человека, так брюшной тиф, чума, дизентерия, дифтерия, скарлатина, столбняк и гонорея. Поэтому три десятилетия между 1880 и 1910 гг. известны как золотой век микробиологии: именно тогда с помощью новой микроскопической техники удалось раскрыть многие тайны происхождения болезней, окончательно доказать их способность передаваться от больных к здоровым и добиться полного признания микробной теории.

Джозеф Листер

Сколь ни парадоксально, но прорыв в понимании причин эпидемий непосредственно пациентам пользы, в общем-то, не принес, поскольку медицина оставалась бессильна перед инфекционными заболеваниями до тех пор, пока после Второй мировой войны, с появлением пенициллина и стрептомицина, не наступила эра антибиотиков. Впрочем, если поначалу особой пользы от микробной теории не увидели терапевтические пациенты, этого никак нельзя сказать о пациентах хирургических отделений – они-то как раз выиграли от хирургической революции, основанной на новых знаниях. И тут ключевой фигурой стал третий видный ученый, поспособствовавший укоренению микробной теории, – Джозеф Листер (1827–1912).

Листер преподавал хирургию в Эдинбурге и был крайне обеспокоен тем, что очень многие пациенты, благополучно пережив оперативное вмешательство, вскоре умирали от инфекций. Концепция Пастера и порожденная ею сельскохозяйственная метафора – о почве и семенах болезни – поразили Листера, он сразу разглядел их практический потенциал для хирургических операций. Получалось, что надо защитить раны пациентов от мельчайших частиц, витающих в воздухе, и микробы, передающиеся воздушно-капельным путем, в поврежденных тканях уже не появятся: они просто не смогу завестись в ране, так же как не могут завестись в пастеровской колбе, защищенной тонким изогнутым горлышком.

До вмешательства Листера возможности хирургии строго ограничивались тремя факторами: боль, кровопотеря и опасность сепсиса. Из-за этого основные полости тела – брюшная, грудная и черепная – считались хирургически недоступными, если речь не шла о чрезвычайных ситуациях, возникших в результате травм и боевых ранений. Ограничения, касавшиеся боли и кровопотери, постепенно снимались. В 1840-е гг. химики разработали первые средства анестезии – эфир и закись азота, а в 1846 г. в Массачусетской больнице Бостона и в Университетской больнице в Лондоне состоялись первые безболезненные операции. Но сепсис по-прежнему был неизбежен, а потому считался неотъемлемой частью нормального процесса выздоровления. Согласно общепринятому тогда мнению, сепсис возникал сам собой, оттого что отмирающие ткани выделяли в организм яд.

Уже в 1860-е гг., изучив труды Пастера по брожению и самозарождению, Листер пришел к выводу, что пастеровская концепция будет иметь для хирургии глубочайшие последствия. Да и сам Пастер позже подчеркнул это в работе «Микробная теория и ее применение в медицине и хирургии». Инфекция зарождалась в организме пациента не спонтанно, а из-за того, что при контакте с воздухом в рану проникали содержащиеся в нем микробы. А следовательно, этого можно было избежать. Одним из решений, предложенных Пастером и реализованных Листером, было применение антисептика. Так микроорганизмы можно было уничтожить, предотвратив тем самым их проникновение в рану. В 1867 г. Листер описал это решение в статье «Об антисептическом принципе в хирургической практике». В ней он отмечал, что, как правило, пациенты, перенесшие операцию, умирали не от изначального заболевания и не от постхирургического заживления, а в основном от инфекций, приобретенных как «побочный эффект» оперативного вмешательства. Фактически речь шла о ятрогении[33]. Сам Листер назвал это явление «госпитализм».

Революционный подход Листера состоял в том, чтобы мыть руки перед операцией, стерилизовать инструменты и распылять карболовую кислоту в воздухе вокруг пациента и непосредственно на раны, чтобы предотвратить нагноение (рис. 12.3, 12.4). Листер безустанно продвигал свой спасительный метод. Писал статьи, прочел бесчисленное множество лекций по всей Великобритании и в США, а также устраивал демонстрации для представителей медицинской общественности. Поначалу коллеги, посмеиваясь, отвергали его идеи. Хирурги терпеть не могли карболовую кислоту, потому что она щипала руки и глаза, а стерилизацию инструментов считали трудоемкой и нецелесообразной нагрузкой. К тому же сама идея, что крошечные невидимые глазу организмы могут убить крепкого взрослого человека, казалась неправдоподобной. Но со временем поразительная выживаемость после операций Листера помогла ему убедить скептиков. Его примеру последовали акушеры, и число случаев родильной горячки резко упало. Легитимность методике Листера придала сама королева Виктория, доверив ему вскрыть фурункул у нее под мышкой, а затем, в 1883 г., посвятив Листера в рыцари. Хирургия, к которой раньше прибегали только в экстренных случаях, как к последнему средству, стала обычной процедурой, а микробная теория получила зримое и успешное практическое применение.

Рис. 12.3. В 1871 г. Джозеф Листер использовал этот паровой распылитель карболовой кислоты для антисептической обработки, когда вскрывал фурункул королеве Виктории. Устройство наполняло операционную облаком карболовой кислоты и обеззараживало среду.

Science Museum, London. CC BY 4.0

Рис. 12.4. На иллюстрации 1882 г. показана операция, в ходе которой используют листеровский распылитель карболовой кислоты, прозванный «пыхтящий Билли».

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Однако «листеризм», как прозвали комплекс мер, предложенный хирургом из Эдинбурга, вскоре столкнулся с научной конкуренцией. Антисептическая методика Листера взяла на вооружение открытия экспериментальной науки микробиологии, сложившейся стараниями Пастера. Тем не менее листеровской методике не хватало выверенности, необходимой, чтобы привести хирургическую практику в соответствие с духом зарождающейся лабораторной науки. Начнем с того, что Листер не проводил опытов, чтобы проверить свои наработки, не вел статистический учет, чтобы оценить эффективность применяемых процедур. Он сделал выводы о пользе карболовой кислоты, исходя из собственного впечатления, что при ее использовании в операционной пациенты благополучно восстанавливаются гораздо чаще. Но строгой проверке новые методы он ни разу не подвергал. Больше того, как мы уже убедились, его распылитель «пыхтящий Билли» был громоздким и выпускал кислое облако, щипавшее глаза, а испытания, которые проводили критики листеровской методики, показывали, что карболовая кислота не такое уж эффективное антисептическое средство.

Но гораздо важнее то, что в 1880-е гг. немецкие хирурги разработали альтернативу антисептике. Их процедура тоже базировалась на микробной теории, но в основе лежали исследования Роберта Коха, а не Луи Пастера. Как и Пастер, Кох интересовался раневыми инфекциями, которые в то время считались формой «брожения». Доказав, что причина нагноения – микробы, Кох отметил важность этого открытия для хирургии. Но ход его рассуждений отличался от соображений Пастера и Листера, а приверженцы Коха, отстаивая преимущества его методики, назвали ее асептикой, в противовес антисептике, предложенной французом и шотландцем.

Асептика взяла за образец научную лабораторию и стремилась перенести ее основополагающие принципы в хирургический кабинет. Условия лаборатории позволяют исследователю полностью контролировать эксперимент, сокращая количество факторов, влияющих на него, и сторонники асептической концепции считали, что хирургам тоже нужно обеспечить возможность контролировать среду операционной, сделав ее полностью искусственной, куда микробы просто не могут проникнуть. Поначалу хирурги, избравшие антисептический метод, нередко оперировали без перчаток, в уличной одежде, на дому у пациентов или в анатомических театрах перед аудиторией, полагаясь лишь на то, что кислотное облако уничтожит все опасные бактерии. Последователи Коха, усвоив уроки, полученные со времени первых антисептических операций 1860-х гг., считали свой метод более научным, поскольку ратовали за технологию стерилизации, которая могла обеспечить хирургам ту же степень контроля, что у ученых в лаборатории.

По сути, антисептическая и асептическая методики хирургии были противоположными стратегиями, хотя обе основывались на микробной теории. В итоге на практике они со временем объединились. К 1890-м гг. хирурги-листерианцы начали стерилизовать инструменты и облачились в перчатки, маски и халаты. Сегодня, через 150 лет после революции Листера, приверженцы асептики назначают пациентам, готовящимся к операции, антибиотики – та же антисептика, только без карболового распылителя. Так что в основу современной концепции операционной легли оба подхода: и тот, что внедрили Пастер с Листером, и тот, что предложил Роберт Кох и его последователи.

«Лабораторная медицина» и врачебная профессия

Пророчество Клода Бернара сбылось: лабораторный стол стал символом новой медицины и источником врачебных знаний. После тысячелетий почитания классических трудов Гиппократа и Галена, после столетней гегемонии больничной палаты медицинской истиной в последней инстанции стала лаборатория с ее масляно-иммерсионными объективами, красителями, чашками Петри и штатом ученых-медиков с ассистентами.

Микробная теория повлияла на врачебную профессию очень сильно. Прежде всего изменилось медицинское образование, которое, следуя немецкой модели, отныне все больше полагалось на лабораторные исследования и фундаментальные науки. В США новый подход одними из первых приняли медицинские школы Пенсильванского университета, Гарвардского, Мичиганского и Университета Джонса Хопкинса. В этих учреждениях медицина разделилась на целый ряд специальных дисциплин: микробиология, паразитология, тропическая медицина, фармакология и бактериология.

Такая суровая подготовка в сочетании с авторитетностью, подкрепленной множеством научных открытий, обеспечила врачам-аллопатам конкурентное преимущество перед другими медицинскими доктринами. В рамках биомедицинской парадигмы медицина стала еще и мощным инструментом приобретения знаний и реализации общественной политики, чем заслужила поддержку государства, фармакологической индустрии и служб здравоохранения.

Микробная теория медленно, но кардинально изменила взаимоотношения врача и пациента. С развитием новых технологий диагностика, выбор лечения и ведение пациентов перестали основываться на едином повествовательном подходе традиционного анамнеза. История болезни свелась к диаграммам с графиками и цифрами, полученными с помощью термометров, микроскопов, стетоскопов и лабораторных анализов. Теперь стратегия зачастую была направлена на лечение конкретного заболевания, которым страдает пациент, а не самого пациента в целом.

Влияние микробной теории на домашний быт

Нэнси Томс в книге «Евангелие от бактерий» подробно описывает, как открытие мира микробов преобразило повседневную жизнь людей. В главе 11 нашей книги рассказано, что первые изменения были инициированы санитарной реформой и ее призывом бороться с грязью и зловонием, потому что они несут угрозу здоровью. В результате появились такие инструменты домашней гигиены, как унитазы, канализация, умывальники и швабры.

В основе перемен, принесенных микробной теорией, лежали иные концепции, чем те, что породили санитарную революцию и антисанитарную теорию болезней. Однако на практике аналогия с семенами и почвой усилила кампанию по борьбе с нечистотами, от которых, согласно санитарной концепции, начиналось гниение и в воздух попадали болезнетворные миазмы. Кроме того, и гигиеническую концепцию, и «микробное евангелие» неустанно доносили до широких масс с помощью газет, журналов, брошюр, циркуляров и публичных лекций. Велись прицельные кампании против конкретных заболеваний, например война с туберкулезом. Под таким давлением рядовые граждане стали воспринимать свои дома как вместилища опасных микробов, которые так и норовят проникнуть в организм, чтобы вызвать болезни. Возникла потребность в реформировании бытовых помещений и правил личной гигиены.

Открытия Пастера и Коха способствовали модификации домов, которая облегчала войну с микробами. Появились герметичные трубопроводы, гидравлические затворы, керамические унитазы и умывальники, плитка в ванной комнате и линолеум на кухонном полу. Эти новшества не имели отношения к предыдущей санитарной кампании по борьбе с грязью, потребность в них сформировала война с микробами и новые стандарты чистоты, которых требовала эта война. Между тем, теперь уже зная о существовании туберкулезной палочки, добросовестные люди стали прикрывать рты, когда кашляли, старались не плеваться и регулярно мыть руки и тело. Широкую общественность обуял новый страх – перед микробами, он нашел выражение в туберкулезофобии, то есть отказе прикладываться к общим чашам для причастия на церковной службе, и в произведениях некоторых писателей, например Брэма Стокера. Его рассказ «Невидимый великан» и роман «Дракула», опубликованный в 1897 г., стали готическим воплощением викторианских страхов перед заразными болезнями.

Заключение

Микробная теория болезней, бесспорно, стала важнейшим достижением в истории медицины. Она изменила представления о природе болезней, инициировала развитие микроскопии и вакцинации как стратегии здравоохранения, повлияла на повседневную жизнь, поскольку задала новые стандарты чистоты. Но в двух аспектах влияние микробной теории привело к негативным тенденциям. Во-первых, микробная теория направила здравоохранение по узкоколейке «вертикальных» кампаний, нацеленных на борьбу с конкретными микроорганизмами, и отвратила от широких «горизонтальных» программ, сосредоточенных на социальных причинах нездоровья: бедности, плохом питании, недостатке образования, низкой заработной плате и тяжелых жилищных условиях. Такой вертикальный подход подразумевает, что можно пренебречь задачами по укреплению общественного здоровья и благополучия ради решения задач, направленных на борьбу с конкретным патогеном и одной-единственной болезнью, которую он вызывает. Санитарное движение и так успело отойти от социальной медицины и вместо борьбы за улучшение условий труда и увеличение размера заработной платы всецело сосредоточилось на войне с грязью. Появление микробной теории еще больше сузило фокус внимания исключительно на отдельных микроорганизмах.

Микробная теория породила и другую проблему – этическую дилемму. Впервые за всю историю медицины для лабораторных исследований потребовалось огромное количество подопытных. Исследования Пастера состоялись благодаря возможности прививать болезни кроликам, мышам, морским свинкам, овцам, собакам, коровам и курам. Постулаты Коха требовали заражать здоровых животных опасными и потенциально смертельными микроорганизмами. В отсутствие этического кодекса это нередко оборачивалось ненужными и неподконтрольными мучениями животных. Были и исследовательские проекты, где вместо подопытных животных использовали людей. Только после скандалов вокруг нацистских медицинских «изысканий» и исследования сифилиса в Таскиги эксперименты подобного рода были поставлены под пристальный и строгий контроль.

Заглянув дальше, в конец XX в., можно сказать, что микробная теория усложнила представления о болезнях. Долгое время считалось, что инфекционные и хронические заболевания относятся к двум разным категориям. Однако относительно недавние открытия свидетельствуют, что граница между этими категориями не такая уж четкая, потому что многие «хронические» заболевания развиваются в результате бактериальных инфекций. Открытия начались с исследования язвы желудка и повлекли революционные перемены в понимании и лечении болезней. Новейшие исследования изучают аналогичные механизмы и для других хронических заболеваний, таких как некоторые формы рака, диабет I типа и болезнь Альцгеймера, причиной которых могут оказаться микроорганизмы. В общем, микробная теория вернулась, чтобы осветить патологические процессы организма с нового ракурса, о котором ее первооткрыватели не могли и помыслить.

Глава 13

Холера

Среди ученых нет единого мнения по вопросу, как давно холера существовала на Индийском субконтиненте, где располагался ее эндемический ареал – дельта рек Ганг и Брахмапутра. Для нас же главное, что к началу XIX в. холера в Индии встречалась повсеместно, но больше о ней нигде не слышали, пока в 1817 г. не случилась крупная эпидемия. Вскоре холера вышла за пределы Индии, начав ужасающую международную карьеру, и 1830 г. добралась до Европы. Так что холера – это история семи пандемий, сменявших одна другую:

1. 1817–1823 гг.: Азия.

2. 1830-е г.: Азия, Европа, Северная Америка.

3. 1846–1862 гг.: Азия, Европа, Северная Америка.

4. 1865–1875 гг.: Азия, Европа, Северная Америка.

5. 1881–1896 гг.: Азия, Европа.

6. 1899–1923 гг.: Азия, Европа.

7. 1961 г. – настоящее время: Азия, Южная Америка, Африка.

В начале XIX в. эта болезнь была заперта в Индии, потому что ее возбудитель – бактерия холерный вибрион (Vibrio cholera) – хрупок и путешествовать ему нелегко (рис. 13.1). В течение следующих десятилетий ряд факторов привел к тому, что люди стали перемещаться между Индией и западным миром гораздо чаще, а продолжительность их путешествий принципиально изменилась. Решающую роль сыграли три обстоятельства: британский колониализм, который привел в движение войска и торговлю; ярмарки и паломничества, в том числе хадж, когда индийские мусульмане отправлялись в Мекку; транспортная революция, в результате которой появились железные дороги, пароходы и Суэцкий канал.

Рис. 13.1. Электронная микрофотография возбудителя азиатской холеры – бактерии Vibrio cholera, имеющей форму запятой (фото Луизы Ховард, Дартмутский колледж, лаборатория электронной микроскопии)

Эти факторы открыли вибриону путь на Запад, но, чтобы преуспеть по прибытии, бактерия нуждалась в благоприятных условиях. Эпидемическая болезнь никогда не поражает общество случайным образом. Она использует в своих целях особенности этого общества – социальные, экономические, политические и экзогенные. В случае холеры, которая передается фекально-оральным путем, благоприятные условия были созданы промышленной революцией и ее патологиями. Холера расцвела благодаря таким особенностям ранней индустриализации, как хаотичное и непланируемое градостроительство, быстрый демографический рост, набитые битком трущобы, где остро не хватало безопасного водоснабжения, жилье было в аварийном состоянии, рацион – недостаточным, кругом царила сплошная грязь, канализация отсутствовала. Выбравшись на берег в портах Марселя, Гамбурга, Валенсии и Неаполя, вибрион обнаружил идеальные условия.

С XIV в. до начала XVIII столетия самой страшной болезнью была чума. В XVIII в. эта роль перешла к оспе, а холера стала самой страшной болезнью XIX столетия. И большинство рассуждений вокруг первых столкновений с этой напастью в основном сводились к вопросу, знаменует ли ее приход «возвращение чумы». Какой ужас внушала новая болезнь, видно по ее расхожим прозвищам: холера морбус[34], холерное удушье, «цыганка», «изуверка», «синюха» и «госпожа холера».

Ее боялись по многим причинам. В том числе потому, что этот неведомый захватчик так внезапно вторгся с Востока – отсюда и название «азиатская холера». Внушали тревогу и ее жуткие симптомы, высокая летальность, острое начало и то, что эта болезнь предпочитала взрослых в расцвете сил. Она наводила такой ужас, что спровоцировала ряд социальных реакций, со многими из которых наш читатель уже знаком: массовое бегство, беспорядки, социальная истерия, поиск козлов отпущения и экономические неурядицы. Все это усугубляло разруху, оставленную болезнью.

Поскольку XIX столетие было эпохой острой социальной напряженности и отмечено чередой революций, его часто называют «мятежным веком». Он ознаменовался такими кардинальными социальными переворотами, как Июльская революция 1830 года во Франции, революционная волна 1848–1849 гг., движение за объединение в Италии и Германии, Парижская коммуна. Так как все эти события сопровождались холерой, что, бесспорно, усиливало политическую напряженность, историки нередко задавались вопросом, уж не сама ли эта болезнь стала для Европы фактором, обусловившим революции. Сегодня ясно, что эта версия несостоятельна. Причинно-следственная цепочка тут обратная: это революции, войны и социальные беспорядки создают идеальные условия для развития холеры. Болезнь являлась вслед за революцией, а не провоцировала ее. Азиатская холера сопровождала войска, мобилизованные для подавления восстаний, а не бунтующие толпы, учинявшие революции.

Однако, зная теперь, что холера не была причиной европейских революций XIX в., можно впасть в другую крайность. Есть мнение, будто холера не только не служила поводом к революциям, но и вовсе не оказала сколь-нибудь продолжительного воздействия. Согласно этой версии, холера стала событием значительным и на короткое время произвела немалые шум и ярость, но в долгосрочной перспективе ее влияние оказалось ничтожным и даже близко несоизмеримо с последствиями эпидемий чумы и оспы. Чтобы разобраться в этом противоречии, нам для начала следует изучить этиологию холеры, ее симптомы, методы лечения и эпидемиологию.

Этиология, симптоматика и отражение в искусстве

Холеру, известную своей ужасной патологией, вызывает бактерия V. cholerae, которую в 1883 г. открыл Кох. В пищеварительном тракте большинства людей достаточно желудочного сока, чтобы нейтрализовать проглоченный патоген и не заболеть. Но, когда количество проглоченных бактерий оказывается критическим или в случае, когда пищеварительный процесс нарушен из-за уже имеющегося желудочно-кишечного расстройства, употребления переспелых фруктов или злоупотребления алкоголем, вибрионы-интервенты благополучно добираются из желудка в тонкий кишечник. Там они и создают очаг инфекции, поскольку начинают размножаться и прикрепляются к слизистой оболочке.

В ответ иммунная система организма атакует бактерии, но, погибая, они выделяют энтеротоксин – один из мощнейших природных ядов. Он заставляет стенки кишечника работать наоборот. Вместо того чтобы выводить питательные вещества из полости кишечника в кровоток, они начинают пропускать в пищеварительный тракт плазму крови – бесцветную жидкость, которая залпообразно исторгается из организма через прямую кишку.

Потеря плазмы крови приводит к тому, что стул у больных холерой приобретает вид рисового отвара (жидкости, которая остается в кастрюле после варки риса). Испражнения обильны – до литра в час, и обычно сопровождаются дополнительной потерей жидкости из-за сильной рвоты, при которой, как описывают очевидцы, жидкости организма хлещут изо рта, словно вода из крана. В результате возникает состояние гиповолемического шока, функционально аналогичного кровоизлиянию, что и приводит к смерти.

Бешеный выброс жидкости из пищеварительного тракта знаменует внезапный дебют болезни, который наступает после короткого инкубационного периода, длящегося от нескольких часов до нескольких дней. В экстремальных случаях, когда возникает так называемая сухая холера, потеря жидкости происходит настолько стремительно и катастрофично, что человек гибнет молниеносно. У всех пациентов болезнь начинается неожиданно, нередко застигая в общественных местах, – холера потому и овеяна ореолом страха, что ужасающие муки ее жертв часто происходили на глазах у публики. Скоротечность – характерная особенность этого заболевания, что так отличает его от других. Внешне крепкий и здоровый человек мог, пообедав, скончаться в агонии еще до ужина или, сев на поезд, умереть в пути.

Такая внезапность выделяет холеру на фоне других болезней еще и потому, что делает ее похожей скорее на отравление, чем на «нормальное» эпидемическое заболевание в привычном нам проявлении. Даже весь патологический процесс при холере напоминает действие крысиного яда – белого порошкообразного мышьяка, который в XIX в. широко применяли для уничтожения грызунов. То есть все мучительные симптомы холеры наводили на мысль, что она, возможно, отнюдь не естественное явление, а результат злодеяния. Вывод этот был особенно пугающим в свете того, что лекарства от холеры не существовало и почти половина ее жертв в XIX в. неизбежно гибла.

Страшные симптомы холеры – прямое следствие потери жидкости, что разрушительно сказывается на всем организме. Врачи XIX в. считали, что по завершении инкубационного периода болезнь проходит две стадии: алгидную (холодную) и реактивную (компенсаторную). Первая – душераздирающая, длится от 8 часов до суток, и за это время с пациентом происходят внезапные и ужасающие трансформации. Чем дольше алгидная стадия, тем хуже прогноз. По мере оттока жидкости слабеет пульс, падает кровяное давление, а температура снижается до 35–35,5 ℃, из-за чего тело становится холодным на ощупь. Лицо стремительно бледнеет, сморщивается, приобретая вид посмертной маски или гримасы человека, истерзанного долгой болезнью. Часто, как рассказывают очевидцы, тело еще живого пациента меняется до неузнаваемости и кажется трупом. Взгляд потухший, чернота вокруг впавших глаз, которые кровоточат под всегда полуопущенными веками. Кожа покрывается морщинами, щеки западают, зубы обтянуты посиневшими несмыкающимися губами, а язык, сухой и разбухший, напоминает кусок сапожной кожи. Страдания пациента усугубляются жестокими приступами головокружения, икоты и неутолимой жажды.

В попытках произвести кровопускание врачи обнаружили, что кровь пациентов становится темной, словно смола, и настолько вязкой, что едва циркулирует. Из-за нехватки кислорода мышцы сводит сильнейшими судорогами, от которых порой рвутся и мышечные ткани, и сухожилия, вызывая жгучую боль в области живота. В Викторианскую эпоху эксперт по холере Альфред Джон Уолл писал: «В тяжелых случаях поражения затрагивают практически всю мускулатуру: икры, бедра, плечи, предплечья, живот, спину, шею и межреберные мышцы. Больной корчится в муках, мечется на кровати так, что приходится привязывать, отчего он вопит и пугает всех вокруг»{107}. Судороги часто приводят к смерти, так как вызывают настолько сильные сокращения мышц гортани, что не дают ни глотать, ни дышать. В ужасе от надвигающегося удушья пациенты исступленно бьются, отчаянно пытаясь сделать вдох. И для самого пациента, и для тех, кто рядом с ним, подобный опыт особенно страшен еще и потому, что больной не утрачивает сознания и проживает каждое мгновение боли, грозящей смертью от сердечного приступа и удушья.

Пережившие алгидную стадию вступают в реактивный период, который протекает относительно спокойно, хотя прогноз ничуть не благоприятнее. Клинические признаки алгидной фазы ослабевают и даже могут приобрести положительную динамику. Температура тела растет, может начаться лихорадка, при этом спазмы и выброс жидкости идут на убыль, пульс становится чаще, восстанавливается нормальный оттенок кожи. По всем приметам больной идет на поправку. Но, к несчастью, именно в этот момент глубоко обессиленный пациент, регулярно пребывающий в бреду, крайне подвержен целому ряду осложнений: пневмонии, менингиту, уремии и гангрене конечностей, в том числе пальцев на руках и ногах, носа и пениса. Наиболее фатальное осложнение – уремия, на которую в XIX в. приходилось около четверти всех смертей от холеры. К уремии приводит загустение крови, которая перестает нормально циркулировать через почки, что приводит к почечной недостаточности, сокращению мочевыделения и отравлению организма.

Рис. 13.2. Габриэле Кастаньола. Холера в Палермо (1835). Иногда тела мертвецов, уже уложенные на телегу, продолжали жутко подергиваться в судорогах. Считается, что во время второй мировой пандемии холеры, в 1830-е гг., в Палермо погибло 24 000 человек.

Wellcome Collection, London. CC BY 40

Наводить ужас холера продолжала даже по смерти пациента. Этой болезни присущ омерзительный аспект: в то время как еще живой пациент внешне походит на труп, мертвое тело жертвы холеры кажется живым. Незабываемая особенность холеры – интенсивные мышечные сокращения уже мертвого тела, отчего оно еще довольно долго подергивается и шевелит конечностями. Из-за этого казалось, что на телегах-труповозках, груженных телами погибших от холеры, как будто бы есть живые. Это наводило на страшные мысли о злодейских кознях и погребенных заживо (рис. 13.2).

Во многих отношениях специфика течения холеры в значительной степени и определила культурную реакцию на нее. Эта чужеземная вредительница с Востока была слишком уж гнусна и несовместима с человеческим достоинством, чтобы найти широкое воплощение в сюжетах опер, романов и картин, как бывало с другими инфекционными болезнями. Из главы 14, например, мы узнаем, что туберкулез породил обширный пласт литературы и живописи и воспринимался как подходящая отправная точка для размышлений о природе красоты, гениальности и духовности. Какими бы на самом деле ни были страдания, причиняемые туберкулезом, эта болезнь легких истощала тело согласно христианским представлением о смирении и господствующим стандартам буржуазной чувственности.

Романтические почитатели были и у сифилиса, что парадоксально, потому что недуг этот обезображивал, угрожал нравственности и часто доводил до смерти. Но поражал он все сословия без исключения, а сопутствующий развратный подтекст даже как будто бы подталкивал к легкомысленности. Вольнодумцы считали «люэс» чуть ли не почетным орденом за нонконформизм, свободомыслие, вопреки лицемерным условностям, и сексуальные победы. Писатели XIX в., например Гюстав Флобер и Шарль Бодлер, бравировали своим диагнозом.

Даже у чумы, самой разрушительной из бед, имелись искупительные художественные достоинства. Обусловленная ею колоссальная смертность была общечеловеческой в том смысле, что, в отличие от холеры, поражала все слои общества сверху донизу, а симптомы чумы, хоть и причиняли страшные муки, все же не были столь откровенно непристойны. Как нам уже известно из предыдущих глав, чума вызвала бурный поток самых разных художественных произведений, в основе которых размышления о смысле жизни и об отношении бога к человеку.

А холера была безнадежно омерзительной и чужеродной болезнью низших классов. Эпидемия холеры оскорбляла человеческое достоинство, была плебейской, стыдной, как для ее жертв, так и для общества, допускающего подобную грязь и нищету. Во время следующих холерных пандемий, когда стал понятен и механизм болезни, и то, что передается она орально-фекальным способом, оказалось, что социальные мероприятия, необходимые для борьбы с заразой, совершенно очевидны и ничего возвышенного в них нет. Требовались канализация, чистая вода, смывные унитазы, а не покаяние и не божественное заступничество. По той же причине невозможно представить холерный эквивалент прекрасной смерти чахоточной Мими в опере Джакомо Пуччини «Богема», премьера которой состоялась в 1896 г. Ведь в кульминационный момент умирающей героине такой холерной оперы пришлось бы извергнуть на сцену все содержимое своего нутра.

И все же холера притягивала внимание мастеров искусства, но путями своеобразными и показательными. Существовала среди прочих повествовательная стратегия, состоявшая в том, чтобы фокусироваться на социальных последствиях этой болезни, опуская медицинские аспекты. Так, в натуралистическом романе «Мастро дон Джезуальдо» (Mastro-don Gesualdo)[35], опубликованном в 1889 г., Джованни Верга, воссоздавая события эпидемии на острове Сицилия, избегает больничных палат и предпочитает не касаться страданий отдельных пациентов. В том же ключе решает проблему и колумбийский писатель Габриель Гарсия Маркес: в романе «Любовь во время холеры»[36] (1985) он отводит болезни роль гнетущего смутного фона, а не центрального элемента, который требует отталкивающих описаний.

Возможно, самое яркое свидетельство того, насколько отлична холера от других эпидемических болезней, дает сравнение двух произведений одного автора – Томаса Манна, у которого в романе «Волшебная гора» (1924) фигурирует туберкулез, а в повести «Смерть в Венеции» (1912) – холера. В «Волшебной горе» немецкий писатель исследует все нюансы жизни в фешенебельном санатории и пристально наблюдает за медицинской карьерой и интеллектуальным прозрением главного героя, Ганса Касторпа. Берясь же за вспышку эпидемии холеры, случившуюся в 1910–1911 гг., Манн выписывает эту болезнь как символ окончательной «животной деградации» сексуально трангрессировавшего писателя Густава фон Ашенбаха. Однако, что показательно, Томас Манн избавляет своего героя от окончательного унижения и не описывает симптомы его недуга, из-за чего Ашенбах становится первой в истории жертвой холеры, мирно почившей в пляжном кресле. Режиссер Лукино Висконти, экранизировавший повесть Манна в 1971 г., тоже не позволил непристойным симптомам холеры вторгнуться в его кинематографически великолепный портрет Венеции. Слишком уж отвратительна холера, чтобы живописать ее.

Лечение

На протяжении всего XIX в. холера, начинавшаяся резко, протекавшая тяжело и быстро, одерживала над врачами верх с явным преимуществом. Ничто из их арсенала не могло хоть сколь-нибудь заметно облегчить страдания пациентов или продлить им жизнь. В отчаянных попытках хоть как-то помочь, врачи часто обращались к экспериментальным средствам и инвазивным вмешательствам – безрезультатно.

Изначально лечение основывалось на гуморальных принципах, в частности на концепции целебной силы природы (vis medicatrix naturae) и сопутствующей доктрине, согласно которой в симптомах заболевания проявляется естественная терапия. Учение Гиппократа и Галена предполагало, что сильная рвота и диарея, присущие холере, были защитной стратегией организма, избавляющей его от отравы. Чтобы помочь природе, врачи назначали самые сильные из известных им рвотных средств, например сироп ипекакуаны, и слабительных, например сок алоэ, кору дерева кассии, высушенную кожуру кофейных ягод и касторовое масло.

Следуя этой медицинской философии, врачи широко использовали фирменную процедуру всех апологетов ортодоксального лечения – венесекцию. Кровопускание имело множество преимуществ. Это было системное воздействие на организм, стратегия процедуры была ясна, полностью подконтрольна врачу и одобрена двумя тысячелетиями лечебной практики. Но в случае холеры проблема заключалась в том, что больные стремительно теряли плазму и кровь едва текла, а обнаружить кровеносные сосуды было сложно. Поэтому приходилось открывать крупные – как вены, так и артерии.

Поскольку в таких условиях кровопускание оказывалось непродуктивным, врачи решались на множество отчаянных и экспериментальных процедур. Одна из них, разработанная в 1830-е гг., была многообещающей и, как ни странно, в конечном счете и послужила основой для современной терапии холеры. Регидратация. Так как было очевидно, что пациенты теряют жидкость со смертоносной быстротой, многие врачи, вопреки традиции, пытались восполнять жидкости организма, а не усиливать их отток. Но обильное питье приводило к тому, что и без того истощенные больные испытывали еще большие позывы к мочеиспусканию. Главным образом эта процедура лишь приближала их смерть.

Более агрессивной альтернативой была манипуляция, которую можно представить как обратную флеботомию, когда жидкость не выпускают из вен, а, наоборот, вводят в них воду. Однако и эта ранняя форма регидратации никак не улучшала прогнозы пациентов. Не понимая, сколько нужно жидкости, врачи часто вводили слишком много, чем провоцировали сердечную недостаточность. К тому же, не имея понятия о микробах и необходимости стерилизовать воду, они обеспечивали пациентам септицемию.

Еще одну проблему составляла соленость воды. Врачи, что объяснимо, стремились заместить подобное подобным и вводили изотоническую жидкость, то есть с тем же уровнем солености, что у крови. Но, к сожалению, при холере ткани организма могут усваивать только гипертоническую жидкость – с гораздо более высокой концентрацией солей. На протяжении всего столетия зачастую наблюдался один и тот же результат: введенная в вены жидкость просто утекала в кишечник, усиливая и без того обильный стул в виде рисового отвара.

Только в 1908 г. британский врач Леонард Роджерс предложил две дополнительные методики. Во-первых, он сконструировал «холерную» кровать с большим отверстием посередине, под которое ставилось ведро для сбора испражнений в виде рисового отвара, что позволяло оценить потерю жидкости. Компенсировать ее Роджерс предлагал постепенно – с помощью капельницы, что позволяло избежать внезапной остановки сердца. Не менее важно и второе нововведение Роджерса: применение гипертонического солевого раствора на дистиллированной воде. Эту жидкость организм удерживал, и заражения крови она не вызывала. Разработки Роджерса позволили снизить летальность холеры в два раза – до 25 %. Позже методика стала еще совершеннее благодаря пакетированным смесям поваренной соли, сахара и электролитов, которые можно было развести в ведре с чистой водой, – появилась возможность пероральной регидратации. Она эффективна потому, что глюкоза, содержащаяся в растворе, усиливает способность кишечника всасывать соли, а с ними и воду. Эта нехитрая, недорогая, легко применимая стратегия снизила смертность от холеры еще больше и остается основным средством ее лечения с тех пор, как вошла в медицинский обиход в 1970-е гг.

Возникает резонный вопрос: почему врачи продолжали экспериментировать с регидратацией, которая на протяжении столетия стабильно показывала неблагоприятный исход? Дело в том, что часто и безуспешная регидратация производила чудесные, как казалось, и заманчивые кратковременные эффекты. Даже тяжело больные как будто бы шли на поправку. Мучительные судороги, ощущение надвигающегося удушья, охлаждение тела – все это вдруг отступало. Пациент садился в кровати, болтал и успевал переписать завещание, прежде чем болезнь неминуемо возвращалась и снова шла своим чередом.

Однако из всех методик лечения эпидемической холеры, принятых в XIX в., самой болезненной была, пожалуй, кислотная клизма. Назначать ее стали в 1880-е гг., на волне чрезмерного оптимизма, вызванного открытием холерного вибриона. Воодушевленные врачи рассуждали так: теперь им наконец-то известно, что за враг перед ними и где он поселился, и поскольку это бактерия, она, как доказал Листер, должна бояться кислоты, значит, можно уничтожить захватчика и восстановить здоровье пациента, залив ему в кишечник карболовой кислоты. И хотя ни Кох, ни Листер никогда не высказывались в пользу подобной процедуры, среди их итальянских последователей тем не менее были доктора, попытавшиеся применять ее во время эпидемии 1884–1885 гг. Кислотная клизма была экспериментальным методом лечения, который, по их мнению, отвечал логике открытий Коха и практик Листера. Однако результаты он дал крайне удручающие и продемонстрировал, что поспешный и неосмотрительный перенос из лаборатории в больницу научных достижений вроде микробной теории болезней может привести к летальным последствиям.

Эпидемиология и неаполитанский прецедент

Поскольку в условиях окружающей среды холерные вибрионы выживают далеко не всюду и иными природными резервуарами, кроме человека, не располагают, путь на Запад им открыло развитие парового судоходства и то, что люди стали массово перемещаться на дальние расстояния. Бактерии ехали в кишечниках пассажиров и членов экипажей, на их постельном белье, одежде и личных вещах, а также в отходах. По прибытии в какой-нибудь портовый город Европы или Северной Америки микроб попадал на берег или в воды гавани. Первые случаи заболевания, как правило, возникали среди людей, так или иначе контактировавших с портом и часто его посещавших, особенно в теплую погоду. Этими первыми жертвами становились потребители сырых моллюсков, кормившихся в сточных водах, прачки, стиравшие белье моряков и пассажиров, а также смотрители гостиниц и ресторанов, расположенных в кварталах близ порта. Настигшая их беда знаменовала начало так называемой спорадической холеры – это была еще не эпидемия, а скорее серии отдельных случаев заболевания в пределах района, семьи или дома, где зараза передавалась уже непосредственно от человека к человеку. Случай в Венеции в 1885 г. хорошо иллюстрирует, каким образом такая холерная вспышка могла возникнуть и затем долго не угасать. Там все началось с одной улицы, где трактирщица, готовя и подавая еду на первом этаже, поднялась наверх, чтобы помочь сыну, у которого случился сильный приступ диареи и рвоты. Спустившись и не помыв руки, она продолжила обслуживать постояльцев. При удачном стечении обстоятельств – а в Венеции в 1885 г. именно так и произошло – вспышка постепенно угасала, и городу удавалось избежать масштабной катастрофы.

В менее счастливых случаях, когда позволяли санитарные условия, болезнь по цепочке распространялась дальше. Благоприятную среду обеспечивали грязные перенаселенные трущобы. Здесь особенно показателен пример Неаполя XIX столетия, потому что этот великий итальянский порт был крупным европейским городом, который чаще других и в гораздо большей степени подвергался набегам незваной гостьи из Бенгалии. К 1880 г. Неаполь был самым большим городом в Италии, его население приближалось к полумиллиону. Важно отметить, что к тому времени город еще не провел собственную санитарную реформу и в 1884 г. оказался на пороге самой знаменитой эпидемии холеры из всех восьми, что опустошали его на протяжении «долгого XIX столетия».

Город, раскинувшийся на местности, напоминающей амфитеатр, обращенный на Неаполитанский залив, был разделен на две части: Нижний город, построенный на равнине на уровне моря, образовывал «сцену» амфитеатра, Верхний был возведен на полукружии холмов, высившихся позади. Верхний город населяли представители преуспевающих слоев неаполитанского общества. Благоприятные для жизни и здоровья кварталы Верхнего города не ведали о разрушительных последствиях эпидемий. Местные врачи считали эту часть Неаполя отдельным городом.

Инфекционные болезни преимущественно поражали Нижний город, который охватывал четыре из двенадцати административных районов – Меркато, Пендино, Порто и Викариа, печально известных бедностью и антисанитарией. Там, в 4567 строениях, расположенных в тесном лабиринте из 598 улиц, проживало 300 000 человек. Недаром местный парламентарий Ренцо де Церби называл эти кварталы «гиблой зоной», на которую холера при каждом визите обрушивалась со всей своей яростью, и среди умерших от нее подавляющее большинство составляли жители именно этих четырех районов. Например, в 1837 г. в целом по Неаполю смертность от холеры составила 8 человек на тысячу жителей, а в районе Порто – 30,6. То же самое наблюдалось и в 1854 г., и 1865–1866, 1873, 1884, 1910–1911 гг.

Иначе говоря, холера была не похожа на такие недуги, как туберкулез, сифилис, грипп и чума, которые поражают все классы общества. Способ передачи холеры – фекально-оральный путь – делал ее классическим образчиком социальной болезни, отдающей предпочтение беднякам, которые жили в тесноте, в неблагоприятных условиях, без доступного водоснабжения, с вечно немытыми руками, впроголодь, брошенные обществом на произвол судьбы.

Из всех этих городских язв в Неаполе самой явной была перенаселенность. Нижний Неаполь, составлявший часть античного, был зажат между холмами, болотами и морем, так что к XIX в. расширяться городу было некуда. К тому же эффект такого очевидного многолюдья усугубляла политика невмешательства. У городских властей не было ни плана развития, ни жилищного кодекса, ни санитарных норм. Охваченный манией строительства Нижний город взирал, как его сады, парки и незастроенные пространства исчезают под каменной лавиной. Высокие многоквартирные дома тесно жались друг к другу по обеим сторонам настолько узких улочек, что солнечные лучи не доставали там до земли и даже троим прохожим разминуться удавалось не без труда. Многие здания, выстроенные наспех, были в состоянии настолько плачевном, что походили скорее на груды битой каменной кладки: «Типичный пример – переулок Вико Фико в районе Меркато. Вечно увешанный сохнущим бельем, с которого капало на головы прохожим, переулок имел пятьдесят метров в длину и три в ширину, с домами высотой под тридцать метров. Даже в разгар лета там всегда было грязно и сыро, а ровно посередине переулка медленно струился черный зловонный ручеек. Городские чиновники не заглядывали сюда никогда»{108}. Неудивительно, что приезжие отзывались о Неаполе, как о самом ошеломляющем городе Европы – такой высоты, писал Марк Твен, как три американских города, водруженных друг на друга. Повсюду толпы, давка, скопища и сонмища такие, что любой переулок напоминал нью-йоркский Бродвей{109}.

Однако внутри неаполитанские здания поражали еще сильнее, чем снаружи. В одной статье, напечатанной в Британском медицинском журнале в 1884 г., утверждалось, что хуже этих «сирых» и «непотребных» трущоб в Европе не найти и сравниться с ними могут разве что смрадные обиталища Каира. Перенаселенность была настолько чудовищной, что на Вико Фико средняя площадь комнаты, где проживали семь человек, составляла всего пять квадратных метров и под такими низкими потолками, что рослый жилец едва мог выпрямиться. На пол кидали пару набитых соломой тюфяков, каждый из которых служил спальным местом для нескольких жильцов. Частенько обитатели трущоб делили личное пространство с курами, благодаря которым могли обеспечить себе прожиточный минимум.

Очевидно, что жить в подобных условиях смертельно опасно, ведь комната больного служила одновременно спальней, кухней, кладовой и жилым помещением. У бактерий было море возможностей передаваться от человека к человеку через немытые руки, постельное белье и посуду. Ко всему прочему в той же комнатушке хранили и еду, так что на нее легко попадали частички испражнений больного. Белесый водянистый стул и так-то легко не распознать, а уж тем более в полумраке неаполитанского многоквартирного дома.

Джон Сноу – первый, кто описал эпидемиологию холеры в 1850-е гг. в Лондоне (см. главу 12), – особо подчеркивал опасность тесных и антисанитарных условий, в которых проживали представители рабочего класса. Поскольку холерные испражнения не имеют ни цвета, ни запаха, а освещенность в многоквартирном доме слабая, о замаранное белье неминуемо пачкаются руки, а моют их редко. Поэтому те, кто ухаживал за холерным больным, по неведению поглощали фрагменты высохшего стула и разносили его по всем поверхностям, которых касались, а также передавали всем, с кем делили еду и посуду. Таким образом, утверждал Сноу, первый случай заражения, возникший в бедной семье, быстро приводит к следующим. Опасность усугубляло отсутствие средств для уборки. Жилые помещения в Нижнем городе не были оборудованы ни водопроводом, ни канализацией, поэтому личной гигиеной жильцы пренебрегали, а комнаты покрывал налет грязи, оставленной людьми и животными. И вопреки общепринятому в то время учению о миазмах, помои запросто выливали в переулок, отчего повсюду стояла вонь и роились мухи, которые тоже переносили бактерии из одного помещения в другое. Такие жилища неизбежно кишели крысами и всевозможными паразитами.

Самой дурной славой пользовались многоквартирные общежития, известные как fondachi. Они попадались в разных трущобах Нижнего города и служили кровом примерно для 100 000 человек. Современники, бывавшие в таких пристанищах, видели в них олицетворение глубочайшего людского несчастья. Шведский врач Аксель Мунте, работавший добровольцем во время эпидемии 1884-го и очень хорошо знакомый с реалиями Нижнего города, писал, что эти дома – «самое кошмарное обиталище человека в целом свете»{110}. Словно в подтверждение оценки Мунте в лондонской газете The Times вышел репортаж о таком многоквартирном доме:

Представьте себе вход в пещеру, попасть в которую можно только согнувшись. Сюда не проникает солнечный свет… Там, в четырех черных обшарпанных стенах, на полу, покрытом слоем грязи вперемешку с гниющей соломой, прозябают две, три или четыре семьи. У лучшей стены этой пещеры, где суше всего, стоят кормушки и ясли, к которым привязаны разные животные… Напротив свалены доски и тряпье – это место, где спят. В углу – камин, на полу валяется домашняя утварь. Ужасающая картина оживляется копошениями толпы полуголых, растрепанных женщин, абсолютно голых детей, катающихся в грязи, и спящих мужчин, в отупении растянувшихся на полу{111}.

То есть распространению вибриона в многоквартирных домах способствовали разнообразные бытовые факторы. Вдобавок уязвимость южно-итальянского порта усугубляла практика использования сточных вод для орошения полей, из-за чего на рынке появлялись продукты, опасные для жизни и здоровья. Как и во многие европейские города в XIX в., рано утром в Неаполь из пригородов приезжали земледельцы, чтобы собрать с улиц отходы жизнедеятельности людей и животных и использовать в качестве удобрения. В результате овощи, которые потом продавались на рынке, росли в неочищенных человеческих отходах, а груженные этими овощами телеги зеленщиков, направляющиеся в город, заодно везли и холерные вибрионы. Несло угрозу и другое фермерское ухищрение: перед тем как выкладывать на прилавок листовой салат и прочую зелень, их окунали в открытую сточную трубу, потому что аммиак, содержащийся в моче, придавал товару свежий вид. Риск покупателей подцепить какую-нибудь инфекционную болезнь был крайне высок.

Пресловутая перенаселенность города в условиях ограниченности ресурсов вела к существенному снижению заработной платы и лишила рабочий люд инструментов давления, позволявших отстаивать свои интересы и объединяться в профсоюзы. Оскудение сельского хозяйства южной Италии привело к тому, что город непрерывно пополнялся мигрантами, и каждый неурожай или падение цен на пшеницу усиливали этот приток. Таким образом, несмотря на почти полное отсутствие в Неаполе производства или других надежных перспектив трудоустройства, он всегда притягивал обездоленных из сельской местности. Приведу слова директора Неаполитанского банка, а позже – министра общественных работ Джироламо Джуссо: «Хотя Неаполь – крупнейший город Италии, его производственный потенциал с количеством жителей напрямую не связан. Неаполь скорее центр потребления, нежели производства. Это главная причина нищеты населения и того, что с течением времени она медленно, почти незаметного усугубляется»{112}.

По оценкам Государственного департамента США, средняя заработная плата в Италии была самой низкой в сравнении с остальной Европой, а в Неаполе – самой низкой в сравнении с другими крупными городами страны. По словам американского консула, среднестатистический рабочий получал так мало, что не мог позволить себе новый комплект одежды раз в год. Отработав стандартные 12 часов в день, неквалифицированный рабочий мужского пола получал сумму, не превышавшую стоимости четырех килограммов макарон. Ради пары ботинок, нужно было трудиться четыре дня. И это речь о рабочих на относительно привилегированных должностях, таких, например, как докеры, рабочие машиностроительных и металлургических предприятий, железнодорожники и трамвайщики. Им повезло – у них была стабильная работа.

Ниже по социальной лестнице обреталось множество мужчин и женщин, которые трудились в многочисленных крошечных мастерских, балансируя на грани разорения. Эти люди неслись по нисходящей спирали упадка, поскольку не выдерживали конкуренции с машинным оборудованием и постоянно прибывающими мигрантами. Сапожники, швеи, кузнецы, пекари, носильщики, кожевники и шляпники едва сводили концы с концами. То же касалось домашней прислуги, уборщиков и рыбаков – слишком уж много их оказалось в одной замусоренной бухте, воды которой мелким неводом прочесывало далеко не первое поколение.

В еще более стесненных обстоятельствах жили те, кто зарабатывал на улицах города: разносчики газет, лоточники, торгующие каштанами, конфетами, спичками и шнурками, посыльные, прачки, водоносы и мусорщики с золотарями, за плату вывозившие бытовые отходы и опорожнявшие выгребные ямы. Все они кое-как перебивались мелкой торговлей и за что только не брались – удивительное разнообразие их трудовой деятельности не поддается описанию. Из таких «микропредпринимателей», как их именуют некоторые экономисты, складывалась огромная текучая масса народонаселения, ставшая отличительной чертой города. Именно из-за нее Неаполь походил на громадный базар. Эти люди нередко вели полукочевой образ жизни, скитаясь по городу в поисках себя и подходящей работы.

Однако наиболее ярким показателем неаполитанской нищеты был самый многочисленный и бесправный социальный слой из всех – вечные безработные. По сведениям городского совета, у 40 % от полумиллионного населения, то есть примерно у 200 000 человек, работы не было. Проснувшись утром, они понятия не имели, когда удастся поесть. А Неаполь, на их беду, изобиловал попрошайками, проститутками, преступниками и недужными. Мишенью для холеры их делала сама бедность, потому что плохое и скудное питание способствует развитию инфекций, снижая сопротивляемость организма и подтачивая иммунитет.

В случае холеры важным обстоятельством стало то, что бедняки по большей части сидели на диете из переспелых фруктов и подгнивших овощей – самых дешевых и доступных продуктов питания. Но такая диета расстраивала желудок и вела к диарее, что предрасполагало к холере, поскольку сокращало время переваривания пищи. Дело в том, что бактерий уничтожает кислотная среда желудка, это она – первая линия обороны организма, столкнувшегося с холерным вибрионом. Как уже было отмечено, проблемы с пищеварением позволяют вибрионам уцелеть в желудке и попасть в тонкий кишечник еще живыми.

Бедняцкие кварталы Нижнего Неаполя, безусловно, предоставляли болезни множество возможностей передаваться от человека к человеку, от одного многоквартирного дома к другому в виде вспышек групповых случаев спорадической холеры. Что придавало этим единичным вспышкам размах взрывной генерализированной эпидемии, так это заражение источников водоснабжения. И тут между Верхним и Нижним городом наблюдалось принципиальное различие, поскольку их жители пили из разных источников. В Верхнем городе потребляли дождевую воду. Для ее сбора и хранения жители оборудовали собственные резервуары, которые держали в порядке и чистоте. Население Нижнего города пользовалось куда менее безопасным источником. Главная роль отводилась трем акведукам, по которым в город ежедневно поступало 45 000 кубических метров очень грязной воды. Какие риски при этом несли горожане, хорошо иллюстрирует маршрут акведука Карминьяно. Он доставлял воду из источников в Монтесаркьо, в 43 км от Неаполя. Вода текла по сельской местности в открытом канале, пересекала город Ачерра и дальше снова текла полями к воротам Неаполя. Там она расходилась по ответвлениям, питавшим 2000 цистерн в Нижнем городе. Местные жители черпали воду из общественных резервуаров, расположенных, как правило, во дворах, утоляли ею жажду и использовали для бытовых нужд.

Однако в любой точке этого пути, от источников на возвышенности до городских резервуаров, в воду могла попасть зараза. В открытый желоб наносило листья, насекомых и мусор. Крестьяне замачивали в канале коноплю, стирали одежду, скидывали в него бытовые отходы и останки домашнего скота. Между тем ил и навоз с полей просачивались в канал сквозь пористый камень или стекали туда после дождя. Вдобавок к этому под городом, параллельно веткам акведука, проходили канализационные тоннели. И те и другие были сделаны из пористого известняка, поэтому их содержимое потихоньку смешивалось. Часто вода в город приходила бурая и мутная от ила, который в итоге оседал на стенках дворовых резервуаров.

Там вода загрязнялась еще больше. Как и акведуки, эти резервуары были сделаны из известняка, который пропускал в них поверхностные воды, сочащиеся через почву. Во многих дворах, где отхожие места располагались недалеко от водных резервуаров, бактериальный обмен происходил почти мгновенно и в огромных масштабах. К тому же, избавляясь от помоев, жильцы далеко не всегда соблюдали меры предосторожности. Планового обслуживания уборных предусмотрено не было, и нередко содержимое переполненных выгребных ям попадало в воду в резервуарах. Медицинское значение имел даже финальный этап забора воды – с помощью хозяйственных ведер. Мыли их редко, и микробный груз, доставленный такими ведрами в резервуар, был чуть ли не больше, чем зачерпнутый вместе с бурой вонючей водой, кишащей неприятными сюрпризами.

По всем этим причинам вода из общественных резервуаров Нижнего города не внушала доверия, чему немало способствовали ее отталкивающий запах и мутность. Жители первых этажей, которым таскать воду было проще, чем всем остальным, часто использовали содержимое резервуаров только для хозяйственных нужд, а за питьевой водой ходили к общественным фонтанам, которые располагались дальше, но вызывали меньше опасений. Жителям верхних этажей натаскать себе воды было гораздо труднее, поэтому они использовали резервуары чаще и платили за это дорогую цену – умирали и болели.

Условия жизни в Неаполе были немногим хуже, чем в других крупных городах Европы в XIX в., до начала санитарной революции, и холера везде протекала по обычной схеме. Прибыв на местность теплой весной или летом, она поначалу провоцировала разрозненные спорадические вспышки, которые в поле зрения властей зачастую не попадали, потому что большинство горожан не обращались ни к врачам, ни к работникам здравоохранения. Так что заболевание в течение нескольких дней по цепочке распространялось среди соседей, пока вибрион не добирался до источника водоснабжения. После этого, как на примере Лондона доказал Джон Сноу, могла вспыхнуть жестокая эпидемия, жертвами которой преимущественно становились обитатели бедных районов Нижнего города, где царила антисанитария. В разгар самых страшных эпидемий в 1837 и 1884 гг. исключительно от холеры гибло до 500 человек в день, и это неизменно происходило летом, в жару, когда люди пили особенно много воды, чтобы утолить жажду.

Почему через несколько недель болезнь постепенно сдавала позиции и в конце концов исчезала, не вполне понятно до сих пор. Роберт Кох назвал это явление одной из многих загадок холеры. Но, вероятно, значительную роль в этом играли несколько факторов. Один из них – сезонность. Холерному вибриону, как и другим желудочно-кишечным патогенам, в прохладной среде выживать труднее, да и люди в осенне-зимний период потребляют меньше воды, чем летом. Кроме того, эта бактерия может подолгу выживать в каплях пота, а значит, смена погоды может заметно сказываться на заболеваемости. Осенью люди реже едят перезрелые фрукты. И, как уже сказано выше, не все население одинаково уязвимо для инфекции. На пике эпидемии холера поражает тех, кто подвержен наибольшему риску в силу профессии, жилищных условий, предшествующих заболеваний, пищевых привычек и телесной конституции. Те, кого болезнь не затронет, в какой-то степени обладают сопротивляемостью. Атакуя тех, кто наиболее уязвим и в большей мере подвержен риску заболеть, холера начинает вести себя как пожар, которому больше нечего жечь.

Кроме таких «непроизвольных» факторов, на спад холерной эпидемии в обществе, вероятно, ощутимо повлияли и здравоохранные меры, принятые в XIX в. муниципальными и государственными органами управления. Иногда эти меры шли на пользу, хотя чаще нет. На первую пандемию, охватившую страны Запада в 1830-е гг., государства сначала отреагировали введением силовых мер самообороны в виде санитарных кордонов и карантина, как в чумные времена. В отчаянной попытке защитить свои рубежи от микробов правительство Италии прибегло к подобным мерам даже в 1884 г. Но в 1880-е, как до этого и в 1830-е, такая стратегия оказалась контрпродуктивной, поскольку лишь поспособствовала распространению холеры и общественным беспорядкам, спровоцировав массовое бегство и крах экономики. Поэтому в борьбе с холерой от противочумных мер отказались.

Другие стратегии, принятые в ходе эпидемий холеры, оказали куда более положительный эффект. Например, в некоторых регионах были организованы добровольческие и муниципальные службы помощи, которые снабжали людей одеялами, едой и лекарствами. Кроме того, органы местного самоуправления запрещали массовые мероприятия, регулировали процедуру захоронения, организовывали кампании для уборки улиц и очистки выгребных ям, жгли серные костры, закрывали производства, выделяющие вредные запахи, и оборудовали изоляторы для заболевших.

Что в итоге помогло и в какой степени – неизвестно. Однако эпидемии холеры, как оказалось, самоограничивались и спустя несколько недель душераздирающих страданий стихали и заканчивались. Во время неаполитанской эпидемии 1884 г. первые случаи заражения предположительно имели место во второй половине августа. В полную силу болезнь разбушевалась в начале сентября, а ее последнюю жертву похоронили 15 ноября. Холера осаждала город два с половиной месяца и унесла жизни примерно 7000 человек, число заболевших составило 14 000.

Холерный террор: социальная и классовая напряженность

Распространение холеры в городе усиливало социальную напряженность и часто приводило к насилию и бунтам. Одной из причин была разительная несправедливость: бремя болезни и смерти, как мы уже убедились, всецело обрушивалось на бедняков. У многих очевидная невосприимчивость богатых горожан к заразе вызывала вопросы и подозрения. Почему врачи, священники и чиновники перемещались по неблагополучным районам невредимыми, посещая пациентов и требуя соблюдать правила охраны здоровья, в то время как вокруг люди повально мучились и умирали?

У этой неуязвимости были веские эпидемиологические причины. Пришлые, появлявшиеся в зараженном районе в разгар чрезвычайной ситуации, в отличие от местных, жили в совершенно иных бытовых условиях. Способ передачи у холеры очень специфический, так что заезжие должностные лица, медики и священники не сильно рисковали. Они ведь не проживали в многоквартирных домах, которые посещали. Не ели и не спали в одном помещении с больными, не пили воду из резервуаров во дворах. К тому же они не ели фрукты, овощи и морепродукты с местных базаров и регулярно мыли руки.

Однако и без того перепуганным жителям нищих кварталов многое казалось подозрительным, и очень скоро разлеталась молва, что нездешние замешаны в бесовских кознях, а цель их – истребить бедняков в самой настоящей классовой войне. Ведь холера начиналась внезапно, и симптомы были таковы, что мысль об отравлении напрашивалась сама собой. Захоронение умерших строго регламентировалось: участие общины было исключено, покойных изымали у родни и бесцеремонно уносили, хотя те еще дергали конечностями, словно живые. Да и вообще, с чего вдруг эти пришлые, которых раньше тут в глаза не видали, заинтересовались здоровьем бедняков и тем, как они живут? Все это вызывало очень много вопросов. И когда в общине начиналась вспышка заболеваемости, то складывалось ложное впечатление, что чем активнее в дело вмешиваются посторонние, тем сильнее разгорается эпидемия. В умах людей, страдающих от нее больше всего, причина и следствие менялись местами.

Однако в Неаполе в 1884 г. ничто не подкрепило ходившие в народе конспирологические теории больше, чем поведение самих муниципальных чиновников в первые недели эпидемии. Власти города организовали специальные команды, которые мы сейчас назвали бы медицинскими бригадами или дезинфекционными отрядами. Они были вооружены и действовали практически как войска на вражеской территории. Охотно демонстрируя силу, они вламывались в дома, порой среди ночи, и требовали от всполошенных жильцов выдать тяжелобольных родственников для изоляции и лечения в отдаленной больнице, где, по слухам, их убивали. Эти же бригады отбирали у домочадцев заболевшего бесценные для бедняков вещи – постельное белье и одежду, которые надлежало сжечь, а затем принудительно окуривали и очищали помещения. Городские службы вели себя настолько бесцеремонно, что в прессе их повсеместно порицали, впрочем восхищаясь рвением и критикуя за методы. Как признался позже мэр города, одобренный им регламент действий в основном привел к росту недоверия и активному сопротивлению.

Люди даже помыслить не могли, что у властей благие намерения. Население сделало собственные выводы, и стоит ли удивляться, что в прессе стали появляться сообщения о «классовой ненависти», кипящей в Нижнем городе, и что чиновники жаловались на, как им представлялось, «невообразимое сопротивление низов мерам, направленным на их же спасение»{113}. Знаменательным и повторяющимся выражением народного протеста стало ритуализированное гражданское неповиновение, принимавшее различные формы. Одна из них – пищевая. Городские власти развесили объявления, рекомендовавшие исключить из рациона незрелые и перезрелые фрукты. Затем была предпринята попытка добиться соблюдения этой рекомендации посредством тщательной проверки рынков с конфискацией и уничтожением подозрительных продуктов. В ответ неаполитанцы устроили серию продовольственных демонстраций. Протестующие собирались на площади перед зданием муниципалитета и заставляли ее корзинами с инжиром, дынями и другими фруктами. Затем демонстранты принимались поглощать запретные плоды без всякой меры, а сочувствующие аплодировали и делали ставки, кто больше съест. Все это время они выкрикивали обзывательства в адрес чиновников.

Или же люди препятствовали муниципальным служащим, когда те пытались бороться с эпидемией при помощи очистительных серных костров. Горожане ненавидели эти костры, потому что от них шел вонючий едкий дым, который выкуривал из канализации на улицы полчища крыс. Французский доброволец, ставший свидетелем чрезвычайной ситуации, писал:

Никогда не забуду… эти знаменитые серные костры. Свежего воздуха в Нижнем городе не хватает и в обычное время, но с приходом холеры даже на самой высокой точке Верхнего Неаполя стало не продохнуть. Как только наступал вечер, серу жгли повсюду – на каждой улице, во всех переулках, галереях и посреди площадей. Как же я ненавидел эти серные пары! Серная кислота обжигала нос и горло, выедала глаза и иссушала легкие{114}.

Поэтому горожане сходились, чтобы мешать дезинфекторам исполнять свои обязанности, и тушили разведенные только что костры.

Точно так же жители Нижнего города нарушали запрет властей на общественные собрания. Многосотенные процессии кающихся грешников в терновых венцах маршировали по улицам, неся перед собой иконы, и отказывались подчиниться требованиям полиции немедленно разойтись. В сентябре, когда Неаполь традиционно чествует своего небесного покровителя, горожане праздновали как обычно – в больших компаниях, с горами фруктов и морем вина.

Еще жестче народ воспротивился постановлению здравоохранной службы, которая предписывала информировать городской совет обо всех случаях желудочно-кишечных расстройств, то есть диареи. Тут муниципалитет и районные управы натолкнулись на непреодолимую стену неповиновения. Коса холерной эпидемии нашла на камень эпидемии укрывательства. Жители Нижнего города повсеместно отказывались докладывать мэрии о случаях заболевания в их семьях и защищали свое имущество от очистительного пламени. Когда же врачи с вооруженной охраной все-таки заявлялись в дом без приглашения, жильцы не пускали их и баррикадировали входы в квартиры. Люди были готовы там же и умереть, только бы не попасться в заботливые руки этих незваных чужаков. Случалось, что сбегалась целая толпа и незадачливых врачей заставляли вскрывать склянки, которые были при них, и пить содержимое – настойку опия или касторовое масло, считавшиеся у местных ядом.

За этим нередко следовало физическое насилие. Прибытие врачей с конвоем могло легко обернуться потасовкой. Чужаков встречали враждебные толпы местных жителей, выкрикивающих оскорбления и обвинения в убийствах. Иногда врачам и санитарам крепко доставалось: их сталкивали с лестниц, избивали и закидывали камнями. Во время чрезвычайного положения неаполитанские газеты пестрели заметками о «беспорядках», «мятежах» и «бунтах». Жителей Нижнего города называли «зверьем», «сбродом», «скудоумным плебсом» и «чернью». По словам мэра, с помощью самодельного метательного оружия разгневанные горожане нанесли врачам и сопровождающим их охранникам немало травм.

Иногда непрошеное медицинское вмешательство разжигало полномасштабный бунт. Так случилось, например, в районе Меркато, когда эпидемическая вспышка еще не разгорелась в полную силу. 26 августа доктор Антонио Рубино из муниципальной службы был направлен в сопровождении полиции в заведомо неблагополучный с эпидемической точки зрения многоквартирный дом, чтобы осмотреть больного ребенка. Там врача и полицейских поджидала толпа местных, вооруженных булыжниками и кричавших: «Хватай! Хватай их! Они пришли убивать нас!»

Рубино и его конвой спас прибывший наряд военной полиции, которую вызвал проходивший мимо дворник. К тому моменту толпа разрослась до нескольких сотен человек, и появление спецназа только накалило атмосферу. Вооруженная камнями толпа, собиравшаяся напасть на доктора, бросилась вымещать ярость на солдат. Развернулась уличная битва, и, только открыв огонь, войскам удалось взять ситуацию под контроль.

Днем позже произошел другой столь же показательный инцидент, который, к счастью, обошелся без кровопролития. У бакалейщика по фамилии Червинара в больнице Коноккья умер от холеры маленький сын. Раздавленный горем отец не сомневался, что ребенка убили. Взявшись за оружие, Червинара и его братья ворвались в больницу с намерением покарать лечащего врача. Его спасло вмешательство капеллана, который успокоил братьев и уговорил отдать оружие санитарам. Так закончилось первое, но не последнее вторжение в холерные палаты с целью освободить родственников, если те еще были живы, или отомстить за их смерть.

Когда в сентябре эпидемия достигла пика, холерные больницы стремительно стали ареной полномасштабных массовых беспорядков. Больница Коноккья к тому времени была забита до отказа, и в городе открылись два новых учреждения – Пьедигротта и Санта-Маддалена. Обе больницы стали проклятием районов, в которых располагались. Из всех начинаний, предусмотренных муниципальной программой сдерживания эпидемии, холерные больницы пугали больше всего. Неаполитанцы считали их местом смерти и ужаса, откуда никто не возвращался. В то время все еще главенствовала миазматическая теория, и эти больницы считались угрозой для всех вокруг, потому что источали губительные испарения. Горожане не сомневались, что разместить источник миазмов в центре густонаселенного района можно было только со злым умыслом.

Когда 9 сентября инфекционная больница, переоборудованная из бывшего госпиталя, открылась в Пьедигротте, начался бунт. Толпа окружила здание и вынудила санитаров спешно ретироваться, оставив носилки с первыми пациентами на земле. Столь скорый успех принес воодушевление, толпа росла и укреплялась в намерениях расстроить планы мэрии. Горожане наскоро соорудили баррикады и вооружились брусчаткой, палками и огнестрельным оружием. Когда прибыло полицейское подкрепление, завязался ожесточенный бой. Получив тяжелые ранения, стражи порядка отступили и их сменил отряд конной полиции, который пошел на прорыв, но тоже был отброшен. Унять накал страстей удалось лишь священникам местного прихода, которые выступили посредниками между сторонами конфликта и принесли радостную весть: народ победил, власти повременят с открытием больницы.

Через неделю аналогичная сцена развернулась в день открытия больницы Санта-Маддалена. Появление санитаров вызвало яростное противодействие, жители района собрались на верхних этажах и швыряли из окон столы, стулья, матрасы и камни. Все это летело вниз на несчастных санитаров, и многие серьезно пострадали. Вновь толпа забаррикадировала улицы и вынудила власти отменить открытие больницы.

Тем временем в обеих городских тюрьмах заключенные подняли бунт, решив, что их бросили умирать. Эти мятежи начались абсолютно независимо друг от друга, но почти одновременно. Заключенные напали на охрану, схватили комендантов, попытались взломать ворота и открыли огонь с крыш. Вернуть контроль и восстановить порядок удалось только благодаря полномасштабному вмешательству военизированных армейских подразделений.

Повсеместное и ожесточенное противодействие не позволяло реализовать городскую программу здравоохранения, поскольку любая инициатива муниципалитета встречала яростный отпор и приводила Неаполь в состояние, близкое к анархии. Лондонская газета The Times писала, что этот портовый город постигло бедствие похуже холеры – «средневековое невежество и предрассудки»{115}. В середине сентября светский глава крупнейшего города в королевстве Италия, не признанном папством, обратился за помощью к архиепископу Неаполя, имевшему титул кардинала. Благодаря этому беспрецедентному сотрудничеству церкви и государства в Италии постепенно удалось реализовать план развития общественного здравоохранения, отныне под новой эгидой и впредь без силовых методов.

Городу очень помогло участие тысячи медиков-добровольцев, которые смогли приехать благодаря неправительственной организации, основанной для борьбы с чрезвычайной ситуацией в Неаполе на пожертвования отдельных граждан и крупных благотворителей. «Белый крест» (La Croce Bianca) был предтечей современных «Врачей без границ». Своей целью он ставил содействие в чрезвычайной ситуации – лечение пациентов на дому и помощь их семьям. Международная организация, не имеющая отношения ни к неаполитанским, ни к итальянским властям, быстро завоевала доверие населения, снизила социальную напряженность и оказала помощь значительному числу пострадавших в катастрофе 1884 г.

Во многих европейских городах, пораженных холерой, происходили волнения, как в Неаполе. Однако социальное недоверие имело отнюдь не единственный вектор. Мятежный век был эпохой, когда в среде социальной и экономической элиты широко бытовал страх перед «опасными» классами. Беднота и рабочие уже успели продемонстрировать, что несут угрозу в политическом и моральном отношении, теперь же, на фоне холеры, выяснилось, что они представляют опасность и медицинского характера.

Так что вполне резонно предположить, что холера была одним из тех компонентов, что послужили предпосылками для двух самых вопиющих случаев бескомпромиссных классовых репрессий столетия. Оба имели место в Париже, где социальная напряженность зашкаливала. Первый – жестокое подавление Июньского восстания 1848 года армией под командованием генерала Луи Эжена Кавеньяка, второе – так называемая кровавая неделя в 1871 г., когда в дикой бойне Адольф Тьер разгромил Парижскую коммуну. Холера никоим образом не была непосредственной причиной этого реакционного произвола, но незадолго до этого она прокатилась по стране, привела всех в смертельный ужас и обнаружила еще одну причину опасаться рабочего класса. Возможно, это отторжение сыграло свою роль в нарастании напряженности, прорвавшейся репрессиями Кавеньяка и Тьера, которые расценивали рабочий класс во французской столице как врага, подлежащего уничтожению.

Санитария и холера: преобразование городов

От противочумных мероприятий для защиты от холеры в начале XIX в. отказались практически полностью, эта болезнь положила начало новым долговечным стратегиям здравоохранения. Наиболее важной и эффективной была британская санитарная реформа, концепцию которой сформулировали в 1830-е гг. и поэтапно внедряли в жизнь вплоть до Первой мировой войны. Как упомянуто в главе 11, холера не единственная болезнь, обусловившая развитие санитарной идеи, но немаловажный фактор, который Эдвин Чедвик тщательно взвесил. В его «Санитарном отчете» и в последовавшем затем проекте городской реформы вопрос «Как предотвратить возвращение холеры?» занимал центральное место.

В остальной Европе санитарная идея тоже укоренялась после визитов холеры, но иногда в совершенно иных формах. Из них наиболее впечатляющими и далеко идущими стали плоды трудов, вложенных даже не в модернизацию огромных Парижа и Неаполя, а скорее в их комплексную реконструкцию.

Османизация Парижа

Современный облик Парижа – часть непреходящего холерного наследия. Во времена Второй империи Наполеон III поручил префекту департамента Сена барону Жоржу Эжену Осману подготовить проект сноса грязных трущоб в центре Парижа, чтобы возвести на их месте современный город, благоприятствующий здоровью его жителей и достойный звания имперской столицы. Согласно масштабному проекту, под землей должна была появиться канализационная сеть, а на земле – широкие бульвары, многочисленные сады и парки, мосты и стройные ряды величавых современных зданий. Жителям трущоб пришлось покинуть свое обиталище, вместе со всеми городскими проблемами их вывезли на окраины Парижа.

Отнюдь не все цели, которые преследовало это переустройство, имели отношение к холере. Не в последнюю очередь Осман рассчитывал, что «гранд-проект» строительства общественно важных объектов, который он возглавил, позволит трудоустроить тысячи рабочих. Кроме того, он намеревался положить конец долгой истории парижских революций, потому что широкие бульвары значительно облегчают передвижение войск по городу и исключают возможность возвести баррикады. Новый облик столицы должен был демонстрировать мощь и величие, подобающие имперскому режиму. Однако в мемуарах Осман ясно дает понять, что главной движущей силой было стремление не допустить возвращения холеры. Для Второй империи эта болезнь была категорически неприемлема, поскольку означала беспорядки, невежество и азиатчину.

Перестройка Неаполя: выздоровление

Если в Париже проблемы общественного здравоохранения послужили лишь одним из многих поводов к переустройству города, то реконструкция Неаполя, вошедшая в историю под названием «неаполитанское рисанаменто», что дословно значит «выздоровление», была целиком и полностью направлена на то, чтобы сделать город холеронепроницаемым. Неаполь – уникальный пример: он был перестроен исключительно с медицинской целью и в соответствии с конкретным медицинским учением – миазматической теорией баварского врача-гигиениста Макса фон Петтенкофера.

Когда в 1884 г. в Неаполе разразилась крупная эпидемия холеры, достижения в области санитарии и гигиены уже почти изгнали эту болезнь из индустриального мира. А значит, властям города, претерпевшего возвращение незваной гостьи, не оставалось ничего другого, кроме как признать, что ситуация с водопроводом, канализацией, жильем, продовольствием и уровнем доходов просто постыдная. Позорище усугублялось тем, что в тот год ни один европейский город не пострадал от холеры настолько сильно, как Неаполь. Это обстоятельство привлекло к крупному морскому порту Италии пристальное внимание мировой прессы, которая добросовестно предала широкой огласке истинное положение дел в Нижнем городе.

Дошло до того, что в самый разгар эпидемии печально известные доходные дома Нижнего Неаполя посетил сам король Умберто I и призвал «выпотрошить» (sventramento) их. Под этим «хирургическим» вмешательством он подразумевал операцию по удалению трущоб, где угнездился холерный вибрион. Чтобы исполнить обещание государя, в 1885 г. итальянский парламент принял законопроект о Risanamento – восстановление здоровья города. В 1889 г. первые удары кирки ознаменовали старт кампании. Работы велись с перерывами на протяжении почти 30 лет – до 1918 г.

Согласно миазматической концепции фон Петтенкофера, холерный вибрион угрожал Неаполю не потому, что попадал в источники питьевой воды, как полагали Джон Сноу и Роберт Кох. Петтенкофер утверждал, что болезнь возникала не в тот момент, когда бактерии проникали в кишечники народонаселения, а когда добирались до грунтовых вод под городом. Там, если температура и влажность позволяли, бактерии ферментировались, выделяя ядовитые испарения, и горожане их вдыхали. Самые уязвимые заболевали, и половина из них умирала.

Опираясь на эту миазматическую теорию, градостроители разработали план, который обещал навсегда избавить Неаполь от холеры. Первый оздоровительный шаг состоял в том, чтобы обеспечить городу достаточное количество чистой воды, но не для питья, а для защиты почвы от загрязнения нечистотами. Вода требовалась для очистки улиц и промывки канализационных стоков и коллекторов, чтобы удалять экскременты, содержащие холерный вибрион, не создавая угрозы здоровью населения. Обеспечив подачу чистой воды, инженеры выстроили под улицами огромную сеть канализационных трубопроводов и ливневых стоков, чтобы собирать и выводить из города всю грязь.

Построив под землей гидротехнические сооружения, проектировщики взялись за наземные объекты. В первую очередь требовалось снести переполненные многоквартирные дома, «проредить» население и поднять уровень улиц, насыпав щебня до второго этажа. Делалось это для того, чтобы между почвой и горожанами появился изоляционный слой – он должен был собирать ядовитые испарения, идущие из-под земли, и предотвращать их просачивание в воздух.

В конечном итоге генеральный план «рисанаменто» предполагал, что Неаполь, испещренный узкими извилистыми улочками, поделит пополам широкий главный бульвар, получивший название Корсо Умберто I, а в народе известный как Ретифило, что значит «прямой участок дороги». Его проложили вдоль направления преобладающего ветра. По задумке проектировщиков бульвар под прямым углом должны были пересекать широкие улицы с отдельно стоящими зданиями. Вместе все эти улицы образовывали «мехи здоровья» города. Они должны были впускать в сердце города воздух и солнечный свет, высушивать почву и развеивать все зловония, чтобы они не причиняли горожанам вреда.

Предполагалось, что впредь обновленному Неаполю, защищенному внизу и наверху, азиатская холера уже не сможет грозить возвращением. Он стал единственным настолько крупным городом, полностью перестроенным лишь за тем, чтобы победить одну-единственную инфекционную болезнь.

Реконструкция: оценка результатов

Неизбежно возникает вопрос: насколько эффективно реконструкция городов послужила достижению великой цели – победе над холерой? И в Париже, и в Неаполе она показала неоднозначные результаты. Здравоохранная оборона Парижа подверглась проверке во время пятой пандемии, в 1892 г., когда крупная эпидемическая вспышка произошла в Гамбурге. В тот год в Европе серьезно пострадал он один. Парижу повезло куда больше, чем Гамбургу, однако избежать встречи с болезнью тоже не удалось, в отличие от индустриальных городов Северной Европы. В перестроенном центре Парижа было зарегистрировано лишь несколько случаев заражения, но главный изъян проекта Османа заключался в том, что он нимало не позаботился об участи, в том числе санитарной, всех тех рабочих, которых переселил из центра в пригороды. Там проблемы перенаселенности, некачественного жилья и нищеты никуда не делись, и холера вернулась в 1892 г. эпидемией, достаточно сильной, чтобы показать истинную цену грандиозных претензий Второй империи. Холеру изгнали из центра, и она перебралась на окраины.

В случае Неаполя окончательный вердикт был еще жестче. Шестая пандемия проверила проект «рисанаменто» на прочность в 1911 г. и вскрыла все его недостатки, как в концепции, так и в исполнении. По замыслу проект перестройки был устаревшим. Когда в Нижнем городе раздались первые удары кирки, учение, лежавшее в основе реконструкции, утратило широкое признание в международном медицинском сообществе. К 1889 г. предложенная Пастером и Кохом микробная теория вытеснила миазматическую доктрину Петтенкофера практически полностью. В свете новых знаний концепт «рисанаменто» оказывался устаревшим, поскольку, с одной стороны, был ориентирован на почву, грунтовые и сточные воды, а с другой – совершенно не решал проблему обеспечения горожан чистой питьевой водой. Вдобавок ко всему этот «оздоровительный» генплан дискредитировало еще и то, что он так и не был реализован полностью. Со временем значительная часть выделенных на него средств таинственным образом исчезла, поэтому некоторыми инженерными решениями пришлось пожертвовать, и проект вышел уже не столь амбициозным, как было задумано.

Так что в 1911 г. Неаполь оказал холере гораздо более слабое сопротивление, чем Париж в 1892-м, и в итоге пал под натиском последней крупной эпидемии в Западной Европе. К сожалению, надежной статистики этого бедствия нет, так как власти Италии – и на национальном, и на муниципальном уровне – избрали политику сокрытия информации, а потом и вовсе отрицали сам факт вспышки. Признать, что допустили эпидемию азиатской холеры, им было зазорно – все равно что добровольно расписаться в собственной отсталости. Это неизбежно повлекло бы за собой и признание, что часть средств, выделенных на проект оздоровления города, была кем-то незаконно присвоена, что, в свою очередь, подтвердило бы обвинения в коррупции, выдвинутые оппозиционными партиями – анархистами, республиканцами и социалистами. Более того, признание факта вспышки привело бы к серьезным экономическим убыткам: итальянцам перекроют миграционные маршруты, а туристы не приедут на торжества, посвященные 50-летию объединения Италии. Чтобы не допустить таких последствий, премьер-министр Джованни Джолитти распорядился придерживаться политики замалчивания и фальсификации статистики. Холера распространялась по городу, но на сей раз бесшумно.

Новый вид холерного вибриона: биовар Эль-Тор

В 1905 г. в Египте был выделен новый биовар холеры, которому дали называние в честь карантинной станции Эль-Тор, где он и был обнаружен в кишечнике паломников, возвращавшихся из Мекки. Постепенно этот биовар занял ту же экологическую нишу, которую раньше занимал классический холерный вибрион, ответственный за шесть предыдущих пандемий. Седьмая пандемия, начавшаяся в 1961 г. и продолжающаяся до сих пор, была вызвана бактерией Vibrio cholerae O1 El Tor, которая изменила характер этого заболевания. Чтобы не перепутать два принципиально разных биотипа, будем называть бактерию XIX в. V. cholerae, а патоген XX и XXI вв., ответственный за седьмую пандемию, V. El Tor.

Благодаря ряду особенностей новый биовар приобрел эволюционное преимущество. Важнее всего то, что он менее вирулентен, чем классический V. cholerae. Если сравнить показатели заболеваемости шестой пандемии (1899–1923), которую спровоцировал еще классический биовар холеры, с показателями седьмой пандемии (1961 – н.в.), которую вызвал уже V. El Tor, то обнаружится, что в первом случае тяжелой формой холеры заболевали 11 % пациентов, а во втором – всего 2 %. Симптомы были те же, что в XIX в.: стул, похожий на рисовый отвар, рвота, сильные судороги. Однако болезнь, вызванная вариантом Эль-Тор, протекала не столь стремительно: дебют был менее внезапным, симптомы менее выраженными, осложнений она давала меньше и прогноз у пациентов был гораздо благоприятнее. При этом распространялся биовар Эль-Тор интенсивнее, поскольку вырос процент бессимптомных носителей и переболевших, которые выделяли холерные бактерии еще на протяжении нескольких месяцев после выздоровления.

В 2011 г. Мирон Эхенберг в книге «Африка во времена холеры» (Africa in the Time of Cholera) напишет, что болезнь «изменилась до неузнаваемости», настолько, что поначалу ее считали «парахолерой», а никакой не холерой.

Во время эпидемии в Перу, разразившейся в 1991 г., врачи-эпидемиологи пришли к выводу, что у ¾ зараженных болезнь протекала бессимптомно. Такой высокий показатель неявных случаев был характерной чертой этого заболевания и сводил на нет все попытки сдержать его распространение. От карантина и изоляции не будет прока, если большинство зараженных на вид здоровы и выявить их можно только по анализу кала. За это холеру Эль-Тор и окрестили «болезнь-айсберг», поскольку зарегистрированный уровень заболеваемости был лишь верхушкой гораздо большей, но невидимой массы случаев заражения, слишком легких, чтобы отразиться в статистике.

Все эти свойства нового биовара резко увеличили вероятность его передачи по сравнению с холерой XIX в., которая мгновенно обездвиживала своих жертв и в половине случаев убивала, но, выздоровев, человек уже не был заразен. Для микроба, распространяющегося фекально-оральным путем, Vibrio cholerae был чересчур смертоносным. В природе не наблюдается устойчивой тенденции к снижению вирулентности микробов, но в случае фекально-орального пути передачи успех патогена зависит от мобильности хозяина. Поэтому естественный отбор не благоприятствует патогенам, которые обездвиживают и убивают своих хозяев слишком скоро. Мутации, обусловившие появление биовара V. El Tor, позволили ему успешно заполнить эволюционную нишу, некогда занятую V. cholerae.

Начало седьмой пандемии холеры

К 1935 г. V. El Tor обосновался как эндемический патоген на индонезийском острове Целебес (теперь Сулавеси). Однако вспышки заболевания в других регионах биовар вызвал только в 1961 г. В тот год холера Эль-Тор начала медленное, но неумолимое путешествие на Запад и в итоге обошла весь мир. В начале 1960-х гг. эпидемии вспыхивали в Китае, на Тайване, в Корее, Малайзии, Восточном Пакистане (ныне Бангладеш) и по всей Юго-Восточной Азии. К 1965 г. холера достигла Волжского бассейна и берегов Каспийского и Черного морей, обрушившись, в частности, на советский город Астрахань. Потом болезнь охватила Ирак, Афганистан, Иран, Сирию и, распространившись по всему Ближнему Востоку, достигла Турции, Иордании и Ливана, а затем переместилась в Северную Африку, где основные вспышки произошли в Египте, Ливии и Тунисе.

В 1970 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) сообщила, что от V. El Tor пострадали 27 стран. Однако получить точную статистику заболеваемости и смертности было невозможно, поскольку в нарушение Международной санитарной конвенции многие страны скрывали факт болезни, опасаясь международного остракизма, эмбарго на экспорт и негативных последствий для туризма. Но, согласно общепринятой оценке, произошло от 3 млн до 5 млн случаев заболевания и десятки тысяч смертей.

В течение первых 20 лет пандемии Эль-Тор имели место три знаменательных события. Одно из них было положительное – развитие пероральной регидратационной терапии. В начале XX в. спасительный потенциал регидратации продемонстрировал Леонард Роджерс. Но, к сожалению, эта процедура была недоступна большинству заболевших, поскольку для внутривенного введения гипертонического раствора солей требуется квалифицированный медицинский персонал, а в бедных странах его не хватает. В 1963 г. пакистанские медики усовершенствовали альтернативную методику перорального введения регидратационного раствора солей и декстрозы. Стоимость такой процедуры была минимальна, приготовить и ввести раствор мог кто угодно, требовалась только чистая вода. Так врачи в Пакистане поняли, что больше ни один больной холерой не умрет, пока у него бьется сердце и он еще в состоянии развести в чистой воде пакетик соли и сахара.

В отличие от этого, два других события начала пандемии были неблагоприятными. Первое произошло в 1971 г., когда холера впервые достигла стран Африки, расположенных к югу от Сахары. Эпидемия поразила Гвинею, а затем прокатилась по всей Западной Африке, только за один тот год спровоцировав 10 000 случаев заболевания и сотни смертей. Чиновникам здравоохранения сразу стало ясно: социально-экономические условия в пострадавших странах обеспечат холере Эль-Тор возможность процветать и распространиться по всему континенту, став там эндемичным заболеванием. Верным оказалось и предположение, что распространение холеры в Африке создаст угрозу для стран Латинской Америки – второе неблагоприятное событие.

Эпидемии, обусловленные V. El Tor, были менее суровыми, чем те, что вызывал странствующий V. cholerae, но, поскольку нищета, перенаселенность, плохие санитарные условия и отсутствие качественного водоснабжения так и остались нерешенной проблемой, вспышки холеры участились по всей планете. Эта болезнь всегда была социальной и сейчас вспыхивает исключительно в условиях социального неблагополучия, особенно в периоды политических кризисов, которые ВОЗ рассматривает как «комплексные чрезвычайные ситуации».

Рита Колвелл и открытие экологических факторов распространения холеры

Самое поразительное событие седьмой пандемии – превращение холеры из экзотической инфекции в эндемичное заболевание. После 1970 г. ни в Азии, ни в Африке холера Эль-Тор не исчезла. Перестав быть в полном смысле азиатской, она стала аборигеном всего развивающегося мира.

Приступив к исследованиям в конце 1960-х гг., микробиолог Рита Колвелл и ее коллеги постепенно приблизились к разгадке механизма, лежащего в основе возникновения холеры Эль-Тор. Колвелл обнаружила, что ослабленная вирулентность не единственное эволюционное преимущество V. El Tor. Важным фактором является и способность этого биовара существовать в окружающей среде, в отличие от V. cholerae, которому в качестве единственного резервуара служит только человеческий кишечник. Возбудитель холеры Эль-Тор может обитать как в солоноватой, так и в пресной водной среде: в прибрежных морских водах, в устьях рек, в озерах и прудах. Колвелл доказала, что V. El Tor может распространяться способом, который она назвала «человек – окружающая среда – человек». Он дополнил хорошо известный фекально-оральный путь передачи классической холеры, но не заместил его полностью.

Постоянное присутствие в окружающей среде позволяет холере перетекать в человеческие популяции в любой подходящий момент. Это случается всякий раз, когда социальные, климатические и санитарные условия предоставляют болезни шанс возобновить прежний способ передачи – от человека к человеку через еду и питье, загрязненные экскрементами.

Когда в условиях умеренного и тропического климата зараженные фекалии попадают в водную среду, обычно из-за сброса неочищенных стоков в реки и прибрежные воды, холерные бактерии успешно размножаются на поверхности и внутри амеб, веслоногих рачков и другого зоопланктона, с которым выстраивают комменсальные отношения – получают выгоду, не принося организмам-партнерам ни вреда, ни пользы. Водная флора и фауна не страдают от болезни, поскольку холера Эль-Тор поражает только людей.

Затем водоросли и планктон – предпочтительный резервуар для холерных бактерий – становятся едой для двустворчатых моллюсков и рыб, которыми питаются водные птицы, например чайки, бакланы и цапли. Они становятся альтернативными хозяевами холеры и ее разносчиками. Именно птицы переносят микробов во внутренние реки и озера на лапах, крыльях и в помете, тем самым обеспечивая вибрионам возможность создавать резервуары вдали от побережья. Видную роль в жизненном цикле этих бактерий играют пресноводные растения, такие как ряска, водяной гиацинт и различные водоросли, хотя вибрионы могут вполне благополучно существовать и в иле.

Сможет ли бактерия перебраться к людям, зависит от климатических факторов и антропогенной деятельности. Теплая погода, повышение температуры моря, цветение водорослей способствуют размножению бактерий, которые затем могут попасть в организм человека, когда он ест рыбу и ракообразных, а также когда купается в загрязненной воде или пьет ее. Изменения климата, летний период, течения, богатые питательными веществами, и такие природные явления, как Эль-Ниньо (прогревание поверхностного слоя воды в Тихом океане), способствуют обильному размножению вибрионов и увеличивают их шансы попасть в употребление человеку.

Современная холера в Перу

Механизм холеры Эль-Тор был подробно описан во время одной из наиболее значительных вспышек – эпидемии в Латинской Америке, которая началась в 1991 г., как и ожидали эпидемиологи, ставшие в 1970-е гг. свидетелями распространения седьмой пандемии в Африке. Эпицентром эпидемии было Перу. Опустошив это государство, холера уже менее интенсивно стала распространяться по всей Южной Америке. Эпидемия оказалась неожиданной, поскольку прогнозы 1970-х гг. забылись за другими насущными проблемами здравоохранения, тем более к тому моменту холера не появлялась в Латинской Америке уже столетие.

Поэтому для перуанских врачей, застигнутых врасплох, холера была болезнью, о которой они лишь читали когда-то в учебниках. 22 января 1991 г. перуанский врач Валтер Ортис обследовал молодого и тяжелобольного фермера Даниеля Каки. Он поступил в чанкайскую больницу с загадочными симптомами, причиной которых могло быть пищевое отравление, укус паука или пневмония. Ортис, оказавшийся первым южноамериканским врачом, столкнувшимся с холерой Эль-Тор, рассказывал: «Я перепробовал все обычные методы лечения, но ему стало только хуже. Я понятия не имел, что это»{116}. Через неделю, когда болели уже тысячи перуанцев, Министерство здравоохранения объявило об эпидемии холеры. Даниель Каки официально стал ее первой жертвой.

Столкнувшись со вспышкой, эпидемиологи поначалу рассуждали в рамках традиционного подхода и исходили из того, что холеру завезли из-за границы, а источником, вероятно, стало какое-то судно, прибывшее из Азии и сбросившее зараженные балластные воды в прибрежной полосе. Однако вычислить судно, которое могло завезти болезнь в Америку, не удалось. Более того, эпидемиологические данные исключали вероятность, что такая вспышка могла возникнуть в результате одного события. Тогда она бы вспыхнула в одном регионе Перу и уже оттуда распространялась дальше, как происходит в случае классической холеры. А тут заболевание возникло одновременно в шести городах: Пьюре, Чиклайо, Трухильо, Чимботе, Чанкае и Лиме, расположенных на протяжении почти тысячи километров перуанского побережья.

Дальнейшие геномные исследования показали, что перуанский патоген родом из Африки и в Перу попал в 1970-е гг., во время масштабной иммиграции африканцев. Подтвердилось и то, что в перуанских водах тоже присутствует африканская форма V. El Tor. Причиной тяжкого микробиального испытания, выпавшего на долю Латинской Америки, стала не завезенная недавно бактерия, а выжившая в окружающей среде.

В январе 1991 г. в перуанских водах для вибриона сложились идеальные условия – лето и непрекращающийся Эль-Ниньо. В жару вибрионы размножаются быстро, а люди, стремясь утолить жажду, пьют больше воды – и чистой, и неочищенной. Перетекание патогена произошло, когда рыбаки продавали на берегу улов. Вибрионы, присутствовавшие в организмах моллюсков и рыб, попали в город, завершив цикл «человек – окружающая среда – человек». Затем патоген начал распространяться другим способом – от человека к человеку. Сырая рыба и морепродукты оказались троянскими конями, внутри которых таился холерный вибрион – так он добрался до населения Лимы и других городов. В тот момент подозрение главным образом пало на севиче – блюдо из сырой рыбы, маринованной в соке лайма и приправленной луком, перцем чили и травами. Это блюдо составляло основу рациона, потому что рыба стоила дешевле мяса и курятины и служила основным доступным источником белка. Министерство здравоохранения запретило продажу севиче и призывало перуанцев не готовить его дома.

В течение следующего года из 22-миллионного населения холерой заболели 300 000 человек, хотя болезнь была хорошо изучена и ее можно было не только предотвратить, но и лечить с помощью пероральной регидратации. Проблема заключалась в том, что перуанские города страдали от нищеты, перенаселенности и антисанитарии, как Лондон, Париж, Неаполь и остальная Европа в XIX в., что и делало их столь благоприятными для классического холерного вибриона. К такому недвусмысленному сравнению прибег столичный новостной журнал Caretas в марте 1991 г., когда ежедневно заболевали 1500 человек: «Как это ни ужасно, сегодня санитарные условия в Лиме такие же, как в Лондоне XIX века»{117}.

Инфраструктура перуанской столицы была перегружена из-за роста городов. Население Лимы увеличилось до 7 млн человек, из которых 4 млн проживали в трущобах, где не хватало ни места, ни воды, ни канализации. Газета The New York Times так описывала эти pueblos jóvenes: «…просто ряды картонных лачуг без крыш, полы земляные, электричества и водопровода нет. Дети играют снаружи среди мусора. Собаки роются в помойных кучах в поисках еды»{118}. Два миллиона жителей имели доступ всего к двум источником воды – реке, куда сбрасывались нечистоты, и приезжающим грузовикам-цистернам. Хранили воду в грязных баках и канистрах.

К несчастью, на протяжении 1980-х гг. бедность в Лиме росла экспоненциально, в то время как перуанская экономика пребывала в состоянии, которое пресса характеризовала как «свободное падание». Сократилось промышленное и сельскохозяйственное производство, число безработных и частично занятых возросло до 80 %, гиперинфляция достигла 400 % в год, а реальная заработная плата сократилась вдвое. Люди повсеместно недоедали и голодали, а инфекционная заболеваемость, в частности туберкулезом и гастроэнтеритом, резко выросла. Ситуацию сильно ухудшала и непрерывная партизанская война, подогреваемая экономическим кризисом. Война, происходившая в условиях пароксизма насилия с обеих сторон, велась перуанской армией против двух хорошо организованных, но враждебных друг другу революционных сил: маоистской партии «Сияющий Путь» (Sendero Luminoso), основанной в 1980 г., и просоветского повстанческого движения имени Тупака Амару, последнего правителя инков. В ходе конфликта погибло почти 20 000 человек, а небезопасная обстановка в сельской местности привела к сокращению сельскохозяйственного производства и миграции в города, уже и без того перенаселенные.

Когда в Конгрессе США проходило расследование эпидемии в Латинской Америке, председательствующий Роберт Торричелли, представитель Демократической партии, заключил, что в причинах медицинского кризиса, постигшего Перу, нет никаких сомнений. Торричелли объяснил, что холера – классическая социальная болезнь бедности. На протяжении 1980-х гг. Всемирный банк, Международный валютный фонд и Агентство США по международному развитию проповедовали доктрину структурной перестройки, вынуждая страны третьего мира придерживаться экономической политики невмешательства. Понукаемые таким образом правительства латиноамериканских стран поддерживали ничем не ограниченные рыночные силы, одновременно сокращая государственные расходы на здравоохранение, жилищное строительство и образование. Холера же процветает в условиях бедности, а не экономического роста. Торричелли объяснял:

…это олицетворение проблемы задолженности, отказа от теории «просачивания благ сверху вниз», что и определяло политику развития более десяти лет. ‹…›

Это происходит исключительно из-за неприемлемых санитарных условий, потому что у людей нет доступа к чистой воде. Это последствия потерянного десятилетия Латинской Америки{119}.

Торричелли умолчал лишь о том, что накануне вспышки холеры президент Перу Альберто Фухимори довел кризис до финального крещендо, приступив к реализации программы жестких мер бюджетной экономии, известной в народе «Фухи-шок». Даже советник Фухимори по экономической политике Эрнандо де Сото, сокрушаясь о последствиях принятой программы, сделал в феврале 1991 г. категорическое заявление: «Это крушение общества, вне всяких сомнений»{120}.

События в Латинской Америке в 1990-е гг. отчетливо выявили отличия современной холеры от классической. Поскольку эпидемии, вызванные V. El Tor, далеко не такие смертоносные, как те, что вызывала V. cholerae, они не порождают апокалиптический ужас, беспорядки и массовое бегство. За все десятилетия начиная с 1960-х гг. в странах Америки, Африки и Азии не повторились те социальные потрясения, через которые прошли европейские города, столкнувшиеся с холерой в XIX в.

Однако современная холера оставляет после себя долгосрочные и болезненные последствия. Самое очевидное заключается в том, что она мгновенно и повсеместно приводит к людским страданиям и отнюдь не малой смертности. Кроме того, она перегружает довольно слабую систему здравоохранения, отнимает скудные ресурсы, необходимые для решения других задач, и разрушает экономику, отражаясь на торговле, инвестировании, туризме, занятости и на охране общественного здоровья. В контексте христианства эпидемия холеры приводит еще и к повышению религиозности. В Перу, например, холеру повсеместно воспринимали как проклятье Божье. Журналисты сообщали, что в народе она считалась «чем-то библейским», современным эквивалентом казней египетских. Более того, журнал Quehacer прямо выразил эту идею, предположив: «Тому, с чем столкнулись мы, не позавидовал бы даже фараон Египта с его десятью язвами»{121}.

Однако самое стойкое последствие холерной эпидемии – угроза повторения. Седьмая пандемия, в отличие от классических предыдущих, длится уже более полувека и, судя по всему, идти на спад не собирается. Она может вызвать вспышку всюду, где по-прежнему существуют нищета и антисанитария, где отсутствует качественное водоснабжение. В 2018 г. ВОЗ сообщила, что «в мире ежегодно регистрируется от 1,3 млн до 4 млн случаев заражения холерой и 21 000–143 000 случаев смерти от нее»{122}.

Постоянная угроза, сосредоточенная в Азии, Африке и Латинской Америке, несет дополнительный риск из-за изменений климата. В отсутствие научно-технологических мероприятий, таких как эффективная вакцинация, санитарные реформы или масштабные программы повышения качества жизни в уязвимых странах, глобальное потепление, несомненно, будет способствовать выживанию V. El Tor, увеличению числа вспышек и их тяжести. Нам еще очень далеко до победы над современной холерой, и пока ее можно назвать инфекционным заболеванием, постоянно возникающим повторно.

Гаити после 2010 года

Эпидемия на Гаити, начавшаяся в 2010 г. и по состоянию на середину 2018 г. все еще не завершившаяся, – важное напоминание об опасности современной холеры. На Карибские острова ее занесли непальские солдаты, прибывшие на Гаити в рамках миротворческой миссии ООН. Опасаясь политических и финансовых последствий подобного признания, Организация Объединенных Наций с большим запозданием все же подтвердила, что среди непальского контингента действительно было несколько легких случаев заболевания. К сожалению, миротворческие силы не наладили должным образом процесс утилизации экскрементов и просто сливали их в реку Артибонит. Для жителей долины, через которую протекает река, она служит источником питьевой воды, обеспечивает бытовые и сельскохозяйственных нужды. По словам специалистов, сброс нечистот в реку Артибонит – примерно то же самое, что горящая спичка, брошенная в сухом лесу: неизбежно обернется пожаром.

В октябре 2010 г. такая спичка чиркнула на Гаити, в беднейшей стране Западного полушария, где сложились идеальные условия для распространения холеры. Для нормального здорового существования у гаитян не было практически ничего. Они жили впроголодь и даже голодали, уже страдали непомерным множеством заболеваний, обусловленных бедностью, медицинская и санитарная инфраструктуры в стране находились в зачаточном состоянии, а у населения не было коллективного иммунитета к болезни, о которой в этом полушарии не слышали больше века.

Почву для переноса бактерий подготовило сильное землетрясение в октябре 2010 г. Сейсмические толчки привели к переселению людей, разрушили устаревшую систему водоснабжения и канализации, нанесли серьезный ущерб и без того слабой сети поликлиник и больниц Гаити. Поэтому встреченный самым гостеприимным образом V. El Tor стал размножаться в людях, своих новых хозяевах, с экспоненциальной скоростью. В течение нескольких недель после землетрясения зараза распространилась по всем регионам страны, было зарегистрировано 150 000 случаев заболевания и 3500 смертей.

Впоследствии все попытки сдержать эпидемию не дали результатов. Бо́льшая часть населения не имела доступа к чистой воде, и очень скоро клиники израсходовали все запасы смесей для пероральной регидратации, растворы для внутривенного введения и антибиотики. Тем временем международная общественность в сфере здравоохранения предавалась бесконечным дебатам вокруг этичности и эффективности применения противохолерной вакцины, абсолютно бессмысленным, потому что к тому моменту она еще не была одобрена для распространения и производилась в мизерном количестве. Невозможность гарантировать физическую безопасность тоже немало затрудняло оказание экстренной помощи.

Кроме землетрясения, роковую роль в кризисе здравоохранения сыграли и другие природные бедствия. Аномально обильные дожди переполнили водные источники стоками, а затем, в октябре 2016 г., на остров обрушился разрушительный ураган «Мэттью», достигший пятой, наивысшей, категории. Он оставил без крова сотни тысяч людей, разорил медицинские учреждения и вывел из строя сети водопровода и канализации. Тем временем эпидемия год от года набирала силу, но в международных новостях холеру упоминать перестали, жертвователи к тому времени изрядно утомились, и это брало верх над их филантропическими устремлениями, благотворительные общественные организации сворачивали деятельность на острове. К 2018 г. на Гаити, где жили почти 10 млн человек, по самым скромным оценкам, число случаев заболевания достигло миллиона и 10 000 из них привели к смерти. Но эти итоги, сколь бы драматичными они ни были, лишь предварительные, потому что эпидемия продолжается. По данным, доступным на момент написания этой главы, весной 2018 г., в феврале было зарегистрировано 249 новых случаев заболевания, а в марте – 290[37]{123}.

Гаитянская эпидемия вызывает тревогу относительно сниженной вирулентности V. El Tor. Конечно, низкая вирулентность обеспечивает эволюционное преимущество, но нет никаких гарантий, что в будущем болезнь не станет более вирулентной. На Гаити процент легких и бессимптомных случаев был значительно ниже, чем во время предыдущих вспышек седьмой пандемии, и врачи отметили гораздо большее число экстремально тяжелой формы холеры. Как показывают последние исследования, холерному геному присуща особенность «легко изменяться в результате обширной генетической рекомбинации… что приводит к так называемым сдвигам и дрейфам в последовательности генома»{124}. Такая чрезвычайная гибкость делает V. El Tor непредсказуемым, поэтому нельзя исключать, что следующие эпидемии вновь станут такими же жестокими, как те, что были в XIX столетии.

Глава 14

Туберкулез в романтическую эпоху чахотки

Туберкулез, виной которому микроорганизм Mycobacterium tuberculosis, – один из древнейших недугов человечества. Поскольку болезни, вызванные микобактериями, поражают и животных, на сегодняшний день считается, что на раннем этапе эволюции человека представитель этого бактериального рода преодолел видовой барьер и, перебравшись от животных к людям, начал уже непрерывавшуюся карьеру человеческого заболевания. Гипотеза о раннем переходе к человечеству подтверждается все новыми доказательствами того, что туберкулез был распространен среди Homo sapiens в неолитический период (примерно 10 000 лет до н. э.) и среди жителей Древних Египта и Нубии, о чем убедительно свидетельствуют следы, оставленные туберкулезом в ДНК, в дошедших до нас произведениях искусства и в скелетных останках мумий. А со времен классической древности мы видим непрерывную летопись постоянного присутствия туберкулеза во всех значительных людских поселениях. Это был бич арабского мира, Дальнего Востока, Европы эпохи Средневековья и раннего Нового времени.

На Западе туберкулез свирепствовал как никогда в XVIII–XIX вв. из-за промышленной революции и сопровождавшей ее массовой урбанизации. Заболевание это преимущественно респираторное, распространяется через воздух. В перенаселенных трущобах Северо-Западной Европы и Северной Америки на протяжении «долгого XIX века», с 1789 по 1914 г., условия для эпидемии респираторной инфекции сложились идеальные: набитые битком многоквартирные дома, потогонное производство, плохо проветриваемые помещения, взвеси твердых частиц в воздухе, антисанитария и население с иммунитетом, сниженным нищетой, недоеданием и предшествующими болезнями.

В таких обстоятельствах заболеваемость и смертность от легочного туберкулеза стремительно росли. Врачи того времени, исходя из результатов вскрытий, считали, что этой болезни были подвержены практически все и что у всех имелись повреждения легких, хотя в большинстве случаев иммунная система сдерживала инфекцию и не давала ей развиться в активную форму. На пике распространенности туберкулез поражал порой даже больше 90 % населения таких индустриально развитых стран, как Англия, Франция, Германия, Бельгия, Нидерланды и США. Поэтому говорили, что под гнетом «ужасающего наступления туберкулеза на человечество»{125} оказывались целые народы.

Инфекция, распространившаяся в промышленно развитых странах настолько широко, неизбежно приводила к катастрофическому уровню заболеваемости и смертности. Например, в США в 1900 г. туберкулез был основной причиной смерти. К тому времени от этой болезни каждый год погибало около 75 000 человек, и ежегодный показатель смертности составлял 201 случай на 100 000 населения. Тесная связь между индустриализацией и туберкулезом породила повсеместно укоренившееся в XIX в. представление, что по сути своей туберкулез – «болезнь цивилизации». За этот период туберкулез в ряду остальных болезней стал на Западе «главарем среди несущих смерть», как выразился писатель и проповедник Джон Беньян. Главного героя его книги «Жизнь и смерть мистера Бэдмена» сводит в могилу именно чахотка – расплата за неправедную жизнь{126}.

Поскольку всплеск туберкулеза в индустриально развивающемся мире продолжался несколько веков подряд, возникает вопрос: рассматривать эту болезнь следует как эндемическую или как эпидемическую? С точки зрения отдельно взятого поколения, зловещее присутствие туберкулеза было постоянным, из года в год, без подъемов и снижений, характерных для эпидемий. К тому же в организме отдельно взятого пациента туберкулез мог развиваться без всяких закономерностей. Он нередко затягивался на десятилетия, не вызывая расстройства здоровья внезапно и бесповоротно, как в случае бубонной чумы, гриппа, желтой лихорадки или холеры. Сами пациенты зачастую воспринимали туберкулез как болезнь хроническую, меняли образ жизни, чтобы справиться с ней, и всецело посвящали себя восстановлению пошатнувшегося здоровья.

Однако с точки зрения долгосрочной перспективы распространение туберкулеза соответствует эпидемическому процессу, даже с поправкой на длительность течения. Поэтому сейчас, когда речь идет об отдельно взятом пациенте, туберкулез рассматривается как инфекционное заболевание, которое медленно, но тем не менее передается от человека к человеку обычно при продолжительном контакте и отличается долгосрочными последствиями для организма. Когда же речь идет об обществе в целом, туберкулез следует рассматривать как эпидемию замедленного действия, которая где-то может длиться даже столетиями, а затем загадочным образом медленно отступить в течение нескольких поколений. Те, кто пережил пик туберкулезного подъема в XIX в., воспринимали эту болезнь как эпидемическую. И даже прозвали ее «белой чумой» – по аналогии с бубонной.

Индустриализация и потрясения, которые она с собой принесла, в значительной степени и объясняют хронологию современного туберкулеза. В Англии, «первой индустриализированной стране», волна туберкулезной эпидемии была на максимуме с конца XVIII в. до 1830-х гг., а затем начала медленное, но неуклонное снижение, по мере того как улучшались жилищные и санитарные условия, качество питания, росла заработная плата. Для таких стран, как Франция, Германия и Италия, где индустриализация началась позже, рост заболеваемости туберкулезом тоже начался позже, а спад – только в начале XX в., когда на смену индустриализации пришла экономика современного типа.

Легочный туберкулез стал основной причиной смертности прежде всего в промышленно развитых странах Северной Европы, но на общественном здоровье стран, все еще преимущественно сельскохозяйственных, таких как Италия и Испания, отразился в гораздо меньшей степени, что подтверждает взаимосвязь между этой болезнью и экономическими преобразованиями. Более того, даже в границах одной страны география распространения туберкулеза соответствовала модели экономического развития. Например, в Италии болезнь в первую очередь затронула промышленные города севера, Милан и Турин, а крестьянские сообщества на юге, где люди трудились в основном на свежем воздухе, пострадали значительно меньше. В 1922 г. Морис Фишберг, один из ведущих американских экспертов, писал: «Встречаемость болезни сопутствует цивилизации или же контактам первобытных народов с цивилизованным человечеством. По-видимому, единственные регионы, где туберкулеза нет, лишь те, что населены примитивными племенами, которые не сталкивались с цивилизацией»{127}.

Современная история туберкулеза поделена на две эпохи – до и после открытия, сделанного Робертом Кохом в 1882 г. Он обнаружил Mycobacterium tuberculosis – возбудителя туберкулеза, что утверждало микробную теорию болезни и доказывало, что чахотка заразна. Принципиальное различие двух эпох истории туберкулеза заключается в том, как понимали и воспринимали это заболевание с точки зрения влияния, оказываемого им на общество, и в свете мер общественного здравоохранения, которые были приняты в связи с его распространением. Эта глава посвящена «романтической» эпохе чахотки (1750–1882), а в следующей главе мы поговорим о современном туберкулезе. Но начнем с этиологии и симптоматики.

Этиология

Бактерию Mycobacterium tuberculosis в 1882 г. открыл Роберт Кох, поэтому ее называют еще и палочкой Коха или бактерией туберкулеза. Заразиться ею люди могут четырьмя способами, но степень риска очень разная. Три из них относительно редки и играют в современной эпидемии лишь вспомогательную роль. Первый способ – трансплацентарная передача от матери к плоду, второй – инокуляция бактерий через ссадины и царапины или при использовании нестерильной иглы, третий – употребление в пищу зараженного молока или мяса.

Чрезвычайно важное значение имеет четвертый способ передачи – вдыхание бактерий, находящихся в воздухе внутри крошечных капель, которые больной туберкулезом выделяет при кашле, чихании и разговоре. Проникнув в организм при вдохе, палочки Коха внедряются в бронхиолы и альвеолы легких – тоненькие проходы и мешочки на концах дыхательных путей, куда поступает вдыхаемый воздух.

Втягиваясь с дыханием в самые глубокие ткани легких, туберкулезная палочка провоцирует в подавляющем большинстве случаев первичную легочную инфекцию. Но инфекция не синоним болезни. У здоровых людей организм практически всегда дает эффективный клеточно-опосредованный иммунный ответ. Активизируются макрофаги – подвижные лейкоциты, поступающие из кровотока к месту первичного поражения. Они начинают поглощать вторгшиеся микроорганизмы, что приводит к формированию своеобразных узелков – гранулем. Тем временем другие фагоциты, так называемые эпителиоидные клетки, собираются вокруг гранулемы частоколом. В 90 % случаев через несколько недель или месяцев наступает выздоровление. Инфекция локализована, симптомы не проявляются, а болезнь не прогрессирует в активную форму. Человек и не догадывается о наличии благополучно локализованного очага поражения, однако бактерии внутри гранулемы изолированы, но не уничтожены. Они живы и способны вызвать болезнь позже, стоит только иммунной системе сильно ослабнуть. До реактивации, или повторного заражения, врачи считают такое приостановленное заболевание купированным, но у пациента констатируют латентный туберкулез.

В течение пяти лет после первичного инфицирования у 10 % пациентов развивается клинически значимое заболевание. В этом случае туберкулезные бактерии успешно противостоят макрофагам и ускользают от окружающих их фагоцитов. Так возникает активный туберкулез с соответствующими симптомами и осложнениями. Такой исход – следствие нескольких случайных факторов. Например, вторгшийся штамм M. tuberculosis оказался очень вирулентным либо полученных бактерий было слишком много. Или же иммунная система организма ослаблена по разным причинам: неполноценное питание, диабет, ВИЧ-инфекция, алкоголизм, малярия, наркомания, силикоз или химиотерапия. Тогда мириады туберкулезных палочек атакуют прилегающие ткани легких или по кровеносной и лимфатической системе переносятся в любую другую часть тела. Такой процесс распространения называется милиарным туберкулезом, от латинского слова milium, «просо», потому что его семена рассеивают по вспаханному полю аналогичным образом. Милиарный туберкулез, почти всегда приводящий к летальному исходу, может начаться сразу после первичного заражения, если организм не сумел подавить инфекцию, или развиться из купированной формы, если на фоне последующего ослабления иммунитета произошла реактивация изначального очага поражения. Кроме того, при наличии латентного туберкулеза может произойти повторное инфицирование, поскольку первоначальное заражение не ведет к формированию приобретенного иммунитета.

Симптомы и стадии

При милиарном туберкулезе палочки Коха, сначала поразив легкие, могут распространиться дальше, создавая очаги по всему организму. Но, поскольку микобактерии способны проникать в тело разными путями – через пищеварительную систему, царапину или от матери к плоду, первичные очаги могут возникать не только в легких. Из-за такого разнообразия возможных очагов инфекции туберкулез является одним из самых многоформенных заболеваний, способных атаковать любые ткани и органы – кожу, сердце, центральную нервную систему, мозговые оболочки, кишечник, костный мозг, суставы, гортань, селезенку, почки, печень, щитовидную железу и гениталии. А значит, потенциально туберкулез может принимать множество обличий, имитируя симптомы других болезней, что, как известно, затрудняет диагностику физическими методами. Пока в XX в. не появились надежные диагностические критерии туберкулеза, сбитые им с толку врачи часто решали, что имеют дело с брюшным тифом, бронхопневмонией, холерой, бронхитом, малярией, сепсисом, менингитом и прочими заболеваниями.

Но поскольку легочный туберкулез, или чахотка, наиболее распространенная и значимая форма этого заболевания, именно ее основательным обзором мы и ограничимся. Первая особенность этой болезни – крайняя прихотливость развития в организме больного, причины которой необъяснимы до сих пор. С одной стороны, течение может быть фульминантным и приводить к смерти уже через несколько месяцев после появления первых симптомов. В XIX в. это называлось «стремительной», «злокачественной» и «быстротечной» чахоткой.

С другой стороны, туберкулез может укорениться как хроническое заболевание и медленно прогрессировать на протяжении десятилетий, прерываясь ремиссиями и как будто даже полным выздоровлением, а затем возобновляться необъяснимыми рецидивами, неумолимо прогрессируя. До появления антибиотиков продолжительность жизни примерно 80 % пациентов составляла от года до двадцати лет, хотя в каждой возрастной группе были и те, кто вдруг восстанавливался и, по-видимому, выздоравливал.

Диапазон мучений, через которые проходили пациенты, наглядно иллюстрируют совершенно не похожие истории болезни двух выдающихся британских писателей XIX в., пораженных туберкулезом. Один из них Джон Китс – типичный пример скоротечной чахотки. Он заболел в феврале 1820 г. и умер ровно через год, в возрасте 25 лет. Этот поэт-романтик стал знаковой фигурой, породнившей чахотку с искусством и духом времени. И еще целое столетие буквально каждому было известно, что заразился Китс, ухаживая за больным братом, что, отчаявшись, уехал из Англии в более благоприятный для здоровья климат Рима, что разлучился с возлюбленной Фанни Брон, что умер в Риме, где и похоронен, и что перед смертью у него был период поэтического вдохновения, по мнению многих, самый выдающийся в его творчестве. В общественном сознании короткая жизнь Китса, которую часто сравнивали с метеором, кометой или сгоревшей свечой, стала лейтмотивом восприятия туберкулеза в середине XIX в. Чахотка стала свидетельством высокой культуры, чувственности и гениальности, а Китс – ее олицетворением.

Шотландец Роберт Льюис Стивенсон оказался на другом конце туберкулезного спектра. В отличие от Китса он противостоял недугу на протяжении десятилетий и в непрекращающихся попытках восстановить здоровье кочевал по лечебницам и санаториям разных стран. В 1894 г. он скончался в гораздо более почтенном возрасте 44 лет, прожив сравнительно долгую и плодотворную жизнь, которую, по всей видимости, оборвал не туберкулез, а инсульт.

Врачи XIX в. рассматривали непонятное им течение легочного туберкулеза как смену трех последовательных периодов, хотя переход от одного к другому часто был незаметным, новые симптомы накладывались на уже имевшиеся и – до появления таких надежных средств диагностики, как анализ мокроты, туберкулиновая проба и флюорография, – установить точный диагноз удавалось уже только на запущенных стадиях. К тому же пациенты нередко умирали до наступления третьего периода или выздоравливали даже в очень тяжелых случаях. Продолжительность всех трех периодов болезни, как и остальные особенности туберкулеза, была непредсказуемой, а переход от одного периода к другому случался далеко не всегда. Кроме того, легочные инфекции бывают как односторонними, так и двусторонними, хотя первые более распространены и левое легкое поражают гораздо чаще. Пульмонолог Фишберг так описывал вариабельность этого заболевания:

Непрерывное ухудшение, завершающееся смертью пациента, или непрерывное улучшение, ведущее к выздоровлению, при хроническом туберкулезе наблюдаются редко. Такое характерно либо для прерванной формы, либо для острой скоротечной чахотки. Однако обычно хроническая чахотка протекает прерывисто, приступами, я бы сказал, произвольно, течение острое или подострое, с периодами ремиссий, во время которых беспокоящие пациента симптомы более или менее ослабевают и он может чувствовать себя даже относительно хорошо{128}.

То есть эти периоды сменяются плавно и несколько произвольно, поэтому рассматривать их следует не как четко разграниченные, а как условные.

Первый этап: ранняя стадия туберкулеза

Активная форма обычно начинается постепенно, но с классического раннего симптома, который многие ошибочно принимают за обычную простуду, – с сухого надсадного кашля, беспокоящего больного прежде всего перед сном и сопровождающегося першением в горле. На ночь кашель может проходить и возобновляется только на рассвете, подчас мучительными приступами, длясь, пока грудная клетка не очистится. Если этот кашель совсем непродуктивный, то, скорее всего, приступы будут продолжаться в течение всего дня, лишь усиливаясь к вечеру, от чего больной не может заснуть, мучается от бессонницы, усталости, боли в груди и горле. Чахоточный кашель нередко провоцирует приступы рвоты различной интенсивности. На этом же этапе заболевшие отмечают появление одышки даже после легкой физической нагрузки, потерю веса, усиливающуюся бледность, снижение продуктивности на работе или в учебе, потерю аппетита и увеличение лимфатических узлов.

Постоянная слабость – основное клиническое проявление с самого начала заболевания, и зачастую этот симптом пациент замечает в первую очередь. Эта усталость возникает без видимых причин. В начале XX в. «туберколог» Чарльз Майнер вкратце описывал ее так: «Всё тело словно переполнено "бессилием", трудно даже дышать, пациент ложится отдохнуть и ощущает, как все конечности наливаются тяжестью. Они ноют от усталости… и человек доселе энергичный, проснувшись, не чувствует ни бодрости, ни прилива сил, и браться за работу ему не хочется»{129}.

Второй этап: туберкулез средней тяжести

Четкой границы между первой и второй стадиями туберкулеза нет. Однако на втором этапе болезни кашель учащается и становится мучительнее. Бугорки-туберкулы множатся в легких, образуя воспаленные полости. Они постоянно заполняются мокротой, из-за чего пациенты откашливают все больше густой зеленоватой и вонючей слизи. Количество такой мокроты очень разное, но за стуки может набираться и больше полулитра. На какое-то время отхаркивание мокроты приносит облегчение, но кашель всегда возвращается все более мучительными и частыми приступами.

Еще один признак развития болезни – гектическая (изнуряющая) лихорадка, когда один или два раза в день температура подскакивает до 39–40 ℃, что сопровождается ознобом и обильным ночным потоотделением. Из-за этой досаждающей особенности туберкулеза пациент лежит без сил, мокрый от пота, снова и снова пытаясь заснуть. Однако температурная кривая в разных случаях может отличаться. Обычно динамика у нее прерывистая, но бывает и стабильно высокой, что указывает на неблагоприятный прогноз. Кроме того, лихорадка может и вовсе отсутствовать.

Ко всему прочему, даже когда пациента не лихорадит, у него развивается тахикардия и пульс учащается до 120 ударов в минуту и более, наступает сильное истощение, которое не восполнить сном; пациент хрипнет и может говорить только шепотом, чувствует боли в суставах и груди; болит голова, появляются головокружения, одышка даже от незначительной нагрузки; у женщин нарушается менструальный цикл, прекращаются менструации (аменорея), появляются болезненные спазмы (дисменорея). Как правило, наблюдается и кровохарканье (гемоптизис), пациенты откашливают много ярко-красной пенистой мокроты, смешанной с кровью, особенно после физической нагрузки или стресса. Этот симптом пугал больных и их близких больше всего, поскольку подтверждал диагноз и предвещал печальный исход. Рассказывали, что в лечебницах приступ кровохаркания у одного из пациентов порой приводил его соседей в такое смятение, что они тоже начинали кашлять кровью.

В довершение ко всему считалось, что эта стадия туберкулеза сказывается на характере больного. Чахоточные пациенты средней тяжести обычно пребывают в приятных заблуждениях насчет своего состояния, демонстрируют эйфорический взгляд на жизнь, амбициозные планы на будущее и повышенный уровень либидо. Вкупе эти черты формируют важное с точки зрения диагностики мироощущение – необоснованный оптимизм, или spes phthisica, присущий так называемой туберкулезной личности.

Третий этап: прогрессирующий туберкулез

До появления надежных диагностических тестов с уверенностью констатировать туберкулез было возможно только на третьей стадии. К этому моменту у пациентов проявлялись все признаки болезни, и распознать их было легко. Сильная истощенность организма была чертой настолько универсальной, что породила целых два наиболее расхожих названия болезни: «чахотка» (от слова «чахнуть») и «фтизис» (от греческого корня, означающего увядание). На стадии прогрессирующего туберкулеза тело постепенно усыхает, теряет мышечный тонус и в конце концов превращается буквально в скелет. Процесс истощения усиливают другие характерные для этой болезни осложнения, из-за которых пациент не может полноценно питаться: анорексия, диарея, зачастую пораженная инфекцией гортань, от чего глотать становится больно или почти невозможно – такое состояние называется дисфагия. Зато прибавка в весе – один из самых благоприятных прогностических признаков.

Внешне, как правило, больной приобретает «чахоточный» вид: щеки впалые, глаза запавшие, шея тонкая и длинная, мышцы лица атрофированы, плечи сутулые, кожа бледная. Одновременно ряд деформаций претерпевает грудная клетка. При каждом вдохе – от всех тех усилий, которые организм прилагает к тому, чтобы проталкивать кровь сквозь поврежденные легочные ткани, – сами легкие, трахея и сердце смещаются внутри грудной полости, и она утрачивает симметрию. Межреберья при этом втягиваются глубоко внутрь, ключицы заметно выпячиваются, а лопатки приобретают отчетливо крылатый абрис. Усугубляющаяся недостаточность кровообращения приводит к появлению отеков, конечности опухают и холодеют, а сердце увеличивается, особенно с самой нагруженной правой стороны, которая снабжает кровью легкие.

Итак, в случае туберкулеза патологические процессы оставляют на облике и внешности больного очевидный след. В то же время врачи эти процессы еще и отчетливо слышат, когда обследуют грудную клетку пациента при помощи стетоскопа. Процедура называется «опосредованная аускультация» – метод, который Рене Лаэннек, после появления в 1816 г. моноурального стетоскопа, развил в отдельный вид искусства. Свой подход Лаэннек систематизировал в 1819 г. в знаменитом труде «Об опосредованной аускультации» (A Treatise on Mediate Auscultation). Изобретая лексикон для звуков, доносящихся из пораженных грудных клеток пациентов, Лаэннек и его последователи прибегали к таким обозначениям, как потрескивание, похрустывание, щелканье, бульканье, свист и писк, а также хруст трескающегося глиняного горшка, дребезжание, амфорическое дыхание и прерывистое. Но прежде всего описанию подвергались хрипы во всем их многообразии: незначительные, умеренные, выраженные, влажные, сухие, пузырчатые, звонкие, спровоцированные дисфункцией других органов, похрустывающие и слышные лишь на высоте вдоха – крепитирующие, субкрепитирующие, звучные и незвучные. В деле выявления столь тонких отличий преимущество получал диагност с музыкальной подготовкой и абсолютным слухом. Американский врач Фрэнсис Поттенджер, трудившийся в эру прогрессивизма, так описал диапазон туберкулезных звуков: «Иногда они напоминают лягушачье кваканье, ружейные выстрелы, кошачье мурлыканье, скулеж щенка или басовый гул старинной виолы. Высокие звуки образуются в дыхательных путях меньшего размера, а низкие – в более крупных»{130}.

Столь явное разрушение легких сопровождает самый тягостный из симптомов – гнетущая и неумолимая нехватка воздуха, сегодня известная как острый респираторный дистресс-синдромом (ОРДС). Особенно часто этот удушающий синдром наблюдается у пациентов с двусторонним туберкулезом легких и среди тех, кто страдает от сопутствующего воспаления трахеи и гортани. В случае такого осложнения туберкулезные палочки заселяют трахею, и начинается стеноз – сужение дыхательных путей, из-за которого дышать физически трудно. «Дело не столько в том, – писал в 1875 г. один врач, – что дышать тяжело или затруднительно, сколько в том, что все время не хватает воздуха»{131}. Фишберг оставил впечатляющее описание кончины пациента, страдающего от дыхательной недостаточности:

Внезапно, как гром среди ясного неба, после приступа кашля… грудь стискивает острая мучительная боль, он чувствует, будто «что-то надломилось» или будто сбоку у него стекает что-то холодное. Он тут же садится в постели, схватившись за бок, задыхается. Начинается острая изматывающая одышка, кожа приобретает синюшный оттенок, пульс учащается и слабеет, конечности холодеют и покрываются липким потом, появляются другие признаки коллапса. Лицо искажает гримаса агонии, глаза выпячиваются из орбит, губы становятся мертвенно-бледные, на лбу выступает холодная испарина{132}.

Смерть, которой нелеченый туберкулез заканчивается более чем в половине случаев, может наступить непосредственно в результате удушья, когда пациент задыхается от жидкости, скопившейся в легких. Но, если болезнь сильно запущена, пациент может умереть и по другим причинам, хотя и тесно связанным с туберкулезом. Наиболее заметные среди них: сердечная недостаточность и пароксизмальная тахикардия, когда пульс учащается до 200 ударов в минуту; кровохарканье, когда из-за повреждений в крупных легочных сосудах возникает обширное кровотечение и/или аневризма, в результате чего больной захлебывается кровью; также в числе причин внезапный пневмоторакс и коллапс легкого, приводящий к удушью. Финал терминальной стадии чахотки неизменно ужасен, обычно он сопряжен с удушьем и зачастую случается внезапно после крайне переменчивого, но всегда затяжного периода изнурительных мучений.

Медицинская теория туберкулеза

Наиболее исчерпывающим изложением «романтической» интерпретации туберкулеза стал труд Лаэннека, выдающегося специалиста эпохи. В итоге и сам умерший от туберкулеза в 1826 г. Лаэннек всю свою недолгую жизнь провел за тем, что выслушивал грудные клетки чахоточных пациентов, которых навещал в палатах больницы Неккер, сопоставляя услышанное с патологическими изменениями, которые наблюдал на анатомическом столе в ходе посмертных вскрытий. Главный вклад Лаэннека в понимание механизмов туберкулеза многообразен, в том числе разработка метода опосредованной аускультации и предположение, сделанное на основании наблюдений и аккуратных вскрытий бугорков-туберкулов, образующихся по всему телу: на вид разрозненные повреждения органов в действительности представляют собой проявления одного и того же специфического заболевания. Поняв, что образование туберкулов первично для развития этой болезни, Лаэннек объединил ряд патологий, которые ранее считались несвязанными. Так он стал отцом-основателем единой теории туберкулеза. Наибольшее влияние оказала его доктрина эссенциалистской концепции, которая до революционного открытия, сделанного Кохом, доминировала в представлениях о туберкулезе как в профессиональном сообществе, так и в сознании общественности. Эссенциалистской теория Лаэннека называлась потому, что предполагала причину болезни в природе – или сущности (лат. essentia) – самого организма.

Лаэннек был ярым противником контагионизма и утверждал, что чахотка передается по наследству, развивается из-за внутренних особенностей организма и обусловлена его конституцией. По собственному выражению Лаэннека, это был врожденный диатезис – греческое слово, означающее предрасположенность. То есть главной причиной склонности человека к чахотке был унаследованный или врожденный дефект. Из-за него человек становился уязвим к воздействиям окружающей среды, непосредственным или ускоряющим процессам, которые и провоцировали в восприимчивом организме болезнь. А значит, туберкулез – это судьба, предначертанная человеку и его телу от рождения. Следовательно, жертвы чахотки невинны и, в отличие от больных сифилисом или оспой, не представляют опасности для сородичей.

Веривший в самопроизвольное зарождение, Лаэннек считал, что диатезис организма может и сам по себе привести к развитию заболевания по внутренним причинам. Однако в первую очередь подчеркивал роль ускоряющих процессов – внешних и побочных. Если в конечном счете первопричиной туберкулеза был диатезис, то ускоряющие процессы могли быть разными. Лаэннек придавал большое значение эмоциональным потрясениям и таким «мрачным чувствам» (passions tristes), как тоска, неоправдавшиеся надежды, религиозный фанатизм и безответная любовь, которые угнетают «животную энергию» организма. С точки зрения медицины к аналогичным последствиям могло приводить и злоупотребление интеллектуальными способностями, вследствие перенапряжения и «порочного честолюбия».

Кроме того, решающую роль могли играть физиологические факторы. Не чуждые морализаторства врачи особо упирали на сексуальную невоздержанность, от которой, по их мнению, человек терял жизненно важные телесные жидкости и в результате слабел, становясь уязвимее для болезни. В этом отношении самые серьезные опасения вызывала мастурбация. Онанизм, как вещал пульмонолог Аддисон Датчер, – это «самоосквернение» и «великое проклятие рода человеческого», по ущербу для здоровья сопоставимое с «войной, пьянством, поветрием и голодом»{133}.

«Туберкологи», как называли себя некоторые специалисты, в росте заболеваемости туберкулезом подчеркивали и злодейскую роль спиртных напитков. Влиятельные общественные движения XIX в., боровшиеся за трезвость, опирались не только на моральные и религиозные заповеди, но и на медицинский догмат, согласно которому алкоголь подогревает распространение белой чумы. Недаром английский врач и писатель Бенджамин Уорд Ричардсон в книге 1876 г. «Гигия, город здоровья» (Hygeia: A City of Health) рисовал медицинскую утопию, где не осталось места ни туберкулезу, ни питейным заведениям, которые ему благоприятствуют. Связь между этой болезнью и алкоголем убедительно подтвердили статистические данные, собранные французским врачом Жаком Бертильоном, который доказал, что туберкулез – профессиональная болезнь трактирщиков и почтальонов, а они славились тем, что пили «до посинения».

Чахотка, классовая принадлежность и гендер

Поскольку чахотка воспринималась как болезнь наследственная и незаразная, она не приводила к стигматизации. Считалось, что больные не виноваты в своем положении и недуг не распространяют. Более того, чахотку даже не ассоциировали с определенным социальным классом или этнической группой. И хотя современным эпидемиологам хорошо известно, что туберкулез поражает бедняков, которые несоизмеримо чаще вынуждены жить и работать в тесноте и антисанитарных условиях, на протяжении XVIII–XIX вв. он уносил множество жизней и тех, кто представлял социальную, культурную и экономическую элиту. В XIX в. список его жертв пополнили не только Китс и Стивенсон, но и такие знаменитости, как Фридрих Шиллер, Антон Чехов, сестры Бронте, Эдгар Аллан По, Оноре де Бальзак, Фридерик Шопен, Перси Биши Шелли, Эжен Делакруа и Никколо Паганини. Решающую роль в формировании социальной модели чахотки сыграл способ ее передачи, поскольку инфекция, распространение которой происходит через воздух, неизбежно «демократична» и с большей вероятностью затронет жизнь привилегированных слоев населения, в сравнении, например, с такими социальными болезнями, как холера и брюшной тиф, передающимися фекально-оральным путем и явно связанными с нищетой.

В действительности один из парадоксов этого недуга – мучительного, увечащего и смертельного – состоял в укоренившемся предрассудке, что будто бы чахотка не только поражает людей высокого положения, одаренных и утонченных, но даже придает силы и благородства их красоте, талантам и шарму. Эта идея отличалась заметной гендерной асимметрией и для мужчин и женщин имела последствия совершенно разные. Для женщин легочная чахотка утвердила новый анемичный эталон красоты по своему образу и подобию – тонкая, бледная, чувствительная, вытянутая и полупрозрачная. Анри де Тулуз-Лотрек в 1887 г. мастерски запечатлел этот чахоточный телесный идеал на картине «Рисовая пудра», также известной как «Молодая женщина, сидящая за столом». Он изобразил худенькую женщину, вероятно свою любовницу Сюзанну Валадон, за туалетным столиком, перед ней – баночка с рисовой пудрой, предназначенной для отбеливания лица и придания ему чахоточной бледности в соответствии с модой того времени (рис. 14.1). По той же причине прерафаэлиты писали моделей, страдающих чахоткой, как, например, Элизабет Сиддал, которая стала любимой натурщицей, а затем и женой Данте Габриэля Россетти, или муза Уильяма Морриса Джейн Бёрден, на которой он впоследствии женился. Та же туберкулезная эстетика сохраняется до начала XX в. и просматривается в тонких станах, бледных лицах и лебединых шеях женщин с портретов кисти Амедео Модильяни.

Джон Китс (1795–1821) в балладе «Безжалостная красавица» (La Belle Dame sans Merci) тоже изображает чахотку непревзойденной роковой женщиной (femme fatale), пленительной и неотразимой «прекрасной дамой». Поэт не в силах устоять и поддается ее чарам и «нежным стонам». И лишь когда она его «убаюкала», он видит сон, из которого понимает, что погиб безвозвратно («о, горе мне!»), что отныне он у нее в плену, как и множество «королевичей, витязей бледных»[38]{134}.

Опера и литература того периода тоже превозносили призрачное, неземное очарование больных туберкулезом героинь, как, например, персонаж оперы Пуччини «Богема» гризетка Мими, прообразом которой была Мюзетта из произведения Анри Мюрже «Сцены из жизни богемы», или куртизанка Маргарита Готье из романа Александра Дюма «Дама с камелиями», или ее двойник Виолетта, которую Джузеппе Верди представил на оперной сцене в «Травиате». Вполне вероятно, что именно туберкулез привел к росту среди молодых женщин случаев нервной анорексии – термин, устоявшийся благодаря статье врача Уильяма Галла, вышедшей в 1873 г. Девицы равнялись на эталон женской красоты, который «пропагандировался» в стихах, живописи, в пьесах, романах и операх о хрупких чахоточных героинях.

Рис. 14.1. Анри де Тулуз-Лотрек. Молодая женщина, сидящая за столом / Рисовая пудра (1887). В XIX в. женщины использовали рисовую пудру, чтобы имитировать модную чахоточную бледность.

Музей Ван Гога, Амстердам (Van Gogh Foundation)

Мода тоже активно продвигала идеал женской красоты, скроенный по пропорциям изможденного чахоточного тела. Этот тренд, воплотившийся в особом рационе питания, в поведении, в манере одеваться и подкрашивать лицо, историк Кэролин Дэй метко нарекла «чахоточным шиком». Он предписывал изображать немощь, которая стала маркером высокого положения в обществе, в то время как дородность и выносливость воспринимались как признаки плебейства. Дэй замечает: «Поскольку здоровье было не в моде, многие дамы, кому не привелось заболеть естественным образом, имитировали наличие недуга». Иначе говоря, все буквально «помешались» на туберкулезе{135}. Медицинская доктрина эссенциализма, утверждавшая, что чахотка передается по наследству, подстегивала женщин притворяться больными, поскольку была очевидным для всех свидетельством – эта дама имеет основания претендовать на место в высших кругах общества.

Но, разумеется, модные тенденции – это всего лишь повод порисоваться, в буквальном смысле их никто не воспринимал. Никакого противоречия в попытках избежать болезни, одновременно демонстрируя благородную предрасположенность к ней, не было. Чтобы приблизиться к заданному стандарту, здоровые состоятельные женщины культивировали худобу и хрупкость, которые намекали на чувственность, ум и утонченность. Для этого дамы избегали спорта, физических нагрузок и, стараясь не усердствовать за обеденным столом, учились не говорить, а лепетать и ходить так, будто нетвердо держатся на ногах, имитировали отсутствие аппетита и вялость, как у больных чахоткой. Модницы еще и кропотливо трудились перед зеркалами. Многие следовали советам из светских журналов, которые рекомендовали протирать глаза соком белладонны, чтобы зрачки расширились, а взгляд стал по-чахоточному распахнутый, что считалось признаком красоты; там же давали совет натирать веки соком бузины, чтобы затемнить их и привлечь внимание к глазам, выгодно подчеркнув их выразительность. Рисовая пудра, как нам уже известно, помогала имитировать полупрозрачную белизну кожи – обязательный атрибут, а тонкий слой красной помады на губах подчеркивал бледность щек и тем самым воспроизводил эффект так называемой гектической чахоточной лихорадки.

Элегантным женщинам требовались соответствующие наряды. Из очевидных диагностических признаков чахотки врачи отмечали общее истощение, плоскую грудь и впалый живот, тонкую талию, сутулость и торчащие лопатки. Женская одежда была призвана имитировать всю эту симптоматику. Линия горловины на спине опускалась все ниже, стискивая плечи и обнажая лопатки, которые приобретали «форму крыльев… словно только что приподнятых над телом, чтобы распахнуться для полета»{136}. Были платья, снабженные небольшим рукотворным горбиком, придающим своей владелице сутулый вид. Корсеты с тугой шнуровкой, удлиненные и с широкими бретелями придавали торсам новую форму, а V-образные лифы платьев в сочетании с широкими юбками и огромными рукавами подчеркивали тонкие талии.

Из всех героинь романтической литературы, обретших прекрасную и возвышенную смерть, самый впечатляющий пример – малышка Ева из романа Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома». Он был опубликован в 1852 г. и повествует не только о рабстве, но и о болезни. Маленькая Ева неизлечимо больна чахоткой, но умирает исключительно душеспасительно и трогательно, смерть ее диаметрально противоположна кошмарному удушью, которое много позже описал пульмонолог Фишберг. В середине XIX в. кончина малышки Евы имела для читателей духовный смысл, но вот современного практикующего врача она бы немало озадачила. Снова и снова подчеркивая, как красива была Ева в тот кульминационный момент своей коротенькой жизни, Стоу пишет:

Так светлы и спокойны были последние дни странствия этой маленькой души, такой легкий, благоухающий ветерок нес эту лодочку к небесным берегам, что не чувствовалось, чтобы это было приближение смерти. Девочка не страдала; она ощущала только спокойную, безболезненную слабость, которая постепенно увеличивалась с каждым днем; она была так прелестна, так нежна, так счастлива и преисполнена веры, что всякий невольно поддавался умиротворяющему влиянию невинности и покоя, которые она разливала вокруг себя. Сент-Клер [отец девочки] ощущал какое-то странное спокойствие. Не то чтобы он надеялся – это было невозможно. Он и не покорился, он только мирно отдыхал в настоящем, которое казалось таким прекрасным, что не хотелось думать о будущем. Нечто подобное мы ощущаем в лесу осенью, когда воздух ясен и мягок, деревья горят болезненным румянцем и последние цветы красуются на берегу ручья; мы наслаждаемся всем этим тем сильнее, что знаем, как скоро оно исчезнет[39]{137}.

Если женщинам следовало соответствовать стандартам красоты, олицетворением которых стали вымышленные героини, то в отношении мужчин культурные ожидания, обусловленные туберкулезным эффектом, были иными: болезнь должна была вывести их творческие способность на новые высоты. С этой точки зрения, как мы уже видели, Китс являл собой мужской идеал творца, чей творческий потенциал, как было принято считать, достиг наивысшего предела лишь в горниле последнего лихорадочного года жизни, когда поэт угасал от чахотки в Риме. Там недуг захватил его тело, позволив разуму и душе воспарить к новым высотам, которых они никогда бы не достигли, если бы не болезнь. Вся суть этой концепции отражена в апокрифической истории из жизни французского романиста Виктора Гюго: дескать, друзья нередко пеняли Гюго за то, что тот не заболел чахоткой, а ведь мог бы, как им казалось, стать еще более великим писателем.

Исходя из тех же соображений, в 1908 г., когда эпидемия туберкулеза в США пошла на убыль, бруклинский врач Артур Джейкобсон с тревогой предполагал в статье «Туберкулез и творческий разум» (Tuberculosis and the Creative Mind), что теперь качество американской литературы начнет неумолимо снижаться. Он писал, что физические страдания, которые причиняет чахотка, долгое время возмещались ее творческими дарами – способностью «пробуждать гений, служить фактором, из которого проистекает благо для всего мыслящего мира». Непревзойденную интеллектуальную продуктивность плеяды творцов, пораженных туберкулезом, Джейкобсон объяснял специфической клинической чертой этого недуга – spes phthisica, которая дарит чувство безграничной ментальной силы и оптимизм. Он писал, что у чахоточных больных «физическая жизнь сокращается, но в обратной пропорции ускоряется психическая». В этом, по мнению Джейкобсона, и выражалось «божественное воздаяние»{138}.

Единственный стигматизирующий аспект эссенциалистской теории чахотки возник на брачном рынке. Поскольку заболевание считалось наследственным, врачи вполне резонно, из соображений предосторожности, отговаривали чахоточных от вступления в брак, чтобы по возможности не передавать следующему поколению свою подпорченную конституцию. Самой опасной вариацией считался союз, в котором оба супруга были из семей с неважной конституцией. Тот же Аддисон Датчер, например, в 1870-е гг. полагал своим долгом растолковывать чахоточным пациентам последствия диатезиса. Тем самым он надеялся предотвратить «увековечение недуга, который губит самые прекрасные перспективы рода человеческого и обрекает стольких людей на безвременную смерть»{139}. Так что накануне открытия, сделанного Кохом, кое-кто размышлял о необходимости государственной политики, регулирующей вступление в брак и поощряющей евгенику.

Туберкулез и раса

Упор на связь между чахоткой и остротой ума делался с учетом расы, а также пола и социального класса. Убеждение, что туберкулез – «болезнь цивилизации», подкрепляло два основных принципа расовой медицины той поры. Согласно первому, человеческие расы с точки зрения биологии настолько не похожи, что подвержены разным, своим специфическим болезням. И поскольку чахотка была признаком интеллектуального превосходства, подразумевалось, что поражает она только представителей белой расы. Отчасти это нашло отражение в названии туберкулеза – «белая чума» или, что еще более показательно, «бич белого человека». В США бытовало мнение, что афроамериканцы заражаются какой-то другой болезнью. Уже само это нежелание хотя бы как-то ее назвать многое сообщает и о господствовавшей расовой иерархии, и об отсутствии доступа к медицинской помощи у цветного населения. Чахотка была благородной прерогативой белых. Доктор Самюэл Картрайт (1793–1863), видный специалист по болезням легких, практиковавший в Новом Орлеане и в Джексоне (штат Миссисипи), решительно отстаивал рабовладение как богоустановленный институт. Выражая преобладающее на довоенном Юге мнение, он отмечал:

Иногда, хотя и нечасто, негры болеют… чахоткой. ‹…› Чахотка – болезнь, главным образом присущая людям сангвинического темперамента, лица у них не смуглые, волосы рыжие или соломенно-желтые, голубые глаза, крупные кровеносные сосуды, а костяк слишком узкий и не дает легким расширяться целиком и полностью. Чахотка – болезнь расы господ, а не расы рабов, это проклятие высшей расы людей, которые отличаются активным гематозисом[40]; мозгом, получающим больше артериальной крови, чем положено; хорошо развитой кровеносной системой; энергией интеллекта, живым воображением, неукротимой волей и свободолюбием. Негритянская конституция… полная противоположность всему этому и потому не подвержена чахотке{140}.

Второй принцип, на котором в США зиждилась идея связи туберкулеза с расовой принадлежностью, строго говоря, логически противоречил утверждению, будто эта болезнь поражает исключительно белых. Согласно этому взгляду, темнокожие не болели туберкулезом по социальным причинам, а не биологическим. Доминировавшая расовая медицина поддерживала дело рабовладельцев аргументом о том, что именно рабство долгое время защищало темнокожих от чахотки, поскольку избавляло их от нагрузок современного образа жизни, который и провоцирует болезнь. Иначе говоря, причина того, что афроамериканцы довоенного Юга якобы не страдали от чахотки, к их биологии отношения не имела. Совсем наоборот, это считали свидетельством благожелательности «особого института»[41], который шел навстречу нуждам неполноценных людей. То был прекрасный аргумент против ликвидации рабства, ведь с его отменой негритянскую расу, лишившуюся опеки белых, уничтожит туберкулез.

Романтизм

Одним из аспектов культурного резонанса, произведенного чахоткой, стал ее вклад в чувственность, образность и иконографию романтизма. Не каждое заметное эпидемическое заболевание оказывало весомое влияние на культуру и искусство. Например, культурный след от холеры и гриппа был довольно ограниченным, а вот бубонная чума, как видим, оказала революционный эффект. Туберкулез тоже пример болезни, сыгравшей выдающуюся роль в искусстве, но совсем иную, чем чума. Мор в воображении европейцев возвышался над всем и вся призраком внезапной и мучительной массовой гибели.

Однако туберкулез не застигал своих жертв врасплох, лишая возможности при жизни привести в порядок дела и позаботиться о спасении души. Поэтому в связи с чахоткой люди испытывали не ужас внезапной смерти (mors repentina), а нечто иное. Она навевала печальные мысли о скоротечности жизни, которая для самых талантливых и творческих личностей обрывалась в самом расцвете. В отличие от чумы, чахотка возвышала, потому что указывала на духовную сферу, заранее предупреждая несчастных о грядущей смерти, и оставляла им достаточно времени, чтобы наладить отношения с Богом и сородичами. Сам Китс выразил печаль об угасающей до срока жизни в знаменитом сонете:

Когда страшусь, что смерть прервет мой труд,

И выроню перо я поневоле,

И в житницы томов не соберут

Зерно, жнецом рассыпанное в поле,

Когда я вижу ночи звездный лик

И оттого в отчаянье немею,

Что символов огромных не постиг

И никогда постигнуть не сумею,

И чувствую, что, созданный на час,

Расстанусь и с тобою, незабвенной,

Что власть любви уже не свяжет нас, –

Тогда один на берегу вселенной

Стою, стою и думаю –  и вновь

В Ничто уходят Слава и Любовь[42]{141}.

Многие лейтмотивы романтической литературы выражают сенсибильность, близкую к чахоточному мироощущению: глубоко осознаваемая мимолетность молодости, всепронизывающая печаль, ностальгия и тоска по прошлому и утраченному, поиск возвышенного и потустороннего, поклонение гению и героической личности, поглощенность внутренним «я» и его духовной сутью – «сущностью», как сформулировал Лаэннек, очищенной от всего материального, грубого и порочного. Осень – повторяющийся и показательный троп – теперь символизировала не сбор урожая и изобилие, а время, когда опадает листва, увядают цветы и наступает безвременная смерть.

Поэтому в элегии «Адонаис» Шелли, оплакивая Китса, сравнивает его с цветком: «Раскрылись лепестки едва-едва, // Завистливая буря налетела, // И вместо всех плодов – безжизненное тело»[43]. Отдавая дань столь печальной эстетике туберкулеза, творцы-романтики в своих произведениях отводили чахоточным центральное место. В свою очередь, романтическое превознесение возвышенных фантазий в противовес неприглядным реалиям стало характерной чертой социального образа чахотки, вытеснив всю симптоматику, которая современному наблюдателю представляется ужасающей и унижающей человеческое достоинство.

Влияние туберкулеза на общество

Сравнив чуму и туберкулез, два великих инфекционных заболевания, мы ясно увидим, что эпидемические болезни невозможно свести лишь к причинам смертности в одном или другом столетии. Каждая болезнь порождает в обществе свою характерную реакцию. С самого первого своего появления в Европе в 1347 г. и вплоть до последних значительных вспышек в Марселе (1720–1722) и Мессине (1743) чума, как мы убедились, всегда была синонимом массовой истерии, поиска козлов отпущения, бегства, экономического краха и общественных беспорядков.

Туберкулез же ни к одному из этих явлений не привел. Чахотка была болезнью вездесущей, развивалась крайне медленно, внезапных всплесков смертности никогда не провоцировала, а потому не порождала и ужаса, который вызывает внезапное вторжение заразы извне. Во всяком случае, смысла в бегстве или в карантине никто не видел, поскольку чахоточных не считали опасными, ведь болезнь была предначертана им судьбой и возникала в результате внутреннего наследственного изъяна. Поэтому в городе, охваченном не черной смертью, а белой чумой, чиновники оставались на постах, производство и торговля функционировали как обычно, а общественная жизнь шла своим чередом. Чахотка оставила глубокие социальные последствия, но среди них не было ничего подобного тем трагедиям, которые разворачивались в городах, атакованных чумой. Туберкулез был источником опасений для отдельных людей, но не наводил ужас на все общество. По словам историка Кэтрин Отт, «совокупные показатели заболеваемости и смертности от чахотки были выше, чем в случае других эпидемий, но это мало кого тревожило, поскольку не сказывалось на повседневной жизни общества»{142}.

В этом отсутствии беспокойства играло свою роль и простое сопоставление. Смерть от чахотки казалась «красивой», если не абсолютно, то по меньшей мере в сравнении с другими эпидемическими болезнями той поры. Туберкулез легких не уродовал людей так сильно, как оспа, а его симптомы, хоть и причиняли страдания, но не так унижали человеческое достоинство, как дикая холерная диарея. Легкие – вещь куда более возвышенная, чем кишечник.

Хроническое нездоровье

Из всех последствий туберкулеза для общества наиболее заметным и масштабным было состояние перманентного недомогания. На этапе, который в 1970-е гг. демограф Абдель Омран метко окрестил «эпидемиологическим переходом», или «переходом в здоровье», хронические заболевания составляли исключение, а инфекционные – правило, при этом затяжные болезни тоже были явлением необычным, за исключением туберкулеза. Так что чахотка задала долговременной хвори новый стандарт, поскольку становилась заботой на всю оставшуюся жизнь. После постановки диагноза будущее пациента тут же становилось неисповедимо. Заболевшие оказывались перед тягостными решениями, которые касались профессии, брака и семьи. Чахоточные больные оставляли привычные обязанности, амбиции и круг общения, чтобы всецело посвятить себя новой цели – либо восстановить здоровье, либо примириться с перспективой преждевременной смерти.

Весьма наглядно образ жизни больного туберкулезом описан в пьесах Антона Чехова (1860–1904). Этот русский писатель был не только драматургом, но и врачом и тоже пал жертвой чахотки. Заболев, он покинул Москву и уехал в Крым, тщетно надеясь поправить здоровье в мягком климате черноморского побережья. Все пять самых известных чеховских пьес – «Иванов» (1887–1888), «Чайка» (1895–1896), «Дядя Ваня» (1896), «Три сестры» (1900) и «Вишневый сад» (1903) – написаны в период, когда писатель уже был тяжело болен. Только в первой из них, в «Иванове», сюжет напрямую касается туберкулеза, но во всех остальных пьесах непроходящая чахоточная хворь присутствует подспудным, но неназваным автобиографическим мотивом. Не случайно во всех пяти пьесах главным героям, подобно чахоточным больным, никак не удается перейти к решительным действиям, и они словно мечутся в ловушке, все ожидая и ожидая исхода событий, повлиять на которые не в состоянии.

В пьесе «Вишневый сад», написанной в последний год жизни, Чехов исследует участь персонажей, судьбы которых необъяснимо и непреложно парализованы. Петр Трофимов – вечный студент, который не способен окончить университет, Ермолай Лопахин – купец, который не способен сделать предложение своей избраннице, Любовь Раневская – помещица, которая бессильна спасти свое имение от гибели, потому что позволила подлецу-любовнику себя обобрать, Борис Симеонов-Пищик – помещик, который не желает осуществить план по спасению своего имущества от изъятия за долги. Выступая от имени всех их и самого́ больного Чехова, уже в первом акте Симеонов-Пищик заявляет: «Вот, думаю, уж все пропало, погиб, ан глядь, – железная дорога по моей земле прошла, и… мне заплатили. А там, гляди, еще что-нибудь случится не сегодня-завтра… Двести тысяч выиграет Дашенька… у нее билет есть»[44]{143}.

В «долгий XIX век» для среды чахоточных представителей среднего и высшего класса чеховская стезя в качестве пациента была типична. Чахотка привела к одной из самых масштабных миграций населения того времени – переселению «на лечение». Терапевтическая мера в виде смены места жительства занимала почетное место в арсенале врачебных средств еще со времен бытования знаменитого труда Гиппократа «О воздухах, водах и местностях». Поэтому переезд в благоприятствующую здоровью местность для «климатолечения» представлялся вполне уместной врачебной рекомендацией и в случае туберкулеза.

По вопросам, какие климатические условия подходят для лечения и чем руководствоваться, рекомендуя оздоровительный переезд, мнения у врачей были разные. Чахоточным пациентам они довольно часто советовали отправиться в горы, где дышится глубже, вдох продолжительнее, а выдох – полнее, где воздух разрежен и солнечным лучам проще проникать в кожу, отчего появляется загар и ускоряется кровообращение, где «восхитительный солнечный свет и величественные горные пейзажи вселяют новую надежду и бесстрашие»{144}. Также утверждалось, что горный воздух возбуждает аппетит и помогает бороться с ужасным истощением чахоточного пациента. Другие врачи высказывались в пользу теплой и сухой погоды, характерной для местностей на уровне моря. Были и те, кто ратовал за мягкий, но постоянный климат, без резких температурных перепадов. Существовало мнение, что смена климата уже сама по себе лекарство от туберкулеза, а кто-то считал, что она может служить лишь вспомогательным средством. Выбор пункта назначения зависел в том числе от стадии заболевания и возраста пациента. Многие доктора полагали, что целебной силой обладает не конечная цель маршрута, а само путешествие. На их взгляд, океанский круиз обеспечивал бодрящую «гипераэрацию легких», а морская болезнь очищала организм от испорченных гуморов. Полезной считалась даже «продолжительная» верховая езда.

В основе рекомендаций лежала концепция, согласно которой эпидемии носили воспалительный или стенический (связанный с излишней активностью) характер, так что и бороться с ними следовало при помощи чистого воздуха и диеты, которая служила средством истощения, снимающим воспаление. Поэтому в Европе чахоточные с возможностями ехали в Альпы, на Лазурный Берег, в Италию и в Крым. Китс и Шелли отправились в Рим, Тобайас Смоллетт – в Ниццу, Элизабет Барретт и Роберт Браунинг – во Флоренцию, Шопен – на Майорку, Пауль Эрлих – в Египет, а Чехов – в Крым. Эти странствия в поисках исцеления подстегивались потоком медицинских книжек, слухами и байками, цепной миграцией и рекламными буклетами разных заинтересованных организаций вроде железнодорожных компаний и пароходных обществ.

В США чахоточная миграция набрала такие обороты, что породила новую, медицинскую версию тёрнеровского тезиса о фронтире, особенно сказалось завершение строительства трансконтинентальной железной дороги, по которой в 1870-е гг. до того не столь многочисленные искатели исцеления – внутренние мигранты – хлынули мощным потоком. Появились целые поселения, основанные для чахоточных больных или ими самими, в том числе знаменитые Колорадо-Спрингс и Пасадена в Южной Калифорнии. Этот регион, Мекка для страждущих, искавших выздоровления, прославился как «великая здравница природы» и «край обновленных легких».

Одним из самых именитых туберкулезников, взявших курс «на закат», был Джон Генри «Док» Холлидей – легендарный участник перестрелки у конного загона О-Кей и друг не менее знаменитого стража порядка Эрпа Уайетта. Холлидей трудился дантистом в Джорджии, но, когда в его непрекращающемся кашле распознали туберкулез, перебрался в Додж-Сити (штат Канзас), а затем в Тумстон (штат Аризона). Переезд был попыткой выжить, в конечном счете безуспешной. Обосновавшись на юго-западе, Холлидей предпочел стоматологии азартные игры и перестрелки, потому что его кашель распугал всех потенциальных пациентов. В 1887 г. в возрасте 36 лет он скончался от последствий туберкулеза, алкоголизма и злоупотребления настойкой опия, которую сам себе и назначил в качестве лечения.

Для пациентов, ограниченных в средствах, имелись альтернативные способы подлечиться без переезда. Например, ингаляционная терапия, разработанная с целью подачи целебных элементов из отдаленной местности в кабинет врача или на дом. При помощи ингаляторов, пульверизаторов и испарителей медики могли обработать нос, легкие и гортань пациента лекарственными веществами, содержащимися в распыленном растворе, в парах или в направленной струе, чтобы воздействовать непосредственно на очаг болезни. Активных веществ для ингаляции было не меньше, чем направлений, рекомендованных для климатотерапии: пациенты вдыхали креозот, хлороформ, йод, скипидар, карболовую кислоту и разные соединения ртути. Еще одной, но уже более экзотической заменой оздоровительному вояжу, была высотная терапия, когда пациента поднимали в небо в корзине воздушного шара, наполненного горячим воздухом. Так можно было подышать целительным разреженным воздухом, как в горах, не тратясь на путешествие и не терпя сопряженных с ним неудобств.

Кто-то выдвинул остроумную гипотезу, что на переезд пациентов толкала в том числе суровость оздоровительных процедур, которые им предлагали дома. Ингаляция кислотными растворами была болезненной и кроме надежды на выздоровление ничего больше пациентам не давала. Среди прочих типичных домашних методов лечения в XIX в. числились комплексные гуморальные стратегии очищения, требовавшие кровопускания, применения медицинских банок и рвотных средств; противовоспалительная диета, в основе которой были овощи, рыба и холодные супы, а мясо, из-за его стимулирующего воздействия, присутствовало в крайне ограниченном объеме; предусматривалось снижение до минимума физических нагрузок и треволнений. Для стимуляции аппетита в ход шли креозот, соляная кислота, бычья желчь и пепсин, которые считались сильнодействующими средствами и применялись инвазивно, чтобы обеспечивать пациентам прибавку в весе и бороться с их слабым мышечным тонусом. И хотя к тому моменту гуморальная теория свои позиции уже сдала, практикующие врачи мало чем могли заменить средства, проверенные столетиями. В то же время они применяли симптоматический подход и морфий с опием использовали для обезболивания, лихорадку лечили хинином, стрихнином и атропином, а кровохарканье – опиумом и отваром из травянистого растения зюзник.

Глава 15

Туберкулез в неромантичную эру передачи инфекций контактным путем

Представления об этой болезни с медицинской и социальной точек зрения менялись с 1860-х гг. и до начала XX столетия в процессе, который можно назвать переходом от «эпохи чахотки» к «эпохе туберкулеза». Чахотка была романтичным и чарующим наследственным недугом, присущим великолепной и творческой элите, туберкулез же – мерзкой, заразной и стыдной болезнью, напрямую связанной с бедностью и грязью. Как мы видим, смерть маленькой Евы из «Хижины дяди Тома» прекрасно выразила представление о чахотке как о болезни невыразимо восхитительной, возвышенной, которая облагораживала пациентов и умиляла тех, кто оказывался у их одра. А вот Андре Жид, наоборот, придерживался категорически позитивистского взгляда на туберкулез как на болезнь мучительную, отвратительную и опасную. В романе «Имморалист», опубликованном в 1902 г., главный герой Мишель болен туберкулезом и крайне этим тяготится. То, как Мишель без тени романтизации вспоминает свой горестный путь в роли пациента, представляет полную противоположность вдохновенному описанию кончины малышки Евы. Слова, которые подбирает Мишель, никак не могли бы произнести ни Ева, выписанная Стоу, ни Мими, созданная Пуччини:

К чему рассказывать о первых днях? Что от них осталось? Ужасное воспоминание о них безгласно. Я уже больше не знал – ни кто я, ни где я. ‹…› Важно было то, что смерть, как говорят, коснулась меня крылом.

Через несколько часов после этого у меня было кровохарканье. Это случилось, когда я с трудом ходил по террасе. ‹…› Запыхавшись, я глубже вдохнул воздух, и вдруг это наступило. Мне залило весь рот… Но это уже больше не была светлая кровь, как во время первого кровохарканья, а ужасный сгусток, который я с отвращением выплюнул на землю. ‹…›

Я вернулся назад, нагнулся, отыскал свой плевок, взял соломинку и, приподняв сгусток крови, положил его в носовой платок. Я посмотрел. Это была гадкая, почти черная кровь, что-то скользкое, отвратительное…[45]{145}

В этих зарисовках, сделанных Стоу и Жидом, отражено все то, что отличало душеспасительную, словно бы возвышавшую пациентов чахотку от мерзкого туберкулеза, который разрушал их легкие и жизни (рис. 15.1 и 15.2). Эти два текста разнят друг с другом несколько факторов, совокупность которых положила начало новым подходам к лечению туберкулеза и новому взгляду на эту болезнь с точки зрения общественного здравоохранения.

Рис. 15.1. Рентгеновский снимок грудной клетки человека, больного туберкулезом. Видно умеренное повреждение в верхней доле правого легкого.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Рис. 15.2. Образец легкого, в котором здоровая ткань замещена фиброзной (рубцовой), образовавшейся в результате хронического туберкулеза.

Wellcome Collection, London. CC0

Контагионизм

Чахотка утратила все обаяние, как только выяснилось, что представляет она собой вовсе не наследственное, а инфекционное заболевание. Первый значительный шаг в этом направлении сделал французский военный врач Жан Антуан Вильмен (1827–1892). В своих эпохальных работах «Исследование туберкулеза» (Études sur la tuberculose) и «О распространении чахотки» (De la propagation de la phthisie), которые были опубликованы в 1868 и 1869 гг. соответственно, Вильмен поставил под сомнение две ведущих медицинских концепции того времени, объяснявших причины туберкулеза: эссенциалистскую теорию, согласно которой болезнь возникала из-за врожденной предрасположенности к ней, и доктрину о наследственной природе туберкулеза. Обе концепции, по мнению Вильмена, были случаем логической ошибки, возникшей в результате круговых рассуждений и затруднившей научное понимание болезни и ее медицинскую профилактику. Разные на вид, обе эти теории зиждились на одном и том же предположении, что туберкулезом заболевают те, кто к нему предрасположен, поэтому врачи даже не пытались искать средства борьбы с бедствием, которое, по имеющимся данным, ежегодно уносило жизни 160 000 французов. К тому же в основе концепций предрасположенности и наследственности таилась идея самозарождения, поскольку болезнь возникала якобы внутри тела, которое загадочным образом способствовало появлению бугорков там, где их раньше не было. Вильмен же был убежден, что туберкулез приходит извне и что источник его – некая зараза, которая, попав в организм, распространяется по нему в виде бугорков.

Помимо того, что теории диатезиса и наследственности держались на круговой аргументации и вызывали сомнения с медицинской точки зрения, они никак не объясняли эпидемиологию туберкулеза в среде, которую Вильмен знал лучше всего, – в армии. Он заметил, что французские солдаты, которые в середине XIX в. в подавляющем большинстве были из селян, тем не менее болели и умирали, исправно выплачивая туберкулезу его дань. Этот факт представлял для господствующих теорий серьезную этиологическую проблему, потому что обе они не могли объяснить появление чахотки у такого количества молодых мужчин, не имевших среди родни никого, кто страдал этим недугом, и совершенно здоровых, пока вдруг их не загнали в набитые битком казармы. Вильмену было очевидно, что ни телосложением солдат, ни их наследственностью эту загадку не объяснить, а самый правдоподобный ответ на нее дает альтернативная концепция контагиозности. Вильмен считал, что в армии молодые здоровые мужчины подвергались воздействию некой инфекции, поскольку оказывались в условиях, благоприятных для ее распространения от человека к человеку.

Чтобы проверить свою гипотезу и выяснить, заразна ли чахотка, французский врач провел серию лабораторных экспериментов. Он ввел подопытным кроликам содержимое туберкулезных бугорков, забранное у больных людей и крупного рогатого скота. В результате кролики заболели. Тогда Вильмен повторил опыт, но на сей раз ввел здоровым кроликам содержимое бугорков, взятое у их больных сородичей. Здоровые кролики заболели. На основании этих результатов Вильмен пришел к выводу, что туберкулез действительно болезнь заразная, а провоцирует ее невидимый микроб (или «вирус», как называл его сам Вильмен).

Его точка зрения, подкрепленная теорией, эпидемиологическими доказательствами и лабораторными опытами, была весьма убедительна. Работа Вильмена стала существенным и важным этапом в становлении современной микробной теории заболеваний и в победе контагионизма. Но, как и англичанин Джон Сноу, Вильмен не сказал последнего слова в споре, потому что не сумел определить ответственный за развитие болезни патоген. Для окончательного доказательства потребовались дальнейшее развитие микроскопии и разработки Роберта Коха.

Как нам уже известно, решающим обстоятельством стало то, что в дело вмешался микробиолог Роберт Кох, новатор в области микробной теории болезней (глава 12). В 1882 г. он выявил бактерию Mycobacterium tuberculosis и в соответствии с собственными знаменитыми постулатами привел строгое доказательство, что именно она служит причиной развития болезни. Это открытие имело важное значение, во-первых, потому, что стал известен патоген, ответственный за главную инфекционную болезнь века, а во-вторых, потому, что оно ознаменовало победу сторонников контагионизма, как Кох и Луи Пастер, над его противниками, в числе которых был Макс фон Петтенкофер.

Разумеется, новые представления укоренялись не в одночасье, а на протяжении долгого времени. Даже в 1914 г., когда с момента публикации «Имморалиста» прошло уже 12 лет, столь влиятельный писатель, как Томас Манн, благополучно издал «Волшебную гору», где чахотка предстает в романтическом обличье. Герои книги – представители высших слоев общества – проходят курс лечения в Давосе, в Швейцарских Альпах, коротая время за возвышенными беседами. И даже позже, в 1922 г., Сомерсет Моэм в рассказе «Санаторий» будет выражать аналогичные эссенциалистские воззрения, только в шотландском антураже.

Победа контагионизма, а также восприятие туберкулеза как болезни нищеты укоренялись медленно еще и потому, что обнаружение палочки Коха не привело к ожидаемым успехам в профилактике и лечении туберкулеза. Скептические настроения невольно подкрепил и сам Кох. В 1890 г. он ошибся, поспешив заявить в оптимистическом порыве, что не только выяснил причину туберкулеза, но и нашел лекарство от него – туберкулин, или «коховскую лимфу». Но лекарство на основе этого экстракта, полученного из бактерий M. tuberculosis, с треском провалилось и не оправдало возложенных на него надежд. Препарат Коха вызывал тяжелые побочные эффекты и даже приводил к смертельным исходам. Репутацию туберкулина не спасло даже то, что позже он стал основой для эффективного диагностического анализа. До конца Второй мировой войны, пока не наступила эра антибиотиков, пока не был изобретен стрептомицин, врачи в борьбе с туберкулезом оставались так же беспомощны, как и до открытий Коха и Вильмена.

Этиологию туберкулеза отличает ряд важных особенностей, которые делали способ его передачи неочевидным и сильно мешали воспринимать эту болезнь как инфекционную. Из-за продолжительного латентного периода, когда симптомов у пациента еще нет, трудно заподозрить связь между заражением бактериями и началом активной фазы заболевания. Длиться такой бессимптомный период мог беспримерно долго – месяцы и даже годы, что не способствовало признанию микробной теории.

По-прежнему не сдавали позиций холистические и гуморальные теории. Даже среди врачей, согласных с микробной теорией туберкулеза, встречались те, кто встраивал ее в систему старых представлений, полагая, что бактерия Коха – лишь одна из многих причин болезни. Такой подход был особенно распространен среди врачей старшего поколения. В отсутствие знаний о бактериологии и микроскопии, а также взаимодействия с исследовательскими лабораториями у них сложилось впечатление, что никаких полезных методов лечения микробиология предложить не может. В то же время врачам, державшимся традиций, внушали беспокойство сопряженность новых доктрин с количественным анализом и технические средства, для некоторых до сих пор невиданные и такие непонятные: микроскопы, методы окрашивания, покровные стекла и агаровые среды. Учение Гиппократа было низвергнуто отнюдь не разом, оно подтачивалось.

В первую очередь новые представления о туберкулезе формировались благодаря медленному, но неуклонно надвигающемуся краху медицинского учения об эссенциализме и наследственности, на смену шла научно обоснованная концепция контагионизма. Но был и другой фактор – результаты статистических и эпидемиологических исследований этого заболевания и его социального спектра. Собранные данные показали, что туберкулез действительно затрагивал элитарные слои общества, однако прежде всего несоизмеримо больше поражал «неблагонадежные классы» – рабочих и городскую бедноту. Например, в немецком Гамбурге в 1922 г. выяснили, что смертность от туберкулеза обратно пропорциональна величине уплаченного подоходного налога. В Париже заметили, что самая высокая смертность от чахотки в бедном 20-м округе, а самая низкая – в самых богатых районах города. Расхожая критика первых лет нового века вторила Жиду и решительно отвергала эссенциализм и представления о чахотке, принятые в XIX столетии, провозгласив отныне, что туберкулез «болезнь вульгарная, рядовая, возникающая от зловония, грязи, нищеты… Красивым и богатым она достается от некрасивых и бедных»{146}.

По тем же причинам в некоторых многоквартирных домах Нью-Йорка засилье чахотки было такое, что их прозвали «легочными кварталами». Убожество, царившее в них, наглядно запечатлел фотожурналист Якоб Риис и особенно ярко представил в эссе «Как живут остальные» (How the Other Half Lives), опубликованном в 1889 г. (рис. 15.3). В 1908 г. нью-йоркские апологеты здравоохранения спонсировали «туберкулезную выставку», которую посетило 3 млн человек. Цель выставки состояла в том, чтобы показать грязь, тесноту, мрак и затхлость, которые стали причиной туберкулеза у 30 000 горожан, обитавших в многоквартирных домах, и способствовали появлению «ужасающих образцов» разрушенных легких, которые, уже заспиртованные, были выставлены там же на всеобщее обозрение. Кроме того, за время выставки организаторы раздали 600 000 розовых карточек «не надо» с перечислением того, что не надо делать, когда имеешь дело с туберкулезом. В карточках были отображены два главных принципа нового подхода, предложенного Кохом: «Не заражай чахоткой других, не позволяй другим заразить чахоткой тебя». В этом отношении Нью-Йорк и другие крупные города США принципиально отличались от европейских лишь тем, что в Штатах зависимость между бедностью и болезнью имела выраженный этнический перегиб: в Нью-Йорке больше всего жертв насчитывалось среди ирландских и итальянских иммигрантов.

Другим фактором, подтолкнувшим формирование принципиально нового социального концепта туберкулеза уже после сенсационного открытия, сделанного Кохом в 1882 г., стал международный климат и растущее напряжение между европейскими державами. То были годы социального дарвинизма, соперничества империй в «драке за Африку», экономической конкуренции стран, вражды между недавно объединенной Германией и Францией, потерявшей Эльзас и Лотарингию, то было время англо-германской гонки вооружений и кристаллизации опасного конфликта между двух противоборствующих блоков: Антанты, объединившей Российскую империю, Францию и Великобританию, и Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Итогом стало глубокое осознание государственной незащищенности и необходимости обеспечить подготовленность, или, как это называлось по-английски, «национальную эффективность». Легочная болезнь была серьезной помехой. Она снижала рождаемость, вредила производительности, подрывала военную мощь и отвлекала на себя драгоценные ресурсы. Получалось, что больные туберкулезом представляли опасность не только для самих себя и окружающих, но для экономического и демографического роста. Они расшатывали империю и даже ставили под угрозу выживание нации.

Для больных это обернулось суровыми последствиями. Страх привел к стигматизации, сторонились всех, у кого был диагностирован туберкулез или появлялся характерный непроходящий кашель. Американские журналы и газеты сообщали о надвигающемся как волна явлении, которое они называли «фтизиофобией» и «туберкулофобией». Тенденцию задавали предостережения от органов здравоохранения, распространяемые повсеместно. Об угрозе, исходящей от больных туберкулезом, предупреждали брошюры и плакаты, а врачи и медсестры подкрепляли эти сообщения на приемах. Осознав, что туберкулез заразен, широкая общественность стала воспринимать всех постоянно кашляющих как людей опасных и даже непатриотичных. Поэтому туберкулезных больных чуждались. Им стало сложно найти жилье, устроиться на работу или получить страховку, и, конечно, их болезнь была серьезным препятствием для вступления в брак. Родители школьников требовали, чтобы в школе детям измеряли температуру и всех, у кого она окажется выше 37 ℃, отсылали домой.

Рис. 15.3. Якоб Риис. Постояльцы многоквартирного дома на Байард-стрит.

Из эссе «Как живут остальные: доходные дома Нью-Йорка» (1889)

Все это сопровождалось истерией. Люди боялись заразиться от того, что лизнут почтовую марку. Многие опасались библиотечных книг, на страницах которых могли обитать туберкулезные бациллы, оставленные предыдущим читателем. Народ требовал, чтобы все книги окуривались, прежде чем снова вернуться в оборот. Поэтому Нью-Йоркская публичная библиотека отсылала возвращенные книги в Департамент здравоохранения, где книги проходили «процедуру дезинфекции посредством формальдегидного газа под давлением. Книги помещаются в герметичную камеру и развешиваются в ней таким образом, чтобы все страницы подверглись воздействию поднимающихся паров»{147}. По тем же причинам банки, уступив натиску клиентуры, требовавшей «чистых денег», начали стерилизовать монеты, а Министерство финансов списывало старые банкноты и заменяло их новыми, незагрязненными. Одна из нью-йоркских лабораторий провела исследования и обнаружила, что на грязной монетке обитает порядка 26 000 живых бактерий, а на захватанной купюре – 73 000.

Стремительно вышли из моды усы и бороды, бывшие столь популярным атрибутом красоты на протяжении второй половины XIX в. Ведь бактерии могли угнездиться среди волосков и упасть с них кому-то в еду или остаться на губах после поцелуя. Некоторые представители органов здравоохранения и впрямь считали поцелуи делом крайне опасным и рекомендовали вовсе от них воздерживаться. В 1902 г. газета The Atlanta Constitution провела на улицах города неформальное исследование прохожих мужского пола и констатировала, что бороды были замечены лишь у пяти процентов мужчин, хотя «всего несколько лет назад каждый третий мужчина на Бродвее был с бородой». Статья выражала обеспокоенность: «Скоро мы станем таким же безбородыми и безусыми, как во времена Наполеона»{148}.

Боязнь туберкулезной палочки охватила и церкви, что вылилось в протесты против использования общих чаш для причастия и окропления святой водой направо и налево. Из тех же соображений общественность начала борьбу с общими железными кружками у питьевых фонтанчиков и с повторным использованием в кафе стеклянных или металлических чашечек для мороженого. В то же время во многих городах жители выступали с петициями против учреждения в их районах туберкулезных отделений и диспансеров. Горожане опасались, что амбулаторные пациенты и их родственники станут ездить в лечебные учреждения на общественном транспорте и оставят палочку Коха на ремнях, поручнях и полах автобусов и трамваев. Если району грозила такая опасность, цены на недвижимость там резко падали.

Окончательно и бесповоротно границу между чахоткой и туберкулезом провели владельцы фешенебельных отелей на побережьях Франции и Италии, где так любили отдыхать и лечиться состоятельные чахоточные пациенты. Узнав, что за открытие сделал Кох, содержатели пансионов объявили: отныне они постояльцам с туберкулезом не рады. Потому что те своим кашлем отпугивают других гостей и угрожают здоровью работников. Чахотка, вне всяких сомнений, утратила весь романтические флер. Однако в 1901 г. газета New York Tribune выразила мнение, что дело зашло уж слишком далеко:

Американский народ и наши чиновники с рвением, отстающим от знаний, рискуют впасть в этой охоте за чахоточными больными в бессмысленные и жестокие крайности. Со стороны части общества, узнавшей о заразном характере этой болезни, мы наблюдаем тенденцию к панике и скверным поступкам вроде поджогов инфекционных больниц, которые мы время от времени наблюдаем. ‹…›

В Калифорнии и Колорадо ведутся разговоры о запрете на въезд для больных из других штатов, и есть опасность, что понятное и естественное стремление уберечься от чахотки станет оправданием жестокости, скорее присущей Средневековью{149}.

И тем не менее это новое и повсеместно распространенное ощущение, что туберкулез угрожает здоровью и благополучию всего общества, никуда не делось. В 1908 г. уполномоченный по здравоохранению города Нью-Йорка доктор Томас Дарлингтон охарактеризовал эту болезнь как колоссальную разрушительную силу, ежедневно уносящую в США 400 жизней и ежегодно требующую 300 млн долл. на ее профилактику и лечение. Дарлингтон утверждал, что крупные стихийные бедствия, как, в частности, разрушительное землетрясение в Вальпараисо в 1906 г., меркнут на фоне ущерба, причиняемого туберкулезом, хотя, к счастью, общественность наконец-то осознала, насколько он губителен.

На рубеже XIX и XX вв. повсюду в индустриальном мире влиятельные круги, движимые пониманием, что туберкулез – это чрезвычайная ситуация национального уровня одновременно по гуманитарным, санитарным, патриотическим и экономическим причинам, начали серию войн с этой напастью. На тот момент совокупность их усилий претворилась, возможно, в самое мощное в истории движение по борьбе с конкретной болезнью. Круг заинтересованных сторон, принявших участие в этой кампании, в разных странах был разным, но в основном его составляли благотворительные организации, медицинские сообщества и ассоциации, торговые палаты, чиновники здравоохранения, педагоги и власти национального, регионального и местного уровня.

Всюду в описании этих мероприятий и усилий по их реализации слышалась военная риторика, что отражало напряженную международную обстановку того времени. В лексиконе доминировали такие слова, как «война», «кампания», «оружие» и «битва», о чем в работе «Болезнь как метафора» (Illness as Metaphor)[46], опубликованной в 1978 г., рассуждает Сьюзен Зонтаг. На плакатах тоже преобладали изображения штыков, ножей и ружей, направленных на туберкулез, принявший образ злобного змея. Во Франции после 1914 г. туберкулез часто воплощался в образе национального врага с презрительной кличкой «ле бош» (le boche), то есть «фриц».

Война c туберкулезом

Война с туберкулезом велась по всей Западной Европе и Северной Америке с конца XIX в. до появления стрептомицина после Второй мировой войны. В разных странах организационные подходы, объемы финансирования и стратегии были разные и со временем менялись, однако в общих чертах движение было единообразным, отчасти потому, что проблемы у всех были одни и те же. Другая причина такого сходства заключается в том, что и медицина, и общественное здравоохранение – отрасли интернациональные и опираются на одни и те же научные представления. К тому же различные национальные кампании брали на вооружение передовой опыт других стран и с 1905 г. начали проводить солидаризующий Международный конгресс по борьбе с туберкулезом. Первый прошел в Париже и целью его был обмен опытом, результатами исследований и организационными практиками.

Соединенные Штаты стали авангардом этого международного движения, поэтому их организационная траектория служит иллюстрацией и для движения в целом. Инициатива взяла начало на местном уровне и принадлежала врачебным объединениям Нью-Йорка, Филадельфии, Чикаго и Бостона. Сигард Адольф Нопф, видный деятель Национальной ассоциации по борьбе с туберкулезом, датирует старт крестового похода против этой напасти 1889 г., когда три нью-йоркских врача во главе с Германом Биггсом представили муниципальному департаменту здравоохранения свод рекомендаций по борьбе с распространением туберкулеза. Любопытно, что, несмотря на этот первый важный шаг, сама кампания приобрела стабильную организационную структуру только в последнее десятилетие века.

В 1892 г. в Филадельфии появилась первая противотуберкулезная ассоциация – Пенсильванское общество профилактики туберкулеза. Ее создание стало ключевым событием, потому что это была первая организация, имевшая целью воспрепятствовать туберкулезу. Кроме того, она заложила основу для общенациональной организации, возникшей в 1904 г., и послужила образцом для еще двух крайне значимых региональных инициатив: Нью-Йоркского туберкулезного комитета, учрежденного в 1902 г., и Чикагского туберкулезного института, начавшего работу в 1906 г.

Именно из этих трех региональных организаций выросла Общенациональная ассоциация по борьбе с туберкулезом, президентом которой был назначен Эдвард Ливингстон Трюдо. Ассоциация возглавляла, координировала и стимулировала противотуберкулезное движение по всей стране. В 1920 г. подведомственные ассоциации были уже в каждом штате и в столичном округе Колумбия.

Кампания, спонсируемая Национальной ассоциацией по борьбе с туберкулезом в США, опиралась на механизмы, которые вскоре были взяты на вооружение во всем индустриальном мире: санатории, диспансеры и санитарное просвещение. Тем же оружием пользовались в Британии, Франции, Германии, Бельгии, Португалии, Канаде, Дании, Швеции, России, Японии, Норвегии и Австралии.

Санатории

От Гёрберсдорфа до Саранак-Лейк

Из всех мер, разработанных для борьбы с туберкулезом, санатории стали самой специфической и важной. Идея создать первый в мире туберкулезный санаторий принадлежала немецкому врачу Герману Бремеру (1826–1889), который в 1859 г. и организовал первое такое учреждение в силезском Гёрберсдорфе. Сам Бремер заразился туберкулезом в середине XIX в., будучи студентом-медиком Берлинского университета, и, последовав стандартному совету докторов, попытался восстановить здоровье, начав курс лечения. Не питая надежд насчет своего прогноза, Бремер предпочел высотную терапию в Гималаях. Там, к его удивлению, ему стало лучше. Свое восстановление он объяснил жизнью на свежем воздухе и решил обобщить этот опыт. Вернувшись в Берлин, Бремер завершил медицинское образование диссертацией, основанной на обезоруживающе оптимистичной экстраполяции собственного случая – «туберкулез излечим».

Обосновавшись в Силезии, Бремер решил проверить свою теорию и создал учреждение, где чахоточным больным обеспечивались три средства лечения, которые он нашел в горах в Индии: свежий воздух, полный покой и хорошее питание. Чтобы осуществлять эту тройственную программу лечения неукоснительно, Бремер основал в Гёрберсдорфе санаторий – комплекс маленьких коттеджей, где можно было разместить несколько сотен человек. Лечение проводилось по принципам, которые он почерпнул в Индии. В 1876 г. последователь Бремера и его бывший пациент Петер Деттвайлер учредил в Фалькенштайне дополнительный санаторий, который функционировал по тем же принципам.

Несмотря на то что первые два учреждения такого рода появились в Германии, прочное место в системе здравоохранения санаторно-курортный метод получил благодаря американскому врачу Эдварду Ливингстону Трюдо (1848–1915). К моменту начала его деятельности уже было ясно, что туберкулез – инфекционное заболевание и представляет угрозу благосостоянию нации, что придало импульс системной борьбе с этой болезнью. Спустя одно поколение после единичных инициатив, предпринятых в Гёрберсдорфе и Фалькенштайне, борьба с туберкулезом осознавалась как насущная необходимость. Кроме того, поскольку теперь было известно, что доселе неведомый враг оказался палочкой Коха, сложилось убеждение, что ему можно противостоять, если правильно подобрать оружие. Страны и их системы здравоохранения больше не казались бессильными в этой борьбе. На фоне таких решительных настроений Трюдо стал наиболее влиятельным последователем Бремера.

Трюдо, как Бремер и многие другие туберкулезные пациенты, болел и прошел через судьбоносный кризис, который изменил его жизнь. Уже выучившись на врача в Колумбийском университете, Трюдо ухаживал за умирающим от чахотки братом, а в 1870-е гг. ему самому поставили тот же диагноз. В ожидании смерти он, как и Бремер, предпринял терапевтический эксперимент и отправился в глухую деревню Саранак-Лейк в Адирондакских горах. Отдыхал на свежем воздухе и охотился с каноэ на озере. Через некоторое время он стал чувствовать себя гораздо лучше и выздоровел.

После этого Трюдо посвятил себя борьбе с туберкулезом и так узнал о первом санатории Бремера и об открытии Коха. Вооруженный новыми знаниями, он решил применить метод Бремера к городским беднякам, которые, как выяснилось, были главной жертвой туберкулеза. В 1884 г., заручившись поддержкой благотворителей, нью-йоркский врач открыл коттеджный санаторий для малоимущих туберкулезных больных. Пациенты Саранак-Лейк пребывали там на льготных условиях. Кто мог – оплачивал половину стоимости проживания, а совсем неимущие были на полном попечении учреждения.

За пределами узкого круга сподвижников Бремера по большей части игнорировали. Но Трюдо был не только врачом и гуманистом, но еще и талантливым и непреклонным популяризатором своих терапевтических взглядов. Он с самого начала решил, что Саранак-Лейк должен послужить витриной самой идеи санаториев. Открытие этого учреждения ознаменовало старт санаторного движения, призванного стать новым мощным инструментом в борьбе против туберкулеза и в США, и за рубежом. Уже в 1922 г. только в США насчитывалось 700 санаториев с общей вместимостью более 100 000 человек.

С точки зрения организации эти заведения были весьма разнообразны, о чем наглядно свидетельствует изданный Национальной ассоциацией по борьбе с туберкулезом «Справочник санаториев, больниц, лагерей дневного пребывания и профилакториев для лечения туберкулеза в США»{150}. Одни были частными учреждениями, другие находились в ведении федерального правительства или штата, округа или муниципалитета. Некоторые принимали только тех, кто мог полностью оплатить свое пребывание, но большинство оказывали благотворительную помощь беднякам или взимали плату с учетом платежеспособности пациента. В 1930 г. стоимость недели пребывания на лечении где-то не стоила ничего, а где-то достигала 150 долл., как, например, в частном санатории Памсетгааф, расположенном близ города Прескотт (штат Аризона). Большинство санаториев принимали представителей всех слоев населения, проживающих в пределах штата или города, однако многие ограничивали круг пациентов по признаку расы, пола или возраста. Обычной практикой было не принимать афроамериканцев или же лечить их «отдельно, но на равных» условиях в обособленных зданиях или в специальных флигелях и корпусах. В некоторых штатах и округах появились полностью отдельные учреждения, как, например, государственный санаторий штата Мэриленд, «Цветной филиал» в городе Генритон, где на лечение принимали исключительно «негров».

Многие санатории предназначались для отдельных слоев населения: иммигрантов, детей, ветеранов, коренных американцев, евреев, а так же членов профсоюзов, представителей определенных профессий или христианской конфессии. Некоторые учреждения принимали только сотрудников определенной компании, например страхового гиганта Metropolitan Life, или киноактеров, или, как гласила патерналистская формулировка оздоровительного лагеря Night and Day в Сент-Луисе, «предприимчивых девушек в прискорбном положении». Обычно санатории располагались в отдельно стоящих зданиях, но многие находились в корпусах или флигелях больниц общего профиля, тюрем и психиатрических лечебниц. Некоторые заведения были в черте города, но, как правило, под санатории отводили сотни акров в сельской местности, желательно на возвышенности и неподалеку от железнодорожной станции.

Вместимость у санаториев тоже была разная. Например, в США в 1931 г. два крупнейших заведения – санаторий округа Хеннепин в Миннесоте и Детройтский муниципальный санаторий в Нортвилле (штат Мичиган) – могли принять 704 и 837 туберкулезных больных соответственно. Были и совсем маленькие учреждения, такие как Туберкулезный дом для цветных в Уэст-Палм-Бич (штат Флорида) всего на 12 мест или Альпийский санаторий близ Сан-Диего в Калифорнии, рассчитанный всего на 20 пациентов. Некоторые штаты, в частности Колорадо, вообще не финансировали государственные санатории, кроме тех, что обслуживали туберкулезных больных в местах заключения. Всех других больных направляли в различные частные санатории и специализированные пансионаты.

В заключение надо сказать, что существовало множество ограничений, связанных с формой и стадией болезни. Большинство учреждений, как тот же Саранак-Лейк, принимали только пациентов с легочной формой туберкулеза в его начальной или «минимальной» стадии. Однако некоторые санатории, как, например, Olive View в округе Лос-Анджелес и санаторий Поттенджера в Монровии (штат Калифорния), брались за «все стадии легочного, мочеполового, гортанного и кишечного туберкулеза».

Запись в справочнике с описанием помощи при туберкулезе, доступной в штате Миннесота, дает ясное представление о разнообразии соответствующих учреждений:

[Миннесота] располагает 2463 местами для больных туберкулезом, без учета коек в федеральных больницах. Имеется 16 государственных учреждений, в том числе санаторий штата, 14 санаториев в округах и муниципальная школа-профилакторий, а также 6 частных и частично частных санаториев и дом-интернат для малоподвижных пациентов. Федеральное правительство располагает госпиталем для бывших военнослужащих и санаторием для индейцев. Кроме того, 169 мест обеспечено для больных туберкулезом в психиатрических клиниках штата и 30 мест в учреждениях для эпилептиков и слабоумных. В исправительных учреждениях для лечения заболевших туберкулезом предусмотрено 19 мест.

Однако все санатории США стремились следовать общим принципам санаторно-курортного лечения, принятым в Саранак-Лейк.

Просвещение с целью профилактики

Трюдо считал, что санаторий Саранак-Лейк одновременно служит двум целям – лечению и профилактике. Для профилактики пациентов забирали из перенаселенных многоквартирных домов и цехов, где больные распространяли заразные бактерии, кашляя, плюясь и выдыхая их внутри помещений. По подсчетам Трюдо, в Нью-Йорке среднестатистический больной туберкулезом заражал за год еще 20 человек. Перемещая носителей заболевания из города в глушь Адирондакских гор, санаторий Саранак-Лейк разрывал цепочки передачи инфекции. То есть выполнял профилактическую функцию, как карантины во времена чумы.

Кроме того, в Саранак-Лейк пытались снижать заболеваемость за счет обучения пациентов правилам «туберкулезного этикета», чтобы, выписавшись, они представляли меньшую угрозу для окружающих. Пациенты проводили в горах не менее шести месяцев, а чаще оставались на долгие годы. В течение этого периода у санатория были все возможности привить пациентам правила гигиены, которым они будут следовать всю оставшуюся жизнь. Например, их учили по возможности сдерживать кашель. Если же он становился слишком сильным, прикрывать рот носовым платком, который необходимо всегда иметь при себе. Не меньше внимания уделялось отхаркиванию – одной из главных забот кампании по борьбе с туберкулезом. Пациентам объясняли, что, плюясь, они неизбежно создают опасность для окружающих. Мир охватил страх пыли, основанный на убеждении, что главный фактор распространения эпидемии – витающие в воздухе бациллы. Вот что пишет Сигард Адольф Нопф в 1899 г.:

Пока мокрота жидкая, она не так опасна, но, попав на пол, на тротуар или на носовой платок, она обычно быстро высыхает и превращается в пыль, поднимается и попадет в дыхательные пути всем, кто случайно вдохнет этот кишащий разнообразными бактериями воздух. Самая опасная из них – туберкулезная палочка, даже в высушенном состоянии сохраняющая вирулентность в течении нескольких месяцев{151}.

Поэтому от больных требовалось воздерживаться от «произвольных отхаркиваний». В санатории их приучали всегда носить в кармане или сумочке картонную плевательницу и в крайнем случае откашливать мокроту только туда. В конце каждого дня пациенты должны были сжигать эту легковоспламеняющуюся емкость, уничтожая заодно и скопившиеся внутри микробы.

Из-за опасных бактерий, переносимых с пылью, чахоточным больным следовало освоить новые правила домашней гигиены и в случае своего возвращения из санатория обучить этому этикету домочадцев, квартирантов и соседей. Особое предостережение касалось общепринятой практики подметания полов. Считалось, что это несет смертельную опасность, поскольку поднимает в воздух зараженную пыль. Поэтому во главе угла гигиенической науки стояла замена метел швабрами. Пациенты Саранак-Лейк осваивали и оттачивали множество приемов, направленных на то, чтобы разорвать порочный круг передачи инфекции.

Лечебный режим

При этом Трюдо считал, что санаторий выполняет и главную лечебную задачу. Оценить это объективно невозможно в силу отсутствия точных данных. Статистика, собранная в Саранак-Лейк, дает существенный «показатель излечения» – 30 % от острых случаев чахотки. Это смотрится весьма выигрышно на фоне общей картины за пределами санатория, где считалось, что острая форма болезни приводит к летальному исходу почти всегда, хоть зачастую далеко не скоро. Но, опираясь на обнадеживающие цифры Саранак-Лейк, мы рискуем впасть в глубокое заблуждение, потому что санаторий намерено принимал только «легких» пациентов, в начальной стадии заболевания. Пациентам с тяжелыми и запущенными случаями отказывали на том основании, что санаторий в первую очередь должен помогать тем, кому, по мнению работающих там врачей, еще можно помочь.

Поэтому пациентов Трюдо нельзя считать репрезентативной выборкой из общей группы больных туберкулезом. Столь тщательный отбор не позволяет определить, что именно отражают достижения Саранак-Лейк: эффективность лечения или умение приемного отделения отсеивать неизлечимых. Сам Трюдо признавал, что главной целью санатория было не исцелить, а дать надежду на исцеление в обстоятельствах, когда диагноз «туберкулез» воспринимался как смертный приговор. Этот подход запечатлен в девизе учреждения: «Иногда здесь дарят исцеление, зачастую – облегчение, всегда – утешение».

С другой стороны, Трюдо, его последователи и широкая медицинская общественность рассматривали Саранак-Лейк и другие санатории как лечебные учреждения. К концу XIX в. многие специалисты по легочным болезням действительно считали, что туберкулез, диагностированный на ранней стадии, излечим, если своевременно и строго принять все необходимые меры по его лечению. В 1889 г. светило американской медицины Нопф заявлял, что туберкулез «относится к заболеваниям, поддающимся лечению и наиболее часто излечимым»{152}. И оптимальной терапией считалась санаторная, изначально придуманная Бремером и внедренная Трюдо.

Лечение туберкулезных пациентов проводили и в иных условиях – в легочных отделениях больниц, в диспансерах и на дому – насколько возможно, по санаторной модели, но все признавали его недостаточным и неполноценным. В первой половине XX в. санатории были основой фтизиатерапии и повсеместно опирались на четыре главных принципа: жизнь на свежем воздухе, отдых с умеренными физическими нагрузками, строгая диета и полный контроль пациентов со стороны врачебного персонала. Однако медицинская мода привносила в основной подход небольшие вариации.

Жизнь на свежем воздухе

В основе санаторно-курортной терапии лежало так называемое лечение на лоне природы, которое первым начал проповедовать Бремер. Взявшись за развитие этой стратегии лечения, Трюдо провел эксперимент на маленьком острове, впоследствии получившем название «Кроличий», в центре озера Саранак. Он поселил две группы кроликов в вольеры с абсолютно разными условиями содержания. Для первой группы он организовал обстановку, которую считал характерной для городских квартир: там было грязно, тесно и душно. Животных из второй группы он выпустил на нетронутые просторы острова. Когда кролики в «трущобах» погибли, а кролики, обитавшие на открытом воздухе выжили, Трюдо сделал соответствующий терапевтический вывод. С научной точки зрения эксперимент был сомнительный, зато Трюдо убедился в верности сделанных им ранее выводов и обзавелся впечатляющим и наглядным аргументом в пользу своей правоты.

И в Саранак-Лейк, и во всех санаториях, позже появившихся на всех континентах, главным принципом было пребывание пациентов на воздухе в любую погоду. Система застройки большинства учреждений соответствовала одной из двух моделей устройства – коттеджной или павильонной. Саранак-Лейк и его дочерний частный санаторий Лумиса, открытый в 1896 г. в городе Либерти (штат Нью-Йорк), представляли собой типичный коттеджный вариант. Такие санатории обычно состояли из 20–30 домиков, расположенных в 30 метрах друг от друга. В каждом таком коттедже проживало от четырех до восьми пациентов. Часы бодрствования они по большей части проводили на небольших верандах, полулежа в шезлонгах, поодиночке, либо небольшими группами по три-четыре человека. Они были укрыты от дождя и снега, укутаны в одеяла от холода, а в остальном – предоставлены целительным свойствам свежего воздуха.

В павильонной системе под одной крышей жили 75–100 человек, а веранда опоясывала здание. Пациенты коротали дни, растянувшись на лежаках в этом общем пространстве (рис. 15.4). Иногда несколько корпусов объединяли крытыми галереями, чтобы можно было гулять в ненастную погоду.

Рис. 15.4. Стэннингтонский санаторий для детей с туберкулезом, построенный в Великобритании в 1907 г. На этой фотографии запечатлена открытая веранда, где пациенты проводили большую часть времени.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Во всем мире преобладала павильонная система застройки, поскольку она обходилась гораздо дешевле, чем комплекс коттеджей, однако важной чертой обеих систем была возможность жить на открытом воздухе, обособленно или в составе большой группы. Брошюра «Правила для пациентов» санатория Саранак-Лейк была типовой: «Предполагается, что пациенты будут вести активный образ жизни, то есть проводить снаружи 8–10 часов ежедневно. ‹…› Каждый пациент должен находиться на улице с 9:00 до 12:45 и с 14:00 до 17:45. Ночевка на воздухе этого требования не отменяет». Более того, даже в помещении пациенты спали при открытых окнах «в дождь, и в солнце, в жару и в холод», потому что «чахоточный больной, если он хочет выздороветь, должен каждое мгновение дышать свежим и чистейшим воздухом»{153}. Краткий отчет, составленный главврачами двух британских санаториев в 1902 г., гласил, что «побеждает туберкулез чистый воздух небесный»{154}. Устройство и декор интерьеров, что в коттеджах, что в павильонах, были подчинены требованию сократить количество пыли. Все углы – скругленные, чтобы в них не скапливалась пыль, стены – покрашены, а не оклеены обоями, чтобы их можно было легче протирать, массивная мебель и ковры – под запретом, полы – из твердой древесины, которую легко мыть. Подметать категорически воспрещалось.

Отдых и дозированные физические нагрузки

Второй важной особенностью санаторной жизни было определенное количество и тип физических упражнений. Здесь все решала национальная мода. В США, и в частности в Саранак-Лейк, считалось, что пациентам с повышенной температурой тела и пульсом выше 100 ударов в минуту нужен полный покой, а физические нагрузки противопоказаны. Пациентам с нормальной температурой физические нагрузки были разрешены, но не дольше получаса в день и только самые простые. Походы в столовую за едой, вставание с постели и укладывание в нее, стояние на месте из этого получаса вычитались.

В Британии придерживались мнения, что представителей рабочего класса, среди которых больных туберкулезом было больше всего, приучать к полному покою не следует, так как это пошатнет их моральные устои и в дальнейшем к продуктивной жизни рабочие окажутся не способны. Хороший пример этого стандарта – Бромптонский санаторий, где разработали программу дозированных физических нагрузок. Количество нагрузки росло постепенно, по мере того как улучшалось состояние пациента, которое оценивали по показаниям термометра. На территории санатория были оборудованы дорожки со скамейками для отдыха и с цветовой маркировкой, которая обозначала сложность прохождения. По мере того как пациенты переходили с зеленого уровня на синий, а затем добирались до красного, уклоны дорожек становились все круче.

Диета

Третий терапевтический принцип санаторного движения требовал строгой диеты. Она должна была препятствовать вызванному чахоткой истощению и укреплять защитные силы организма. Например, в Саранак-Лейк пациентам рекомендовали четырехразовое обильное питание и стакан молока между приемами пищи. В рационе особый упор был сделан на говядину и углеводы, чтобы убедить пациентов (а многие из них испытывали к еде отвращение) потреблять 3500–4000 килокалорий ежедневно.

Диета – древнейший способ лечебного вмешательства, известный медицине. Диету систематически применяли Гиппократ и Гален. Новизна противотуберкулезной диеты состояла в том, что она не опиралась на гуморальную философию и не пыталась устранить дисбаланс телесных жидкостей, или дискразию, а потому и не предусматривала подбор еды по таким свойствам, как горячая или холодная, влажная или сухая. Во времена Трюдо в медицине был принят подход, по своей сути симптоматический. Стратегия заключалась в увеличении количества калорий, необходимого для борьбы с анорексией, которая очевидно истощала больных, лишая жизненной энергии и сил, необходимых, чтобы оправиться от болезни. Однако важным аспектом врачебного наблюдения была борьба с распространенным заблуждением, что чахоточным больным исключительно полезно беспрерывно объедаться. Поэтому санаторий, помимо прочих задач, уделял особое внимание тому, чтобы, во-первых, объяснить пациентам, что в их состоянии правильный выбор пищи даже важнее, чем ее количество, и, во-вторых, обеспечить надзор за соблюдением этого принципа.

Закрытые учреждения

Еще одной особенностью санаторного лечения была закрытость: все время своего там пребывания пациенты находились под неусыпным надзором и контролем со стороны медицинского персонала. Это гарантировало соблюдение всех нюансов лечебного режима, который регулировал все аспекты жизни пациента. Считалось, что лечение от туберкулеза требует полной самоотдачи и любое отклонение от режима – угроза жизни. Поэтому в санаториях были разработаны непростые и всеобъемлющие правила, призванные укрепить физическое здоровье пациентов, а еще защитить их от эмоциональных потрясений, вызванных событиями во внешнем мире, или неутешительных новостей, касавшихся здоровья других пациентов, если новости эти могли омрачить настроение.

По этим причинам пациентам настрого запрещалось покидать территорию санатория, а визиты извне тщательно регламентировались. Корреспонденция скрупулезно цензурировалась, чтобы оградить подопечных от тревожных новостей, а материалы для чтения в библиотеках санаториев отбирались согласно так называемой программе «заботы о мозге» – только жизнерадостный и оптимистичный взгляд на жизнь. По той же причине пациентам запрещалось обсуждать друг с другом свое состояние, а общение ограничивалось совместными приемами пищи и одним часом для беседы в день.

Чтобы предотвратить эмоциональное напряжение и физические излишества, разнополые пациенты проживали отдельно друг от друга, а их попытки завязать душевные или любовные отношения пресекались. Кроме того, строгие правила запрещали азартные игры, бранные слова и употребление табака. Такой почти монашеский образ жизни придавал лечению покоем не только медицинскую, но еще и дисциплинарную функцию. Во время долгих часов, которые пациенты проводили в горизонтальном положении на террасах и верандах, они постоянно были на виду, как паноптикуме – в идеальной тюрьме, придуманной Иеремией Бентамом, где всего один надзиратель мог наблюдать за всеми заключенными одновременно. Наказания тоже были, и суровые: несоблюдение правил каралось изгнанием. Американский пульмонолог Френсис Поттенджер обосновывал эту меру так:

Санаторий – учреждение, где с помощью чистого свежего воздуха, диеты и научного подхода лечение туберкулеза можно осуществлять максимально эффективно. ‹…› И хотя прекрасных результатов можно добиться и за пределами санатория, там все-таки невозможно обеспечить ни полного контроля за всеми действиями пациента, ни обоюдной заинтересованности в результате и, как следствие, полноценного сотрудничества между пациентом и врачом, ни живительной дружественной поддержки, которая возникает в большой группе людей, проходящих через те же испытания, прилагающих усилия для достижения той же цели и постоянно наблюдающих, как они сами и их товарищи неуклонно продвигаются к выздоровлению. Эту духоподъемную атмосферу санатория невозможно переоценить{155}.

Привлекательность санаториев

Совершенно очевидно, что санатории были учреждениями, где царили патернализм и иерархия, а медицинский персонал располагал огромными полномочиями для эффективной реализации терапевтических и просветительских концепций, провозглашенных Бремером и Трюдо. Однако крайне привлекателен санаторный образ жизни был и для большинства пациентов. До появления антибиотиков только он дарил убедительную и единственную надежду на исцеление от ужасного смертельного недуга. А кроме того, попав на лечение, бедняки, которые и составляли львиную долю чахоточных пациентов, оказывались в безопасном месте, где их хорошо кормили и избавляли от неприятных новостей. К тому же санатории обычно заботились об экономическом будущем пациентов после выписки. Они получали рекомендации относительно профессий, которые еще доступны им на рынке труда, и, достигнув хороших результатов на пути к выздоровлению, обучались в санатории новым полезным навыкам. Некоторым пациентам учреждение даже предлагало работу в благотворительных компаниях, например на производственных предприятиях Reco и Altro, которые нанимали рабочих из числа пациентов с «угнетенным» туберкулезом на неполный день и для выполнения относительно простых задач вроде изготовления одежды, часов и ювелирных изделий.

Неудивительно, что Саранак-Лейк был завален заявками, и в 1920 г. на одно место там претендовало 20 человек. Спрос был такой, что и за пределами санатория начался экономический бум. В городе появилось множество коммерческих коттеджей для отдыха, принимавших чахоточных больных, которым отказал санаторий. Эти организации предлагали урезанную версию лечения покоем, но следовали рекомендациям, разработанным Трюдо, и курировались подготовленным им медицинским персоналом, а подчас и лично Трюдо, который служил мэром этого городка. Зачастую такие коттеджные комплексы предлагали услуги определенной группе пациентов: некоторые брали тяжелых больных, другие принимали итальянцев или женщин.

У Саранак-Лейк не было репутации заведения, наводящего страх, оно, наоборот, славилось атмосферой оптимизма, дружелюбной отзывчивостью и добросердечием самого Трюдо. В пользу привлекательности его санатория свидетельствует тот факт, что многое бывшие пациенты стремились попасть туда снова, уже в более старшем возрасте. Нередко подопечные впадали в такую зависимость от заведения и его порядков, что пытались отсрочить выписку или вообще ее избежать. Персоналу было довольно сложно распознать, что именно влияет на состояние пациента: физическое недомогание, вызванное туберкулезом, или психологический фактор, который определяли как неврастению. Она проявлялось в виде чахотки неясной природы, когда у больного наблюдались многие симптомы туберкулеза и особенно комплекс туберкулезной личности: головная боль, утомляемость, бессонница, вялость и раздражительность. Неврастеники пытались остаться под присмотром в санатории, хотя признаков физического заболевания, которое можно было бы лечить, врачи у них не обнаруживали. Проблема была настолько распространенной, что некоторые чиновники рекомендовали насаждать в санаториях спартанский быт и экономию, чтобы заведения не были чересчур комфортабельными и не взращивали в пациентах «излишнего недовольства условиями, к которым они привыкли в обычной жизни»{156}.

Столь радужное восприятие санаториев трудно совместить с тенденциями последнего времени в исторической литературе. Некоторые исследователи, исходя из концепции Мишеля Фуко, указывают на скрытые мотивы санаториев и видят в них учреждения, где принуждение не служит цели укрепить здоровье пациентов, а осуществляет общественный заказ, облегчает работу медицинского персонала и приучает пациентов к социальной иерархии. В 1961 г. самый влиятельный американский социолог Ирвинг Гофман, автор книги «Узилища» (Asylums), предложил рассматривать санатории как «тоталитарные институции», по подходу к дисциплине и надзору аналогичные тюрьмам, концентрационным лагерям, лагерям для военнопленных и психиатрическим лечебницам. Такая интерпретация, по-видимому, основана на крайне предвзятом и политизированном прочтении медицинских отчетов и писем пациентов. При этом упущено из виду ключевое отличие всех санаториев от прочих «тоталитарных институций»: их совершеннолетние пациенты (за исключением тех, кто лечился в тюрьме или в психиатрической лечебнице) были вольны покинуть заведение и в любой момент вернуться домой. Их пребывание в санатории было добровольным.

Приведу две выдержки из работ авторитетных специалистов по туберкулезу, Поттенджера и Нопфа, которые вполне можно было истолковать неверно. Оба упирают на то, что в санатории врач должен обладать безмерной властью над подопечными, а Поттенджер даже предлагает «полный контроль над ними и всеми их действиями». Однако контекст высказывания предполагает, что подобный контроль служит достижению исключительно терапевтических целей и должен сопровождаться «дружественной поддержкой», «обоюдной заинтересованностью в результате и полноценным сотрудничеством между пациентом и врачом»{157}. Нопф, в свою очередь, утверждает, что дисциплина в санатории «не должна быть слишком суровой», а должна ограничиваться соблюдением правил, необходимых для здоровья пациентов{158}. Санаторное движение, стартовавшее на пике эпидемии туберкулеза, предполагало, что исцеление возможно, но только в скрупулезно регламентированных условиях. Широкие полномочия по надзору за деятельностью пациентов осуществлялись не с целью социального контроля – это был вопрос жизни и смерти. По словам одного из первых исследователей этого движения, который и сам работал врачом в санатории, излечиться от туберкулеза – «задача достаточно сложная, чтобы подчинить все ей одной»{159}.

Дополнительная терапия

Несмотря на то что терапевтическая триада «свежий воздух, полный покой и полноценное питание» составляла основу лечения в санаториях, отдельные учреждения практиковали дополнительные приемы, модные в определенный исторический период или в силу каких-то национальных и региональных особенностей. Поскольку санатории специализировались на лечении исключительно туберкулеза, они оказались в центре внимания пульмонологов и стали площадкой для внедрения новых экспериментальных методик.

Среди них были малоинвазивные, например аэротерапия, которая включала в себя торакальную гимнастику: пациенты учились дышать глубже, насыщая кровь кислородом и стимулируя дыхательные функции. В какой-то момент в моду вошли «легочные кабины»: пациенты проводили в них от двух до восьми минут, пока воздух в кабине становился все более разреженным, и это, как считалось, усиливало сокращение и раскрытие легких. Не меньшей популярностью пользовалась гидротерапия, когда больного обтирали холодной водой, чтобы взбодрить организм и закалить его, а также гелиотерапия – интенсивный прием солнечных ванн в хорошую погоду.

В США в межвоенный период наблюдался расцвет более смелых практик – хирургических. Поскольку стандартные медицинские процедуры не увеличивали частоту выздоровлений, какой-то хирург решил: раз уж терапевты лечили эту болезнь тысячелетиями, но лекарства так и не нашли, пришла пора хирургам взяться за дело. Самым популярным хирургическим методом лечения туберкулеза был искусственный пневмоторакс, или просто «пневмо»: в плевральную полость вводили воздух или азот, что провоцировало схлопывание (коллапс) легкого под действием внешнего давления. Процедуру разработал итальянский врач Карло Форланини в 1890-е гг., но широкое распространение она получила только в 1920-е гг. – с развитием технологий, особенно в Северной Америке. В основе процедуры лежала теория, что пораженному легкому надо обеспечить полный покой, так же как сломанной конечности, которую фиксируют в гипсе. По сути, это было локализованное применение общей стратегии лечения покоем. Некоторые хирурги шли еще дальше и делали коллапс необратимым, удаляя ребра и таким образом парализуя диафрагму, или перерезали и удаляли участок диафрагмального нерва. Практиковали и не менее лихое решение – двусторонний пневмоторакс, когда частичному коллапсу подвергали оба легких.

В некоторых учреждениях хирурги проводили даже лобэктомию – удаляли часть пораженного легкого или вырезали его целиком. Считалось, что, уменьшив бактериальную нагрузку внутри грудной клетки хирургическим путем, можно обеспечить вспомогательную терапию и повысить эффективность сопутствующего медикаментозного лечения. К сожалению, процедура часто оборачивалась осложнениями, вплоть до летальных исходов, и к 1940 г. от хирургических методов лечения туберкулеза отказались, признав их весьма привлекательными в теории, но на практике неэффективными и смертельно опасными.

Самый яркий отрицательный образ санаторного житья выписан в автобиографическом романе Дерека Линдсейя «Дыба» (The Rack), опубликованном под псевдонимом А. Э. Эллис в 1958 г., – горьком ответе на романтическую и нравоучительную картину, представленную в романе «Волшебная гора» Томаса Манна. Как ясно из названия, Эллис сравнивает затяжную побывку своего героя в санатории Бриссе посреди Швейцарских Альп со средневековой пыткой. «Считайте себя участником эксперимента, устроенного богами, чтобы посмотреть, что может вынести человек» – такой совет главный врач санатория доктор Брюно дает главному герою романа Полу незадолго до того, как тот решится на самоубийство{160}. Полу и его товарищам по заточению приходится выносить бесконечную череду мучительных хирургических процедур: пневмоторакс, торакоскопия, торакопластика, пункции и лобэктомия, но приносят они только бесконечные боли, нагноения, зловоние и ни капли надежды. Эллис описывает происходящие так, словно, находясь в санатории, Пол висит на дыбе:

Снова и снова пункции, снова и снова переливания крови. Из-за постоянного нагноения у Пола в грудной клетке росло давление, требовались регулярные экссуффляции. В перерывах… приходила сестра Мириам делать внутривенные инъекции или взять пять кубиков крови, чтобы измерить скорость седиментации. ‹…› Дюжина внутримышечных уколов ежедневно, и ягодицы с бедрами так болели, что казалось, будто он лежит на груде раскаленных углей. ‹…›

День и ночь не более чем временные отрезки общего цикла его лихорадки. И хотя рассудок он не утратил, его существование было чисто физическим – кусок ноющей воспаленной плоти, Пол чувствовал себя не более чем суммой ее функций и ощущений{161}.

Однако, изучая этот каталог мучений, не следует забывать, что Эллис описывает жизнь не в традиционном санатории, созданном согласно концепциям Бремера и Трюдо, где лечение было исключительно соматическим и основывалось на принципе полного покоя. Эллис описывает закат эпохи санаториев, когда во многих учреждениях пациентов препоручили заботам хирургов и местом, где осуществлялось лечение, были уже не веранды, а операционные залы. Важно отметить, что в реальности Дерек Линдсей начал свое страшное знакомство с Бриссе только после увольнения из армии в 1946 г.

Диспансеры

Появление диспансеров – вторая важная примета войны с туберкулезом после санаторно-курортного движения. Определить диспансеры можно как специализированные пункты медицинской помощи, созданные одновременно с сетью санаториев и в дополнение к ней. Санатории, располагавшиеся зачастую в сельской местности, изымали заболевших рабочих из перенаселенных районов. Диспансеры, наоборот, обеспечивали специализированные медицинские услуги – диагностику, лечение и профилактику – в городах, где туберкулез процветал.

Первое в мире учреждение такого типа появилось в Эдинбурге в 1887 г. – «Диспансер для борьбы с туберкулезом и болезнями грудной клетки имени королевы Виктории». Он в корне отличался от диспансеров начала XIX в., которые назывались так же, но были при этом универсальными амбулаторными клиниками – распределяли[47] средства лечения и никакой роли в борьбе с туберкулезом не играли. В отличие от них Диспансер Виктории в Эдинбурге создавал специалист по чахотке – Роберт Уильям Филип (1857–1939), и он отводил этому учреждению четко понимаемую роль в расширении противотуберкулезной кампании. Несколькими годами позже Филип внес значительный вклад в создание санатория «Противотуберкулезная лечебница имени королевы Виктории», поскольку всегда считал, что два эти учреждения, диспансер и санаторий, должны работать в тесной связке. После этого шотландского прецедента аналогичным заведением обзавелся Нью-Йорк, в 1896 г. там открылся первый американский диспансер, а затем они начали расти как грибы после дождя, и к 1911 г. в стране их было уже не менее 500.

В плане диагностики диспансер позволял выявлять туберкулез на начальных стадиях, задолго до того, как пациенты могли заметить его сами. Одним из способов решать эту задачу были бесплатные обследования, на которые можно было прийти без предварительной записи в удобное работающему человеку время. Для диагностики заболевания врачи выясняли анамнез каждого обратившегося в диспансер, брали мокроту для исследования под микроскопом, проводили физический осмотр, делали туберкулиновую пробу и рентген (рис. 15.5). Однако сотрудники заведения не сидели сложа руки в ожидании, когда местные жители сами обратятся за помощью: в штате диспансера работали участковые медсестры, которые навещали всех известных в окрестностях больных. Цель состояла в том, чтобы убедить домочадцев заболевшего прийти на обследование в диспансер, даже если они не чувствуют недомоганий. Поскольку считалось, что санаторное лечение может принести пользу только на ранних стадиях туберкулеза, диспансеры служили инструментом сортировки и направления пациентов на лечение. В борьбе с туберкулезом эта функция была крайне важна и, по словам нью-йоркской активистки Элизабет Кроуэлл, «если бы медсестры не обладали такой силой убеждения, санатории давно опустели бы»{162}.

К сожалению, львиную долю чахоточных больных в санатории не принимали. Официальный запрет распространялся на многие категории пациентов и в том числе на тех, кому диагноз поставили, когда болезнь была слишком запущена, а также на тех, кого уже выписали как безнадежных, и тех, кто вернулся домой из санатория с «угнетенным» туберкулезом и нуждался только во внебольничном наблюдении. В этих случаях врачебную помощь оказывал не санаторий, а диспансер. Здесь проводили физический осмотр таких пациентов, определяли стадию заболевания и принимали на амбулаторное лечение, где оказывали весь спектр медико-социальных услуг.

Рис. 15.5. Рентгеновский аппарат – важная составляющая диагностики туберкулеза (фото Эдриана Врессела).

"West Midlands Tuberculosis Sanatoria and Public Information," Heart of England NHS Foundation Trust. CC BY 4.0

Первым шагом в планировании лечения каждого пациента было составление большой амбулаторной карты, которая заметно отличалась от тех, что приняты в современных больницах и клиниках. Информация, которую собирал диспансер, касалась не только симптомов, но и жизненных обстоятельств пациента, величины арендной платы его жилья, состава семьи, профессии, заработной платы, долгов, питания, гигиены и качества проветривания помещений, в которых он бывает. Участковая медсестра (а в те времена на эту должность брали исключительно женщин) дополняла сведения, полученные от пациента, осмотром дома, чтобы оценить его заселенность, здоровье всех жильцов и их финансовое положение.

Вооруженный этой информацией диспансер предлагал новому пациенту схему лечения. До 1940-х гг., когда наступила эра антибиотиков, при лечении туберкулезных больных врачи стремились воспроизвести основные принципы санаторной схемы, насколько это было возможно в условиях тесноты и бедности. Для этого применяли так называемое социальное лечение. В основе его лежал принцип, что возвращать пациента в те же антисанитарные условия, где он заболел, – значит подписывать ему смертный приговор. Сознательно воскресив доктрину общественной медицины, популярную в начале XIX в., диспансеры лечили не только отдельных пациентов, но и ту социальную, экономическую и материальную среду, в которой они погрязли.

Поэтому работники диспансеров прилагали все усилия, чтобы даже в самом переполненном доме обеспечить каждого туберкулезного пациента отдельной комнатой, где проживал только он. Подходящее помещение освобождали от всех предметов обстановки, собирающих пыль, нередко дезинфицировали, а постель больного для удобства сиделок ставили в центре. Самое главное, что окно, если оно вообще было, распахивали настежь, чтобы впустить в комнату свет и свежий воздух. Таков был городской вариант лечения на лоне природы, и на зиму диспансер обеспечивал пациента соответствующим постельным бельем. Кроме того, социальное лечение подразумевало, что у больного будет достаточно одноразовых плевательниц для мокроты, что его отучат кашлять, не прикрывая рот, что посещения и физические нагрузки будут ограничены и что пациенту подробно объяснят, зачем ему необходим длительный и полный покой в лежачем положении.

Если теснота или планировка не позволяли организовать такие условия, диспансер подыскивал более подходящее жилье, чтобы у пациента появился хотя бы шанс поправить пошатнувшееся здоровье. В аналогичных случаях, когда экономическое положение семьи не позволяло придерживаться лечебного режима, диспансер обращался к благотворителям, чтобы те помогли оплатить аренду жилья, выкупить заложенную одежду и мебель, рассчитаться с долгами. Сотрудники диспансера использовали свое влияние и для того, чтобы устроить на подходящую работу родственников больного туберкулезом и предотвратить их увольнение по причине недееспособности. Участковые медсестры следили за питанием больного, обеспечивали регулярную уборку помещения и приходили на дом, чтобы проверить температуру и пульс пациента.

Кроме того, социальное лечение предполагало и санитарное просвещение, чтобы пациенты и члены их семей знали, как себя защитить. Медсестры объясняли всем домочадцам больного, что за болезнь представляет собой туберкулез, и особенно упирали на опасность пыли и продуктов отхаркивания, следили, чтобы никто из членов семьи не оставался в комнате у больного надолго, убеждали их периодически посещать диспансер для обследования, потому что совместное проживание с туберкулезным больным чревато риском заразиться. А еще медсестры расклеивали агитационные плакаты, информировали пациентов о предстоящих лекциях и выставках под эгидой войны с туберкулезом и о соответствующих мероприятиях, которые устраивали департаменты здравоохранения и медицинские сообщества.

Профилактории

В начале XX в., чтобы усовершенствовать программу помощи бедным районам, диспансеры начали содействовать развитию новых сопутствующих учреждений, получивших название «профилактории». Медицинской основой профилакториям послужило недавнее открытие эпидемиологичности туберкулеза, сделанное благодаря кожной туберкулиновой пробе Коха. Несмотря на то что по итогам масштабной полемики в качестве лекарства туберкулин со счетов списали, в Прогрессивную эру он тем не менее стал общеприменимым средством диагностики латентного туберкулеза. Положительная проба была надежным признаком «угнетенного», но не вылеченного полностью заболевания. Массовое применение туберкулиновой пробы показало, что такая латентная форма болезни неожиданно широко распространена среди детей и что активная фаза туберкулеза у взрослых часто возникает не от первичного инфицирования, а от обострения болезни, которую человек незаметно подцепил еще в детстве. Как метко заметил лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Эмиль фон Беринг (1854–1917), «туберкулез у взрослого человека – это всего лишь последний куплет песенки, первый куплет которой он услышал еще младенцем в колыбели»{163}.

Коль скоро источник мировой пандемии туберкулеза кроется в очаговых поражениях, полученных в детском возрасте, резонно рассудили педиатры, то эффективная стратегия противотуберкулезной кампании должна состоять в превентивной защите детей от первичного инфицирования, и, возможно, это даже позволит искоренить болезнь полностью. На тот момент достичь этой цели можно было двумя способами. Первый: свести к минимуму контакты уязвимых детей с зараженными туберкулезом родственниками. Для этого предлагалось отдавать детей под присмотр медсестер и воспитателей, а также в группы сверстников, прошедших карантин и точно здоровых. Второй способ: улучшать сопротивляемость детского организма путем укрепления иммунитета, полагаясь на достижения санаторных практик. В этом случае детей помещали в здоровую обстановку, хорошо кормили, рано укладывали спать. Дети выполняли специальный комплекс физических упражнений и вели активный образ жизни на свежем воздухе: учились в открытых помещениях, спали на верандах в любую погоду и участвовали в спортивных мероприятиях под открытым небом. За время, которое дети проводили вне дома, специально нанятые для этого медсестры успевали привести жилье, где проживал ребенок, в приемлемое санитарное состояние.

Прототипы будущей развитой системы профилакториев появлялись в разных странах. Например, самое первое учреждение такого рода было основано 1888 г. во Франции – Общество по борьбе с детским туберкулезом (Oeuvre des Enfants Tuberculeux), которое и стало внедрять концепцию детских противотуберкулезных программ. Другой пример – канадский санаторий в Сент-Агат-де-Мон, в народе известный как Дом отдыха Бремера, распахнувший свои двери в 1905 г. В обоих новаторских учреждениях исходили из принципа, что любое тяжелое заболевание повышает детскую восприимчивость к туберкулезу. Поэтому единственный способ защитить от него «немощных детей» – обеспечить им безопасное пристанище на время длительного выздоровления от других тяжелых инфекций, пока дети не поправятся полностью. Однако ни во французском, ни в канадском учреждении не занимались систематической профилактикой и не придерживались какой-то определенной медицинской философии.

Но благодаря двум этим организациям-прототипам специалисты поняли, что мероприятия по профилактике заболевания среди детей – ключевой инструмент в борьбе с ним. Решающую инициативу предприняли в США: в 1909 г. в новенький профилакторий в Лейквуде (штат Нью-Джерси) – «абсолютно уникальное учреждение», по мнению газеты The Nashville Tennessean, – прибыла первая группа из 92 детей. Начинание было громкое, поскольку его поддержали сразу несколько знаменитостей: филантроп Натан Штраус, промышленный магнат Эндрю Карнеги, фотожурналист и общественник-реформатор Якоб Риис, выдающиеся врачи Абраам Якоби и Герман Биггс, а также практически вся нью-йоркская пресса. Кто-то поддерживал инициативу, воодушевившись изобретением туберкулиновой кожной пробы, кто-то – из сострадания к нуждающимся детям, а кто-то – руководствуясь прагматическим соображением, что профилактика туберкулеза сэкономит массу ресурсов, ведь лечение взрослых в диспансерах и санаториях обходилось несоизмеримо дороже. Однако все сошлись во мнении, что экспериментальной школе-интернату на свежем воздухе для детей из бедных семей и из группы риска быть.

После открытия первого профилактория, который позже из Лейквуда перенесли в Фармингдейл, аналогичные учреждения стали появляться повсеместно, не только в США, но и за границей. Так арсенал средств, используемый в войне с туберкулезом, пополнился профилактикой, а к уже существующим учреждениям, санаториям и диспансерам, добавился новый институт. По мере распространения профилактории становились все более разнообразными. Большинство представляли собой школы под строгим медицинским руководством, но некоторые больше походили на летние лагеря, а Нью-Йорк мог похвастаться плавучими учреждениями дневного пребывания: специальные паромы катали манхэттенских детишек на однодневные прогулки по Нью-Йоркской гавани. В числе таких профилакториев на воде числились лагеря дневного пребывания Bellevue Day и Manhattan, которые отчаливали от четвертого пирса и предназначались для детей, лишенных возможности полноценно питаться или проживающих в условиях с высоким риском заражения туберкулезом.

Санитарное просвещение и правила здоровья

Просвещение населения не ограничивалось стенами диспансеров и профилакториев. Война с туберкулезом включала масштабные и непрекращающиеся мероприятия по формированию у людей санитарной осознанности, основанной на понимании опасности, исходящей от микробов. Ведущую роль играли общества по борьбе с туберкулезом, которым помогали муниципальные департаменты здравоохранения. На стенах железнодорожных станций, почтовых отделений, фабрик, больниц, школ, на боках автобусов и трамваев они расклеивали листовки с призывами не плеваться где попало и при кашле прикрывать рот. Чтобы объяснить столь пристальное внимание к плевкам, надо погрузиться в контекст того времени. В эпоху, когда сигары и жевательный табак были модным мужским атрибутом, заплевано было все, и особенно в США на протяжении Викторианской и Прогрессивной эпох. Чарльз Диккенс, посетивший Америку в 1842 г., был глубоко шокирован тем, что все вокруг покрыто желтыми слюнями. «Этот грязный обычай, – писал он, – приветствуется здесь во всех общественных местах. У судьи в суде – своя плевательница, у писаря – своя, у свидетеля – своя и у подсудимого – тоже; плевательницами, конечно, обеспечены присяжные и публика, как будто человек по природе своей просто не может не плеваться безостановочно»{164}.

С точки зрения Мэрилендской комиссии по борьбе с туберкулезом в Нью-Йорке действовали образцово строгие меры по пресечению столь серьезной и повсеместной угрозы. Муниципальным указом запрещалось плевать «на пол в общественных помещениях, в железнодорожных вагонах и на станциях, на ступеньки и на тротуары»{165}. Блюли закон команды полицейских в штатском, нарушителей арестовывали. Судей город уполномочил налагать штрафы в размере 500 долл. и лишать свободы на срок до года. Помимо борьбы с плеванием, активисты кампании устраивали лекции, печатали просветительские брошюры и публиковали статьи в газетах. Особенно оригинальным решением были выставки, стационарные и передвижные, которые Национальная ассоциация по борьбе с туберкулезом и Международный конгресс по туберкулезу начали организовывать с 1904 г. Выставки рассказывали об основных аспектах заболевания: его истории, разновидностях, к каким затратам оно приводит, какими способами передается, а также о профилактике, эпидемиологии и его лечении. Чтобы донести эту информацию до каждого, организаторы устраивали дискуссии с участием экспертов или знаменитостей и сделали витрины, где в стеклянных сосудах с формальдегидом были выставлены настоящие пораженные туберкулезом легкие. В крупных городах эти выставки привлекали миллионы посетителей и заслуженно признаны самым мощным орудием убеждения из всего, что было придумано во времена туберкулезной войны.

В качестве дополнительного средства просвещения Национальная ассоциация издавала три влиятельных журнала: Journal of Tuberculosis появился в 1899 г., Journal of the Outdoor Life начал выходить в 1903 г., American Review of Tuberculosis издавался с 1917 г. Первые два были адресованы широкой общественности, третий – медицинским работникам. Кроме того, в 1914 г. Ассоциация выпустила фильм «Храм Молоха» (The Temple of Moloch), в основе которого лежали новые представления о туберкулезе. Эта поучительная мелодрама рассказывала о злоключениях гончара и его родных, которые из-за нищеты и нежелания прислушаться к советам врачей обрекли себя на участь стать человеческим жертвоприношением ужасному богу Молоху. Ненасытное божество, жадное до человеческой плоти, олицетворяло туберкулез.

Оценка войны с туберкулезом

Как эта война сказалась на туберкулезе? В некоторых социальных аспектах ее воздействие было судьбоносным. Этот крестовый поход убедил широкую общественность в том, что туберкулез – опасное инфекционное заболевание, распространяющееся в основном среди бедняков. Как мы узнали, пересмотр медицинских представлений об этой болезни радикально отразился на ее образе в литературе, повлиял на стиль одежды и на количество растительности на лицах, изменил принципы оформления интерьеров, способы уборки жилых помещений и отношение к библиотечным книгам.

Но неожиданно новые знания вызвали мощную обратную реакцию в виде стигматизации больных туберкулезом и навязчивого страх заразиться от них. Пресса сравнивала эту реакцию с тем, как в Средние века относились к прокаженным, а в период раннего Нового времени – к жертвам чумы. В результате усугубилась маргинализация бедняков и этнических меньшинств, которые и без того были социальными изгоями. Однако в двух важных аспектах аналогии с проказой и чумой были преувеличением. Жертв туберкулеза не ссылали в лепрозорий до конца их дней, они не подвергались насилию, как ведьмы, евреи и чужестранцы во времена чумы. Социальные установки стали жестче, что нередко приобретало неприглядное выражение и оборачивалось дискриминацией, но общественный порядок оставался незыблем, и разговоры об охоте на ведьм и бунтах носили скорее метафорический характер, а не буквальный.

Новое научное понимание туберкулеза, сложившееся благодаря Коху и поднятое на щит войной с этим недугом, оказало глубокое влияние на врачебную практику. Методы лечения, основанные на доктрине Гиппократа, постепенно отживали свое. Ушли в прошлое практики очищения организма с помощью кровопускания и рвотных средств, врачи больше не советовали уезжать на лечение в далекие края. Теперь пациенты лечись в санаториях или дома, и в основе этой терапии лежала триада «воздух – покой – диета». Кроме того, в межвоенный период в США предпринимались смелые попытки лечить туберкулез хирургическими методами.

Однако убедительных доказательств, что новая терапия, разработанная за десятилетия войны с туберкулезом, оказалась эффективнее традиционных гуморальных методов, нет. Врачи и учреждения оценивали свои возможности оптимистично, но держалась эта оценка на единичных успешных случаях и прочного статистического обоснования под собой не имела. Более того, физические механизмы, лежащие в основе предполагаемых достижений, были неясны. Уже после Второй мировой войны пульмонологи считали, что медицинские мероприятия, внедренные во время противотуберкулезной кампании, были малоэффективны, но, за исключением хирургических вмешательств, пациентам не вредили. Есть основания подозревать, что даже шли им на пользу, по меньшей мере с психологической точки зрения, поскольку развитие санаториев внушало оптимизм и способствовало социальной реабилитации.

Заметнее всего изменилась не сама медицина, а отношения врача и пациента. Война с туберкулезом провозгласила новое требование: авторитет врача непререкаем и это – необходимое условие выздоровления. Только врачи, а никак не пациенты могли верно распознать признаки туберкулеза: увидеть с помощью микроскопа, термометра и рентгеновского аппарата и услышать с помощью стетоскопа. То есть только медики могли оценить течение болезни и подобрать правильный курс лечения. Отныне пульмонологи претендовали на то, что сами они называли полным контролем. Это стремление выразилось в подробнейших санаторных правилах и санкциях, которые врачи применяли к нарушителям.

Однако, бесспорно, самым важным остается вопрос, поднятый в ходе дебатов вокруг тезиса Маккьюэна (см. главу 11). В какой мере война с туберкулезом способствовала снижению заболеваемости, которое к середине XIX в. наметилось в таких наиболее развитых индустриальных державах, как Великобритания и США, а к началу XX в. почти во всей Западной Европе? Будет ошибкой утверждать, что спад эпидемии туберкулеза в развитом мире начался благодаря разумной политике чиновников от здравоохранения, активистов и врачей. Снижение заболеваемости туберкулезом началось до войны с ним, и столь быстрый и устойчивый процесс трудно объяснить действием механизмов, которые имелись в распоряжении противотуберкулезной кампании. Маккьюэн, несомненно, прав, указывая на факторы более существенные, чем санатории, диспансеры и просвещение. Улучшение питания, жилищных и санитарных условий, повышение уровня грамотности, сокращение рабочего времени, ужесточение законодательства в отношении детского труда, рост заработной платы, развитие профсоюзов – все это значительно улучшило жизнь работающих мужчин и женщин, которые в основном и страдали от эпидемии. Рост качества жизни значительно сократил риск заболеть туберкулезом.

Вместе с тем с точки зрения современной эпидемиологии эта война тратила много сил на борьбу с явлениями, которые не имеют отношения к этиологии туберкулеза. Например, кампания проявляла повышенную озабоченность плевками, пылью и фомитами, тогда как в основном туберкулез распространяется воздушно-капельным путем через кашель, чихание и просто дыхание. Значительная часть ресурсов кампании систематически уходила на предотвращение передачи инфекции способами, которые, как выяснилось позже, с точки зрения эпидемиологии малоэффективны и представляют ничтожную опасность.

При этом, даже со всеми оговорками, нельзя сказать, что инструменты этой войны вообще не повлияли на резкое снижение заболеваемости и смертности от белой чумы. Точно оценить их вклад невозможно из-за отсутствия достоверной статистики, поэтому выводы могут быть только гипотетические. Но логика подсказывает, что те же санатории сыграли неизмеряемую, но важную роль. Они позволяли забрать больных туберкулезом из переполненных городских трущоб, обеспечить карантин и тем самым предупредить риски заражения других людей. Но, поскольку в такой густонаселенной стране как США, где к 1910 г. проживало 92 млн человек, все санатории вместе взятые позволяли разместить 100 000 человек, ни о каком массовом влиянии говорить не приходится. Иными словами, санатории просто усилили тенденцию, начавшуюся раньше и по другим причинам.

С другой стороны, в 1908 г. на Международном конгрессе по борьбе с туберкулезом было объявлено, что единовременно среди всего населения США насчитывается примерно 500 000 случаев острого туберкулеза. Если исходить из этих данных, получается, что возможность изолировать в санаториях пятую часть больных могла существенно сказаться на заболеваемости, поскольку в отсутствие эффективных мер профилактики или терапии каждый больной, предположительно, заражал до 20 человек в год. Значит, санатории не могли остановить эпидемию, но ослабляли ее воздействие, замедляя распространение инфекции. Другие методы противотуберкулезной кампании, вероятно, оказывали воздействие аналогичным образом. Пятьсот диспансеров, десятки профилакториев и широкое санитарное просвещение, даже вкупе с санаториями, сыграли скорее второстепенную роль в преодолении великой эпидемии туберкулеза.

Таким образом, война против туберкулеза повлияла на снижение заболеваемости и смертности, поддержав динамику, начавшуюся с улучшения жилищных и санитарных условий, роста заработной платы и уровня образования. Для следующего шага требовался принципиально новый механизм, разработанный в лаборатории: антибиотики, появившиеся в 1940-е гг., и в частности стрептомицин. Это сделало возможным дальнейшее значительное продвижение в борьбе с болезнью, и на горизонте даже замаячила соблазнительная перспектива ее искоренения, но, чтобы туберкулез отступил, одного фактора было мало. Для достижения конечной цели потребовалось гораздо больше: социальная и санитарная реформы, развитая система здравоохранения, обеспечившая доступ к медицинской помощи всем слоям населения, отслеживание случаев заболевания и их изоляция, а также новые технические средства.

В то же время война с туберкулезом оставила нам еще одно устойчивое, но не поддающееся измерению наследие в области здравоохранения. Как мы уже убедились, она создала лексикон, в котором заметное место получило слово «социальный»: социальная терапия, социальная работа, социальная медицина, социальная проблема, социальная защита, социальное положение, социальная болезнь, социальная динамика. И в этом отношении Международный конгресс по туберкулезу, состоявшийся в Лондоне в 1901 г., стал показательной приметой времени, что подчеркивал и председатель конгресса американец Эдвард Томас Девайн (1867–1948). В отличие от большинства медицинских конференций, это противотуберкулезное мероприятие вынесло слово «социальный» в название одной из секций: «Гигиенические, социальные, индустриальные и экономические аспекты туберкулеза». Открыть конгресс вступительной речью пригласили Девайна, для которого социальная работа и социальные реформы были делом жизни. Он объяснил причины появления новой секции:

Быть может, она появилась… именно потому, что в последнее время врачи и представители системы общественного здравоохранения стали лучше понимать цели своей работы и в полной мере оценили, с каким масштабным, глубинным и многообразным вековым злом имеют дело. Вероятно, они решили взглянуть не только на самого пациента, но на его семью, соседей. ‹…› Быть может, с помощью этой секции медики хотят донести до нас… что наконец-то осознали: для победы над туберкулезом требуется нечто большее, чем лечение отдельных пациентов, нечто большее, чем соблюдение пусть даже самых разумных медицинских правил? ‹…› Мы пригласили ведущих специалистов в области права и медицины обсудить принципы, на основании которых государство должно осуществлять свои полномочия по охране здоровья… Кампания против туберкулеза должна, без сомнения, распространяться и на эти сферы{166}.

Расширив таким образом свои полномочия, кампания против туберкулеза стала не только медицинской, но и социальной войной, что вселяло надежду на фоне отсутствия каких-то других средств защиты от самой разрушительной медицинской проблемы эпохи. Мало кто сомневался в том, что в целом кампания оказалась успешной, и на протяжении полувека она служила весомым свидетельством, что с самой смертоносной и распространенной болезнью эпохи можно справиться профилактикой, обеспечением доступа к медицинской помощи и социальными реформами. Например, медсестра Элизабет Кроуэлл объясняла, что в диспансере «технический уход за больными» составляет лишь «небольшую часть» медсестринской работы, а «бóльшая ее часть посвящена просветительской и социальной деятельности. Только безграничная тактичность, терпение и настойчивость помогут внедрить основные принципы гигиены и санитарии в упрямые, равнодушные, предвзятые и необразованные умы»{167}.

Существует заманчивое предположение, что эта долгая война с туберкулезом стала одним из факторов, подготовивших почву для становления «социального государства», выстроенного в Западной Европе после Второй мировой войны. С этого момента европейские общества приняли решение, что конечная цель кампании – «противотуберкулезная помощь для всех», за что и ратовали Девайн и Кроуэлл. И даже Соединенные Штаты в это время были близки к созданию аналогичной системы здравоохранения, но отступили, когда президент Гарри Трумен объявил, что страна не может позволить себе одновременно и здравоохранение, и перевооружение, необходимое в свете холодной войны.

Послевоенная эпоха и антибиотики

После Второй мировой войны в сфере борьбы с туберкулезом наступила эпоха безоговорочного оптимизма, продлившаяся до 1980-х гг. Источником такой веры в успех был отнюдь не традиционный арсенал средств для борьбы с туберкулезом – санатории, диспансеры и просвещение. От этих институтов времен войны с туберкулезом быстро отказались как от малоэффективных и ненужных в свете двух новых открытий, одно из которых касалось профилактики, а другое – лечения. Казалось, что в совокупности эти средства дают надежду не просто на победу в борьбе с болезнью, но и на то, что ее удастся искоренить на всей земле.

Оружием профилактики стала вакцина на основе бациллы Кальметта – Герена (БЦЖ). Препарат был разработан по методике, которую Эдвард Дженнер применил против оспы, а Луи Пастер – против бешенства. В БЦЖ используется живая, но ослабленная бактерия Mycobacterium bovis, которая вызывает бычий туберкулез и способствует формированию перекрестного иммунитета к M. tuberculosis, так же как коровья оспа, использованная Дженнером, к человеческой.

Первые масштабные испытания БЦЖ прошли в 1930-е гг. в резервации коренных американцев. Джозеф Аронсон, курировавший борьбу с туберкулезом в Бюро по делам индейцев, сообщил, что эффективность БЦЖ составила 80 %, хотя достоверность этих данных подтвердить так и не удалось. Тем не менее именно на основании этого оптимистичного заключения ВОЗ и ЮНИСЕФ поддержали использование БЦЖ для решения общемировой проблемы туберкулеза. Совместно со странами Скандинавии они начали одну из крупнейших в истории программ в области здравоохранения – Международную кампанию по борьбе с туберкулезом (МКБТ). Цель ее состояла в вакцинации всего населения планеты. Для свежеучрежденной ВОЗ МКБТ стала первой массовой кампанией в области охраны здоровья и вдохновила на новые международные программы вакцинации.

С точки зрения организации МКБТ была чрезвычайно успешной и послужила образцом для дальнейших мероприятий международного сообщества. С 1 июля 1948 г. по 30 июня 1951 г. в рамках программы было сделано почти 30 млн предвакцинных туберкулиновых проб в 22 странах и лагерях палестинских беженцев, а затем проведено 14 млн вакцинаций среди тех, у кого проба оказалась отрицательной. Однако с точки зрения профилактики результаты были неутешительными, и 123 отчета, подготовленные в ходе этой кампании, не дали однозначного ответа на главный вопрос: какова эффективность? Основная причина заключалась в том, что на момент начала кампании никто еще не подозревал, что у бактерии M. Tuberculosis множество штаммов и эффективность вакцины БЦЖ зависит от того, с каким из них она имеет дело – от легендарных 80 %, показанных Аронсоном, до нуля. Выяснилось, что воспроизвести его результаты в других условиях не удается.

В итоге вакцина БЦЖ не только не приблизила мир к искоренению туберкулеза, но и породила множество споров. Некоторые страны, в первую очередь США, отказались от участия в программе вакцинации из-за недоказанной эффективности препарата. Кроме того, американские чиновники утверждали, что БЦЖ представляет опасность, поскольку вакцинированные люди ошибочно считают, что защищены и могут не соблюдать меры предосторожности. Так МКБТ стала самой масштабной и продолжительной инициативой в области здравоохранения, которая не принесла никакого ощутимого эффекта. Но по крайне мере вреда она не принесла тоже, как в самом начале и обещали сторонники программы, выступая за ее запуск.

Куда более многообещающей перспективой казалось открытие антибиотиков, ознаменовавшее новую эру медицины. Сначала появился пенициллин, описанный Александром Флемингом в 1928 г. и получивший терапевтическое применение в 1941 г. Сам пенициллин никакого отношения непосредственно к туберкулезу не имел, но открыл путь для разработки других «чудодейственных средств» и подарил веру в то, что с помощью эффективных технологических решений эту болезнь можно искоренить во всем мире. Первым их этих «волшебных лекарств» от туберкулеза стал антибиотик стрептомицин, открытый в 1943 г. Зельманом Ваксманом из Ратгерского университета. На следующий год в ходе первых испытаний этот препарат практически сотворил чудо, быстро и полностью излечив больного с тяжелой формой туберкулеза. В 1952 г. Ваксман получил Нобелевскую премию. За стрептомицином последовал изониазид, появившийся в начале 1950-х гг., а в 1963 г. – рифампицин.

Получив в свой арсенал новое оружие, врачи уверовали, что отныне туберкулез – эту беду последних трех столетий – можно без труда контролировать и излечивать. Например, в США заболеваемость туберкулезом снизилась на 75 %: в 1954 г. статистика показывала более чем 80 000 случаев ежегодно, а к 1985 г. – 20 000. Правительство планировало искоренить эту болезнь в США к 2010 г., а во всем мире – к 2025 г. Опасаясь ликвидации, Национальная ассоциация по борьбе с туберкулезом сменила название на Американскую ассоциацию пульмонологов, а «Британский журнал о туберкулезе» (British Journal of Tuberculosis) стал «Британским журналом о болезнях грудной клетки» (British Journal of Diseases of the Chest). Тем временем структуры времен войны с туберкулезом планомерно упразднялись. Санатории, оставшиеся без пациентов, закрывались один за другим, а в диспансерах больше не было нужды. Исследования болезни прекратились, и финансирование санитарных мероприятий по борьбе с ней иссякло.

Новая угроза распространения туберкулеза

К несчастью, и в США, и в других странах снижение заболеваемости туберкулезом к 1980-м гг. замедлилось, а затем начался крутой подъем. В 1985 г. кривая заболеваемости туберкулезом в США достигла минимума за всю историю наблюдений – 22 201 новый случай в острой форме. В 1986–1987 гг. показатель немного подрос, а в 1990-е резко пошел вверх. В 1991 г. было зарегистрировано 26 283 новых случая, что на 18 % больше, чем в 1985 г. Наиболее угрожающей ситуация была в Нью-Йорке, который стал эпицентром новой вспышки. Комиссар по вопросам здравоохранения Маргарет Гамбург забила тревогу: «Нью-Йорк охвачен сильнейшей эпидемией туберкулеза, и ощутимое улучшение ситуации пока не предвидится. В 1991 г. было зарегистрировано около 3700 случаев заболевания, что на 143 % больше, чем в 1980 г. Это почти 15 % от всех случаев, и наш показатель роста заболеваемости превышает средний показатель по стране в пять раз»{168}.

Этой вспышке способствовало множество факторов: параллельная эпидемия ВИЧ/СПИДа, иммиграция из стран с высокой распространенностью туберкулеза, рост устойчивости патогена к лекарствам, пациенты, не соблюдающие стандартную схему лечения, особенно бездомные, психически нездоровые и малоимущие. Однако самым важным фактором было решение свернуть кампанию по борьбе с туберкулезом из-за самонадеянной убежденности в том, что его искоренят антибиотики. В 1993 г. конгрессмен Генри Уоксмен из Калифорнии тоже осуждал безразличие федерального правительства, не сумевшего своевременно отреагировать на кризисную ситуацию:

Существование туберкулеза не тайна и не сюрприз. Его вспышки наблюдаются постоянно. Необходимость реагировать давно обозначена, но переход к активным действиям все откладывается. Мало что сделано, потому что не было выделено достаточно средств. Если бы за наплевательское отношение в сфере охраны общественного здоровья можно было судить, наше федеральное правительство следовало бы признать виновным в предумышленной халатности в вопросе туберкулеза. За то время, пока не было предпринято никаких мер, проблема, естественно, усугубилась. В 1988 г. Служба общественного здравоохранения оценила ежегодные расходы на борьбу с туберкулезом в 36 млн долл. А из бюджета в тот год было выделено чуть более одной десятой от этой суммы{169}.

Однако больше всех в мире от туберкулеза страдали Восточная Европа, Юго-Восточная Азия и страны Африки, расположенные южнее Сахары. В 1993 г., уже не надеясь искоренить болезнь, ВОЗ объявила общемировую чрезвычайную ситуацию, объяснив такие беспрецедентные меры тем, что эпидемия туберкулеза выходит из-под контроля. По данным ООН, в 2014 г. болезнь поразила 9,6 млн человек, 1,5 млн человек умерли, в том числе 140 000 детей. А ведь к тому моменту туберкулез официально считался заболеванием, которое можно и предотвратить, и вылечить. Что же сокрушило былую уверенность и оптимизм?

Причин много. Самой важной стала развивающаяся одновременно мировая пандемия ВИЧ/СПИДа (главы 19 и 20). Туберкулез быстро утвердился в качестве основной оппортунистической инфекции, осложняющей ВИЧ, и стал главной причиной смерти ВИЧ-пациентов. Поскольку ВИЧ/СПИД – заболевание, серьезно угнетающее иммунитет, туберкулез на его фоне переходит в острую форму. В то же время ВИЧ/СПИД делает заболевших восприимчивее к новым и повторным инфекциям. Таким образом, глобальная эпидемия ВИЧ в значительной степени предопределила последовавшую за ней пандемию туберкулеза. Это сочетание стали обозначать ТБ/ВИЧ.

В некоторых из наиболее скудных природными ресурсами странах, особенно в южной части Африки, ВИЧ/СПИД и туберкулез – основные болезни всего народонаселения и главные причины осложнений, смертности, социальных трудностей и неравенства. При этом в индустриальном мире ситуация принципиально другая. Там ВИЧ/СПИД – болезнь не всего населения, а в основном маргинализированных и относительно бедных групп: расовых и этнических меньшинств, иммигрантов, обитателей домов-интернатов для престарелых и недееспособных, заключенных, бездомных, потребителей инъекционных наркотиков, а также людей с иммунитетом, ослабленным не из-за ВИЧ, а по другим причинам, например из-за диабета.

ВИЧ/СПИД хоть и ведущий, но далеко не единственный фактор, сыгравший роль в начавшемся недавно росте заболеваемости туберкулезом. Другая весомая причина этой глобальной чрезвычайной ситуации – устойчивость микроорганизмов к лекарствам. Под давлением эволюционного отбора туберкулезная палочка стала невосприимчива к «чудодейственным средствам», которые против нее использовали. Первый такой случай был зафиксирован в 1970-е гг., когда бактерии показали устойчивость сначала к одному антибиотику, а потом и ко всем препаратам первой линии. Эта форма получила название «туберкулез с множественной лекарственной устойчивостью» (МЛУ-ТБ). Когда антибиотики назначают слишком часто, когда курс их приема прерывают по причине исчезновения симптомов, хотя полного выздоровления еще не произошло, резистентность к лекарствам развивается быстрее и интенсивнее. Обычно курс терапии от туберкулеза длится 6–8 месяцев, но пациенты нередко прекращают лечиться через три недели, как только начинают чувствовать себя лучше. В случае рецидива болезни у 52 % недолечившихся пациентов развивается устойчивый туберкулез. В последние годы появилась новая форма – туберкулез с широкой лекарственной устойчивостью (ШЛУ-ТБ). По мнению группы врачей из Нигерии, отсутствие всякого лечения наносит меньше вреда, чем прерванная или неподходящая терапия, «потому что пациенту продлевают жизнь и он гораздо дольше распространяет бактерии, уже устойчивые к воздействию лекарств»{170}.

Кроме ВИЧ и резистентности, заметную роль в создании чрезвычайной ситуации играют условия местности. Крупномасштабные перемещения населения из-за войн, экономических бедствий, политических репрессий и природных катастроф приводят к появлению лагерей беженцев, где царит антисанитария, недоедание и прочие условия, благоприятствующие легочным заболеваниям. По тем же причинам распространению туберкулеза способствуют войны с наркотиками и большое количество заключенных в переполненных тюрьмах. В Восточной Европе заболеваемости способствовал развал медицинских служб, последовавший за падением коммунистического строя, что затруднило доступ населения к медицинской помощи или вовсе сделало ее невозможной.

Чтобы преодолеть чрезвычайную ситуацию, ВОЗ и ЮНИСЕФ сообщили, что внедряют, как было заявлено, принципиально новый и эффективный подход в борьбе с туберкулезом – недорогой и не требующий ни передовых технологий, ни научных открытий. Этот проект, анонсированный в 1994 г., получил название ДОТС (англ. directly observed treatment, short course (DOTS) – краткосрочный курс противотуберкулезной терапии под прямым наблюдением). В новой стратегии видели управленческую панацею от эпидемии туберкулеза, при этом проверять полезность подхода на практике не стали и к внедрению приступили без испытаний на эффективность. В основу стратегии легло предположение, что проблему несоблюдения режима лечения можно решить, если помещать пациентов под непосредственное наблюдение сотрудников здравоохранения на весь период краткосрочного курса антибактериальной терапии, который занимает 6–8 месяцев. ВОЗ дополнила программу ДОТС призывом к странам, принимающим в ней участие, следовать принципам политической сознательности и гарантировать бесперебойное снабжение лекарствами, выявлять случаи заболевания с помощью анализа мокроты и обеспечивать всем пациентам дальнейшее врачебное наблюдение. Позже программа ДОТС получила расширение ДОТС-Плюс, предоставляющее набор антибиотиков второй линии для терапии туберкулеза со множественной устойчивостью к лекарствам.

Ничего принципиально нового в программе ДОТС, разумеется, не было, потому что в основе этого подхода лежал всесторонний надзор за соблюдением режима лечения – та же идея, что породила террасы и веранды, где лечились пациенты первых санаториев. Хотя никто этого, кажется, не заметил. ДОТС по сей день остается предпочтительной стратегией борьбы с туберкулезом, но уже спустя первые десять лет работы проекта стало ясно, что нехватка ресурсов заметно ограничивает его эффективность. В бедных странах, где туберкулез наносит наибольший ущерб, реализовать ДОТС в полном объеме не удалось. Причиной тому были недостаток государственных медучреждений и подготовленного персонала, частый дефицит лекарств, население, не достаточно образованное, чтобы разобраться в механизмах режима лечения, а кроме того, множество трудностей, с которыми сталкивались желающие попасть к врачу, начиная от больших расстояний, недоступного транспорта, потери работы и заканчивая просто плохим самочувствием, не позволяющим все эти препятствия преодолеть. В таких условиях рандомизированные исследования не выявили существенной разницы в доле завершенных курсов лечения у пациентов ДОТС и у тех, кто принимал лекарства самостоятельно. К сожалению, новая стратегия борьбы с недолеченным туберкулезом часто терпит неудачу именно там, где в ней нуждаются больше всего.

В то же время в ДОТС обнаружился фундаментальный стратегический изъян. Как и санаторный режим, послуживший моделью программы, она борется с туберкулезом так, будто это отдельная самостоятельная эпидемия. В разгар протекающей одновременно эпидемии ВИЧ/СПИДа ДОТС оказалась анахронизмом, потому что не предусматривала стратегии борьбы с сопутствующей эпидемией – главной движущей силой распространения туберкулеза – или улучшения социально-экономических условий, способствующих процветанию обоих заболеваний. XXI столетие приближается к своей середине, и сейчас можно с уверенностью сказать, что эпидемия туберкулеза требует новых исследований, новых инструментов и новых подходов.

Глава 16

Третья пандемия чумы

Гонконг и Бомбей

Современная пандемия

Третья пандемия бубонной чумы началась в китайской провинции Юньнань предположительно еще в 1855 г. В 1894 г. очередная волна докатилась до Кантона (нынешний Гуанчжоу), Макао и Гонконга. Так же, как и десятью годами ранее, во время эпидемии холеры в Египте, чтобы выяснить причины разразившейся катастрофы, несколько стран отправили в Китай команды микробиологов. Перед ними стояла задача выявить возбудителя заболевания, понять его эпидемиологию и предложить средства, способные предотвратить дальнейшее распространение инфекции. В июне 1894 г. двое микробиологов-конкурентов, Александр Йерсен (1863–1943) из Франции и Китасато Сибасабуро (1853–1931) из Японии, независимо друг от друга и почти одновременно выявили патоген, вызывающий бубонную чуму, – бактерию Yersinia pestis. Однако само по себе это значительное научное открытие не привело к появлению лекарства, методов профилактики или целесообразной стратегии здравоохранения. Пароходы, выходившие из Гонконга, быстро доставили бактерию на восток, запад и юг, в крупные портовые города по всему миру.

С 1894 по 1900 г. чума распространилась на восток до Кобе и Нагасаки в Японии, перебралась через Тихий океан в Манилу, Гонолулу и Сан-Франциско, обогнув мыс Горн, попала в Сантус, Буэнос-Айрес, Гавану, Новый Орлеан и в Нью-Йорк. Одновременно она распространялась на запад и юг, достигла Сиднея, Бомбея (современный Мумбаи), Кейптауна, проникла на Мадагаскар, в Александрию, Неаполь, Порту и Глазго. В этом смысле третья пандемия стала первой по-настоящему мировой, или океанской пандемией, которая затронула все пять континентов через основные порты. Транспортная революция, в результате которой началось развитие пароходства и железных дорог, радикально ускорила все перемещения и помогла чумной бактерии впервые достигнуть берегов Америки.

Эта третья, современная пандемия распространялась совершенно иным путем, нежели Юстинианова чума или Черная смерть. Первые два раза патоген провоцировал крупномасштабные эпидемии в портах, где появлялся с мигрирующими крысами и их блохами. Затем заболевание неумолимо расползалось вглубь по суше, перебиралось по рекам, используя внутреннее судоходство, и вызывало чудовищную смертность среди представителей всех классов, рас и религиозных конфессий. Опустошив регион, первые две пандемии отступили. Океанская же развивалась совсем по-другому. В отличие от предшественниц современная чума распространялась по социальным слоям неравномерно и массовой смертности не провоцировала. В индустриальном мире, прибыв в крупные морские порты, инфекция вызывала лишь незначительные вспышки. Часто они не сходили на нет за один сезон, а продолжали тлеть. Характерной особенностью было то, что болезнь медленно распространялась на протяжении нескольких лет, не перерастая в масштабное бедствие и не провоцируя сильных вспышек.

Наглядный пример тому в Европе – португальский город Порту на берегу Атлантического океана, в индустриальном мире пострадавший от чумы больше всех. Болезнь нагрянула в Порту в начале июня 1899 г. вместе с тканями и зерном, доставленными из Индии через Лондон, Ливерпуль, Гамбург и Роттердам. Переносчиками инфекции были блохи, гнездившиеся в одежде пассажиров и в шерсти корабельных крыс. Поэтому первыми жертвами чумы в Португалии стали портовые рабочие, выгружавшие бомбейский товар. О начале эпидемии было объявлено 5 июня, но чума оставалась в городе больше года. Однако, в отличие от Черной смерти, современная чума в Порту атаковала только перенаселенные кишащие паразитами трущобы в центре города. Кроме того, она не переросла в крупную неконтролируемую эпидемию и, как заметил хирург Фэрфакс Ирвин из Морской больничной службы США, распространялась «на удивление медленно»{171}. С августа и до конца года она поражала в среднем не более десяти человек в неделю, и всего 40 % из них погибали. В феврале 1900 г. португальское правительство поспешило объявить, что чума покинула город, однако и летом, и осенью случаи заражения регистрировались хоть и не часто, но регулярно.

По сравнению с индустриальным Западом, на Востоке – в колониальном мире Китая, на Мадагаскаре, в Индонезии и прежде всего в британской колонии Индии – третья пандемия обернулась бедствиями совсем другого масштаба. Там случилась катастрофа, сравнимая с визитом Черной смерти: массовая гибель, опустошение, бегство, экономический крах, рост социальной напряженности и внедрение драконовских противочумных мер, придуманных в эпоху Возрождения. Итак, третья пандемия в разных странах причинила разный ущерб, потому что прошла по международным линиям разлома, обрушившись на регионы, где царили бедность, голод и обездоленность. С момента прихода чумы в 1894 г. в Северной Америке погибло несколько сотен человек, в Западной Европе – несколько тысяч, в Южной Америке – около 20 000 человек. А на противоположной стороне спектра оказался наиболее пострадавший из всех регион – Индия, на которую пришлось 95 % общемировой смертности от чумы, пока наконец третья пандемия не утихла. Из-за Y. pestis страна потеряла 20 млн человек, летальность достигла там 80 %. По причине специфического распространения и национальной коннотации западные эксперты того времени называли третью пандемию восточной чумой и азиатским мором.

Так же неравномерно современная чума отразилась на разных экономических стратах. В некоторых городах и странах она поражала не всех без разбору, а явно предпочитала беднейшие слои населения. В Маниле, Гонолулу и Сан-Франциско от чумы больше других пострадали японские рабочие и китайские «кули», занимавшиеся низкооплачиваемым, не требующим специальной квалификации трудом. В Бомбее, оказавшемся эпицентром катастрофы, смертность от чумы среди европейцев была незначительной, но трущобы с их «коренным» населением – индуистами, мусульманами и в меньшей степени парсами – болезнь буквально опустошила. Закономерным образом в числе наиболее пострадавших районов Бомбея оказались те, что славились антисанитарией и нищетой: Мандви, Дхобиталао, Каматипура и Нагпада. В этих кварталах чума свирепствовала, особенно среди индуистов нижних каст. «Другой Бомбей» – богатый, изысканный, пересеченный широкими бульварами – она в общем-то пощадила. Там смертность внутри крошечной группы индийской элиты (торговцев, банкиров, промышленников и высококвалифицированных специалистов) была не выше, чем среди местных европейцев.

Столь явная этническая избирательность чумы подкрепила расистские представления, царившие в медицине. Врачи и органы здравоохранения утверждали, что болезни выявляют природное неравенство рас. Опуская ничтоже сумняшеся историю Юстиниановой чумы и Черной смерти, приверженцы этого взгляда настаивали, что будто бы у белых к этой болезни врожденный иммунитет. Те, кто разделял это мнение, считали чуму бедой темнокожих и нецивилизованных народов, а также европейцев, которым не посчастливилось жить в опасной близости к аборигенам. Если белые сами не испытывали судьбу, болезнь им не грозила. Так была узаконена расовая сегрегация.

Во главе угла стояло умозаключение, которое без конца твердила пресса: бедняки и заболевшие сами виноваты в своих медицинских бедах. Например, в одной газетной статье от 1894 г. писали, что Китай, откуда началась современная пандемия, был «непоправимо восточной страной», «самой грязной и скверной страной на всем земном шаре»{172}. Утверждалось, что «китаёзы», по сути, ведут патологический образ жизни – обитают в «гнездах» разврата, порока и грязи. Приверженцы подобных убеждений считали вполне закономерным, что Черная смерть, поразившая средневековую Европу, теперь, накануне XX в., обрушилась на Восток. По их мнению, чума началась из-за «полнейшего пренебрежения всеми санитарными правилами» и нежелания «хвостатых» проявить мудрость и «открыться навстречу западной цивилизации и просвещению»{173}. Согласно расхожим представлениям, Восток так ничему и не научился за прошедшие столетия и был катастрофически отсталым. Чем и обрек себя на тяжкое испытание, каким для Лондона в 1665–1666 гг. стала Великая чума, описанная Даниэлем Дефо. Будучи страной неразвитой и нехристианской, Китай «дорого поплатился за национальную нечистоплотность и недобросовестность»{174}.

Такое колониальное отношение породило самонадеянность в научных кругах. Международное медицинское сообщество сделало два обнадеживающих утверждения. Первое, что Европа и Северная Америка защищены от болезни благодаря цивилизованности и науке. Роберт Кох заявил, что чума всегда отступает перед достижениями цивилизации. Второе утверждение состояло в том, что даже на Востоке современные научные представления о чуме помогут колониальным властям одолеть ее, но только если малограмотные туземцы пойдут на сотрудничество. В 1900 г. главный санитарный врач государственной службы здравоохранения США Уолтер Вайман торжественно объявил, что наука обладает всеми необходимыми знаниями, чтобы искоренить эту болезнь. По его мнению, несостоятельность которого показали последующие события, «на примере этого заболевания мы наглядно видим, каких успехов добилась современная научная медицина. Мы узнали истинную природу этой болезни только в 1894 г. А уже сейчас ее причина, способ распространения и средства борьбы с ней известны науке доподлинно»{175}.

Решающую роль во всемирном распространении современной пандемии сыграл Гонконг – третий по величине порт в мире, связанный торговлей и миграцией с другими портовыми городами на всех континентах. Когда весной 1894 г. чума впервые прибыла в Гонконг из китайской провинции Юньнань, угроза распространения болезни по всему миру стала очевидна. И действительно, вспышки в таких отдаленных местах, как Гонолулу, Манила, Бомбей и Порту, были напрямую связаны с прибытием пароходов из Гонконга. Впервые чума атаковала колонию весной 1894 г. и продержалась там до сентября. Точное число жертв установить невозможно, так как Китай пытался скрыть от британских властей вспышку эпидемии, поэтому имеющаяся статистика сильно занижена. Однако, по официальным данным, в 1894 г. чума унесла жизни 3000 человек, при этом население острова составляло 200 000 человек, половина из которых бежала. British Medical Journal усомнился в точности официальных сведений и предположил, что количество жертв составило порядка 10 000 человек.

Жертвами чумы были почти исключительно одни китайские рабочие, проживавшие в перенаселенных трущобах вокруг Тайпинсань-стрит. Здесь, в «пятом санитарном округе», плотность населения достигала 960 человек менее чем на полгектара, в то время как в процветающем «третьем санитарном округе», где из 10 000 белых жителей почти никто не погиб, на такой же площади проживали всего 39 человек. Не считая гарнизонных солдат и моряков, европейцы обитали на склонах холма «Пик», где на высоте примерно 550 м над уровнем моря находится главная вершина острова. Белые проживали в бунгало, построенных для экономической и национальной элиты гонконгского общества. Пресса отмечала, что у обитателей холма «практически неуязвимый иммунитет»{176}.

Отличительной чертой третьей пандемии стало то, что болезнь укоренялась в районах, куда однажды попадала, и на протяжении десятилетий возвращалась туда из года в год под видом сезонной эпидемии. Наведавшись в Гонконг в 1894 г., чума обошла его в 1895-м, но вернулась в 1896 г. и с тех пор неизменно вспыхивала там каждые февраль-март до 1929 г., хотя всякий раз стабильно затихала к началу осени. По интенсивности эти ежегодные вспышки очень разнились. Иногда смертность была незначительной, но вот в 1912-м, 1914-м и 1922-м колония пережила трагедию, сопоставимую с тем, что творилось в 1894 г. В общей сложности было зарегистрировано около 24 000 случаев, из которых более 90 % окончились летальным исходом. То есть от чумы погибло 10 % населения острова, и каждый год эпицентром становился район Тайпинсань-стрит.

Одна из ежедневных газет возлагала ответственность за эпидемию на чернорабочих «кули», которые якобы «питали страсть к многоквартирным домам» и определенно получали удовольствие от того, что набиваются по сто человек «в помещение, рассчитанное на одну обычную европейскую семью. Требований к жилью у кули немного – была бы койка достаточно широкая, чтобы лежа покуривать опиум»{177}. Англоязычная пресса жаловалась, что в этих своих логовах упрямые китайцы не соблюдают «здравые рекомендации европейских врачей», а слушаются только своих местных лекарей, которые «сплошь шарлатаны» и лечат «бестолковыми отварами»{178}.

Микробная теория, миазмы и чума

Органы здравоохранения и европейских врачей, которые работали в колониальных условиях вместе с местными коллегами, часто недооценивали. Считалось, что они далеки от новейших достижений европейской науки и их медицинские представления о чуме устарели. Но на самом деле в 1890-е гг. медицина была самой космополитичной из всех профессий, и даже в отдаленных уголках Британской империи врачи внимательно следили за новостями науки и принимали участие в дискуссиях вокруг них. Если говорить, в частности, о бубонной чуме, то ее патоген, чумную палочку, открыли именно в Гонконге, а сами Йерсен и Китасато консультировали местные санитарные советы и подробно обсуждали с их представителями стратегию здравоохранения. Ключевые фигуры в колониальных органах здравоохранения, такие как доктора Джеймс Кэнтли и Дж. А. Лоусон, имели большой авторитет в международном медицинском сообществе, а губернатор Гонконга сэр Уильям Робинсон внимательно следил за медицинскими исследованиям бубонной чумы. Взгляды этих людей сложились на основании новейших научных представлений.

В 1894 г. микробная теория была господствующим медицинским учением и в Гонконге, и в самой метрополии, и по всей Британской империи. Открытие бактерии Y. pestis (которую изначально назвали Pasteurella pestis) было встречено бурным одобрением. Когда Йерсен и Китасато объявили, что чума – инфекционное заболевание, вызванное бактерией, они не свершили революции в понимании болезни, а подтвердили идеи, высказанные ранее Пастером и Кохом. Теперь чума встала в один ряд с такими эпидемическим болезням, как сибирская язва, туберкулез, холера и брюшной тиф, возбудители которых уже были идентифицированы.

Однако впоследствии оказалось, что чума не похожа на другие микробные заболевания. В отличие от них чума распространяется с помощью переносчиков, что значительно усложняет ее этиологию. То, что бактерию Y. pestis выделили и распознали как возбудителя чумы, стало важным шагом, но с точки зрения применения удручающе ограниченным. Пока в 1908–1909 гг. Комиссия по борьбе с чумой в Индии не выявила сложную роль крыс и блох в передаче инфекции, эпидемиология болезни оставалась загадкой. Когда третья пандемия поразила Гонконг и начала распространяться по миру, многие принципиально важные вопросы еще оставались без ответа. Как бактерия попадает в организм человека? Почему заболевших так много среди бедняков и жителей перенаселенных трущоб? Почему чума задерживается в определенных регионах и возобновляется из года в год? Что происходит с чумными бактериями на протяжении нескольких месяцев между окончанием одной вспышки и началом следующей? British Medical Journal задавался вопросом «в духе кредо, столь милого сердцу каждого, кто имеет дело с эпидемиями»: возможно ли «искоренить» эту болезнь?{179}

Большинство ученых-медиков придерживались мнения, что ключ к решению проблемы кроется в местности и обусловленных ею санитарных условиях. Согласно их теории, почва под пораженным болезнью городом функционировала как гигантская чашка Петри, кишащая чумными бактериями. В цивилизованных западных странах почва, по мнению врачей, была здоровой, поэтому там бактериям процветать не удавалось. В таких благоприятных санитарных условиях вспышка чумы могла бы спровоцировать несколько разрозненных случаев заражения, но затем была бы ликвидирована. Другое дело – страны слаборазвитые, где грязно и почва под городом представляет собой смесь земли, разлагающейся органики и нечистот. Там бактерии обитают в плодородной среде, которая обеспечивает им обильный рост.

Китасато и Йерсен в ходе поездки в Гонконг в 1894 г. подтвердили эту гипотезу. После того как в июне они независимо друг от друга открыли Y. pestis, санитарный совет попросил их проверить почву в районе Тайпинсань-стрит. Оба микробиолога, по-прежнему конкуренты, заявили, что обнаружили патоген в образцах почвы. Это мнимое открытие наводило на мысль об аналогии с сибирской язвой. Первым схожесть предположил Китасато, работавший в лаборатории Коха с 1885 по 1892 г. В то время он исследовал сибирскую язву, на основе которой свои открытия сделали Кох с Пастером, и публиковал научные статьи на эту тему.

Как известно, в 1881 г. в Пуйи-ле-Фор Пастер доказал, что бактерии сибирской язвы, разнесенные больными овцами, остаются на пастбище, как выяснилось впоследствии, в виде спор. Затем бактерии Bacillus anthracis могут заражать здоровых, но неиммунизированных овец даже через несколько лет. Оттолкнувшись от этой аналогии, Китасато предположил, что, однажды попав в хорошо удобренную почву под гонконгскими трущобами, чумные бактерии уже не нуждались в пополнении извне, чтобы год за годом провоцировать вспышки эпидемии. Считалось даже, что Y. pestis накрепко обосновалась в грязной микросреде многоквартирных домов Тайпинсань-стрит – проникла в почву, полы, сточные трубы, стены. И, притаившись там, ждала удобного момента, чтобы прорасти снова. И Китасато, и Йерсен рассчитывали отыскать споры чумной палочки, чтобы подтвердить аналогию с сибирской язвой, но напрасно. Тем не менее они предполагали, что чума в Гонконге имеет те же механизмы распространения, что и сибирская язва в Пуйи-ле-Фор. С наступлением благоприятных условий – подходящие температура и влажность, достаточное количество питательных веществ – чумная бактерия, живущая в городе, начинает размножаться и снова вызывает болезнь в здоровых, но изможденных телах. В первое десятилетие третьей пандемии эта доктрина получила название «теория истинного рецидива». Она объясняла загадочную способность чумы повторяться в одном и том же месте из года в год на протяжении многих лет.

Сторонники теории истинного рецидива считали, что передача чумы происходит тремя способами. Во-первых, опасность представляло хождение босиком по земле или грязному полу, потому что так бактерии получали возможность проникнуть в организм человека через ссадины на ступнях. Во-вторых, угрозу несла привычка спать на полу – лежа так низко, человек неизбежно вдыхал чумные бактерии. В-третьих, предполагалось, что бактерии могут витать в помещениях, поднимаясь в воздух вместе с пылью или испарениями сточных вод. Но сами по себе ни пыль, ни испарения вредными не считались. Они представляли смертельную опасность, потому что поднимали Y. pestis в воздух, где бактерию вдыхали сначала грызуны, так как их носы к земле ближе, а затем, когда частицы поднимались выше, и люди. Согласно этому поразительному миксу противоречивых концепций, получалось, что чума – микробное заболевание, передающееся миазматическим путем.

Такое представление об этиологии чумы очень сильно отразилось на стратегии здравоохранения. Распознав в поветрии, разыгравшемся в 1894 г., бубонную чуму, Санитарный совет Гонконга санкционировал самые суровые меры. Объявив, что порт зачумлен, Совет запросил чрезвычайные полномочия и ввел карантин для прибывающих судов и пассажиров. Розыск предполагаемых больных и их принудительная доставка в чумные лечебницы, оборудованные в отдаленном районе Кеннеди-Таун, были возложены на военных. Дома пациентов опечатывали и обеззараживали, одежду и личные вещи сжигали, тела умерших хоронили в чумных могильниках и засыпали известью. Эти экстренные меры шли вразрез с религиозными воззрениями населения, становились причиной бегства и жутких слухов, что, дескать, колониальное правительство, эти «черти заморские», распространяют чуму нарочно, чтобы избавиться от бедных, а части их тел использовать для медицинских опытов, и что, мол, «дикарям»-солдатам позволено уводить женщин для удовлетворения своей «похоти»{180}. Чтобы обеспечить соблюдение противочумных требований и предотвратить беспорядки, пришлось развернуть Шропширский полк пехотинцев и привести в гавань канонерскую лодку.

Столь суровые меры Санитарный совет считал неизбежными, но недостаточными. Они могли предотвратить ввоз и вывоз чумной палочки, сократить ее передачу внутри города и, снизив тем самым заболеваемость и смертность в целом, обеспечили бы, в частности, и безопасность местным европейцам. С другой стороны, предполагалось, что, получив доступ к почве и городским нечистотам, бактерии становились недосягаемы для традиционных средств борьбы с чумой. Частично обузданные, но не уничтоженные, Y. pestis выживали и при первой благоприятной возможности опять учиняли эпидемию.

Казалось, что решение проблемы, отвечавшее теории истинного рецидива, предлагала сама история. Великая чума в Лондоне (1665–1666) стала последним чумным поветрием, поразившим Британию. В начале третьей пандемии, опираясь на исторические свидетельства и новейшие открытия, специалисты в области здравоохранения предположили, что в Англии победа над чумой была результатом Великого лондонского пожара. В сентябре 1666 г., сразу после чумы, средневековый Лондон охватил огонь. Считалось, что очищающее пламя обеззаразило город и почву под ним, истребив Y. pestis вместе с чумой, и на этом эпидемии прекратились. Строго говоря, корреляция и причинность – явления совершенно разные, но, поскольку пожар и окончательное исчезновение чумы совпали во времени, удержаться от того, чтобы не связать эти два обстоятельства, было очень сложно.

Губернатор Робинсон, сведущий как в истории, так и в объяснявшей ее научной теории, предложил план, основанный на лондонском опыте XVII в. Согласно этому плану, который губернатор реализовал, перед тем как покинуть пост в 1898 г., трущобы близ Тайпинсань-стрит огородили и подожгли, чтобы вся грязь вместе с заразой, скопившейся в зданиях, сгорела, а земля под ними очистилась. Один из членов Санитарного совета, доктор Дж. Айрес, предлагал это решение еще в самом начале чумной вспышки: «Надо, насколько это возможно, сжечь дотла весь район»{181}. Газета The Globe в Торонто сообщала, что «правительство предало огню все здания в зачумленном районе и засыпало все подземные притоны. В целом, – резюмировало издание, – это мероприятие, организованное властями и населением, – одна из самых блистательных страниц в истории британской колониальной администрации»{182}.

Ситуация на рынке жилья способствовала принятию решения о поджоге, поскольку земля без построек стоила дороже, чем с ними. Так что новая Тайпинсань-стрит XX столетия должна была возникнуть на месте, которое губернатор Робинсон расчистил и очистил огнем. О том, что по этому поводу думали местные китайцы, красноречиво свидетельствует тот факт, что Робинсон – единственный губернатор колонии, в чью честь так и не назвали ни одной улицы. Газета The Times of India, вполне резонно объясняя причину таких настроений, вопрошала: «Что сталось с тысячами душ, оказавшихся без крова, когда эти громадные здания были вырваны из самого сердца трущоб? Ответ на этот вопрос – ужасающая теснота, которая теперь наблюдается в нетронутых кварталах. Арендная плата там поднялась на 50–75 %. В комнате, где раньше проживала одна семья, теперь ютятся две или три»{183}.

Получив подкрепление за счет исторического опыта Лондона и гонконгского примера, теория рецидива, и без того не экзотическая и отнюдь не локальная медицинская концепция, в начале третьей пандемии стала широко применяться и в других странах. Например, в китайском квартале Гонолулу в конце 1899 г. было устроено сразу несколько «санитарных» пожаров. Ветер разнес пламя, и в январе там начался Великий пожар 1900 года, охвативший 15 гектаров и уничтоживший по приблизительным оценкам 4000 домов. В 1903 году газета Chicago Daily Tribune вышла с заголовком «Британцы отказываются от борьбы с чумой» и объяснила:

Огонь – излюбленное средство очищения, которое безжалостная рука белого человека использовала на Востоке, особенно во время эпидемий холеры и чумы, – усугубляет ненависть азиатов… к иностранцам. Белые, убежденные в том, что распространению заразы способствует грязь в местах проживания местных жителей, без колебаний подносят к их домам факел. Хотя, как оказалось, от этого нет никакой пользы{184}.

Опустошение Бомбея

Главной жертвой современной пандемии стал Бомбей. Этот огромный многонациональный мегаполис был вторым по величине городом Британской империи, текстильным и административным центром, крупным морским портом с превосходно защищенной глубоководной гаванью. Когда в 1896 г. в городе с населением 800 000 человек разразилась чума, этот индийский порт пострадал сильнее всех городов мира. Бомбей – важнейший пример, на котором можно изучить условия, способствовавшие распространению чумы, политику борьбы с ней и отчаянное сопротивление городской бедноты тем жестким мерам, что пытались насаждать колониальные власти.

Первый случай заболевания, то есть нулевой пациент, в Бомбее так и не был найден, однако известно, что чумную палочку доставили в порт в 1896 г. корабельные крысы из Гонконга. Поэтому самые первые случаи чумы были выявлены в трущобах района Мандви, расположенного в непосредственной близости к порту. Главную роль в этом сыграла торговля зерном, поскольку в город доставлялись бесчисленные мешки пшеницы и риса. Комиссия по борьбе с чумой вскоре объяснила:

Все крупные зернохранилища Бомбея расположены в Мандви. ‹…› Это многочисленные амбары, которые всегда основательно заполнены… и открытыми стоят только в рабочее время. ‹…› В них есть все необходимое для благополучного существования крыс, так как зерно хранится не в металлических емкостях, а в джутовых мешках, которые уложены ярусами от пола до потолка. Обилие еды, множество мест для укрытия, просветы между мешками нижнего яруса, где удобно устраивать гнезда, защищенность от вторжения извне и то, что о приближении опасности крысы узнают заблаговременно, – все это способствует их размножению в невероятных масштабах{185}.

По официальным данным, эпидемия началась 23 сентября, когда индийский врач А. Г. Вегас диагностировал первый случай чумы и доложил о нем. Однако еще в начале июля люди заметили массовую гибель грызунов на складах в Мандви. В начале августа у жильцов квартир, расположенных над складами, стали появляться какие-то загадочные симптомы. Чуму в них не распознали и вкрадчиво называли странный недуг то железистой лихорадкой, то ремиттирующей и бубонной. Такие успокоительные формулировки были результатом мощного давления со стороны торговцев, фабрикантов и местных властей, надеявшихся избежать пугающих медицинских отчетов, из-за которых европейские порты отказались бы принимать суда из Бомбея, что было чревато серьезными финансовыми потерями. Поскольку чума была болезнью стигматизированной и воспринималась как порождение варварского Востока, муниципальные власти приложили все усилия, чтобы предотвратить появление в прессе грозных сообщений, которые последовали бы за таким диагнозом. В общем, первая здравоохранная стратегия, принятая в Бомбее в начале июля, держалась на эвфемизмах и дезинформации. Так продолжалось до конца сентября, пока лабораторные исследования и огромное количество заболевших не вынудили власти объявить чрезвычайную ситуацию. Чума вспыхнула на острове Бомбей, а недели замалчивания и бездействия позволили ей создать здесь первый очаг инфекции в Индии (рис. 16.1).

Рис. 16.1. В помещении бомбейской чумной больницы, 1896–1897 (снимок приписывается Clifton & Co).

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

С осени 1896 г. и вплоть до 1920-х гг. бубонная чума опустошала крупнейший город Индии по все той же, так характерной для третьей пандемии схеме – как в Гонконге. Каждый год с приходом декабрьской прохлады чума вспыхивала заново и в мае, с наступлением летней жары, исчезала. Периодичность этих циклов зависела от температуры и влажности воздуха, от которых, в свою очередь, зависела жизнедеятельность южной крысиной блохи Xenopsylla cheopis. Она неактивна и в сильную жару тропического лета, и при высокой влажности, характерной для сезона муссонных дождей с июня по сентябрь. Болезнь приходила и отступала с такой регулярной периодичностью, что время года с декабря по апрель прозвали сезоном чумы.

В чумные сезоны газета The Times of India публиковала отчеты о смертности, которая в такие пиковые годы, каким, например, был 1903-й, составляла более 2000 человек в неделю в самые опасные месяцы – январь и февраль. Эти цифры появлялись на фоне сообщений о том, что статистика сильно занижена и многие жертвы чумы не учтены. Как писал знаменитый врач Алессандро Люстиг, живший в то время в Бомбее,

вести в Индии точный учет заболеваемости невозможно, потому что немало жителей больших городов ведут бродячий образ жизни, обитают на улицах и площадях, не имея крыши над головой хоть на сколь-нибудь постоянной основе. Смертность оценивать еще сложнее, так как трупы нередко бросают в реки и священные водоемы, как того требуют местные обряды, или же сжигают в лесу, не оповещая органы власти, даже если те и настаивают{186}.

Далее бубонная чума вышла за пределы острова и охватила все Бомбейское президентство. Затем она распространилась еще дальше и добралась до Пуны, Карачи, Калькутты (современная Колката) и бесчисленных городов и деревень на севере и востоке Индийского субконтинента. Эти регионы связывали с Бомбеем обычные и железные дороги, по которым пролегали торговые пути, маршруты трудовой миграции и паломничества, поэтому смертность там была не меньше, чем в портовом мегаполисе.

В конце Викторианской эпохи Бомбей переживал экономический бум, и это привлекало туда множество обездоленных мигрантов из сельской местности, которые нанимались носильщиками, ткачами, прядильщиками, докерами, уборщиками и строителями. Прорва приезжих превратила Бомбей в один из самых густонаселенных городов мира. Если в Калькутте на один акр (0,4 га) приходилось 208 человек, а в некоторых районах Лондона – 221, то в Бомбее этот показатель составлял 759 человек на акр. Строительных норм и системы вывоза отходов не было, поэтому огромное количество хлевов и домашнего скота, кожевенные производства, мясные лавки и фабрики непрестанно производили горы мусора. Сточные трубы и канализационные сливы выходили прямо в узкие переулки, куда не проникал солнечный свет. Высушенный и спрессованный коровий навоз продавали беднякам в качестве топлива, хотя он ужасно вонял. В итоге неправильно устроенная канализация, плохая вентилируемость, вездесущая грязь, недоедание, паразиты, а в первую очередь явная перенаселенность закономерно сыграли свою роль в катастрофе, которая вскоре и разразилась в печально известных чоулах – наспех возведенных многоквартирных домах, призванных обеспечить иммигрантов дешевым жильем. Комиссия по борьбе с чумой в Индии описала эти жилища так:

…огромные строения, похожие на муравейники, состоящие из бесчисленных помещений, выходящих в узкий коридор или соединенных друг с другом. Помещения маленькие, темные, и вентиляция в них фактически не предусмотрена. Пол представляет собой месиво из земли и коровьего навоза, и каждую неделю его обновляют – это не в последнюю очередь часть религиозной церемонии. ‹…› Говорят, что такие полы прохладные и ходить по ним босыми ногами приятно. ‹…› Важная особенность этих домов состоит в том, что там чрезвычайно тесно по ночам: люди спят на полу практически штабелями{187}.

Владельцы чоулов, сдававшие квартиры в аренду, эксплуатацию своей недвижимости зачастую осуществляли так же халатно, как и ее возведение. Квартиры (холисы) были настолько крошечными, что двери в них держали нараспашку, чтобы не задохнуться от духоты.

Британская колониальная кампания по борьбе с чумой

23 сентября, по прошествии первых недель бездействия и отрицания, здравоохранная политика перешла в радикальную фазу, целью которой было сдержать заболевание с помощью строгих противочумных мер. Принятый в феврале 1897 г. Закон об эпидемических заболеваниях наделял главный совет Комиссии по борьбе с чумой неограниченными полномочиями. Уже зная, благодаря Китасато и Йерсену, что чума – болезнь заразная, Комиссия воскресила драконовские противочумные мероприятия, придуманные во времена второй пандемии: карантин, принудительную изоляцию заболевших и контактировавших с ними, безотлагательное погребение умерших. Когда пошел еще только первый слух о том, что правительство планирует принять какие-то противочумные меры, население пришло в ужас, началась типичная реакция, которая тут же свела на нет попытки не выпустить заразу из города. Мужчины, женщины и дети дали деру еще до того, как об эпидемии было объявлено официально, а уж после этого началось и вовсе паническое бегство. К декабрю город покинули 200 000 человек, к февралю 1897 г. это число выросло до 400 000, то есть из города сбежала половина населения. И разумеется, беглецы увозили с собой чумную палочку. Санитарных мер, которые готовили англичане, горожане страшились больше самой чумы.

Порт тем временем встал, вся экономическая деятельность остановилась, и британцы наконец обнародовали военный план, который так пугал население. Свежесозванный Комитет общественной безопасности поделил город на районы и опубликовал постановление, вызвавшее широкий общественный резонанс. В нем было сказано, что «уполномоченные должностные лица получили право заходить в любые помещения для очистки оных, изъятия зараженных предметов, принудительной отправки в больницу любого лица, которое по заключению санитарного врача болеет чумой, и, наконец, для изолирования зараженных жилищ»{188}. Наделенный такими полномочиями Комитет разослал по городу поисковые отряды санитарных врачей в сопровождении возниц, сипаев (местных солдат), британских констеблей и мировых судей. Каждый день рано утром они оправлялись на охоту за больными. Будучи официальными представителями властей, они входили в дома без предупреждения, выискивали всех, у кого было подозрение на чуму. Они пренебрегали всеми кастовыми и религиозными устоями, подвергали физическому осмотру всех без исключения. Они приходили высматривать бубоны и чумные метки даже у женщин, которые, согласно особым мусульманским и индуистским традициям, жили затворницами за специальными занавесами, скрываясь от посторонних глаз.

На доме, где поисковый отряд обнаруживал кого-то с подозрением на чуму, ставили отметку, например рисовали круг на наружной стене или делали надпись над дверью – UHH (unfit for human habitation), что значит «для проживания людей непригоден» (рис. 16.2). Затем новоиспеченного пациента сажали на повозку или каталку и отправляли в ужасную Муниципальную инфекционную больницу на Артур-роуд (рис. 16.3). Тем временем поисковый отряд брал под стражу всех, кто проживал на одной площади с предполагаемым пациентом, и доставлял их в сооруженные наспех лагеря, прозванные весьма иронично оздоровительными. Здесь эвакуированных загоняли на карантин в брезентовые шатры или сараи, не обращая ни малейшего внимания на традиционные индийские правила, регулирующие совместное пребывание людей разных каст, религий, национальностей и полов. Британцы разлучали больных с их семьями, насаждали западную врачебную практику, изолировали всех, кто контактировал с больными, и грубо нарушали социальные и религиозные обычаи.

Рис. 16.2. Метка на доме, пораженном чумой. Бомбей, 1896 г. Незакрашенные круги означают, что человек умер от чумы, закрашенные – что смерть наступила по другой причине. Метка на доме указывала властям на необходимость провести санитарные мероприятия.

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Рис. 16.3. Колесные носилки у чумной больницы в Бомбее, 1896–1897 гг. (фото Clifton & Co).

Wellcome Collection, London. CC BY 4.0

Круги и метка UHH служили иной цели, нежели красные кресты, описанные Дефо в «Дневнике чумного года». Лондонские кресты предупреждали прохожих, что здание закрыто, вход и выход воспрещены. В Бомбее метка выполняла другую функцию – указывала должностным лицам на помещение, которое требовало дальнейших санитарных мероприятий. Как и в Гонконге, медицинская теория, легшая в основу бомбейской кампании по борьбе с чумой, исходила из традиционного для того времени представления о том, каким образом происходит заражение – всему виной истинный рецидив. Такая теллурическая (почвенная) теория предполагала, что помеченные помещения нужно должным образом обработать. В деревнях и небольших городках, где было возможно экстренно найти место для размещения малоимущего населения, санитары отправляли всех жителей в карантинные лагеря, а затем, так же как в Гонконге и Гонолулу, сжигали зараженные жилища дотла. Общественное здравоохранение осуществлялось методом выселения и разрушения. По сегодняшним меркам такая стратегия контрпродуктивна, потому что в итоге вела к тому, что целые колонии напуганных блохастых грызунов начинали метаться в поисках нового жилья.

Да и в таком громадном городе, как Бомбей, подобная стратегия неосуществима. Организовать программу срочного масштабного переселения в самый разгар чрезвычайной ситуации просто невозможно. Поэтому для глобального обновления, с учетом долгосрочной перспективы, был создан Фонд благоустройства города. Санитарный врач доктор Дж. А. Тёрнер высказался по поводу чумы следующим образом: «Нам нужно… воспринимать ее как болезнь, присущую этому региону, и отыскать какой-то способ снизить ее жизнеспособность путем последовательной ликвидации мест, где она процветает, и постепенно ее искоренить»{189}. Британцам, взявшимся принимать неотложные противочумные меры, приходилось считаться с потребностями и реалиями мегаполиса. Они избрали стратегию преследовать Y. pestis повсюду, где, как считалось, она обитала в грязи городской среды, и уничтожать, но не выжигая целые здания, кварталы и районы.

Следуя этой логике, бомбейские власти решили, что зараза скапливается на постельном белье, одежде и личных вещах жертв чумы, поэтому санитарные отряды сжигали весь этот скарб. Они же окуривали и дезинфицировали помещения. Серный дым издавна применялся как средство очищения воздуха, поэтому в холисах, которые сочли зараженными, разводили серные костры. С этой же целью – уничтожить бактерии – муниципалитет направлял бригады рабочих пропитывать стены зараженных квартир дезинфицирующими средствами, в частности перхлоридом ртути, карболовой кислотой и хлором. Кроме того, рабочие снимали с полов 15-сантиметровый слой земли и очищали нижний слой почвы перхлоридом ртути. На верхних этажах снимали кровлю и делали в стенах отверстия, чтобы солнечный свет и свежий воздух развеяли болезнетворные испарения.

Дезинфицировали не только внутренние помещения зданий, обширные санитарные работы велись и снаружи. Стены домов покрывали известковой побелкой и обрабатывали паром, подметали улицы, чистили водостоки и канализацию. И очень важно отметить, что, обнаружив труп умершего от чумы, санитарная бригада сразу же забирала его для немедленной кремации, и даже несмотря, например, на то, что у парсов сжигать покойников запрещено.

К несчастью для Индии, приход чумы в конце XIX в. совпал со страшнейшим невиданным голодом, который газета The New York Times назвала «самым безжалостным и ужасным, что когда-либо случался в Индии»{190}. С 1897 г. в течение трех лет подряд сезонных дождей практически не было, стояла засуха, урожай гибнул, домашний скот и люди голодали. Эту сельскохозяйственную катастрофу усугубило, практически как в библейской истории о десяти казнях египетских, нашествие крыс и саранчи, уничтожающей урожай. Скудные осадки и голод продолжались целое десятилетие, вплоть до 1906 г. К тому моменту от голода пострадали 100 млн индийцев, только в период с 1897 по 1901 г. от голода умерли 5 млн индийцев. Бомбейское президентство понесло очень сильный урон, и в контексте чумы это имеет крайне важное значение. Оголодавшее и истощенное население не имело резервов, чтобы сопротивляться болезням, и поэтому бомбейских бедняков терзала не только чума, но еще и оспа с гриппом. По иронии судьбы даже поставки пшеницы и риса, которые, как предполагалось, облегчат голод, только усиливали эпидемии, потому что в зерне гнездились блохастые крысы.

Сопротивление и бунт

Санитарные отряды обходили дозором обезумевший оголодавший город, а следом за ними шли слухи о гнусностях, что замыслили англичане. Весьма популярная теория утверждала, что власти намеренно попирают религиозные традиции индуистов, мусульман и парсов. Многие индийцы считали, что истинная цель санитарных инспекторов состояла в том, чтобы скомпрометировать местные религии, навязать христианство и укрепить таким образом британское правление. Потому-де британцы и насаждают среди местных свою аллопатическую западную медицину, призывая раз навсегда отказаться от традиционных знахарских практик. Все эти перешептывания приводили к появлению совсем уж зловещих и параноидальных предположений, например, что эпидемия разразилась не сама собой, что ее организовали. Вроде как британцы использовали какой-то яд, чтобы убить сразу двух зайцев – сократить и перенаселенность, и бедность. Согласно другой теории, королева Виктория собиралась принести тела индийцев в жертву богу чумы, чтобы умилостивить его и отвести божественный гнев от Британии, но отнюдь не от Индии. Поговаривали, что цена такого избавления – 30 000 тел.

Эти идеи падали на благодатную почву глубокого расового и колониального недоверия, и распространяли их первые сторонники индийского национализма. А укоренялись все эти теории заговора потому, что бедные и неграмотные индийцы понятия не имели ни о Пастере, ни о Йерсене, с медиками практически не контактировали и искренне не понимали, с какой стати должны исполнять требования чужаков с сомнительными мотивами. Терпение голодных и испуганных индийцев было на исходе. Их гнев перехлестывал через край, когда появлялись достоверные сообщения о том, что санитарные врачи, полицейские и солдаты не прочь злоупотребить широкими полномочиями, полученными в связи с эпидемией. Время от времени становилось известно о единичных, но взрывоопасных происшествиях: то солдаты пристанут к молодым индианкам, которых должны охранять, то санитар снимет часы с руки умирающего, то поисковый отряд потребует взятку, чтобы не ставить на доме чумную помету.

В такой накаленной политической обстановке прибытие санитарных отрядов не сулило ничего, кроме насилия. Родственники, друзья и соседи опасались, что их заболевших близких изувечат или вообще убьют, поэтому бомбейцы укрывали больных по всему городу. И поскольку население не шло на сотрудничество, власти не могли верно оценить масштабы и ареал эпидемии, что мешало им принимать полезные и своевременные санитарные меры. Впрочем, пассивному сопротивлению жители Бомбея зачастую предпочитали более решительные выпады против британских методов борьбы с чумой.

Всего в одном перенаселенном чоуле одновременно могло проживать до тысячи человек. А в тесноте слухи и новости разлетаются стремительно, так что, как правило, вскоре после прибытия в чоул санитарного отряда, толпа обращала его в бегство под шквал проклятий. Уже в октябре 1896 г. тысяча разъяренных индийцев атаковала больницу на Артур-роуд. Всеобщую стачку объявили докеры и работники городского транспорта, неоднократно бастовали ткачи и прядильщики. Затем, весной 1897 г., от ужаса содрогнулось сообщество британцев, живших в Бомбее. В отместку за безжалостную противочумную политику были застрелены комиссар У. Ч. Ранд и еще трое чиновников. «Индия, – предостерегала газета New York Tribune, – бурлит как вулкан»{191}. Возможно, самыми важными событиями пандемии были бунты, из-за которых The Times of India и другие англоязычные обозреватели забеспокоились, что британское колониальное правление стоит на пороге широкомасштабного «пробуждения Индии», а может даже и всеобщего восстания. Самый знаменитый мятеж произошел 9 марта 1898 г. в трущобах на севере Бомбея, разделенных пополам улицей Рипон-роуд. Там в чоулах, в тени высоких фабричных труб, проживало 80 000 текстильных работников, исповедующих ислам. Ткачи и прядильщики уже давно были на взводе из-за трудовых конфликтов с работодателем по поводу сдельной оплаты и практики обеспечивать трудовую дисциплину путем задержки заработной платы на месяц и даже два. Голодные фабричные рабочие, все в долгах, которые набирали, чтобы дотянуть до получки, напуганные болезнью и не доверяющие властям, совсем не обрадовались, когда на фабрику явились чиновники.

Санитарный отряд из двух офицеров полиции, двух их помощников и английского студента-медика, которого они и сопровождали, наведался в дом на Рипон-роуд утром 9 марта и обнаружил там молодую женщину в бреду и лихорадке. Врач заподозрил, что у девушки чума, однако ее отец категорически запретил пришлому англичанину осмотреть дочь. На помощь позвали мусульманского целителя (хакима), затем медсестру-англичанку, но отец был непреклонен. К тому моменту вокруг уже собралась шумная недовольная толпа, и санитарный отряд спешно ретировался. Толпа в несколько сотен человек бежала им вслед, осыпая оскорблениями и кидая в спину камни.

Отряду удалось убежать, но толпа продолжала расти, кто-то вооружался бамбуковыми дубинками и камнями. Толпа шла, и от нее то и дело отделялись группы, которые бросались на встречных европейцев, жгли медицинские повозки и даже убили двух британских солдат, оказавшихся в эпицентре столкновения. Тем временем, чтобы противостоять мятежникам, британцы прислали подкрепление из полицейских, солдат и сипаев. Нарушителям велели разойтись, но толпа ответила свистом и градом камней, тогда солдаты открыли огонь. Мятежники бросились врассыпную, двенадцать из них были убиты или получили смертельные ранения.

Газета The Times of India сообщила, что беспорядки расползались по «туземным кварталам» Бомбея с характерной «восточной быстротой»{192}. Индуисты, мусульмане и парсы, так часто друг с другом конфликтовавшие, объединились против Британии. Они продолжали толпой нападать на европейцев, особенно на одиночных полицейских, пытающихся остановить беспорядки. Вдобавок мятежники прорвались на Артур-роуд, где осадили чумную больницу. Сперва они попытались освободить пациентов и, символически поменявшись ролями со своими обидчиками, подожгли лазареты, так же как британцы жгли их дома. К концу дня число погибших перевалило за сотню.

Аналогичные столкновения происходили в Пуне, Калькутте и Карачи, а также во множестве городов и деревень, где власти пытались бороться с чумой военными методами. На мятежи британцы отвечали репрессиями в политической сфере и одновременно рядом уступок в сфере медицинской. С политической точки зрения власти применяли закон о подстрекательстве к мятежу, чтобы устраивать облавы, закрывать газеты, без суда высылать агитаторов в колонию на отдаленных Андаманских островах и для того, чтобы возбуждать уголовное преследование за государственную измену. Целью было задавить восстание, а репортеры подметили, что при такой частоте полицейских облав в том, что касается репрессий, Индия уже может тягаться с царской Россией.

Чтобы скомпенсировать суровость властей и устранить источники столь повсеместной к ним неприязни, губернатор Бомбея лорд Сандхерст объявил, что кампания по борьбе с чумой переходит к более примирительной политике. Силовые методы были признаны годным инструментом только для подавления ограниченных вспышек в маленьких городах и совершенно неэффективным, когда эпидемия бушует в мегаполисе, где народу столько, что толпой он представляет опасность для блюстителей правопорядка. В условиях тотального противостояния перевес сил был бы не на стороне Британии, чья военная мощь составляла всего 230 000 солдат на всю Индию.

Решение отказаться от силовых методов далось еще проще, когда вышел отчет Комиссии по борьбе с чумой. Специалисты пришли к выводу, что средневековая суровость мер ничуть не поспособствовала сдерживанию заразы, но очень негативно отразилась на общественном порядке. Надеяться на искоренение уже не приходилось, чума всегда возвращалась в холодное время года, расширяя свой ареал. К тому же жесткие противочумные мероприятия обходились ужасно дорого. Так что в 1898 г. губернатор Сандхерст отринул столь опасные, неэффективные и дорогостоящие силовые методы и воззвал к доброй воле населения.

Новые тенденции противочумной кампании

После заявления Сандхерста все насильственные здравоохранные меры были отменены. Санитарные отряды, принудительные физические осмотры, навязывание аллопатического лечения и изоляция на Артур-роуд – все это осталось в прошлом. Зловещие карантинные лагеря продолжали работу, но уже по другим правилам. Для каждой местной религиозной группы стали создавать небольшие районные больницы. Там соблюдались кастовые и гендерные правила, пациентов могли навещать близкие, лечение осуществляли в том числе и местные целители. Пока современная чума не оставила Бомбей в покое окончательно, там успели открыть 31 такое учреждение. Чтобы мотивировать население соблюдать противочумные правила добровольно, британцы учредили Фонд помощи, который компенсировал потерянную из-за карантина зарплату, возмещал стоимость личных вещей, уничтоженных дезинфекторами, покрывал расходы на похороны пациентов, обратившихся за лечением добровольно, и помогал их семьям.

Сыворотки и вакцины

Замена кнута пряником значительно уменьшила социальную напряженность и предотвратила назревающее восстание. Однако новый подход не снизил ни заболеваемость чумой, ни смертность от нее. Эти показатели остались на том же уровне и в новом веке, когда принцип добровольного сотрудничества стал правилом. Поэтому теперь положить конец эпидемии надеялись с помощью новых технологий, созданных в лаборатории, и благодаря иммунологии – науке новой и быстро развивающейся. Первой такой технологией стала противочумная сыворотка. Йерсен и Люстиг экспериментально выяснили, что у лошадей, зараженных бактерией Y. pestis, чума не развивается. Это открытие ученые успешно применили для изготовления сыворотки, содержащей плазму крови иммунизированных лошадей. Сначала препараты Йерсена и Люстига использовались в качестве экспериментального лечения безнадежно больных пациентов, а затем для профилактики и в обоих случаях дали скромные, но положительные результаты. В клинических испытаниях на 480 пациентах среди тех, кто принимал сыворотку Люстига, выздоровели 39,6 %, а в контрольной группе всего 20,2 %. Воодушевленные этими результатами и не имея никакого другого, более эффективного лекарства, врачи больницы на Артур-роуд взяли на вооружение обе сыворотки.

На местном уровне гораздо большее значение имела вакцина, разработанная в самом Бомбее. Еще в начале эпидемии Бомбейское президентство приняло решение финансировать исследования чумы под руководством выдающегося ученого Маркуса-Вольфа Хавкина[48] (1860–1930), последователя Дженнера и Пастера родом из Одессы. Когда в Индии разразилась катастрофа, Хавкин уже был всемирно знаменитым создателем вакцины от холеры. В 1897 г., работая в Бомбее в Государственной исследовательской лаборатории по изучению чумы, Хавкин изготовил вакцину из убитых бактерий, которая прошла испытания на безопасность и эффективность сперва на крысах, а затем на людях, принявших участие в исследовании на добровольных началах. В обоих случаях вакцина обеспечила лишь частичный и временный иммунитет, но это было лучше, чем ничего. Поэтому в 1898 г. британские уполномоченные по борьбе с чумой приняли решение о начале массовой вакцинации населения экспериментальным препаратом Хавкина. Их поддержала Комиссия по борьбе с чумой в Индии, авторитетно заявив, что все стратегии и методы, применявшиеся до того, как Хавкин совершил свой научный прорыв, были бесполезны. Оптимизм внушала только новая вакцина.

Но, к сожалению, кампания по вакцинации не принесла желаемых результатов. Одна из причин неудачи была технической: вакцина Хавкина требовала многократного введения под наблюдением квалифицированного медицинского персонала, а его не хватало. Непросто оказалось и наладить логистику, которая позволила бы обеспечить вакциной все многочисленное население Бомбейского президентства. К тому же по большей части кампания была встречена без энтузиазма и скорее с сопротивлением. Провоцировал его в том числе и тот факт, что вакцина обеспечивала лишь частичный иммунитет, и вскоре у каждого появился знакомый, который привился от чумы, но все равно заболел. Кроме того, у вакцины были побочные эффекты – головокружение, мигрень, опухание лимфатических узлов и болезненный отек в месте прививки, что выводило пациентов из строя на несколько дней. Все это усиливало подозрения, что британцы распространяют яд.

После серьезного несчастного случая эти опасения переросли в уверенность. Лаборатория по изучению чумы работала под сильным прессингом и, вынужденная обеспечивать необходимое количество вакцины, решилась на компромисс в вопросе безопасности. В октябре 1903 г. это привело к трагедии в деревне Мулковал: сотрудники лаборатории нечаянно заразили партию вакцины столбняком, а затем усугубили ошибку, забыв добавить в препарат карболовую кислоту, служившую безотказным средством защиты. В результате 19 человек, привитых зараженной вакциной, умерли мучительной смертью, но не от чумы, а от столбняка. В общем, из-за чехарды, творившейся в чумной политике, внедрение сывороток и вакцины закончилось таким же провалом, что и попытка возродить противочумные меры, придуманные в Средние века.

«Нет крыс – нет чумы»

Последний этап борьбы с чумой начался с запоздалого подтверждения гипотезы, предложенной Полем-Луи Симоном в 1898 г.: ведущую роль в распространении чумы играют крысы и блохи. Комиссия по борьбе с чумой в Индии сначала отнеслась к предположению Симона скептически (см. главу 4). Однако, пересмотрев повторно как биологические, так и эпидемиологические особенности болезни, Комиссия свое мнение изменила. На сей раз она не отмахнулась от данных, собранных Симоном, а подтвердила их результатами гораздо более масштабных исследований, признав тем самым, что путь передачи чумы через крыс и блох – отныне медицинская догма. И вот, спустя 14 лет безуспешной борьбы с чумой, в очередной раз появился новый план обуздывания этой напасти. Он был основан на сделанном Симоном открытии и предусматривал комплекс мероприятий по уничтожению крыс, так называемой серой угрозы, – это теперь был главный приоритет в борьбе с чумой. Кампания прошла под лозунгом: «Нет крыс – нет чумы».

Чтобы воплотить этот лозунг в жизнь в Бомбее, доктор Дж. А. Тёрнер объявил в 1909 г. большую травлю. Охота на грызунов началась с того, что на карте города разметили участки, каждый из которых одна бригада крысогонов могла обработать за три дня. Вооружившись метлами, ловушками, бидонами с протравой и промывочными насосами, они отправлялись в назначенные районы. Утро первого дня отводилось под наружные работы. Бригада вычищала водостоки и канавы, убирала отходы, чтобы грызунам нечем было поживиться. Во второй половине дня охотники расставляли сотни ловушек с приманкой – рыба и кусочки хлеба, которые предварительно обваливали в сахарной пудре и муке, сдабривая затем мышьяком или стрихнином с толченым стеклом. Ловушки с отравой расставляли везде, где обнаруживали крысиные ходы или гнезда.

На следующий день охотники возвращались и собирали всех пойманных крыс, живых и мертвых, в жестяные ящики, которые относили в лабораторию. Там тушки грызунов снабжали бирками с указанием места поимки, осматривали на предмет бубонов, а затем сжигали. На третий день бригада возвращалась в тот же район с метлами и промывочными насосами, чтобы подмести и продезинфицировать внутренние помещения. Если из лаборатории сообщали, что обнаружили в улове крысу с бубонами, охотники задерживались еще на день, чтобы произвести дальнейшую дезинфекцию. Затем крысоловы переходили на следующий участок. Их целью было выгнать выживших крыс из их гнезд и не дать вернуться. Решимости борцам с крысами предавал тот факт, что в Англии, Южной Африке, Австралии, Японии и на Филиппинах тоже взяли на вооружение стратегию дератизации.

В 1910 г., когда интенсивная охота на грызунов шла уже второй год, бомбейские крысоловы собрали для осмотра и уничтожения полмиллиона зверьков. Городская лаборатория вычислила, возможно излишне оптимистично, что ¼ крысиной популяции уничтожена и болезнь отступает. В тот год чума унесла только 5000 жизней, что гораздо меньше, чем в «нормальный» год, когда гибло от 10 000 до 15 000, и несоизмеримо меньше в сравнении с ужасным 1903 г., когда количество жертв составило 20 000 человек. К 1910 г. впервые забрезжила надежда, что чуму удастся уничтожить.

К сожалению, снижение численности крыс не обеспечило искоренения чумы. Умные и плодовитые грызуны оправились после вооруженного нападения и научились обходить приманки, так что ловушки с отравой становились все менее эффективны. Еще одно серьезное осложнение создавали индуисты, которые свято чтили право любого животного на жизнь и упорно противодействовали убийству крыс, освобождая их из ловушек. Преодолеть это препятствие было особенно сложно, потому что множество индийцев давно подозревали британцев в живодерских намерениях. По их мнению, чуму распространяли не индийские крысы, а английские ловушки. Вдобавок к этому дератизация дала очень нехороший побочный эффект, которого Тёрнер не предвидел. Согнанные с насиженных мест, крысы разносили чуму еще дальше, хоть и менее интенсивно. В общем, чумная эпидемия затягивалась. И хотя скорость ее передачи снизилась, болезнь каждую зиму возвращалась и уносила тысячи жизней. Только в 1920-е гг. ежегодная смертность от чумы стала заметно снижаться, и лишь через полвека после первых вспышек, к 1940-м гг., почти сошла на нет.

Глобальные уроки и задачи

Когда эпидемия стала ослабевать, возникло новое опасение: а вдруг чума заведется в городе снова? Социально-экономические условия, которые делали Бомбей уязвимым, никуда не делись. Бедность, перенаселенность, трущобы и грызуны – все было в наличии. Но, к счастью, чума не вернулась. Произошло это не только благодаря сокращению популяции городских крыс, но и по ряду других причин – политических и биологических. С точки зрения политики в ходе третьей пандемии человечество узнало, что главная роль в распространении чумы по миру принадлежит крысам и пароходному транспорту. Когда Симон обнаружил, что в чумной цепочке участвуют не только крысы, но и их блохи, верфи и порты всего мира стали прилагать максимум усилий, чтобы защитить суда от проникновения грызунов и не оставить им возможности путешествовать.

Первым шагом на этом пути стала демонстрация, организованная в 1903 г., чтобы наглядно показать роль грызунов в распространении Y. pestis по миру. Начав с городов Саванна (штат Джорджия) и Тампа (штат Флорида), службы по борьбе с крысиными нашествиями окуривали парами серы все прибывающие пароходы. Едкий дым выгонял грызунов из убежища, и тут становилось совершенно очевидно, что по торговым маршрутам, связывающим весь мир, курсируют невообразимо огромные популяции крыс. После отлова разбегающихся грызунов и их тщательного осмотра, выяснилось, что большинство заморских крыс заражены бубонной чумой. В итоге в чумной реестр кораблей, представляющих опасность, попали сотни судов из 55 стран.

Поскольку борьба с чумой для многих государств стала одним из главных экономических и здравоохранительных приоритетов, принять международное соглашение о практических действиях удалось быстро. Судоходные компании должны были создать научно-исследовательские службы для защиты от крыс и для их уничтожения. Для борьбы с непрошенными пассажирами применяли хлорный газ и цианид. Затем суда на постоянной основе стали обеспечивать защитой от проникновения крыс: изолировали пустые пространства в переборках и перекрытиях, где грызуны часто прокладывали тропы и сооружали убежища. На верфях начали строить пароходы нового типа, конструкции которых не позволяли грызунам проникнуть на борт. В результате к 1920-м гг. Мировой океан стал для крыс не скоростной магистралью, как прежде, а непреодолимым препятствием.

Свою роль в окончании затянувшейся индийской трагедии и в предупреждении ее повторения сыграли два неочевидных биологических фактора. Первым было то, что по всему субконтиненту черную крысу (Rattus rattus) начала активно вытеснять серая (Rattus norvegicus). В результате Индия стала менее уязвима для чумы. Поскольку серые крысы агрессивны, но пугливы, между людьми и грызунами, а также блохами, обитавшими на этих самых грызунах, дистанция стала больше. Этот фактор оказался особенно важен, потому что часть индийцев воспринимали черных крыс скорее как домашних питомцев, а не паразитов. В итоге вышло так, что ожесточенная видовая война грызунов возымела значительные последствия для здоровья человека.

Влияние второго биологического фактора не подтверждено, но предполагается, что он тоже мог иметь большое значение. Есть версия, что чума в Бомбее стала случаться реже отчасти из-за развития у грызунов иммунитета к этой болезни. Долговременное присутствие бубонной чумы в качестве эндемичного заболевания подвергало крыс в Бомбейском президентстве серьезному эволюционному давлению на протяжении многих поколений. Вполне возможно, у крыс сформировался коллективный иммунитет и развилась устойчивость к чумной палочке. Если недружелюбные серые крысы тоже обладали какой-то защитой, пусть даже частичной, это вполне могло привести к резкому снижению случаев чумы среди людей. Возможно, эти процессы и послужили тому, что чума рассеялась, исчезла и не может вернуться по сей день.

Остается последний вопрос. Почему эпидемиологические закономерности третьей пандемии так непохожи на закономерности первой и второй? Поскольку исчерпывающих исследований на эту тему нет, любой ответ следует считать лишь догадкой. Например, известно, что существуют разные штаммы Y. pestis, и распространение того, который вызвал современную пандемию, очень сильно зависело от крыс и их блох. Он значительно реже передавался воздушно-капельным путем или непосредственно от человека к человеку, как более опасная легочная форма чумы, которая, очевидно, преобладала в двух предыдущих пандемиях. Поэтому третья пандемия распространялась не так стремительно, как предыдущие. Если предположить, что современный штамм был менее вирулентным, становится понятно, как чума закрепилась среди грызунов в качестве эндемичного заболевания: она заражала их, но не убивала. Так в Гонконге и Бомбее возникли постоянные резервуары возбудителя инфекции. Чума сохранялась там и вспыхивала только в благоприятные периоды, которые определялись температурой и влажностью. Возможно, есть и другие неизвестные нам переменные, повлиявшие на крысиную блоху и ее эффективность в качестве переносчика чумы. Сочетание этих факторов вполне могло привести к появлению поветрия, очень похожего на третью пандемию, когда чума распространялась медленно, периодически повторялась, но была менее смертоносной, чем беспощадные Юстинианова чума и Черная смерть.

Глава 17

Малярия и Сардиния

История и ее искажение

Малярия – одна из самых древних болезней человека, и некоторые ученые предполагают, что в общем и целом именно от нее род людской претерпевал больше всего страданий. Тому есть две причины. Во-первых, в отличие от чумы, оспы и холеры, малярия собирает свою мрачную дань каждый год с первых дней существования нашего вида, а во-вторых, территория ее распространения огромна.

Сегодня малярия по-прежнему одно из самых серьезных бедствий человечества несмотря на то, что поддается профилактике и лечению. По осторожным подсчетам ВОЗ, сделанным в 2017 г., риск заболеть малярией есть у 3,2 млрд человек, то есть у половины населения Земли. Непосредственно в 2017 г. ею заразились 219 млн и для 435 000 человек в 106 странах это закончилось смертью. Сильнее всего пострадала Африка к югу от Сахары (на долю этого региона пришлось 92 % заражений и 93 % смертей), особенно Нигерия, Мозамбик, Демократическая Республика Конго и Уганда. По примерным оценкам, почти каждую минуту в мире от малярии умирает ребенок, что делает ее, наряду с ВИЧ/СПИДом и туберкулезом, одной из главных проблем здравоохранения.

Статистика заболеваемости и смертности не отражает ущерб от малярии в полной мере. Эта болезнь приводит к тяжелым осложнениям во время беременности, часто к выкидышу, смерти в результате кровоизлияния и анемии, а также ко всем проблемам, возникающим из-за крайне низкого веса новорожденного. Поскольку малярия способна передаваться от матери к плоду, младенец может появиться на свет уже инфицированным.

Кроме того, малярия серьезно подавляет иммунитет, поэтому ее жертвы становятся очень уязвимы для других заболеваний, особенно респираторных инфекций, таких как туберкулез, грипп и пневмония. В тропических районах, где малярия гиперэндемична, ее передача происходит круглый год, население, находящееся в зоне риска, подвергается инфицированию ежегодно, в том числе повторному и многократному. Выжившие приобретают частичный иммунитет, но достается он дорогой ценой, и расплата затягивается надолго, потому что повторяющиеся приступы малярии зачастую ведут к тяжелой неврологической недостаточности и нарушениям когнитивных функций. Результатом этого становится неискоренимая нищета, растущая безграмотность, замедление экономического роста развития гражданского общества, политическая нестабильность. Одни только непосредственные затраты на лечение малярии и покрытие ущерба в связи с болезнью или преждевременной смертью составляют 12 млрд долл. в год. Оценить косвенные затраты довольно сложно, но предполагается, что они в несколько раз больше. Поэтому малярия вносит колоссальный вклад в глобальное неравенство Севера и Юга и в зависимость стран третьего мира. Британец Рональд Росс, лауреат Нобелевской премии, открывший, что малярию распространяют комары, утверждал, что тех, кого малярия не убивает, она порабощает.

Возбудители малярии и их жизненный цикл

Малярия человека – не одна болезнь, а пять разных заболеваний, и вызывают их пять разных видов паразита, известного как плазмодий. Из этих пяти наибольшую важность с точки зрения распространенности, заболеваемости, смертности и влияния на историю человечества имеют два – Plasmodium falciparum и Plasmodium vivax (другие представители плазмодиев: Plasmodium ovale, Plasmodium malariae и Plasmodium knowlesi). Все эти паразиты не существуют в окружающей среде самостоятельно, их сложный жизненный цикл протекает внутри организмов людей и некоторых видов комаров рода Anopheles.

Будучи классическим трансмиссивным заболеванием, малярия распространяется через зараженных самок комаров Anopheles, которые, словно маленькие летающие шприцы, прокалывают кожу хоботками и вводят плазмодии прямо в кровь, вызывая патологический процесс. Свежевпрыснутые плазмодии не задерживаются в циркулирующей крови, где им угрожает защитная система организма, и быстро мигрируют в безопасные для них ткани печени, где иммунные клетки их не обнаружат. Там они плодятся в клетках печени и, достигнув критического количества, разрывают клетку-хозяина изнутри, чтобы вернуться в кровоток и начать новую фазу своего жизненного цикла. Существенная разница между P. vivax и P. falciparum заключается в том, что первый продолжает укрываться в печени, где может инициировать новую инфекцию через несколько месяцев или даже лет. Поэтому у человека, который, казалось бы, полностью излечился от трехдневной малярии, вызванной P. vivax, в дальнейшем будут случаться рецидивы без повторного заражения.

После выхода в кровоток плазмодии всех видов действуют одинаково: атакуют красные кровяные клетки (эритроциты) и проникают в них. Затем плазмодии размножаются внутри эритроцитов бесполым способом, как, к примеру, амебы, и в итоге разрывают и разрушают оккупированные клетки настолько синхронно, что новые плазмодии выбрасываются в кровь одновременно по всему организму. Потом они повторяют процесс проникновения в эритроциты, размножения и возвращения в кровоток, соблюдая фиксированные интервалы раз в двое суток либо в трое (зависит от вида).

Продолжительность инкубационного периода варьирует, но обычно составляет 9–14 дней у P. falciparum и 12–18 дней у P. vivax. Болезнь начинается, когда после многократных делений и увеличения численности в геометрической прогрессии плазмодии достигают критической массы, необходимой для активации иммунной системы. На этом инкубационный период заканчивается, появляются первые симптомы: приступы лихорадки и озноба, не постоянные, а чередующиеся, поэтому малярия известна под названием «перемежающаяся лихорадка». Одна из характерных черт этого заболевания состоит в том, что пациенты испытывают повторяющиеся приступы лихорадки каждые 48 или 72 часа: она начинается каждый раз, когда паразиты возвращаются в кровоток. Для P. vivax и P. falciparum интервал составляет 48 часов, поэтому такая лихорадка называется трехдневной, а в прошлом два эти заболевания были известны как доброкачественная трехдневная лихорадка и злокачественная трехдневная лихорадка соответственно.

После множества циклов бесполого размножения и возвращения в кровеносное русло паразит достигает новой фазы жизненного цикла и начинает производить мужские и женские половые клетки – гаметы. Они способны к половому размножению, но не в человеческом организме. Чтобы завершить жизненный цикл, им нужно вернуться в организм комара. Это происходит, когда самка комара Anopheles пьет кровь и заодно всасывает гаметы, находящиеся в кровеносном сосуде. Попав в организм комара, гаметы сливаются и производят потомство, которое на следующей стадии мигрирует из комариного кишечника в хоботок насекомого. Эти клетки называются «спорозоиты». Они готовы отправиться в кровоток человека, чтобы вновь запустить полный цикл бесполого размножения в человеческом теле и полового – в комарином.

Симптомы

Классические симптомы малярии: перемежающаяся лихорадка с высокой температурой и ознобом, обильное потоотделение и головная боль. Нередко наблюдается рвота, тяжелая диарея и горячечный бред. Плазмодиев в крови зачастую чрезвычайно много: поражены могут быть до 40 % эритроцитов, особенно в случае злокачественной малярии, самой опасной из разновидностей. У пациентов с такой высокой концентрацией паразита в крови начинаются анемия и истощение. Когда болезнь вызвана P. falciparum, состояние пациента осложняется тем, что эритроциты становятся липкими и начинают приклеиваться к стенкам кровеносных сосудов, накапливаться в капиллярах и венулах внутренних органов. Там они вызывают закупорку сосудов и кровоизлияния, отчего часто возникает множество симптомов, очень похожих на проявления других тяжелых инфекций, поэтому в том, что касается симптоматики, малярия – одно из самых непредсказуемых заболеваний. Болезнь быстро приводит к смерти, если поражены мозг, легкие и/или желудочно-кишечный тракт, а также если пациент ребенок или беременная женщина. При беременности малярия вызывает тяжелейшие осложнения, неминуемо приводит к выкидышу и часто к гибели матери от кровопотери. В тяжелых случаях смерть может наступить вследствие острой дыхательной недостаточности, глубокой анемии и гипогликемии, приводящей к коме.

В менее тяжелых случаях злокачественной малярии, вызванной P. falciparum, и в большинстве случаев доброкачественной, вызванной P. vivax или P. malariae, болезнь самоограничивается. Вместо того чтобы без разбора атаковать все эритроциты, плазмодии отдают явное предпочтение только очень молодым и очень старым клеткам. В результате интенсивность заражения гораздо ниже. Белые кровяные клетки иммунной системы, как свободно циркулирующие, так и находящиеся на одном месте, успешно сдерживают и со временем уничтожают паразитов в кровотоке, хотя при P. vivax рецидивы – типичное явление. Но иммунитет, сформированный после перенесенной малярии, дает лишь частичную защиту и обходится очень дорого, поэтому в малярийных районах часто встречаются повторные заражения и суперинфекции, когда в крови одновременно находятся несколько видов плазмодиев. В таких случаях приступы лихорадки происходят каждый день, сначала их провоцирует один вид плазмодия, затем другой. Раньше это заболевание называли непрерывной лихорадкой.

Даже условно доброкачественные случаи малярии часто приводят к хроническим нарушениям. Больные страдают от увеличения селезенки (спленомегалия), истощения, утомляемости, анемии и нарушений психической деятельности, которые в конце концов могут привести к кахексии – полной апатии и безразличию. Пациент передвигается с трудом, страдает от нервных расстройств, взгляд у него потухший. Итальянский натуралист и писатель Джованни Верга описал такого несчастного в рассказе «Малярия»:

Малярия убивает не всех. Случается, что кто-то и до ста лет доживает, как дурачок Чирино, у которого не было ни кола, ни двора, ни разума, ни работы, ни отца, ни матери, ни дома, где голову преклонить, ни куска хлеба, чтобы поесть. ‹…› Он не принимал… лекарств, но и лихорадку не подхватывал. Сотню раз его находили распростертым поперек дороги, будто был он мертв, и подбирали, но в конце концов малярия покинула его, потому что больше не могла ничего с ним поделать. Она выела его мозги и икры ног, забралась в живот и раздула его, словно вода бурдюк, а все-таки не одолела. И когда болезнь оставила Чирино, то он по-прежнему стал орать свои песни, как кузнечик под палящим солнцем{193}.

Очевидно, что люди, страдающие от таких последствий болезни, невнимательны в школе, непродуктивны на работе и не участвуют в жизни гражданского общества. Таким образом малярия подрывает экономику стран и регионов, где распространена, и существенно поддерживает рост неграмотности и нищеты.

Кроме того, перемежающаяся лихорадка подавляет иммунитет, лишая своих жертв ресурсов сопротивляться таким хроническим производственным заболеваниям легких, как пневмокониоз (болезнь черных легких), от которого страдают шахтеры-угольщики, и силикоз, который часто наблюдается у стеклодувов.

Механизм передачи

Сразу несколько видов комаров Anopheles – эффективные переносчики человеческой малярии. Они занимают разные экологические ниши и различаются по особенностям пищевого поведения. Некоторые размножаются в пресной воде, другие – в солоноватой, некоторые кусают не только людей, но и теплокровных животных, другие – исключительно «антропофаги» и питаются только человеческой кровью. Некоторые комары кусаются в помещениях, другие – на открытом воздухе, одни кусаются только ночью, другие – только днем. Однако у всех видов самцы питаются фруктовым нектаром, а самкам требуется кровь, потому что яйца, которые они вынашивают, не созреют без белка.

Комары Anopheles делают кладку на поверхности воды. Подойдет, например, большое болото, но самые эффективные переносчики малярии в таких просторах не нуждаются и довольствуются запрудами, лужами, оставшимися в руслах рек и вдоль берегов, даже стоячей дождевой водой в отпечатке копыта вола или мула. Эта зависимость от стоячей воды – причина того, что исторически малярия считается болезнью преимущественно сельских районов, хотя самый опасный малярийный комар – Anopheles gambiae – эволюционировал настолько, что может размножаться в городах и пригородах.

Из созревших яиц развиваются личинки, которые, в свою очередь, превращаются в куколок, а затем во взрослых особей. Комары – летуны не выдающиеся и редко путешествуют дальше, чем на три километра от места, где появились на свет. Поднявшись в воздух, они отправляются к местам обитания человека, определяя курс по исходящему от людей углекислому газу, который улавливают сенсорами, расположенными на усиках. Подобравшись поближе, комары отыскивают добычу по запаху пота и теплу, исходящим от тела. Когда комар готовится к посадке, его глаза начинают различать движение и открытые участки тела. Если предполагаемая жертва уже поражена малярией, то комару это только на пользу, потому что с большой долей вероятности такая добыча будет малоподвижна и, скорее всего, не нарушит комариные планы. Если в крови жертвы есть гаметы, при укусе самка комара заразится, хотя присутствие в ее кишечнике плазмодиев не причиняет ей видимого вреда.

Однократного приема пищи комарам Anopheles, как правило, недостаточно. Взяв паузу, чтобы отдохнуть и переварить выпитую кровь, они выходят на охоту снова и снова, достигая двойного результата: теперь они эффективно распространили малярию и готовы найти водоем, чтобы произвести на свет следующее поколение.

Разумеется, интенсивность передачи болезни зависит от целого ряда факторов. Плазмодии могут распространяться, а комары – размножаться только в узком температурном диапазоне, и, в частности, холодная погода оба эти процесса предотвращает. Тропический климат обеспечивает возможность круглогодичной передачи инфекции, поэтому идеален для малярии, в умеренном климате ее распространение обычно ограничено сезоном жары, который случается раз в году, из-за чего частота присутствия болезни в популяции менее предсказуема. Другой важный фактор – наличие стоячей воды, и засуха или человеческое вмешательство, направленное на осушение или удаление водосборников, замедляет или даже останавливает распространение болезни. С другой стороны, ухудшение экологической ситуации в результате, например, вырубки лесов, приводит к затоплениям и, как следствие, к значительному приросту территорий, подходящих комарам для размножения. Изменение климата в сторону потепления продлевает сезон размножения и передачи инфекции.

В то же время важную роль в распространении малярии играют жилищные условия. Открытые дома, проницаемые для летающих насекомых, и перенаселенность, когда помещения битком набиты людьми, весьма способствуют распространению малярии. Столь же идеальны для нее такие катаклизмы, как война и стихийные бедствия, потому что из-за них толпы людей скучиваются под брезентовыми навесами, а то и вовсе на отрытом воздухе, как в лагерях беженцев.

Еще одна важная переменная, определяющая исход болезни, – состояние здоровья жертв комаров. У людей, живущих в нищете и впроголодь, иммунитет ослаблен, и риск, что малярийный укус приведет к тяжелому течению болезни, выше. Отсутствие закрытой одежды, занавесок и противомоскитных сеток также ускоряет распространение малярии, поскольку облегчает комарам возможность наесться от пуза несколько раз подряд. В регионах с высокой заболеваемостью люди подвергаются комариным укусам ежедневно и по многу раз, и доля укусов, сделанных зараженными особями, довольно велика.

По всем этим причинам малярия представляет собой сложное заболевание, которое в зависимости от обстоятельств можно вполне справедливо отнести и к профессиональным, и к болезням, вызванным экологическими проблемами, и к болезням нищеты, войн и техногенных катастроф.

Глобальная роль Сардинии

В 1944–1945 гг., когда закончилась Вторая мировая война, Италия пережила серьезную эпидемию малярии, вызванную разрушительными последствиями войны. Эта болезнь, передающаяся посредством некоторых видов комаров рода Anopheles, составляла главную проблему системы здравоохранения Италии со времен ее объединения, завершившегося к 1871 г., и даже была известна как итальянская национальная болезнь. Однако с 1900 г. она стала мишенью многосторонней кампании, которая радикально снизила уровень заболеваемости. Накануне Второй мировой войны казалось, что конечная цель кампании – искоренить болезнь навсегда – вполне достижима. Но, к несчастью, противомалярийная кампания пала жертвой конфликта, который оттянул на себя все силы и ресурсы. Послевоенная эпидемия ударила по Сардинии с особой жестокостью. Из населения численностью 794 000 человек в 1944 г. малярией заразились 78 173 человека. И большинство из них самой опасной ее разновидностью – злокачественной трехдневной малярией, которую вызывает P. falciparum.

Для ученых из американского Фонда Рокфеллера сложившаяся ситуация послужила поводом провести в Европе работы в области здравоохранения. Этот фонд участвует в глобальных проектах по борьбе с малярией очень давно. Еще в 1925 г. он выбрал Италию в качестве базы для своих исследований и даже основал на Сардинии, в городе Порто-Торрес, полевую станцию. Когда Вторая мировая война закончилась и на Сардинии началась масштабная эпидемия, Фонд решил провести эксперимент по искоренению малярии на острове, а заодно продемонстрировать впечатляющие достижения американских технологий. Даже не приняв во внимание местную довоенную кампанию по борьбе с малярией, ученые из Фонда Рокфеллера разработали альтернативную стратегию и убедили правительства США и Италии взяться за ее реализацию. Идея состояла в том, чтобы вслед за победоносной войной против стран Оси, известных как нацистский блок, провести новую военную кампанию по уничтожению целого вида насекомых.

Мишенью был назначен комар Anopheles labranchiae, основной переносчик малярии в регионе. Маляриолог из Фонда Рокфеллера Фред Сопер сумел уничтожить в Бразилии и Египте занесенного туда комара An. gambiae родом из тропической Африки. Однако попыток истребить где-либо коренных малярийных комаров до сих пор никто не предпринимал. Этот эксперимент, известный как Сардинский проект, был спланирован в 1945 г. и в следующем году стартовал под руководством специально созданного агентства ERLAAS (Ente Regionale per la Lotta Anti-Anofelica in Sardegna (итал.) – Региональное агентство по борьбе с малярийными комарами на Сардинии). Работы продолжались до 1951 г., и в 1952 г. было объявлено, что на Сардинии малярии нет – впервые с тех пор, как в 1200 г. до н. э. на остров прибыли финикийцы. Незначительное количество комаров An. labranchiae выжило, но передача болезни прекратилась.

Сколь ни парадоксально, но Сардинский проект восторжествовал над местными традициями медицинской науки. В первой половине XX в. в маляриологии доминировала так называемая итальянская школа, во главе которой стояли такие фигуры, как Анджело Челли, Джованни Баттиста Грасси и Этторе Маркиафава. Разобравшись в этиологии, эпидемиологии и патологии болезни, эти ученые организовали национальную противомалярийную кампанию, в основе которой лежала комплексная программа, сочетавшая в себе санитарное просвещение, фармакологическое лечение, оздоровление окружающей среды, обеспечение социального благополучия населения и развитие сельского хозяйства. Вмешательство США ознаменовало отказ от такого подхода, вместо него в качестве единственного оружия предлагалось использовать пестицид ДДТ (дихлордифенилтрихлорэтан). Эта стратегия была воплощением американского тезиса, сформулированного У. Л. Хакеттом в 1930-е гг.: малярию можно победить с помощью всего одной технологии, которая уничтожит вредоносных комаров, и таким образом передачу болезни удастся остановить, не решая ради этого труднопреодолимые социальные и экономические проблемы. С открытием ДДТ возникло соблазнительное предположение, что сложные загадки малярии можно свести к «энтомологической, а не социальной проблеме», разрешить которую можно с помощью этого простого оружия – «атомной бомбы для мира насекомых»{194}.

Непревзойденные инсектицидные свойства ДДТ в 1939 г. обнаружил химик Пауль Герман Мюллер. Когда Вторая мировая война закончилась, ДДТ экспериментально использовали в Италии – в Кастель-Вольтурно, а затем в Понтинских болотах и дельте Тибра. Успех этих первых испытаний позволил с энтузиазмом планировать более широкое применение химиката на Сардинии, которая из-за географической изолированности и небольших размеров очень подходила для подобных экспериментов. Удаленность острова и его экономическая неразвитость тоже были преимуществом с точки зрения экспериментаторов, потому что их конечная цель состояла в разработке противомалярийной методики для стран третьего мира. Так что опыт Сардинии приобретал международную значимость, став моделью для глобальной противомалярийной кампании под эгидой ВОЗ в период 1955–1969 гг.

Победа на Сардинии ознаменовала триумф американской школы маляриологии с ее упором на технологии над некогда господствовавшей итальянской школой, которая сосредотачивалась на социальных, образовательных и экологических предпосылках болезни. Торжественный рассказ об американской победе на Сардинии представлен в официальной монографии «Сардинский проект: эксперимент по истреблению природного переносчика малярии» (Sardinian Project: An Experiment in the Eradication of an Indigenous Malaria Vector), написанной в 1953 г. по следам этой пятилетней кампании опрыскивания всего и вся ее руководителем Джоном Логаном. В монографии подробно описан новаторский подход к уничтожению малярии путем истребления комаров – подход, который, по прогнозу Логана, обещал навсегда «неимоверно расширить границы методов охраны общественного здоровья»{195}.

Энтузиазм Логана, поддержанный маляриологами из Фонда Рокфеллера, принес свои плоды. Главными специалистами Фонда были Сопер, уничтоживший комаров в Бразилии и Египте, и Пол Рассел. Вторя отчету Логана о силе ДДТ, Рассел провозгласил победу человека над малярией. Именно так – «Победа человека над малярией» (Man's mastery of malaria) – он назвал свою книгу, опубликованную в 1955 г., в которой призывал участников восьмой сессии Всемирной ассамблеи здравоохранения в Мехико открыть эру ДДТ в маляриологии. Прямо ссылаясь на опыт Сардинии, генеральный директор ВОЗ Марколино Гомес Кандау обратился к Ассамблее с предложением организовать всемирную единообразную кампанию по искоренению малярии с использованием ДДТ. В дальнейшем руководивший этим проектом ВОЗ Эмилио Пампана описал предусмотренную стратегию в «Пособии по ликвидации малярии» (A Textbook of Malaria Eradication), опубликованном в 1963 г. Стратегия состояла из четырех этапов: подготовка, атака, закрепление результата и его поддержание.

Кампания, организованная ВОЗ, в отличие от Сардинского проекта, в итоге потерпела неудачу и в 1969 г. была закрыта как провальная. Однако к тому моменту маляриология уже вступила в эпоху неслыханного высокомерия в отношении инфекционных заболеваний. Начиная с 1945 г. и до самых 1990-х, когда были выявлены новые заболевания, считалось, что инфекции можно с легкостью искоренить. Под влиянием маляриологии укоренилось представление, что технологии позволяют создавать мощное оружие, благодаря которому инфекционные заболевания исчезнут одно за другим. Таким образом, эксперимент на Сардинии породил ожидания скорой и безболезненной победы над всеми инфекциями на планете.

Политика в области здравоохранения должна основываться на историческом опыте. Когда она игнорирует прошлое или неверно трактует его уроки, это почти наверняка приводит к серьезным ошибкам и колоссальной потере ресурсов. ВОЗ продемонстрировала всю опасность подобных ошибок, когда, планируя глобальную программу по ликвидации малярии, отталкивалась от неправильно истолкованного эксперимента на Сардинии. Эту главу мы посвятим Сардинскому проекту и безграничному доверию к ДДТ, которое он внушал. Долгое время за тенденцией объяснять достижения на Сардинии исключительно могуществом ДДТ скрывалась история куда более сложная. А в результате в умах укрепилась вера в чудодейственное средство, то есть в то, что единственная противомалярийная методика – борьба с переносчиками инфекции. Однако успех на Сардинии был обеспечен гораздо более разнообразным набором факторов, чем предполагали Логан, Сопер, Рассел и ВОЗ. Пестицид ДДТ показал себя инструментом эффективным, но был лишь одним из многих средств, примененных в комплексе.

Малярия и Сардиния как синонимы

Малярия терзала Сардинию со времен Античности, но, как и по всей Италии, самые разрушительные последствия принесла в конце XIX в. Ведущий специалист по истории малярии на острове пишет: «Никогда раньше малярия не сжимала Сардинию в своих тисках так крепко, как к концу столетия, и началось это недавно… после объединения страны»{196}. Те самые символы модернизации – объединение нации, железные дороги и демографический рост – в совокупности стали причиной экологической катастрофы, которой обернулась вырубка лесов, повлекшая, в свою очередь, ужасные последствия для здравоохранения. Пересеченная местность с преобладанием холмов и гор, пронизанных бесчисленными потоками и речными долинами, а также сельское хозяйство, состоявшее из небольших крестьянских ферм, – все это делало гидрологическую систему Сардинии крайне чувствительной к вырубке лесов.

Из-за роста населения, огораживания общинных земель, обременительной и регрессивной налоговой системы крестьянам приходилось расчищать все более высокие склоны, чтобы сеять пшеницу на целинной почве, которая пока не подверглась эрозии и была еще плодородна. В то же самое время развитие железных дорог и национального рынка обеспечили спрос на лес и средства для его вывоза. В результате народ валом бросился на холмы с топорами, огнем, мотыгами и плугами. Отары овец и коз нередко довершали истребление буковых, сосновых, каштановых и дубовых лесов, которые выполняли множество функций в регуляции стоковых вод. Кроны ослабляли силу ливней и сокращали объемы выпавшей воды, часть которой испарялась с широкой поверхности листьев. В то же время корни и подлесок удерживали верхний слой почвы и защищали лежащий ниже известняк от эрозии, возникающей из-за ветров и дождей. Когда этого покрова не осталось, ливни начали неуклонно обнажать склоны и собираться в потоки, которые смывали почву и камни, вызывая оползни и заиливая русла рек ниже по течению. Реки и ручьи, питаемые такими потоками из воды, почвы и донных отложений, постоянно выходили из берегов, из-за чего в долинах и вдоль берегов появлялись застойные водоемы. В докладе Совета по вопросам здравоохранения провинции Ористано, обнародованном в 1880-е гг., положение дел было прокомментировано так: «Сардиния, некогда такая изобильная благодаря своим древним и пышным лесам, превращается в пустынную степь из-за вандализма алчных дельцов. Ради наживы они превращают в уголь несметное количество растений – многострадальное наследие веков»{197}.

Сельское хозяйство было экстенсивным и практически не предусматривало мероприятий по закреплению грунта или устройству дренажа, в результате повсюду возникали бесчисленные участки с застойной водой, которые идеально подходили для размножения комаров. В ходе реализации Сардинского проекта на разных высотах было обнаружено более миллиона таких комариных питомников, а больше всего в долинах и узких прибрежных равнинах, где почва оставалась плодородной, и потому крестьяне и фермеры обрабатывали ее в разгар сельскохозяйственного сезона, совпадавшего по срокам с малярийным. Нарушенная среда острова идеально подходила для главного переносчика малярии – комаров An. labranchiae. Они могут размножаться в горных водоемах на высоте до 900 м, по краям ручьев и рек, как в пресной, так и в солоноватой воде вдоль береговой линии. Днем они спят, а ночью летят поживиться человеческой кровью.

Anopheles labranchiae не упустили случай обжиться и под землей, что стало возможно с ростом горнодобывающей промышленности, которая вела разработку месторождений свинца, цинка, железа, серебра, меди, сурьмы и марганца. Добычу этих полезных ископаемых мощно стимулировали сразу несколько факторов: во-первых, либерализация законодательства, положившая конец королевской монополии на недра и открывшая их для разведки и разработки, во-вторых, рост спроса на сырье для промышленности, наблюдавшийся на Большой земле, и, в-третьих, транспортная революция, обеспечившая доступ к континентальным рынкам. Поэтому в последние десятилетия XIX в. добыча ископаемых росла экспоненциально. Объемы добычи, измеряемые в тоннах, с 1860 по 1900 г. увеличились в пять раз, а численность рабочей силы утроилась – с 5000 до 15 000 человек. К несчастью для шахтеров, в подтопленных шахтах размножались комары, а бедность, недоедание и плохое жилье сильно увеличивали риск заболеть. К 1900 г. малярия стала главной проблемой горнодобытчиков. Например, в материковой коммуне Монтеварки, где тоже шла активная добыча угля, малярия была первой среди причин госпитализации в больницу, учрежденную горнодобывающей компанией, и в 1902 г. 70 % шахтеров сообщали, что болели малярией в предыдущем году.

Наглядно продемонстрировав последствия вырубки лесов и развития горной промышленности, Сардиния стала еще и печальной иллюстрацией взаимосвязи малярии и обездоленности. Население острова преимущественно составляли обнищавших крестьяне, занятые физическим трудом на открытом воздухе в самый разгар малярийного сезона в долинах и прибрежных равнинах. Крестьяне жили в открытых домах, доступных для летающих насекомых, иммунитет населения был ослаблен недоеданием, подходящей одежды у большинства не было, а из-за повсеместной неграмотности и невежества в вопросах гигиены люди понятия не имели, как себя защитить.

Работники здравоохранения были хорошо осведомлены относительно симбиотической связи между малярией и нищетой. Например, выдающийся врач Джузеппе Загари подчеркивал, что каждый житель Сардинии несет клеймо хронической малярии: истощение и спленомегалия – болезненное увеличение селезенки. Однако бедняки, к числу которых он относил тех, кто питался бобами, кукурузной кашей и улитками, страдали гораздо сильнее, чем их соседи, рацион которых был сытнее. У бедняков нередко наблюдалась еще и кахексия – острый неврологический дефицит, вызванный малярией, который делал пациентов безразличными к окружающему миру и не способными работать, учиться или принимать участие в жизни гражданского общества.

Экономическая политика свободного рынка, которую проводило недавно объединившееся королевство Италии, способствовала неравенству, усугубляла нищету и, следовательно, впрямую подрывала здоровье сардинцев. Интеграция региона сначала в национальный, а потом и в международный рынок путем слияния и внедрения новых видов транспорта имела тяжкие экономические последствия. Недостаточно капитализированное сельское хозяйство юга Италии не выдерживало конкуренции с современными фермами на ее севере или на Среднем Западе США. Цены на зерно обвалились, резко выросла безработица, значительной части населения приходилось жить впроголодь. Самый тяжелый этап сельскохозяйственного кризиса пришелся на период между 1880 и 1895 гг. Тогда разница между относительно благополучным севером страны и экономически обделенным югом стала особенно очевидна.

Недовольство жителей южных регионов привело к появлению в истории Италии Южного вопроса, в котором нашел выражение протест против несправедливого отношения к югу страны. Для многих меридионалистов, защитников юга, малярия стала символом этой селективной проблемы, поскольку на юге эта болезнь была бичом здравоохранения. В частности, Сардиния заработала печальную репутацию самого малярийного региона Италии. Народная молва утверждала, что у каждого сардинца вздутый живот и что слова «Сардиния» и «малярия» уже синонимы.

Первая кампания против малярии: до применения ДДТ

Малярия была главной проблемой здравоохранения Италии и в конце XIX в. приводила к 100 000 смертей в год. Неслучайно маляриология как дисциплина – гордость итальянской медицины. Именно итальянские ученые разгадали львиную долю секретов этой болезни, и именно итальянская школа маляриологии под руководством Камилло Гольджи, Анджело Челли и Джованни Баттиста Грасси возглавила эту область медицины на мировом уровне. Когда в 1898 г. Грасси и Челли доказали, что болезнь переносят комары, на международном рынке внезапно появился хинин, и это совпадение натолкнуло ученых на идею попробовать искоренить малярию. Хинин – натуральное противомалярийное средство, которое содержится в коре хинного дерева, изначально произрастающего в Андах. Коренному населению Южной Америки целебные свойства хинина были известны давно, а вот европейцы узнали о них только в XVII в. С помощью иезуитов кора добралась до Европы и начала долгую карьеру в качестве источника хинина, который уничтожает плазмодии, пока они свободно циркулируют по крови. Хинин стал общепризнанным препаратом двойного назначения: его применяли как для профилактики, так и для лечения, когда лихорадка уже началась. До конца XIX в. проблема состояла в том, что поставки коры из Южной Америки были невелики, а хинное дерево очень привередливо и плохо приживается в других частях света. Однако успешное разведение «горячечного дерева» на Яве и в меньших объемах в Индии позволило получать препарат в количествах, достаточных для массового использования, и в начале XX в. итальянская противомалярийная кампания уже могла в значительной мере полагаться на это первое эффективное лекарство.

Наряду с верой в хинин, у столь решительных действий были и другие стимулы: во-первых, осознание, что болезнь создает экономические, людские и социальные издержки, а во-вторых, практическая заинтересованность просвещенных владельцев земель, шахт и железных дорог, чьи предприятия несли убытки из-за болезней и непродуктивности рабочей силы.

Все это подтолкнуло итальянский парламент к тому, чтобы между 1900 и 1907 гг. утвердить ряд мероприятий, положивших начало первой в мире национальной кампании по искоренению малярии. Основанная на хинине как на чудодейственном средстве кампания активно продолжалась до 1962 г., когда наконец была провозглашена победа и было объявлено, что Италия освобождена от малярии. Сначала стратегия была однонаправленной: использовать хинин для лечения всего населения, находящегося в группе риска, в течение нескольких малярийных сезонов. Поскольку хинин убивает плазмодиев в кровотоке, задумка состояла в том, чтобы раздавать таблетки как для профилактики, так и для терапии и тем самым разрушить цепочку передачи. Профилактическое применение хинина должно было предотвращать заражение, когда человека кусал инфицированный комар. В то же время хинин, используемый для лечения, должен был «стерилизовать» кровь заразившихся людей и защитить от инфекции напившихся их крови комаров. Все это позволило бы создать перед плазмодием химический барьер, чтобы зараза не передавалась ни комарам, ни людям и перенос возбудителя прекратился. Самые оптимистичные представители итальянской школы, включая Грасси, верили, что в течение нескольких лет их метод принесет победу, которая для Грасси означала «конец малярии» (finis malariae).

Простая в теории хининная стратегия на практике оказалась неэффективной в качестве единственного метода борьбы с малярией. В отсутствие хорошего доступа к медицинской помощи обеспечить лекарствами тех, кто жил далеко и изолированно, было невозможно. Поэтому для «хининизации» всего населения были созданы новые учреждения – сельские медпункты, на которых вся антималярийная кампания и держалась. Провинции Сардинии были усеяны такими медпунктами, где работали врачи, студенты-медики и медсестры с материка, они оказывали медицинскую помощь и выдавали хинин.

Однако хинин надо принимать подолгу, это непросто и требует изрядной дисциплинированности. К тому же у хинина есть целый ряд побочных эффектов, в том числе головокружение, тошнота, звон в ушах, высыпания, спутанность сознания, расфокусировка зрения, одышка и головная боль. Все это мешало продолжительному приему препарата. Поэтому пациенты зачастую пили лекарство до тех пор, пока не пройдет лихорадка, а затем бросали. Да и было бы странно ожидать от неграмотных селян, не имевших ни малейшего представления о механизме болезни, что они послушаются врачей и станут аккуратно блюсти строгий режим терапии. Организаторы кампании быстро усвоили этот урок и призвали относиться к просвещению населения как к не менее важному средству борьбы с малярией, чем хинин. Поэтому вскоре по соседству с медпунктами стали появляться другие учреждения – сельские школы, призванные решить проблему чудовищной безграмотности среди детей и взрослых, научить их заботиться о своем здоровье и привить основные знания о малярии и борьбе с ней. Как тогда говорили: малярию может победить лишь союз medico и maestro, то есть союз врача и учителя.

В итоге кампания скорректировала курс, сместив фокус с единственного чудодейственного средства на борьбу с социальными факторами заболевания. На первом этапе были организованы условия для назначения хинина, для чего обеспечили доступ к медицинской помощи (в медпунктах) и к образованию (в сельских школах). Вскоре в рамках кампании были созданы другие учреждения: малярийные санатории и летние лагеря, которые позволяли вывезти людей из зон максимального риска и обеспечить здоровым питанием, подходящей одеждой и информацией о принципах распространения малярии. Со временем война с малярией распространила свою миссию на вопросы условий труда, заработной платы, жилищного обустройства, осушения земель и оздоровления окружающей среды, что подразумевало поиск и ликвидацию стоячих водоемов на фермерских участках.

Переход от либерального режима к фашистской диктатуре в 1922 г., когда к власти пришел Муссолини, теоретически означал и трансформацию противомалярийной стратегии. Тот факт, что болезнь так и не была искоренена, фашисты использовали как доказательство несостоятельности либерального режима и превратили окончательную победу над малярией в своеобразный экзамен, выдержав который, они наглядно подтвердят легитимность своих притязаний. В глазах фашистов либеральная Италия была слабой и нерешительной, как и любая парламентская демократия, и только тоталитаризм обладал твердой волей, чтобы довести проект до победного конца. Известный врач Акилле Склаво, называвший дофашистскую Италию «узколобой и застойной», в 1925 г. заверял граждан, что только фашисты сумеют выполнить обещания, данные Сардинии государством{198}. Он заявлял, что новый режим заместил слабоволие демократии непреклонной волей дуче. Муссолини избавит Италию от малярии – этого постыдного символа отсталости и вечной угрозы ослабления расы в ее стремлении к величию.

Более того, Сардинии Муссолини прочил особое место в новой Римской империи, которой грезил. Сардиния, единственный действительно малонаселенный регион Италии, мог бы, если очистить его от болезни, стать важнейшим аванпостом в демографической и территориальной экспансии. Второй по величине остров Италии мог с лихвой вместить поселенцев, которые должны были появиться на свет благодаря политике поощрения рождаемости на материке. Пронатализм, территориальная экспансия и уничтожение малярии были компонентами одного проекта.

Однако напыщенность фашистской риторики на суть противомалярийной политики повлияла гораздо меньше, чем на формулировки, в которых ее обосновывали. Теоретически фашистский подход к борьбе с малярией заключался в реализации комплексной программы, известной как bonifica integrale, которая подразумевала мелиорацию, расселение, повышение эффективности сельского хозяйства. На практике этот подход требовал настолько сложного планирования и таких колоссальных ресурсов, что его использование на национальном уровне всерьез даже не рассматривалось. Однако были в Италии две области, где обширное заболачивание и низкая плотность населения создавали идеальные условия для применения стратегии bonifica integrale: Понтинские болота и остров Сардиния. На них-то Муссолини и планировал продемонстрировать эффективность своей программы. Понтинские болота стали большим успехом комплексного подхода, предложенного фашистами, а вот Сардиния, где возобладали корысть, издержки и бюрократическая инерция, – большим провалом.

Накануне Второй мировой войны Понтинские болота были уже благополучно осушены, земля под ними освоена, а малярия в значительной степени взята под контроль. Сардиния в то время могла похвастаться лишь оазисами осушенной земли и интенсивного сельского хозяйства. В целом же на острове по-прежнему наблюдались деградация окружающей среды, беспорядочная гидрология землепользования, экстенсивное сельское хозяйство и повсеместная малярия. Улучшения происходили, но медленно и явно благодаря традиционной методике, а не тоталитарным мерам, которые обещал дуче.

Так что на практике противомалярийная кампания на Сардинии в эпоху фашизма продолжила так же кропотливо применять инструменты, созданные либеральной эпохой: обеспечение населения хинином, сельские медпункты и школы, оздоровление окружающей среды острова. Выборочно применяли ряд других методов: боролись с личинками комаров при помощи хищных рыб гамбузий, распыляли инсектицид «парижская зелень», а так же внедряли полномасштабную программу мелиорации земель, их заселения и обработки. Процесс шел, но плавно, а вовсе не так стремительно, как хотелось глашатаям фашистской революции.

К сожалению, статистические данные о ходе итальянской кампании против малярии, как известно, недостоверны, и особенно на Сардинии. Удаленность от материка, неважные средства связи, крайне ограниченный доступ к медицинской помощи, нехватка лабораторного оснащения и чрезвычайная изменчивость симптоматики, из-за чего малярия часто маскируется под другие болезни и потому представляет серьезную проблему для диагностики, – все эти факторы мешали собирать точную статистику, особенно по количеству случаев заболевания, а не смертей. Статистика смертности всегда была надежнее, чем статистика заболеваемости.

Даже с поправкой на значительную погрешность в официальных данных по средней ежегодной смертности от «малярийной лихорадки и болотной кахексии» на 100 000 населения можно сделать три важных вывода. Во-первых, кампания по борьбе с малярией достигла значительного и устойчивого успеха по всей стране. Во-вторых, несмотря на существенный прогресс, к концу рассматриваемого периода малярия на Сардинии оставалась серьезной и эндемичной проблемой здравоохранения. В-третьих, Сардиния подтвердила свое печальное первенство среди самых пострадавших регионов Италии. В итоге по абсолютным значениям на Сардинии наблюдался прогресс, а по относительным – отставание.

Еще одной чертой малярии, как в Италии в целом, так и на Сардинии в частности, было то, что резкий спад смертности не означал такого же резкого спада заболеваемости и сопутствующего замедления передачи инфекции. Это было следствием использования хинина. Доступность антиплазмодийного средства означала, что заболевших можно лечить, пусть и не вылечивая полностью, а значит, они не будут умирать, хотя передача инфекции и продолжится. Поэтому смертность от малярии резко снизилась, а уровень заболеваемости остался гораздо выше, хотя достоверной статистики по заболеваемости нет.

Кризис после Второй мировой войны

Прогресс в борьбе с малярией не был непрерывным и поступательным. Как раз наоборот, интенсивность ежегодных летних вспышек эпидемии зависела от превратностей погоды. Долгие периоды обильных дождей и высоких летних температур были раздольем для комаров. Однако самые тяжелые и длительные провалы случились из-за войны. Два мировых конфликта уничтожили достижения многолетних кропотливых трудов и спровоцировали череду крупных эпидемий малярии.

Причины катастрофы в сфере здравоохранения после обеих войн были многочисленны и взаимосвязаны. За началом боевых действий следовала мобилизация медперсонала, и противомалярийная кампания останавливалась, а прекращение международных поставок хинина лишало ее главного инструмента.

Второй каскад последствий для здравоохранения повлекли за собой перемены в двух главных сферах сардинской экономики: в сельском хозяйстве и горном деле. Мировые войны систематически отвлекали ресурсы из сельской местности в промышленность и армию. Тягловый скот и технику реквизировали, мужчин призывали на военную службу, достать удобрения, запчасти, топливо и оборудование становилось невозможно, инвестиции прекращались, осушение земель приостанавливалось, женщины и дети отправлялись работать в поля вместо ушедших на фронт мужчин. (У детей и женщин не было иммунитета против малярии, так как они сталкивались с этой болезнью гораздо реже: они ведь не занимались сельскохозяйственными работами и жили в городах на холмах, а малярия бушевала ниже, на равнинах и в долинах.) Скот тоже составлял коэффициент здоровья людей: в отсутствие сельскохозяйственных животных у комаров не оставалось выбора и они переходили на диету исключительно из человеческой крови. Кроме того, из-за дефицита практически всего, чего только можно, производство резко сократилось, и инфраструктуру систем ирригации и дренажа просто забросили. Вдобавок ко всему разваливалась транспортная система, включавшая в себя катера, поезда, грузовые автомобили и конные повозки, рушились сети распределения, и нехватка продовольствия возникала даже при нормальном снабжении. Цены неуклонно росли, а тайное накопление запасов и черный рынок только усугубляли проблему.

Для всех шахтерских районов последствия военного конфликта тоже были разрушительными. При отсутствии снабжения, оборудования и транспорта поддерживать работу шахт стало невозможно, их начали затапливать и закрывать. Рабочих массово увольняли, это парализовало промышленность. Условия жизни у безработных шахтеров были не лучше, чем у рабов.

Разумеется, свой вклад в эпидемиологический кризис внесли и военные действия. Огромное количество молодых мужчин были мобилизованы и размещены в антисанитарных условиях переполненных казарм и биваков в малярийных зонах Италии и на Балканах, что увеличивало риск заражения. Последствия военных авантюр Муссолини разрушили здравоохранение. Поражение, оккупация, разложение армии, начавшееся после того, как 8 сентября 1943 г. Италия перешла на сторону союзников, и превращение полуострова в зону боевых действий подорвали сельское хозяйство, промышленность и транспортную систему еще больше: огромное количество людей были перемещены и лишены крова, оккупационные силы нацистской Германии считали, что вправе грабить Италию, и активно использовали ее сырье, предприятия и рабочую силу. Серия бомбардировок Сицилии союзными силами также привела к обширным разрушениям, хлынули потоки беженцев. Все эти факторы подрывали устойчивость к болезни.

Ситуация, перед лицом которой оказались организаторы проекта ERLAAS, стартовавшего в 1945 г., была критической. В тот год сельскохозяйственный сектор очень сильно пострадал еще и от засухи, самой жестокой за всю историю наблюдений на острове. К несчастью, 1946 г. тоже выдался исключительно засушливым. Урожай всех культур не шел ни в какое сравнение с довоенным уровнем, и обширные пространства оставались незасеянными, потому что почва затвердела и высохла настолько, что вспахать и засеять ее было невозможно. Кормовые культуры тоже не уродились, поэтому часть скота пришлось перебить, еще часть погибла от голода, а выжившие волы были так истощены, что не могли тянуть плуг. Иссушенный ландшафт охватили лесные пожары, уничтожившие сады, виноградники и поля. Начались нашествия саранчи и кузнечиков буквально в библейских масштабах. Неизбежно последовала инфляция, потребители столкнулись с неразрешимой дилеммой, потому что зарплата рабочего выросла в 9 раз по сравнению с довоенным уровнем, а цены – в 20 раз.

На острове начался голод, и даже государственный паек подтягивал ежедневный рацион среднестатистического сардинца всего лишь до 900 калорий, тогда как для здоровой жизнедеятельности требовалось 2600 калорий. Обычная семья во время кризиса 1945–1946 гг. тратила на еду 90 % дохода. На прилавках было пусто, денег у людей не было, одевались они в лохмотья, ходили босиком. Такое падение качества жизни ярко и отчетливо выразилось в кризисе общественного здравоохранения. И хотя наибольшее беспокойство вызывали малярия и туберкулез, власти столкнулись с серьезными вспышками и других заболеваний: трахомы, сифилиса и гастроэнтерита у взрослых, чесотки, авитаминоза и коклюша среди детей.

Помимо прочего, Сардинию захлестнула волна преступности. Ветераны войны, бывшие партизаны, военнопленные вернулись на остров, и там их встретили безработица и голод. Вместе с безработными фермерами и беглым заключенными, вооружившись гранатами, винтовками и автоматами, полученными на фронте, они промышляли мародерством. Банды занимались грабежами и вымогательством, похищали и убивали людей, а полицейские пытались восстановить порядок, но в их рядах наблюдался явный недобор.

Вторая кампания против малярии: ERLAAS и ДДТ

Американская политика в отношении Сардинии менялась по мере того, как становились очевидны масштабы социальных, экономических и санитарных бедствий. Первая задача состояла в том, чтобы предотвратить катастрофу, угрожавшую общественному здоровью: несколько тяжелых эпидемических заболеваний в любой момент могли обернуться страшными несчастьями, разрушить экономику и усложнить работу по восстановлению стабильности в государстве. Брюшной тиф, сыпной тиф, туберкулез – все они внушали беспокойство и требовали внимания, однако главной угрозой была малярия. ERLAAS столкнулось с величайшей проблемой здравоохранения послевоенной эпохи.

Деятельность ERLAAS следует рассматривать в контексте не только здравоохранения, но и политики. Решение о применении ДДТ принималось, когда только-только началась холодная война, и кампания против комаров An. labranchiae отражала логику конфликта между Западом и коммунизмом. Фонд Рокфеллера, который управлял программой ERLAAS, руководствовался искренней обеспокоенностью здоровьем населения. Но в то же время было совершенно очевидно, что медицина, наука и здравоохранение были не просто средствами облегчить человеческие страдания, но ненасильственными методами продвижения гегемонии США. Победа над малярией с помощью ДДТ сначала на Сардинии, а потом во всем мире могла стать впечатляющей демонстрацией мощи американской науки и технологий.

С точки зрения просвещенного эгоизма послевоенная глобальная рыночная экономика нуждалась в здоровых потребителях и производителях, и недорогие быстрые способы улучшить здоровье населения обещали принести долгосрочную прибыль. Перспектива заманчивая еще и потому, что основными поставщиками ДДТ могли выступить американские производители, к примеру DuPont и Monsanto. Кроме того, американское решение проблемы малярии избавляло от необходимости заниматься трудноразрешимыми проблемами бедности и деградации окружающей среды. От таких вопросов веяло социальной медициной и социализмом.

Стратегия ERLAAS, разработанная в 1945 г. и впервые опробованная в 1946–1947 гг., для борьбы с малярией избрала военный подход. Внутренняя документация кампании пестрела военными терминами и аналогиями, сотрудники придерживались принципов армейской иерархии, работа осуществлялась с применением военной техники. Эта «вторая высадка в Нормандии» и квазивоенная оккупация, которая за ней последовала, не посчитались ни с историей острова, ни с условиями жизни населения, ни с экономикой Сардинии, ни даже с данными предыдущей противомалярийной кампании, начатой в 1900 г. Разработчики стратегии просто поделили Сардинию на иерархически организованные административные единицы: регионы, округа, области, районы и сектора. Самой важной оперативной единицей был сектор – участок территории, который одна бригада распылителей может обработать ДДТ за неделю.

Для картографирования каждого из 5299 секторов наняли разведчиков, которые должны были выявить все места обитания комаров An. labranchiae: дома, шахты, общественные здания, церкви, магазины, амбары, мосты, свинарники, конюшни, сараи, курятники и древние башни нураги – характерную черту сардинских пейзажей. Также была запланирована обработка пещер и гротов. Определив задачу, руководство ERLAAS нанимало бригады дезинсекторов из числа местных жителей, которые досконально знали окрестности. В каждом секторе работала одна бригада, оснащенная ручными и ранцевыми опрыскивателями и канистрами с 5 %-ным масляным раствором ДДТ. Следуя инструкции, они покрывали стены и перекрытия всех строений слоем ДДТ из расчета 2 г на квадратный метр. Примененный таким образом инсектицид должен был убивать насекомых, когда они с ним соприкасались, и обеспечивать остаточный летальный эффект, то есть гибель комаров на протяжении нескольких месяцев, до следующего раунда распыления.

Эта затейливая стратегия полагалась на беспрецедентно убойную силу ДДТ и предположение, что комары An. labranchiae – эндофильный вид, то есть большую часть времени до приема пищи и между приемами они проводят в помещениях. Кампания преследовала две цели. Первой нужно было достичь незамедлительно: уничтожить всех активно питающихся комаров до того, как они успеют отложить яйца. Для достижения второй цели требовалось отравить все «зимовки» анофелесов, где они коротали малярийное межсезонье с ноября по февраль. Тогда весной комариной молоди окажется слишком мало, чтобы размножиться и восстановить цикл передачи инфекции. Для гарантии результата по завершении каждой недели опрыскивания разведчики возвращались в сектор для проверки качества нанесения раствора, которое нужно было делать согласно спецификации, а также чтобы найти и посчитать оставшихся комаров. В «командном пункте», в городе Кальяри, руководители проекта аккумулировали собранные данные, наносили их на карту острова и планировали дальнейшие действия. Кроме того, они выдавали награды отличившимся дезинсекторам и разведчикам, наказывали бездельников и поощряли дух соперничества между бригадами.

Однако вскоре энтомологи обнаружили, что, вопреки предположениям разработчиков ERLAAS, комары An. labranchiae не так уж тяготели к жилым помещениям. Вместо того чтобы укрываться исключительно там, сардинские комары по большей части предпочитали дикий образ жизни, много времени проводили на открытом воздухе и в жилье залетали, только чтобы поесть, и в основном в темное время суток. Стало ясно, что уничтожить вид путем опрыскивания помещений не получится. Поэтому с 1947 г. руководство ERLAAS перевело обработку помещений в категорию второстепенных задач и сосредоточилось на альтернативной стратегии – опрыскивании мест размножения на открытой местности весной и летом. График опрыскивания соответствовал кривой заболеваемости: старт в мае, резкий подъем в июне и июле, пик в августе и полное прекращение в ноябре.

Бригады работали в соответствии с климатическим зонированием по высоте над уровнем моря. Местности на уровне моря обрабатывали в марте, когда комары начинали размножаться вдоль побережья. По мере потепления бригады постепенно переходили на большие высоты. Как и раньше, работы на открытой местности велись по тем же административным единицам теми же бригадами дезинсекторов и разведчиков, но фокус внимания теперь был не на взрослых особях, а на личинках, и целью обработки были уже не сооружения, а горные водоемы, лужи вдоль речных русел, берега ручьев, болота, озера, ирригационные канавы и колодцы.

Но если в обработанных помещениях слой инсектицида можно было просто подновлять, то для опрыскивания открытых пространств требовалось гораздо больше усилий. В течение всего сезона размножения обработку нужно было повторять каждую неделю. К тому же комариных гнездовий насчитывалось больше миллиона и многие из них были скрыты под густыми зарослями ежевики. Поэтому распылению часто предшествовало осушение болот и расчистка ручьев, где-то использовали динамит, где-то для улучшения стока корректировали русла рек. Разумеется, для обработки открытых пространств требовалось гораздо больше разного оборудования, чем для работы внутри помещений: тесаки для вырубки кустарника, топоры, лопаты, мотыги, косы, лодки, плоты, тягачи, экскаваторы, косилки, насосы и взрывчатка. Более того, обширные пространства, которые нельзя было эффективно обработать с земли, опрыскивали с воздуха. Летчики итальянских ВВС летали на переоборудованных бомбардировщиках, у которых под крыльями вместо орудий были закреплены топливные бочки с инсектицидом.

Наружное опрыскивание вызвало недовольство населения. Однако в отчетах ERLAAS нет упоминаний о сопротивлении, сопоставимом по масштабу с тем, что наблюдалось в ходе распространения хинина в либеральную эпоху. О необходимости противомалярийных мер рассказывали в школах и медпунктах, ДДТ прославился как отличное бытовое средство от мух и постельных клопов, да и многие сардинцы сами стремились в отряды опрыскивателей, потому что там хорошо платили. И тем не менее часть населения активно препятствовала работам по уничтожению комаров. Пастухи и рыбаки опасались, что ДДТ погубит промысловую фауну, от которой зависело их собственное благополучие, и поэтому скрывали водосборные сооружения от дезинсекторов и иногда обстреливали их из винтовок. Бандиты грабили конторы ERLAAS, где ее сотрудники получали на руки зарплаты, а коммунисты клеймили всю программу как экспансию американского империализма. Все эти сложности и трудная задача обработать тысячи квадратных километров пересеченной местности привели к тому, что очень скоро ERLAAS стала крупнейшим работодателем на Сардинии. В организации числилось 30 000 сотрудников, и 24 000 из них занимались отнюдь не опрыскиванием, а тяжелым физическим трудом по осушению и очистке территорий.

В 1946–1947 гг. вторая противомалярийная кампания достигла пика: полномасштабное распыление осуществлялось по всему острову, как в помещениях, так и снаружи. 1948 и 1949 гг. стали переломными. Разведчики докладывали, что на огромных пространствах открытой местности комариные личинки не обнаружены, как и взрослые особи внутри помещений, поэтому в 1949 г. акцент программы сместился с тотального опрыскивания на зачистку отдельных секторов, где разведчики еще находили признаки присутствия комаров. К 1951 г. большинство комаров всех видов было истреблено, но An. labranchiae кое-где еще встречался. Поскольку изначальная цель проекта заключалась в том, чтобы определить возможность уничтожения местных комаров, формально кампания была провалена. Но с точки зрения здравоохранения цепочка передачи была разорвана, Сардиния избавилась от малярии, и Сардинский проект был закрыт. В отчете Фонда Рокфеллера говорилось: «Когда основные работы были проведены, комары Anopheles labranchiae где-то изредка еще попадались, поэтому нельзя утверждать, что кампания по их истреблению прошла успешно. Но если в вопросе истребления комаров результат эксперимента отрицательный, то в том, что касается здоровья населения, он более чем положительный»{199}. Количество зарегистрированных случаев малярии резко сократилось – с 75 447 в 1946 г. до 15 121 в 1948 г., а в 1951 г. было зарегистрировано всего девять случаев. Джон Логан, отмечая, что проект вызвал «всемирный интерес», еще в 1948 г. уверенно предсказывал, что эта кампания «покажет методы истребления комаров, пригодные для применения в больших масштабах, что до сих было невозможно»{200}.

Дополнительные факторы, способствовавшие ликвидации малярии на Сардинии

Согласно единому мнению, ДДТ был очень мощным фактором искоренения малярии на Сардинии, но утверждать, что единственным, – значит вводить в заблуждение. В послевоенный период одновременно с обработкой острова от комаров имели место еще несколько мероприятий, никак с ДДТ не связанных и ни в официальном отчете Логана, ни где-либо еще не упомянутых. Один из факторов, который легко упустить из виду, – это рынок труда на Сардинии, который проект ERLAAS очень сильно изменил. Когда организация приступила к опрыскиванию открытой местности, она наняла десятки тысяч работников и обеспечила им зарплаты выше предусмотренных государством ставок. Таким образом программа ERLAAS внесла существенный вклад в борьбу с бедностью и безработицей – главными социальными проблемами, из-за которых сардинцы были так уязвимы для малярии. В общей сложности 11 млн долл. США, которые ERLAAS потратил на острове, тоже стимулировали развитие местной экономики. В этом плане программа дезинсекции посредством ДДТ незаметно ввела в эксперимент вторую важную переменную, и попечители Фонда Рокфеллера даже отмечали, что расходы на проект послужили экономической реабилитации острова.

Более того, тот факт, что опрыскивание привнесло в эксперимент еще один фактор, отметил даже сторонник эпохи ДДТ в маляриологии Пол Рассел. По его мнению, сардинский проект запустил прогресс по восходящей спирали и благодаря этому две тенденции – сокращение численности комаров и развитие сельского хозяйства – взаимно усиливали друг друга. Уже в 1949 г. Рассел писал, что программа опрыскивания создала на Сардинии «побочные блага и преимущества». Крестьяне получили возможность «освоить новые земли» и «продолжить осуществлять проекты предыдущей кампании bonifica, что прежде было невозможно из-за малярии»{201}. Такое оздоровление окружающей среды и сельского хозяйства уже само по себе было серьезным противомалярийным средством.

В документах ERLAAS и Фонда Рокфеллера нет никаких упоминаний о долгой истории последовательной противомалярийной кампании, начатой за полвека до Сардинского проекта. Складывается впечатление, что США взялись за дело с чистого листа. Это порождает систематическую ошибку, иллюзию, будто победа над малярией состоялась исключительно благодаря американскому технологическому подходу, основанному на применении ДДТ. На самом же деле своими успехами проект ERLAAS в значительной мере был обязан тому, что почва для него была уже подготовлена. Очень показательно, что дезинсекторам выполнять свою работу было нетрудно. Они сталкивались с эпизодическим сопротивлением со стороны бандитов, пастухов и коммунистов, но в целом из документов ясно следует, что подавляющее большинство сардинцев относились к работникам ERLAAS доброжелательно и сами приглашали на поля и в дома. Столь радушный прием не идет ни в какое сравнение с той враждебностью, которая в начале века повсюду преследовала врачей и чиновников здравоохранения, распространявших капсулы с хинином. В те времена активисты противомалярийной кампании чаще всего сталкивались с подозрениями, что лекарство – это яд и что беднякам раздают его нарочно, потому что правительство замыслило избавиться таким гнусным способом от бедноты. Здоровье сардинцев было настолько подорвано, а лихорадки настолько привычны, что больные зачастую толком ничего про малярию не знали и отказывались принимать таблетки, выданные государством. Как и в стародавние чумные времена, сельская местность кишела слухами об отравителях и сатанинском заговоре.

Так что одним из самых серьезных препятствий, с которым первая кампании столкнулась сразу же, было упрямое сопротивление со стороны тех, кто нуждался в ней больше всего. Крестьяне, разнорабочие, шахтеры и пастухи отказывались идти в открытые недавно медпункты. Они баррикадировались в собственных домах и прогоняли пришедших врачей и медсестер. Или же все-таки брали подозрительное лекарство, но не принимали, а прятали, чтобы перепродать или обменять на сигареты, выплевывали таблетки на землю, как только незваные гости уходили, или скармливали вредные пилюли свиньям. Часть хинина, обеспеченного итальянским правительством, попала на черный рынок и была реэкспортирована в малярийные районы Северной Африки, где итальянский хинин пользовался широким спросом и стоил дорого, поскольку был гарантированно чистым. Иногда взрослые пили лекарство, но давать его детям боялись. Те, кто болел тяжело, принимали хинин довольно долго, пока лихорадка не спадет, а после этого прием бросали. Согласно оценкам органов здравоохранения, в 1909 г. большая часть прописанного хинина не шла в употребление.

Подозрительность и невежество серьезно усложняли ход кампании, и на поиски способов их преодоления было потрачено много сил: просвещение и проповеди в поддержку хинина, уже упомянутые медпункты и личный пример уважаемых деревенских жителей, которые демонстрировали доверие кампании, публично глотая лекарство. Таким образом, неустанная работа в период между 1900 г. и стартом ERLAAS в 1945 г. способствовала развитию сознательности в области здравоохранения. Она-то и обеспечила энтузиазм, с которым сардинцы встретили дезинфекторов Рокфеллера. В некотором смысле хинин подготовил сардинцев к пониманию необходимости применения ДДТ.

Даже эффективность работы разведчиков и опрыскивателей Сардинского проекта была обеспечена предшествующими образовательными мероприятиями среди населения. ERLAAS воспользовалась тем, что работники уже понимали механизмы передачи малярии и важность своей задачи: в Фонде Рокфеллера прекрасно знали, что истребление комаров должно быть организовано очень хорошо и вся команда должна работать как отлаженная машина. Но работать бесперебойно она могла только при условии, что на острове достаточно персонала, уже имеющего научные представления о болезни.

Это позволяет предположить, что, проводя собственную образовательную программу, проект ERLAAS опирался на наследие предыдущих десятилетий. ERLAAS проводил для сотрудников еженедельные лекции, посвященные теории Грасси о переносе болезни комарами, создал программу для школ, по которой обучались все местные дети, транслировал по радио программы о малярии и важности ее искоренения, печатал листовки, постеры и бюллетени для распространения в регионе. Также ERLAAS применил одно из самых старых средств в арсенале охраны здоровья – окружил остров санитарными кордонами. Чтобы предотвратить повторное заселение комаров Anopheles по завершении кампании, санитарные службы поднимались на все прибывающие суда и самолеты и обрабатывали их инсектицидом.

Получается, что верно объяснить эффективность Сардинского проекта невозможно, если не брать в расчет долгую историю работы в области здравоохранения, которая и расчистила путь для послевоенной кампании. Вдобавок ко всему историю ERLAAS сильно искажает то обстоятельство, что сведения о программе ограничиваются учетной документацией и архивами, относящимися к эксперименту с ДДТ. В этих бумагах, как и в отчете Логана, проект описан так, будто он происходил изолировано, и множество других шагов, предпринятых властями вне зависимости от ERLAAS, просто проигнорированы. Цели этих инициатив были, по всей видимости, не медицинские, тем не менее заметно сказались на уязвимости населения для малярии. Поэтому Сардинский проект лучше рассматривать в более широком контексте мероприятий, направленных на социальные и экономические аспекты кризиса, а не только на медицинские.

Самое важное мероприятие, происходившее одновременно с Сардинским проектом, осуществляла Администрация помощи и восстановления Объединенных наций (ЮНРРА), которая финансировалась США и действовала в Италии с 1945 по 1947 г., а затем была замещена планом Маршалла. Как Сардинский проект, так и программы ЮНРРА и план Маршалла были одновременно продиктованы и гуманистическими побуждениями, и приоритетами холодной войны. Для Сардинского проекта большее значение имела ЮНРРА, поскольку она непосредственно занималась борьбой против малярии, что же касается плана Маршалла, то его влияние стало ощущаться уже после того, как решающие сражения с анофелесами были выиграны. Другими словами, ЮНРРА напрямую помогала Сардинскому проекту одержать победу, а план Маршалла закрепил этот триумф.

ЮНРРА в Италии имела как долгосрочные, так и краткосрочные цели. Ближайшей была «разгрузка», которая подразумевала борьбу с двойным злом: беспорядками и болезнью. Под беспорядками понимались забастовки, демонстрации, бунты, усиление итальянских левых и любые экономические трудности, которые могли толкнуть рабочих и крестьян в профсоюзы и политические партии левого толка. «Разгрузка» одновременно реализовывала гуманитарную «международную ответственность» и служила своеобразной «всемирной страховкой» от революции.

Первостепенными задачами в борьбе с беспорядками были ликвидация голода и сдерживание инфляции. Американские плановики считали, что обе задачи решит массовый импорт товаров первой необходимости, которые помогут итальянским семьям поддерживать здоровье. Речь шла о «политике трех кораблей в день»: ежедневно три судна с товарами из США пришвартовывались в итальянских портах и быстро выгружали доставленный груз. Вместимость каждого судна соответствовала 550 итальянским железнодорожным вагонам. Полученные товары развозили по всем регионам Италии.

Доставленные в коммуны товары распределяли среди нуждающихся специальные комитеты, состоявшие из местных граждан, пользующихся доверием населения: мэра, приходских священников, врачей, школьных учителей, предпринимателей и других представителей властей, – их авторитету и легитимности такая щедрость шла только на пользу. Жившие впроголодь сардинцы получали муку, сухое молоко, сало, овощи, манную крупу, сахар и рыбные консервы. Очевидно, что поставки продовольствия и контроль инфляции способствовали не только политической стабильности и «разгрузке» населения от бремени нужды, но укреплению общественного здоровья и сопротивляемости болезням. Нищие сардинцы стали лучше есть, их покупательная способность выросла, и это сослужило добрую службу организаторам Сардинского проекта, который, как говорили, стал для острова, что «масло, подлитое в угасающую лампу»{202}.

Помимо косвенной помощи в борьбе с болезнями, ЮНРРА оказывала помощь непосредственно в борьбе против малярии. Обеспечивала больницы расходными материалами и медикаментами, в частности синтетическим противомалярийным препаратом, который в значительной мере заменил хинин в послевоенном лекарственном арсенале. Хинин оставили для внутривенного введения в самых тяжелых случаях при коматозных состояниях. Пока полным ходом шла борьба с переносчиками инфекции, которых истребляли с помощью ДДТ, вспомнили и о традиционных итальянских методах противодействия плазмодиям в кровотоке. В то же время ЮНРРА финансировала организацию на побережье и в горах малярийных санаториев и летних детских лагерей. Там их постояльцы были защищены от кусачих насекомых, хорошо питались и усваивали базовые правила профилактики малярии. Беременных и кормящих женщин тоже обеспечивали специальными пайками, одеждой и обувью. Тогда же стартовала программа восстановления ветхого жилья и размещения беженцев и переселенцев. Благодаря этому огромное число представителей самых уязвимых категорий населения получили по крайней мере хотя бы частичную защиту от инфекции.

Кроме «разгрузки» ЮНРРА осуществляла «ремонт», то есть восстановление разрушенной экономики Италии. Цель состояла в том, чтобы вернуть промышленность и сельское хозяйство на довоенный уровень. Послевоенные американские плановики были убеждены, что истоки тоталитарных режимов Европы в межвоенный период и причины Второй мировой войны коренились в Великой депрессии, охватившей мир в 1930-е гг., и автаркической политике некоторых государств, стремившихся создать замкнутое народное хозяйство. Поэтому, чтобы предотвратить распространение коммунизма и новую войну, США предложили Италии масштабную поддержку в восстановлении производства и в реинтеграции страны в глобальную экономику свободного рынка.

В случае Сардинии это вмешательство затронуло главным образом сельское хозяйство. ЮНРРА поставляла семена, удобрения, топливо, оборудование, обеспечивала ремонт поврежденных и заброшенных мелиоративных сетей. Посевы обрабатывали инсектицидами от саранчи. Непосредственным результатом стало восстановление производства. Однако косвенно эти мероприятия поддержали борьбу против малярии, поскольку по мере восстановления сельского хозяйства восстанавливался и контроль за водными ресурсами, ликвидировались комариные гнездовья.

Кроме того, ЮНРРА вкладывалась в противомалярийную кампанию на Сардинии напрямую. Во-первых, на доходы от продажи американских товаров, предоставленных итальянскому правительству бесплатно, был создан Фонд Lire, который финансировал сферу общественного здравоохранения. На Сардинии он поддерживал ERLAAS. Таким образом, Сардинский проект надо рассматривать в контексте более широких программ финансирующей его ЮНРРА. Но благодаря участию ЮНРРА была восстановлена и инфраструктура довоенной кампании, что позволило местным противомалярийным комитетам, медпунктам и школам продолжить работу и раздавать населению лекарства. В этом смысле Сардинский проект осуществлялся не изолированно, а одновременно с традиционными методами, внедренными в довоенный период.

Заключение

Успешная ликвидация малярии на Сардинии имеет большое значение, потому что служит обнадеживающим примером победы над смертельно опасным инвалидизирующим заболеванием, которое по-прежнему держит в заложниках большую часть населения Земли, особенно в Африке южнее Сахары. Сегодня от малярии умирает примерно 1 млн человек в год, хотя болезнь эта излечима и поддается профилактике. Малярия остается главной тропической болезнью и наряду с ВИЧ/СПИДом и туберкулезом, вероятно, самым серьезным инфекционным заболеванием в мире.

Поэтому так важно сделать верные выводы из опыта Сардинии – чтобы дать исторически достоверную оценку. ВОЗ и международное сообщество сначала сделали неверный вывод: они ошибочно решили, что, раз исчезновение малярии произошло после того, как остров был опрыскан ДДТ, значит, этим оно и было обусловлено.

Но реалии Сардинского проекта не так однозначны. Он, конечно, демонстрирует важность технологических инструментов, что наглядно подтверждает роль и ДДТ, и противомалярийных препаратов. Для борьбы с малярией требуются непрерывные научные исследования и практическое применение их результатов. С другой стороны, участники противомалярийной кампании, работавшие в медпунктах на Сардинии и по всей Италии еще до Первой мировой войны, уже знали, что полагаться только на оружие науки – неправильно. Судя по их отчетам, они понимали, что малярия – инфекционное заболевание, которое самым точным образом отражает совокупность отношений человека с природой и с другими людьми. Отчеты сообщали, что малярия – одновременно болезнь нищеты, результат ухудшения окружающей среды, плохого питания, негодного жилья, неграмотности, халатности, перемещения населения и неправильного возделывания земли.

Раздача первого «чудодейственного средства», хинина, была бесплатной и сопровождалась улучшением жилищных условий, ростом заработной платы и грамотности, улучшением питания и утверждением моральных приоритетов нации. В борьбе с малярией эти факторы были не менее важны, чем само лекарство. Малярия отступила не только под воздействием мощного технологического инструмента, но и благодаря восстановлению социальной справедливости. Однако даже наличие самых выдающихся технологий не снимает вопроса: в каком контексте их следует применять?

Анджело Челли, один из основателей первой противомалярийной кампании, ответил на этот вопрос девизом, который не утратил актуальности по сей день: «Делай одно, но не упускай из виду остальное»{203}. Как считал Челли, пример Сардинии служит доказательством, что эффективная противомалярийная программа должна быть многосторонней. Она требует сотрудничества, заинтересованности влиятельных граждан, образования, чтобы научить население беречь здоровье, доступа к медицинской помощи и недорогим лекарствам, оздоровления окружающей среды, а также инструментов, которые появляются благодаря фундаментальным научным исследованиям. Кроме того, Челли считал, что Сардиния преподала нам еще один важный урок: борьба с малярией должна выстраиваться на долгосрочных обязательствах, а не на скоропалительных решениях. Малярия на острове была побеждена только в результате полувековых целенаправленных усилий. И еще очень важно, что успех на Сардинии иллюстрирует, сколь велико значение международного сотрудничества. Сардиния достигла победы над малярией благодаря финансовой и технической поддержке США и безусловному официальному признанию, что эта болезнь – международная проблема, в решении которой кровно заинтересовано все мировое сообщество. Как и все эпидемические заболевания, малярия – катастрофа не отдельных народов, а всего человечества.

Несмотря на столь безрадостные уроки, показавшие, как сложно истребить малярию, пример Сардинского проекта обнадеживает, доказывая, что в итоге победа над болезнью окупает затраченные усилия, потому что высвобождает ресурсы региона. Послевоенное развитие Сардинии обусловлено тем, что малярия утратила возможность снижать производительность труда, мешать обучению, уничтожать ресурсы и усугублять нищету. Современная Сардиния иллюстрирует социальные, экономические и культурные возможности, открывшиеся благодаря победе над малярией.

Глава 18

Полиомиелит и проблема ликвидации

Движение за освобождение мира от полиомиелита – прямое следствие того, что можно назвать эпохой искоренения болезней, начавшейся после Второй мировой войны. В течение тех нескольких эйфорических десятилетий существовало единогласное мнение, что час решающей битвы в долгой войне людей с микробами пробил и победа уже близка. Неудивительно, что прочнее всего это мнение укоренилось в США, где победа во Второй мировой войне породила безграничную веру в силу науки и техники. В 1948 г. государственный секретарь Джордж Маршалл заявил, что теперь человечеству известно, как искоренить инфекционные заболевания на всей земле. Аналогичное заявление в 1969 г. сделал главный санитарный врач США Уильям Стюарт, сказав, что пришло время поставить точку в истории инфекционных болезней.

Решимость, с которой велась борьба против полиомиелита, отражает дух эпохи. В авангарде движения встали ветераны, уже успевшие поучаствовать в других кампаниях, они-то и привнесли идею эрадикации – полного уничтожения заразы. Фред Сопер и Александр Ленгмюр были пионерами маляриологии, Дональд Хендерсон руководил международной программой по искоренению оспы, а специалист в области палеопатологии Эйдан Кокбёрн был автором теории исчезновении всех инфекционных заболеваний.

Кроме того, движение получило колоссальную поддержку благодаря президенту США Франклину Делано Рузвельту, который переболел полиомиелитом накануне своего 40-летия. Рузвельт активизировал кампанию против полиомиелита с помощью двух благотворительных организаций, в создании которых принимал живое участие, – это Фонд Джорджия Уорм-Спрингс и, что важнее всего, Национальный фонд борьбы с детским параличом. Эта некоммерческая организация, получившая неофициальное название «Марш десятицентовиков» и впоследствии сделавшая его официальным, стала главным инструментом сбора средств для исследований полиомиелита, лечения пострадавших от него и просвещения населения относительно этой проблемы. Историк Дэвид Ошинский писал: «Национальный фонд стал золотым стандартом для частных благотворителей, крупнейшей добровольной здравоохранной организацией всех времен», которая сумела «пересмотреть роль и методы частной благотворительности в США»{204}.

Полиомиелит как заболевание

Полиомиелит – острозаразное вирусное заболевание, которое вызывают три штамма полиовируса. Их важно различать, поскольку у переболевшего формируется пожизненный иммунитет только к тому штамму, который вызвал болезнь, а перекрестный иммунитет к двум другим штаммам не появляется. Кроме того, полиовирус типа 1 гораздо вирулентнее остальных и ответствен за 85 % случаев паралича и смерти.

В основном этот вирус передается фекально-оральным путем, когда человек проглатывает загрязненную пищу или воду, касается загрязненных предметов, а затем лезет немытыми руками в рот. Передача может происходить и напрямую от человека к человеку – через капельки слизи, которые инфицированный распространяет вокруг себя, кашляя и чихая. На протяжении инкубационного периода, который длится от одной до трех недель, вирус размножается в тканях глотки и слизистой оболочки нижнего отдела желудочно-кишечного тракта. В большинстве случае инфекция протекает бессимптомно, и человек даже не замечает, что переболел. Однако с точки зрения эпидемиологии полиомиелита крайне важно учитывать, что такие бессимптомные носители тоже выделяют вирус в окружающую среду и так передают его.

Примерно у четверти заразившихся инфекция прогрессирует и провоцирует симптомы разной степени тяжести. В конце концов вирус проникает из кишечника в лимфатическую систему и оттуда – в кровь, которая разносит его по всему телу, обеспечивая возможность атаковать практически любой орган. Чаще всего вирус вызывает легкое, похожее на ангину или грипп заболевание с лихорадкой, головной болью, усталостью, которая не проходит после отдыха, воспалением в горле, тошнотой и болью в области живота – эти симптомы обычно сохраняются в течение двух недель. Такая «стертая» и непаралитическая форма играет важную роль в распространении болезни, поскольку пациенты не осознают, что поражены тяжелой инфекцией, очень заразны и представляют серьезную опасность для окружающих.

Примерно у одного из двухсот заболевших непаралитическая форма полиомиелита развивается в гораздо более тяжелую, паралитическую. Она начинается с парестезии – ощущения покалывания в конечностях. Это сигнализирует о том, что в патологический процесс вовлечена центральная нервная система: спинной и головной мозг. Чаще всего встречается спинальный полиомиелит – когда вирус поражает моторные нейроны спинного мозга. Сам термин «полиомиелит» происходит от греческих слов полиос – «серый», миелос – «спиной мозг» и итис – «воспаление». Из чего следует, что изначально этот недуг воспринимали как поражение спинного мозга.

Как именно происходит поражение спинного мозга, досконально пока не установлено, но уже известно, что, попав в этот орган, полиовирус разрушает двигательные нейроны, отвечающие за сокращение мышц во всем теле. Перестав получать электрические импульсы по нерву, мышцы утрачивают свои функции и быстро атрофируются, из-за чего наступает паралич одной или нескольких конечностей и нередко мышц грудной клетки и диафрагмы, отвечающих за дыхание. Зачастую это приводит к смерти. Начинается такой паралич внезапно, и тяжесть его варьирует. Он может быть частичным и временным или полным и постоянным. Конечности с одной или обеих сторон тела становятся ослабленными и гибкими, деформируются, в том числе искривляются лодыжки и ступни. Так возникает синдром острого вялого паралича.

Головной мозг вирус полиомиелита поражает реже, чем спинной. При бульбарной форме болезнь затрагивает ствол мозга и нарушает работу нервных центров, которые контролируют мышцы, необходимые, чтобы смотреть, глотать, дышать и двигать языком. Это мучительно и часто заканчивается смертью больного, в частности от удушья, которое происходит из-за накопления слизи в дыхательных путях. Также бульбарная форма может привести к нарушениям рефлексов, сильной головной боли, спазмам, психическим расстройствам и неспособности сосредоточиться.

Однако для пациентов, оправившихся от паралитического полиомиелита, испытания не заканчиваются. Зачастую болезнь оставляет своим жертвам букет неизлечимых соматических нарушений, обезображивает и лишает трудоспособности. Более того, через 15–40 лет после первичного инфицирования примерно треть переболевших сталкивается с постполиомиелитным синдромом, и со временем он прогрессирует. Это состояние выражается в мышечной и суставной слабости, в усталости и мерзлявости, может привести к атрофии мышц, разрушению суставов, проблемам с дыханием и глотанием, к деформации скелета и таким психическим проявлениям, как перепады настроения, депрессия и потеря памяти.

Современный полиомиелит

Опыт индустриального мира

В прошлом полиомиелит называли «младенческим параличом» и рассматривали как редкое заболевание раннего возраста. И хотя недуг этот убивал и калечил, его жертвами, к счастью, становились немногие. Однако между 1890 г. и Первой мировой войной в Европе и Северной Америке положение дел радикально изменилось. В этот период полиомиелит стал вести себя иначе и превратился в опасное эпидемическое заболевание, которое поражало детей постарше, подростков и молодежь. Активно распространяясь по индустриальному миру в теплые летние месяцы, полиомиелит отныне страшил людей не меньше туберкулеза. Его все чаще называли «поветрием» и «костоломом», а также новым или современным полиомиелитом.

Первая эпидемия была зарегистрирована в Швеции в 1881 г., затем в Вермонте в 1894 г., снова в Скандинавии в 1905 г., в Нью-Йорке в 1907 г. и в Вене в 1908 г. А в 1916 г. современный полиомиелит окреп настолько, что опустошил Нью-Йорк и значительную часть северо-востока США. После этого на индустриальном Западе в летний сезон крупные эпидемии полиомиелита повторялись регулярно. В США пик полиомиелита пришелся на 1949–1954 гг. (см. табл. 1).

Страх, который внушал современный полиомиелит, был продиктован разными факторами: он стал главным инфекционным заболеванием внезапно, лекарства от него не было, а заражал и убивал он массово. Не меньший ужас внушало то, что этот полиомиелит не только убивал, но мог парализовать и изуродовать. Типичный взгляд на новый недуг отражает заметка в журнале Ladies' Home Journal 1935 г., где подчеркивается, что эта болезнь оставляет «увечья похуже смерти»{205}, потому эпидемии полиомиелита родители боялись больше, чем любой другой.

Полиомиелит не давал забыть о себе и в промежутки между вспышками эпидемий. О нем непрестанно напоминали молодые люди, прикованные к инвалидным креслам и аппаратам искусственного дыхания, закованные в колодки и металлические корсеты, которые поддерживали иссушенные параличом конечности. Первый разработчик эффективной вакцины от полиомиелита Джонас Солк (1914–1995) писал, что «мы слишком хорошо знакомы с этой особенностью паралитического полиомиелита, отличающей его от остальных инфекционных заболеваний; с этим необычным сочетанием – ужаса и горя, которыми он оборачивается и которые так несоразмерны частоте его атак»{206}. Обществу впервые пришлось прямо взглянуть на проблему инвалидности, которую в основном игнорировали.

Кроме того, страх перед современным полиомиелитом усиливала его таинственность. Когда в 1916 г. эта болезнь поразила Нью-Йорк, она ввела в замешательство даже врачей. В то время научные и медицинские знания о полиомиелите и его течении были ничтожны. Врачи не могли предложить ни лечения, ни поддерживающей терапии, ни профилактических мер, ни способов реабилитации покалеченных. Пути распространения болезни, то, как она проникает в организм и какие патологические процессы в нем вызывает, – все это было покрыто завесой тайны. На Западе особое недоумение вызывало то, что жертвами полиомиелита оказывались представители самых разных слоев общества. По-видимому, в случае этой инфекции санитарные условия, социальное положение и жилищные нормы значения не имели. «Полиомиелит не кара за бедность, – подчеркивалось в журнале Ladies' Home Journal. – Этот кошмар наступает для всех, и богатство бессильно обеспечить иммунитет от него. Уж если это крошечное калечащее своих жертв нечто разбушевалось, то упитанным малышам с широких бульваров его непостижимая всеядность угрожает ничуть не меньше, чем беспризорникам из сточных канав. ‹…› Едва ли есть на свете поветрие… столь же загадочное, как этот невидимый мучитель, увечащий наших детей»{207}.

В общем, полиомиелит, в отличие от других крупных эпидемий, не был социальной болезнью, от которой богатые могли спастись. Скорее, полиомиелит воспринимался как полная противоположность болезни бедности, поскольку тяготел к богатым кварталам, пригородам и сельским районам. В США этот недуг поражал белых детей чаще, чем представителей этнических меньшинств, из-за чего ему уделялось особое внимание. Опрос, проведенный в 1948 г., показал, что больше полиомиелита американцы боялись только ядерной войны.

Примечательно, что разрушительные последствия полиомиелита в СССР и США в очередной раз достигли максимальных значений одновременно. Это общее бремя горя и страха сделало возможным невероятное для эпохи холодной войны сотрудничество между Альбертом Сейбином и Дороти Хорстманн с одной стороны и их советскими коллегами Михаилом Чумаковом и Анатолием Смородинцевым с другой. Вместе они осуществили первые массовые клинические испытания пероральной вакцины. В 1959 г. Чумаков руководил программой введения аттенуированных штаммов из лаборатории Сейбина более чем миллиону советских граждан. Ожидая следующим летом новой вспышки эпидемии, Чумаков убедил Академию Наук СССР и ее партийное руководство, что вакцина не только предотвратит чудовищную эпидемию, но и поможет искоренить болезнь. Пока холодная война набирала обороты и грозила перерасти в вооруженный конфликт, американские и советские ученые осуществляли крупномасштабную программу обмена информацией и мирного сотрудничества в борьбе с общей микробиологической угрозой.

Источник: Национальный фонд борьбы с детским параличом, Poliomyelitis 1957: Annual Statistical Review (N.p., 1957)

Полиомиелит был распространенной болезнью, передающейся фекально-оральным путем, но на нее повлияли санитарные достижения индустриальных стран. Дети теперь были защищены от встречи с полиовирусом в младенчестве или раннем возрасте, и иммунитет к полиомиелиту у них не формировался. В результате со временем в популяции накапливались уязвимые к этой болезни люди, что и обеспечивало топливом крупномасштабные эпидемии, которые теперь поражали детей старшего возраста. Как объяснил эпидемиолог из Йельского университета Джон Пол, именно этот механизм стал причиной того, что современный полиомиелит больше никак не вписывался в термин «младенческий паралич».

Полиомиелит в странах третьего мира

Пока современный полиомиелит набирал темпы на Западе, появились сведения, что болезнь приносит много бед и в обделенных ресурсами тропических краях. Это вызвало удивление. Согласно старой догме, господствующей в середине XX в., полиомиелит представлял собой болезнь современности и санитарии, и поэтому в развивающихся странах заметной проблемы для здоровья общества не представлял. Однако во время Второй мировой войны британские и американские войска совершенно неожиданно пострадали от полиомиелита в таких странах третьего мира, как Египет и Филиппины (табл. 2). Оказалось, что в развивающихся странах полиомиелит представлял не просто заметную проблему, а буквально насущную.

Это подтвердили данные серологических исследований, ректальных мазков и непосредственного лабораторного анализа микробиологического разнообразия канализационных коллекторов в развивающихся странах. Еще более пугающими оказались результаты исследований хромоты, проведенных в 1970–1980-е гг. в таких регионах, как Индия: вялый паралич там встречался точно не реже, чем на Западе. И действительно в 1983 г. Альберт Сейбин (1906–1993) сообщил, что заболеваемость паралитическим полиомиелитом в тропиках значительно выше, чем была в развитых странах даже на пике, до начала вакцинации.

Распространяясь через прямой контакт и фекалии, полиомиелит прямо-таки процветал в городской среде тропических стран. Однако, несмотря на то что каждый год в развивающихся странах множество людей становилось жертвами вялого паралича или даже умирало, их беда – старый полиомиелит, он же истинный младенческий паралич – оставалась незамеченной и в отчеты не попадала. Все потому, что нищим детям тропических краев медицинская помощь была недоступна, а врачи не знали, как диагностировать болезнь, которая, согласно традиционным медицинским взглядам, в местной среде не существовала, да и вообще, до болезней бедняков никому не было дела.

Источник: R. Prentiss, Letter to Albert Sabin, October 17, 1949, Albert B. Sabin Archives, Series 3, Box 23, Item 294, Цинциннати, Огайо

На Западе пострадавшие от полиомиелита дети были на виду благодаря своим корсетам, колодкам, костылям, креслам-каталкам и аппаратам искусственного дыхания, особенно после того, как Национальный фонд выделил огромные средства на привлечение внимания к тяготам инвалидов. А в развивающихся странах дети, заболевшие параличом, либо умирали, либо вырастали калеками и незаметно вливались в ряды нищих на улицах Нью-Дели, Каира и Джакарты. Никто не ведал об их участи еще и потому, что бедняки обреченно полагали, будто их детям суждено страдать и умирать несоизмеримо чаще, а еще потому, что традиционная медицина упрямо отрицала проблему и отводила взгляд. Однако, как отметил Сейбин, внезапное прозрение относительно тяжести бремени, которое полиомиелит налагает на страны третьего мира, пробудило правительства и органы здравоохранения от апатии и подтолкнуло в направлении глобальной ликвидации этой инфекции. Проблема полиомиелита резко приобрела актуальность как на Западе, так и в развивающихся странах. Произошло осознание, что эта инфекция незримо универсальна и что ее искоренение сэкономит мировому сообществу 1,5 млрд долл. в год, которые приходится тратить на иммунизацию и лечение.

Новые научные представления: от надежды к отчаянию

В послевоенные десятилетия ощущение, что действовать надо безотлагательно, возникло как в индустриальном, так и в развивающемся мире, но наряду с этим появился и повод для оптимизма, поскольку искоренение полиомиелита казалось достижимой целью. В начале XX в. этим заболеванием живо заинтересовались и медики, и представители общественного здравоохранения, потому что оно спровоцировало несколько крупных эпидемий, после которых сотни тысяч людей остались парализованными. Однако, несмотря на свою свирепость, новый полиомиелит все еще был загадкой. И хотя Карл Ландштейнер открыл полиовирус еще в 1908 г., 40 лет спустя течение этой болезни по-прежнему оставалось непонятным. Был неизвестен точный способ распространения, в частности место проникновения инфекции в организм, а так же оставалось неясно, есть ли у полиовируса серотипы и штаммы.

Не было и ответа на вопрос, как и с помощью каких иммунных механизмом организм защищается от полиомиелита. Более того, экспериментальная модель для изучения этого недуга, впервые реализованная Саймоном Флекснером, который заражал вирусом обезьян, на протяжении десятилетий вводила медиков в заблуждение. Главная ошибка заключалась в предположении, что экспериментальный полиомиелит у обезьян развивается так же, как естественный у людей. В результате были сделаны три неверных вывода: что болезнь почти всегда поражает нервную систему, что вирус попадает в организм через нос, а не пищеварительный тракт и что из носовой полости вирус проникает в спинной мозг и основание мозга через нервную систему. С точки зрения разработки вакцин это был тупик: получалось, что защитить организм антителами невозможно, ведь вирус распространяется через нервную систему, а не через кровоток. В таком случае вакцинация невозможна.

1948 год ознаменовался решающим прорывом: Джон Эндерс, Томас Уэллер и Фредерик Роббинс доказали, что в лабораторных условиях полиовирус можно культивировать не только в нервной ткани человека. Это открытие принесло им Нобелевскую премию и вернуло человечеству надежду на появление вакцины. Что стало возможным, когда удалось значительно снизить стоимость исследований полиовируса, отказаться от модели, согласно которой вирус проникает в организм через нос, признать, что порталом служит пищеварительный тракт, выявить фазу, когда антитела могут атаковать вирусные частицы в крови, и описать не просто три серотипа вируса, но и множество штаммов каждого из них. Эти открытия подготовили почву для создания вакцины, и вскоре появился даже не один, а сразу два препарата. Первым была инактивированная формалином полиомиелитная вакцина (ИПВ), созданная Джонасом Солком. Ее протестировали в 1954 г., признали безопасной и эффективной в апреле 1955 г. и сразу после этого начали массово прививать детей в США. Второй препарат – живая пероральная полиовакцина (ОПВ), разработанная Альбертом Сейбином. Ее интенсивно тестировали в 1959–1960 гг. и в 1962 г. одобрили для применения.

Вера, что новые вакцины помогут добиться искоренения болезни во всем мире, отмела в сторону рациональные расчеты. Убежденность в неминуемой победе над полиомиелитом стала предметом веры и для научного сообщества, и для широкой общественности. Степень убежденности в скорой ликвидации полиомиелита и впрямь была соразмерна силе леденящего страха, который внушала эта болезнь. Поэтому новость, что вакцина Солка прошла испытания и была признана безопасной и эффективной, вызвала волну эйфории и поклонения ученому. Он подтвердил свою гипотезу, согласно которой «присутствие нейтрализующих антител в циркулирующей крови представляет собой эффективный барьер, снижающий вероятность парализации вирусом полиомиелита»{208}.

12 апреля 1955 г. – уникальный день в истории здравоохранения. Никогда еще в США не ждали с таким напряженным вниманием результатов клинических испытаний. В тот день Центр оценки вакцины против полиомиелита в Энн-Арбора (штата Мичиган) опубликовал результаты исследования препарата Солка. Директор этого центра Томас Фрэнсис представил отчет. В своем выступлении, которое транслировалось по телевидению, Фрэнсис объявил, что вакцина Солка оказалась «безопасной, эффективной и сильнодействующий». Она успешно срабатывала в 80–90 % случаев, и статистически значимых побочных эффектов у нее не обнаружилось.

Газеты отреагировали на этот научный отчет следующими заголовками: «Страшной болезни пришел конец», «Мир чествует Солка», «Полиомиелит низвергнут», «Церкви планируют благодарственный молебен в честь вакцины», «Доктора Солка – в президенты США» и «Победа над полиомиелитом». Обычно осторожная в оценках газета New York Herald Tribune утверждала, что с полиомиелитом покончено, а следующие в очереди – простуда, заболевания сердца и рак{209}. Администрация Эйзенхауэра через «Голос Америки» сообщила об этом триумфе американской науки всему миру. Даже фондовый рынок приветствовал вакцину ростом цен на акции, в первую очередь фармацевтических компаний.

Сейбин тоже был уверен в неминуемой ликвидации полиомиелита. Пока инактивированная вакцина Солка проходила тестирование, Сейбин решительно писал, что разделяет общую цель – полное искоренение полиомиелита. Однако он был убежден, что достичь ее можно только с помощью его живой вакцины. После испытаний в 1960 г. он пришел к заключению, что люди, получившие живую вакцину, становятся источниками распространения ослабленного полиовируса и, насыщая им среду вокруг, повышают коллективный иммунитет, обеспечивая защиту даже непривитым – «за просто так». Сейбин объяснял: «Если пищеварительных трактов, резистентных к вирулентным вирусам естественного происхождения, быстро станет намного больше, вирусам будет негде размножаться»{210}.

Вопрос, какая вакцина эффективнее – «укол Солка» или «доза Сейбина», разделил вирусологов на два лагеря. Вскоре возникли сомнения в возможности ликвидировать заболевание с помощью вакцины Солка. Хотя инактивированная вакцина стимулировала выработку антител, в основе ее был убитый вирус, и он, в отличие от живой вакцины Сейбина, не способствовал формированию иммунитета в слизистой оболочке кишечника. К тому же применение инактивированной вакцины было сопряжено с целым рядом затруднений. «Укол Солка» могли делать только квалифицированные вакцинаторы, поэтому для использования во всем мире прививка эта была слишком трудоемкой и дорогой. Например, в США в 1960-е гг. укол вакциной Солка стоил 25–30 долл., а «доза Сейбина», которую можно было просто проглотить вместе с кусочком сахара, обходилась всего в 3–5 долл. Ситуацию усложняло и то, что препарат Солка предусматривал ревакцинацию.

Источник: Национальный фонд борьбы с детским параличом, Statistical Review: Poliomyelitis, Congenital Defects, and Arthritis (N.p., June 1962)

К 1960 г. руководитель эпидемиологического отдела Центров по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) Александр Ленгмюр (1910–1993) пришел к выводу, что инактивированная вакцина Солка завела профилактику в стране в тупик, несмотря на беспрецедентные усилия и положительные результаты. Масштаб усилий был огромен. С 1955 г. вакцину с инактивированным вирусом получили 93 млн американцев. Главный санитарный врач Лерой Бёрни даже назвал это «эпохальным» достижением, не имеющим аналогов в истории медицины. Более того, положительный эффект от вакцины Солка был налицо – заболеваемость полиомиелитом в США резко снизилась (таблица 3). К тому же убитый полиовирус, содержащийся в препарате Солка, не мог снова стать вирулентным, поэтому им можно было спокойно прививать пациентов со сниженным иммунитетом и их домочадцев.

С другой стороны, нисходящая динамика заболеваемости полиомиелитом в США внезапно остановилась и в 1959 г. даже поползла вверх. Пресса объявила, что «полиомиелит наносит ответный удар» и что появился новой штамм, более вирулентный. Как выяснилось, массовое введение инактивированной вакцины Солка изменило характер ежегодной эпидемии. Под давлением вакцины полиомиелит отступил туда, где было много восприимчивых к нему людей, до которых вакцинаторы добраться не сумели. И вместо того чтобы оставаться новым полиомиелитом для благополучных чистюль, эта зараза набросилась на бедняков, представителей этнических меньшинств и религиозных групп, выступавших против вакцинации (в частности, Нидерландской реформатской церкви).

Никаких механизмов, чтобы охватить вакцинацией эти необеспеченные или строптивые слои населения, создано не было. Газета The New York Times сообщала, что заболеваемость полиомиелитом в городских гетто среди афроамериканцев и в резервациях среди коренного населения в 4–6 раз выше, чем в среднем по стране. Вместо того чтобы исчезнуть, полиомиелит отступил во «внутренний третий мир» малоимущей Америки. И в 1960 г. Ленгмюр, который был главным сторонником искоренения полиомиелита, стал относиться к этой идее скептически. Все взвесив, он пришел к выводу, что ликвидация была недостижимой целью:

Пять с половиной лет назад, когда появилась первая доступная вакцина Солка, некоторые эпидемиологи, в том числе и ваш покорный слуга, поверили, что болезнь удастся быстро искоренить. С тех пор, во многом благодаря этой вакцине, заболеваемость снизилась. Однако до полного искоренения полиомиелита, видимо, еще далеко. Заветной цели достичь не удалось. И, в принципе, многие исследователи этой проблемы сомневаются, что ликвидация полиомиелита с помощью инактивированной вакцины представляет собой научно обоснованную концепцию.

В итоге, сокрушался Ленгмюр, «потенциальные возможности вакцины были переоценены. Бóльшая часть населения осталась не иммунизирована. ‹…› Сохраняются крупные „острова“ недостаточно вакцинированных групп населения в городских трущобах, в различных изолированных этнических сообществах и во многих сельских районах». Поэтому, на его взгляд, поскольку «вакцина из убитого вируса до сих пор не достигла значительной неиммунизированной части населения США», требуется «какой-то новый подход»{211}.

Происшествие в компании Cutter

Мечта об искоренении полиомиелита стала совсем призрачной после трагедии, получившей название «инцидент в Cutter», которая случилась в 1955 г. во время первой кампании с использованием вакцины Солка. Cutter Laboratories из Беркли (штат Калифорния) была одной из шести главных фармакологических компаний, наряду с Allied Laboratories, Eli Lilly, Merck, Parke-Davis и American Home Product, заключивших контракт на производство вакцин против полиомиелита для первого этапа вакцинации. Через две недели полнейшего восторга, пока народ толкался в очередях, пытаясь попасть в первые ряды привитых, страну облетела печальная весть. 27 апреля руководитель департамента здравоохранения штата Иллинойс доктор Роланд Кросс сообщил, что вакцина, произведенная Cutter Laboratories, «может быть небезопасной», и призвал врачей не использовать ее до дальнейших распоряжений. В ответ Служба общественного здравоохранения запретила все вакцины, произведенные Cutter Laboratories. Затем, 8 мая, главный санитарный врач Ленард Шили приостановил всю программу вакцинации, пока правительство не завершит расследование.

Согласно публикации в New England Journal of Medicine, представители ЦКЗ обнаружили, что две емкости с продукцией (120 000 доз), произведенной Cutter Laboratories, содержали живой полиовирус. У 40 000 детей, получивших вакцину из этой партии, развилась стертая форма полиомиелита, характеризующаяся головной болью, ригидностью затылочных мышц, повышенной температурой и мышечной слабостью; 51 ребенок остался парализован на всю жизнь, пятеро умерло. Также эта вакцина спровоцировала эпидемию полиомиелита: среди членов семей и соседей привитых детей 113 человек теперь парализованы и пятеро умерли. Это одна из самых чудовищных фармакологических катастроф в истории США{212}.

И хотя в отчете ЦКЗ сказано, что точные причины заражения препарата остались неизвестны, авторы документа выделяют три фактора, которые могли иметь решающее значение. Во-первых, халатность Службы общественного здравоохранения, которая не разработала детальных протоколов для производства вакцины. Компаниям было разрешено самостоятельно устанавливать меры предосторожности. Как язвительно заметил сенатор Уэйн Морс, «мясо на скотобойнях Федеральное правительство проверяет куда тщательнее, чем вакцину от полиомиелита»{213}.

Во-вторых, принцип свободной конкуренции вынуждал Cutter Laboratories производить огромное количество доз вакцины в срочном порядке. Стремясь удовлетворить спрос, компания снизила требования к безопасности. В частности, не инактивировала вирус должным образом, что привело к заражению тех шести партий вакцины, из которых и получили прививки все пострадавшие. В-третьих, фармацевтический гигант пренебрег безотказным тестом на наличие живого вируса в конечном продукте.

Инцидент был представлен в прессе как история о попустительстве государственных органов, о жадности корпораций и о трагедии простых людей. Разоблачения прошлых злоупотреблений корпорации усугубили тревогу. В 1949 г. против Cutter Laboratories уже выдвигались обвинения в нарушении правил безопасности при производстве продукции, а в 1955 г. компанию заподозрили в ценовом сговоре и мошенничестве при заключении контракта на изготовление вакцины. Когда все это безобразие вскрылось, общество прониклось глубоким недоверием к фармкомпаниям. Уже через год после скандала, в 1956 г., 20 % семей боялись вакцинации больше самой болезни и отказывались от прививок инактивированной вакциной. Более того, этот инцидент в Cutter, когда десятки детей переболели, остались калеками или умерли, имел ощутимые последствия и после 1956 г. Люди утратили доверие к вакцинам на много лет. В результате американские дети продолжали заражаться полиомиелитом и снижение заболеваемости приостановилось.

Стимул для глобальной ликвидации

Волну разочарования в стане сторонников ликвидации полиомиелита сменил новый всплеск оптимизма. Поводом послужили два изобретения: одно в сфере фармакологии, второе в области практического применения медицинского препарата. Большим научным прорывом стала серия успешных масштабных испытаний пероральной вакцины Сейбина. В первом тестировании в 1954–1957 гг. приняло участие небольшое количество добровольцев из Федерального исправительного центра в городе Чилликоти (штат Огайо). Затем, в 1958–1960 гг., массовые клинические испытания прошли как в США (в Цинциннати, штат Огайо, и Рочестере, штат Нью-Йорк), так и в СССР, Венгрии, Чехословакии, Сингапуре и Мексике. Эти испытания показали, что «доза Сейбина» не только безопасна и эффективна, но и для применения несоизмеримо проще, чем инъекция Солка.

В практическом плане новая кампания задала стандарты, позволяющие использовать вакцину Сейбина наиболее эффективно. Для проведения вакцинации выбирали определенные дни, в США эти мероприятия назывались «воскресные дни пероральной вакцины Сейбина», а в мире – «национальные дни иммунизации». Так появился механизм, который позволил добраться до непривитых групп населения, о которых говорил Ленгмюр. Если раньше вакцинация ограничивалась только детьми, которых приводили к частным врачам, то теперь в дни иммунизации вакцину от полиомиелита мог получить любой желающий.

Впервые эту стратегию применили на Кубе в 1962 г., где народные революционные организации Фиделя Кастро, так называемые комитеты по защите революции, провели поголовную перепись, чтобы определить местонахождение каждого ребенка на острове. По результатам переписи члены комитета еще раз обошли все дома, где проживали дети. Во время повторного визита вакцинаторы, набранные комитетом и обученные всего за полчаса, раздавали конфеты или кусочки сахара, пропитанные живым ослабленным полиовирусом. Цель состояла в том, чтобы иммунизировать каждого уязвимого ребенка на Кубе.

Придуманные Кастро дни вакцинации и применение доз Сейбина позволили быстро разорвать цепочки передачи инфекции, и Куба стала первой страной, где полиомиелит был ликвидирован. Тогда встал вопрос, возможно ли повторить этот успех в некоммунистической стране? Пример показали США. Воскресные вакцинации пероральным препаратом Сейбина стартовали в округах Марикопа и Пима (штат Аризона), где расположены города Финикс и Тусон. Эти округа послужили образцом для всей страны. В Финиксе процессом руководили не комитеты защиты революции, как на Кубе, а медицинская ассоциация округа и местное сообщество педиатров. Сотрудники этих организаций наряду с местными фармацевтами, чиновниками окружного департамента здравоохранения, медсестрами, бойскаутами, школьными учителями, священниками, репортерами и домовладельцами помогали на добровольных началах. Этот подход отличался от кубинского еще и тем, что в Аризоне вакцинаторы не ходили от дома к дому, а встречали детей в специальных центрах вакцинации, организованных при школах.

Пресса назвала происходившее «невиданным явлением». За январь и февраль 1962 г., когда дни вакцинации, организованные почти как ярмарочные торжества, проходили каждое воскресенье, в них приняло участие более 600 000 человек, то есть более 75 % населения города. Например, жители Тусона, послушав приветствие от бойскаутов и обращение волонтеров из родительского комитета, выстраивались в очередь, чтобы отдать 25 центов за свой кусочек сахара. А дети особенно радовались еще и тому, что не надо делать укол. Кто заплатить не мог, получал кусочек сахара бесплатно, потому что главный принцип дней вакцинации гласил: «Не отказывать никому». Да и сам Сейбин говорил, что аморально торговать лекарством так, будто это то же, что ткань, которую за эту цену можно было бы купить целый ярд. Вскоре такие воскресные вакцинации под эгидой местных медицинских сообществ стали устраивать по всей стране.

Борьба за искоренение полиомиелита в 1960-е гг. получила мощный стимул благодаря успеху, достигнутому в борьбе с оспой, главным оружием которой тоже была массовая вакцинация. В середине 1960-х гг. соблазн сделать последний рывок в борьбе с этим вирусом стал непреодолим, а технологические инновации сделали эту задачу осуществимой. К 1959 г. ВОЗ предприняла глобальную попытку искоренить оспу и, как известно, добилась успеха: последний случай заболевания в мире произошел в 1977 г.

Эта первая плановая ликвидация человеческого заболевания позволяла надеяться, что кампания против полиомиелита тоже увенчается успехом. Критическое значение имели три фактора. Во-первых, было известно, что у полиомиелита, как и у оспы, нет другого резервуара, кроме людей. Во-вторых, уже существовала эффективная и простая в использовании вакцина, предотвращающая передачу вируса. И в-третьих, выявить инфекцию при помощи доступных средств диагностики не составляло труда. В 1997 г. значимость таких предпосылок для успешности кампании даже утвердили на официальном уровне. В тот год в Берлине состоялся Далемский семинар, посвященный искоренению инфекционных заболеваний. Там были установлены критерии, которые позволяют определить, подходит ли инфекционное заболевание для того, чтобы попытаться искоренить его, или лучше пока ограничиться целями поскромнее – контролем или локальной ликвидацией.

Хорошие новости из США подогрели эйфорию в рядах сторонников искоренения. Вакцина Сейбина и воскресные вакцинации помогли иммунизировать даже непривитых американцев, изрядное количество которых так беспокоило Ленгмюра. Таким образом в 1960-е гг. кампания в США смогла остановить передачу вируса – в то самое десятилетние, что начиналось с пессимистических настроений из-за заминки в прогрессе, который сулила вакцина Солка.

На этом фоне, вскоре после ликвидации полиомиелита в США и мировой победы над оспой, было решено приложить все усилия, чтобы ликвидировать полиомиелит повсюду. В 1984–1988 гг. было сделано три предварительных шага. Первый в марте 1984 г. инициировали Джонас Солк и бывший министр обороны США Роберт Макнамара. По их настоянию ряд организаций – ЮНИСЕФ, ВОЗ, Всемирный банк и Программа развития ООН – учредил рабочую группу по обеспечению выживания детей. Ее руководитель объявил кампанию против полиомиелита основой любой миссии по спасению детей.

Второй шаг был сделан по предложению Альберта Сейбина. Он настоял, чтобы благотворительный фонд Rotary International (аналог Фонда супругов Гейтс того времени) учредил консультативный комитет, который рассмотрит вопрос финансирования всемирной кампании искоренения полиомиелита. В 1984 г. комитет принял предложение Сейбина начать глобальную вакцинацию детей. Эта программа получила название PolioPlus, и комитет объявил, что окончательное искоренение полиомиелита произойдет к 2005 г. Участие Rotary International оказалось решающим. Эта благотворительная организация объединяла известных представителей бизнеса, финансов и других сфер и располагала многочисленными ресурсами для развертывания программы: деньгами, международной инфраструктурой из 32 000 клубов, насчитывающих 1,2 млн участников, связями в правительствах и министерствах здравоохранения, а также искренним намерением сделать мир лучше.

Третий и последний шаг был сделан в марте 1988 г. во французском городе Таллуар. Там недавно созданная Рабочая группа по обеспечению выживания детей провела встречу, где была принята ключевая резолюция, известная как Таллуарская декларация 1988 года. В ней содержался призыв искоренить полиомиелит к 2000 г. Затем, через два месяца, эти рекомендации были представлены на 41-й Всемирной ассамблее здравоохранения, и 166 стран-участниц приняли задачу, поставленную Таллуарской декларацией, в качестве оперативной цели ВОЗ. Они договорились начать самую амбициозную кампанию в истории здравоохранения – Глобальную инициативу по ликвидации полиомиелита (ГИЛП).

С самого начала, в 1988 г., ГИЛП приняла стратегию, основанную на вакцине Сейбина и кубинского метода всеобщих дней иммунизации. Цель состояла в том, чтобы обеспечить наиболее уязвимую часть населения как минимум двумя пероральными дозами. Дни иммунизации детей в возрасте от рождения до шести лет проводились ежегодно в два этапа длительностью 1–2 дня с интервалом 4–6 недель. В тех случаях, когда охват считался недостаточным, национальные дни иммунизации могли быть дополнены местными и региональными мероприятиями. Эти дополнительные дни были ориентированы в первую очередь на труднодоступные или подверженные высокому риску заражения слои населения. Программа иммунизации обращалась к людям на местных диалектах, вовлекала лидеров общин в планирование и проведение мероприятий, а также направляла группы вакцинаторов на точечный обход домов, как делали на Кубе. Важным компонентом программы было активное участие общин, в том числе привлечение церквей, женских объединений, общественных организаций и видных местных деятелей.

Кроме того, был учтен урок, полученный в ходе ликвидации оспы. Речь идет о понимании важности лабораторного контроля, необходимого для оперативного выявления передачи инфекции. Чтобы обеспечить эту возможность в условиях нехватки ресурсов, ВОЗ развернула глобальную сеть полиомиелитных лабораторий, состоящую из 145 учреждений, которые анализировали ректальные мазки во всех предположительных случаях паралитического полиомиелита. Это позволяло отслеживать ход кампании и при необходимости организовывать всеобщую вакцинацию там, где происходило распространение инфекции.

Вместе все эти меры составили четырехкомпонентную методику ВОЗ: плановая иммунизация, дополнительная массовая иммунизация, эпиднадзор за полиовирусами, оперативное реагирование на вспышку. Как и при первых испытаниях вакцины Сейбина, цель состояла в том, чтобы заменить вирулентный дикий полиовирус ослабленными штаммами, живыми и инфекционными, но не вирулентными. Для достижения этой цели нужно было иммунизировать и невакцинированную часть населения. Невирулентный вирус, который распространяют вакцинированные, должен был насыщать окружающую среду, заражать и вызывать легкие симптомы болезни, формируя при этом иммунитет к полиомиелиту, но не создавая угрозы паралича.

Для выполнения своей миссии ГИЛП заручилась поддержкой не только Фонда Rotary International, но и национальных правительств, а также ЮНИСЕФ. Кампания использовала штаммы вакцины Сейбина, произведенные международными лабораториями и доставленные на места с помощью технологии холодовой цепи, которая позволяет контролировать температурный режим при хранении и транспортировке медикаментов. Благодаря технической и логистической поддержке ВОЗ и ЦКЗ вакцинаторы сумели добраться до людей, проживающих в самых отдаленных уголках мира. Кампания распространяла информационные материалы, предоставленные женевским офисом ВОЗ, различными международными учреждениями, национальными правительствами и лидерами общин. Для участия в кампании была поднята целая армия вакцинаторов. Особенно трудоемкими были национальные дни иммунизации, для проведения которых требовалось участие более 10 млн человек. В Индии, например, за один такой день было привито почти 90 млн детей. Иммунизировать такое колоссальное количество народу удавалось благодаря простому механизму введения дозы Сейбина, на чем и строилась вся кампания. Для иммунизации не требовался ни обученный персонал, ни шприцы: вакцину вводили перорально, нужно было только уметь считать до двух – именно столько капель должно попасть в рот.

С начала кампании и до 2003 г. в борьбе с полиомиелитом был достигнут невероятный и быстрый прогресс, даже несмотря на то, что обещанного к 2000 г. полного искоренения болезни добиться не удалось. В 1988 г., по оценкам ВОЗ, во всем мире было зарегистрировано 350 000 случаев паралитического полиомиелита, известного как острый вялый паралич. Эндемичным это заболевание было для 125 стран. В первый же год своего существования ГИЛП остановила передачу заболевания в Европе. Аналогичных побед удалось достичь в Северной и Южной Америке к 1991 г. и в Тихоокеанском регионе к 1997 г. В 2001 г. ВОЗ известила о рекордно низком уровне заболеваемости – 483 случая во всем мире. Болезнь оставалась эндемичной всего в четырех странах: Афганистан, Пакистан, Индия и Нигерия. В 2002 г. заболеваемость возросла до 1918 случаев, но этот подъем сгладило сообщение ВОЗ: исчез полиовирус типа 2. Казалось, что мир стоит на пороге окончательной победы.

Регресс, 2003–2009 годы

Тем не менее в 2003–2009 гг. кампания потерпела несколько серьезных неудач, что породило пессимизм и поставило вопрос, не была ли ликвидация оспы частным случаем, введшим всех в заблуждение, будто аналогичный подход сработает и в отношении других инфекций. Глядя на общемировую ситуацию с полиомиелитом в 2003 г., трудно не проводить аналогии с положением дел внутри США в 1960-е гг., которое описал Ленгмюр. Там после масштабного отступления полиомиелит закрепился в городских гетто, этнических кварталах и в бедных сельских районах. То же наблюдалось в мире к 2003 г.: в странах с развитой экономикой заболевание удалось победить относительно легко, но оно укоренилось и осталось эндемичным в самых антисанитарных, бедных и небезопасных местах на планете – в растерзанных войной отдаленных районах Афганистана, в мусульманских штатах Северной Нигерии, в северной части пакистанской провинции Синд, в индийских штатах Бихар и Уттар-Прадеш.

Яркий пример – северные штаты Нигерии, особенно Кано. Там в 2003 г. политические и религиозные противоречия обострились настолько, что кампанию по борьбе с полиомиелитом пришлось остановить на 13 месяцев. В результате заболеваемость резко выросла, и к концу 2006 г. было зарегистрировано более 5000 случаев паралича всего за три года. Из Нигерии полиомиелит распространился по 18 странам, в основном Западной и Центральной Африки, которые ВОЗ считала уже освобожденными от этой болезни. Стало очевидно, сколь хрупок достигнутый прогресс.

Проблемы, возникшие в 2003–2006 гг., были сложны и многогранны. В Нигерии их ключевым компонентом стал религиозный и политический конфликт. В Кано лидеры мусульман, с подозрением относившиеся к западным инициативам с тех пор, как в Афганистане и Ираке началась война, внушали людям, что дозы Сейбина распространяют вовсе не для того, чтобы защитить общественное здоровье. Эта вакцина, стращали они, специально придумана для того, чтобы стерилизовать мусульманских детей, чтобы от этой отравы они стали бесплодными.

Более того, мотивы западных стран местным жителям были неясны. Зачем международное сообщество так настойчиво стремится избавить Нигерию от полиомиелита, в то время как тут хватает куда более насущных проблем? Нигерийцы засомневались в целесообразности кампании против полиомиелита, потому что их гораздо больше волновало отсутствие чистой питьевой воды, бедность и засилье других болезней – малярии, туберкулеза и ВИЧ/СПИДа. Да и с чего это вдруг так называемую вакцину от полиомиелита распространяют бесплатно?

Вдобавок к тому эмир Кано заподозрил христианские народы в злонамеренных умыслах, потому что у себя в странах они решили довершить ликвидацию полиомиелита, прививая население инактивированной вакциной Солка, а нигерийским мусульманам навязывали капли с живым вирусом, который хоть и крайне редко, но все же может снова стать вирулентным. И действительно, несколько случаев вакциноассоциированного полиомиелита в Нигерии продемонстрировали, что такая опасность есть. Но в конечном счете ничто не подогревало религиозное и политическое противодействие вакцинации больше, чем серьезные местные проблемы. Министерство здравоохранения Нигерии действовало от лица федерального правительства, в котором доминировали христиане из южных штатов, относительно привилегированных. Поэтому все общинное, политическое и религиозное недовольство бедных северных штатов, адресованное, вообще-то, правительству, обрушилось на Министерство здравоохранения.

Итогом стал бойкот кампании против полиомиелита, начавшийся в 2003 г. и завершившийся лишь после долгих увещеваний в 2004 г. Мусульманские лаборатории в Индии исследовали вакцину от полиомиелита, поставленную западными странами в Кано, и убедились, что она безвредна. Фармацевтические лаборатории в Индонезии, во главе которых стояли мусульмане, согласились поставлять новые партии вакцины Сейбина в северную часть Нигерии, а видные исламские лидеры из разных стран уговорили нигерийских единоверцев поддержать международную борьбу с полиомиелитом.

Однако к 2004 г. стало ясно, что урон кампании нанесен тяжелый и последствия его будут затяжными. Никто не мог предсказать, как скоро мусульманское население сменит гнев на милость и откроет вакцинаторам двери своих домов. Многие сотрудники органов здравоохранения сомневались, что вирус, вышедший за границы Нигерии, удастся остановить. И действительно, случаи паралитического полиомиелита заметно участились: в 2001 г. их было рекордно мало – всего 56, а в 2003 г. – 355, в 2005 г. – 831 и уже 1143 в 2006 г. Доклад Всемирной ассамблеи здравоохранения о ситуации в Нигерии, представленный в начале 2009 г., был совсем неутешителен. В нем отмечалось, что иммунизацией охвачено далеко не все население и 60 % детей вакцинированы не полностью. Кроме того, на севере Нигерии все еще циркулировали все три серотипа полиовируса, и оттуда они распространились в Бенин, Буркина-Фасо, Чад, Кот-д'Ивуар, Гану, Мали, Нигер и Того. К счастью, регресс в борьбе с полиомиелитом оказался временным, а ГИЛП удвоила усилия. Ощутимый и обнадеживающий успех подтвердила тенденция снижения общего числа новых случаев заболевания в мире в 2006–2016 гг.:

Между тем серьезное беспокойство внушало положение дел в эпицентре эндемического резервуара полиомиелита на Индийском субконтиненте, в штатах Уттар-Прадеш и Бихар, где проблему представляли труднодоступность, угрозы безопасности и опасения местного мусульманского меньшинства. Еще большую тревогу внушали биологические вопросы, заставившие усомниться в том, что концепцию ликвидации полиомиелита можно реализовать в тропических условиях. Это была проблема помехи, которую Альберт Сейбин сформулировал еще полвека назад. Когда в 1950-е гг. были открыты вирусы Коксаки и эховирусы, стало ясно, что три серотипа полиовируса представляют собой часть гораздо большего семейства энтеровирусов, которые населяют пищеварительный тракт человека. Сейбин беспокоился, что в антисанитарных тропических условиях кишечная флора энтеровирусов может быть настолько плотной и разнообразной, что вакцинный полиовирус не сможет инфицировать человека – не дадут помехи, поэтому иммунизация невозможна.

В Индии теоретические опасения Сейбина стали практической проблемой, когда выяснилось, что у некоторых детей, привитых целых 10 раз, иммунитет до сих пор не сформировался. Обеспокоенность вызывало и то, что эти дети получили довольно большое количество вируса. Изначально кампания не предусматривала многократных прививок, но в Индии некоторые дети в возрасте до пяти лет были вакцинированы порой и 25 раз, потому что из-за беспрецедентных мер по искоренению полиомиелита плановые вакцинации накладывались на национальные и региональные дни всеобщей иммунизации, а также на локальные акции по пресечению распространения инфекции.

В неспокойные 2003–2009 гг. возникли и другие проблемы. Одна из них заключалась в том, что ослабленные вирусы в вакцине Сейбина были все же живыми, а значит, всегда оставался риск, что в результате мутации они перейдут в вирулентное состояние и смогут поражать нервную систему, приводя к вспышкам вакциноассоциированного паралитического полиомиелита. Возможность, что вакцина спровоцирует эпидемию, отнюдь не теоретическая. Вспышки такого вакциноассоциированного полиомиелита произошли на Филиппинах (2001), Мадагаскаре (2002), в Китае (2004) и Индонезии (2005). Эти эпидемии, обращающие вспять весь прогресс в борьбе с болезнью, породили шутку, что ликвидировать полиомиелит без живой вакцины не получится, а с живой вакциной тоже не получится. Существование вакциноассоциированного полиомиелита также означает, что кампания не сможет завершиться, потому что всегда останется необходимость иммунизировать население против эпидемической болезни, вызванной самой вакциной. Проблема усугубляется тем, что люди с иммунодефицитом могут распространять вакцинный вирус на протяжении десятка лет. Поэтому, если кампания будет прекращена, накопление восприимчивых людей, не получивших вакцину, может привести к страшным эпидемиям среди невакцинированных.

По состоянию на середину 2018 г. из всех происшествий, связанных с вакциноассоциированным полиомиелитом, самое большое значение имеет инцидент в Демократической Республике Конго (ДРК). Там на волне кампании по введению живой вакцины вирус типа 2 вернулся в вирулентное состояние и вызвал 30 случаев полиомиелита в трех отдаленных провинциях. Тревогу вызывает и то, что, согласно генетическому анализу, вспышки в трех провинциях вызваны разными штаммами вируса, которые незаметно циркулировали в популяции уже на протяжении нескольких лет.

Вспышки в ДРК вынесли на обсуждение четыре важные проблемы. Во-первых, наличие разных штаммов позволяет предположить, что вирус типа 2 широко распространился по большой территории страны, причем незаметно. Во-вторых, поскольку одна из вспышек произошла на границе с Угандой, сразу возникает вопрос о международной угрозе распространения заболевания. В-третьих, возвращение полиомиелита в ДРК – проблема, поскольку там сложности с обеспечением безопасности и плохой транспорт, что затрудняет эпидемиологический надзор, отслеживание случаев заболевания и вакцинацию. И наконец, в-четвертых, по иронии судьбы единственный способ сдерживания эпидемии – вводить еще больше моновалентных живых вакцин с вирусом типа 2, что создает опасность дальнейших вспышек из-за перехода вируса в вирулентную форму.

Поэтому, согласно оценке руководителя глобальной кампании по борьбе с полиомиелитом Мишеля Зафрана, вспышки заболевания в ДРК несомненно свидетельствуют о самом серьезнейшем кризисе в проекте ликвидации. И это гораздо опаснее, чем распространение эндемичного вируса полиомиелита дикого типа в Афганистане, Пакистане и Нигерии. Вспышки в ДРК, по мнению Зафрана, могут серьезно затормозить глобальную кампанию либо вовсе обернуться для нее полным провалом{214}.

Даже в случае очевидной победы в ДРК и остальных странах с эндемичным полиомиелитом перспективы останутся неопределенными еще долгое время. Согласно политике ВОЗ, заболевание можно считать ликвидированным на основании одного-единственного признака прекращения передачи – отсутствия острого вялого паралича. Однако полиомиелит печально знаменит тем, что может циркулировать незаметно, поскольку зачастую заражение протекает без симптомов или вызывает лишь легкое недомогание, как при гриппе. В этом отношении полиовирус радикально отличается от оспы, которую удалось искоренить отчасти благодаря яркой симптоматике, которая упрощала выявление заболевших. При полиомиелите паралич и поражение нервной системы возникает менее чем в 1 % случаев заражения. Выходит, отсутствие паралича даже на протяжении нескольких лет – ненадежный признак окончания передачи заболевания. Слишком легко можно объявить страну свободной от заболевания преждевременно, как это произошло в Албании. Там случай полиомиелита был зарегистрирован почти через десять лет после последнего случая острого паралича. А даже один случай паралитической формы полиомиелита обычно указывает на наличие по меньшей мере сотни бессимптомных носителей.

Вялый паралич может быть вызван и рядом неинфекционных заболеваний, таких как синдром Гийена – Барре, травматический неврит, острый поперечный миелит и различные новообразования, что дополнительно усложняет ситуацию. Более того, как отмечал Сейбин, клинические проявления полиовирусной инфекции могут возникать при заражении 17 другими энтеровирусами. Иными словами, сложность искоренения полиомиелита заключается в том, что полиовирус может циркулировать среди населения, не вызывая вялого паралича, а вялый паралич может возникать и в отсутствие полиовируса.

История ГИЛП наглядно показывает, что слепой оптимизм, возникший на почве ошибочно проведенной параллели с оспой, сослужил дурную службу. Оспа уникальна своей уязвимостью для атаки. У этого вируса нет природных резервуаров среди животных, нет нескольких серотипов, которые сделали бы невозможным формирование перекрестного иммунитета. У оспы выраженные симптомы, что упрощает диагностику, кроме того, у тех, кто переболел оспой, надолго формируется надежный иммунитет, а вакцины от оспы эффективны при однократном введении и не создают угрозы вакциноассоциированной эпидемии.

Полиомиелит оказался куда более коварным противником, и это наводит на мысль, что перспективы его искоренения были иллюзорны с самого начала. Полную победу над каким-либо заболеванием следует рассматривать как счастливое исключение, а не закономерный этап на пути к земному раю, где нет места болезнетворным микроорганизмам. Победа над полиомиелитом, столь близкая, но столь неуловимая, стала бы в истории человечества лишь вторым случаем искоренения болезни. Каким бы ни был конечный результат кампании, которая сейчас висит на волоске, возникшие трудности ясно показывают, что для ликвидации эпидемического заболевания нужны адекватные методы, масштабное финансирование, тщательная организация, непрерывные усилия и большая удача.

Глава 19

ВИЧ/СПИД

Введение и пример Южной Африки

Происхождение СПИДа

Пандемия ВИЧ началась после того, как в вирусе иммунодефицита обезьян, вызывающем заболевание у человекообразных и нечеловекообразных приматов, произошла мутация. Она позволила вирусу стать зоонозной инфекцией, которая способна преодолеть барьер между человеком и другими животными. Нам неизвестно, в какой момент это знаменательное событие произошло впервые, но, согласно современным предположениям, единичные случаи наблюдались уже в 1930-е гг. и идентифицированы не были. Современное развитие новый вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) получил не позднее начала 1950-х гг., когда наладилась стабильная передача от человека к человеку.

Пересечение видового барьера произошло в двух разных регионах Африки, что привело к появлению двух разновидностей ВИЧ. В Центральной Африке – в регионе, где сходятся границы Бурунди, Руанды и Демократической Республики Конго, – ВИЧ обосновался как заболевание человека. Это был более вирулентный ВИЧ-1, основной возбудитель в современной пандемии ВИЧ/СПИД. Примерно в то же время в Западной Африке возник менее контагиозный ВИЧ-2, который воздействует слабее.

Как именно вирус пересек барьер, разделяющий обезьян и человека, можно лишь догадываться. Одну из популярных теорий предложил Эдвард Хупер в книге «Река: путешествие к истокам ВИЧ и СПИД» (River: A Journey to the Source of HIV and AIDS, 1999). Хупер считает, что такую возможность предоставило масштабное тестирование пероральной вакцины от полиомиелита в Африке в 1958 г. Он описывает сомнительные с точки зрения этики биомедицинские исследования, проходившие в странах третьего мира, и критикует их авторов за непростительную спешку ради Нобелевской премии, что и создало условия для развития СПИДа. Чтобы обосновать свой вывод, Хупер провел обширный эпидемиологический анализ, аналогичный тому, что когда-то выполнил Джон Сноу, занимавшийся холерой. Однако доказательства Хупера носят исключительно косвенный характер. Согласно другой популярной теории, ВИЧ попал к человеку через употребление зараженного мяса дикого животного, возможно шимпанзе, в Центральной Африке или нечеловекообразной обезьяны в Западной Африке.

ВИЧ и организм

Своеобразная дискуссия о том, можно ли считать вирусы живыми организмами или нет, время от времени возобновляется. Безусловно, структура ВИЧ чрезвычайно проста: две нити рибонуклеиновой кислоты (РНК), несущие наследственную информацию всего из десяти генов, которые окружены мембраной с гликопротеинами на поверхности. Те же бактерии, например, могут иметь 5000–10 000 генов. ВИЧ не способен самостоятельно передвигаться, осуществлять обмен веществ, расти или размножаться, кроме как через процесс вторжения в клетку хозяина и превращения ее в средство производства новых вирусных частиц. С этой точки зрения ВИЧ – абсолютный паразит, способный осуществлять основные жизненные процессы только за счет чужой живой клетки.

Когда ВИЧ попадает в кровь человека, гликопротеин Gp21 на поверхности вируса позволяет ему связаться с определенными клетками и затем проникнуть внутрь. В частности, вирус атакует белые кровяные тельца CD4-клетки (или Т-хелперы). Эти клетки активируют иммунный ответ при попадании в организм микробов. Внутри хозяйской CD4-клетки, захваченной вирусом, фермент обратная транскриптаза синтезирует дезоксирибонуклеиновую кислоту (ДНК) на основе информации, записанной в вирусной РНК. Процесс обратной транскрипции в 1970-е гг. открыли независимо друг от друга Говард (Хауард) Темин и Дэвид Балтимор, в 1975 г. разделившие с еще одним ученым Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Из-за способности к обратной транскрипции ВИЧ относят к ретровирусам. До 1970 г. центральная догма молекулярной биологии гласила, что ДНК служит матрицей для создания РНК. Открытие обратного процесса – синтеза ДНК по образцу РНК – позволило объяснить биологию ВИЧ/СПИДа.

Обратная транскрипция очень важный процесс, в первую очередь потому, что воздействует на зараженный организм. Только что синтезированная ДНК встраивается в геном хозяйской клетки. Это позволяет захватчику взять под контроль процессы в ней, превратив клетку в средство создания новых вирусов и уничтожения ее самой. CD4-клетки, регулирующие работу иммунной системы, становятся вирусными фабрикам, производящими ВИЧ-частицы, которые снова попадают в кровь и заражают новые CD4-клетки. Таким образом цикл повторяется. Разрушение CD4-клеток отключает систему передачи сигналов, мобилизующих защитные силы организма, – так при развитии СПИДа подавляется иммунитет и открывается путь для множества оппортунистических инфекций. Кроме того, факт обратной транскрипции важен не только для организма конкретного больного, но и для эпидемиологии ВИЧ/СПИДа, потому что этот механизм часто производит ошибки. Поэтому и частота мутаций высокая, что обеспечивает появление разновидностей или подтипов ВИЧ и лежит в основе формирования лекарственной устойчивости.

После попадания ВИЧ в кровь следует инкубационный период в 6–8 недель, который приводит к стадии первичной инфекции, длящейся примерно месяц. Часто первичная инфекция проходит без симптомов, и пациент может о ней не догадываться, но процесс серологической конверсии запущен, то есть происходит выработка антител к ВИЧ. В какой-то момент концентрация антител становится достаточной, чтобы обнаружить их с помощью анализа, и тогда человек считается ВИЧ-положительным. Однако у многих пациентов проявляются симптомы, как при гриппе или мононуклеозе: жар, боли, мигрени, усталость, опухание лимфатических узлов, воспаление горла, диарея и иногда сыпь. Спустя 12 недель с момента заражения все симптомы исчезают.

Однако даже после этого заболевание незаметно прогрессирует. Этот латентный период длится годами. Жизненный цикл ВИЧ – непрерывное внедрение в CD4-клетки, размножение вирусных частиц, их выход в кровеносное русло для повторения процесса. ВИЧ постоянно уменьшает число CD4-клеток, увеличивая вирусную нагрузку, то есть концентрацию вирусных частиц в крови. Каждый день вирус уничтожает примерно 5 % CD4-клеток, а процесс их воспроизводства идет медленнее. И со временем баланс между вирусом и Т-хелперами решительно и необратимо меняется в пользу вируса.

Латентный период играет очень важную роль в эпидемиологии этого заболевания. ВИЧ, будучи представителем группы лентивирусов[49], характеризуется особенно длительным латентным периодом в организме. Такой продолжительный период означает, что зараженные люди, не зная о своем состоянии, чувствуют себя здоровыми и ведут активную половую жизнь.

По мнению ВОЗ, заболевание ВИЧ/СПИД проходит четыре стадии, каждая из которых определяется количеством CD4-клеток в микролитре крови. Другие здравоохранительные организации выделяют три стадии в ВИЧ/СПИД. Считается, что в норме количество CD4-клеток составляет 800–1200 единиц на микролитр крови. После заражения первые две стадии соответствуют латентному периоду. По мере снижения содержания CD4-клеток организм становиться все более уязвимым для оппортунистических инфекций. Именно они, а не способствующая им ВИЧ-позитивность, порождают характерные симптомы, которые обычно появляются на третьей и четвертой стадиях, соответствующих активному СПИДу. Спектр симптомов может варьировать от случая к случаю.

Первая стадия. Число CD4-клеток меньше 1000, но больше 500. Это латентный период, и симптомы обычно не проявляются, хотя нередко наблюдается увеличение лимфоузлов.

Вторая стадия. Число CD4-клеток меньше 500, но больше 350. На этом этапе проявления подавленности иммунитета сильно варьируют. Обычно они не настолько выражены, чтобы можно было поставить диагноз на основании физических методов обследования. Длительность латентного периода и время начала серьезных оппортунистических инфекцией зависят не только от развития ВИЧ, но и от общего здоровья пациента. Начало активной стадии СПИДа можно существенно отсрочить с помощью здоровой диеты, регулярных физических тренировок и отказа от наркотиков, алкоголя и курения. Однако на этой стадии пациенты часто необъяснимо теряют вес, у них проявляются грибковые инфекции ногтей, боль в горле, кашель, афтозный стоматит, такие инфекции дыхательных путей, как бронхит и синусит.

Третья стадия. Число CD4-клеток находится между 250 и 350. Выраженное подавление иммунитета свидетельствует об активном СПИДе. Обычные признаки и симптомы: сильная потеря веса, перемежающаяся или постоянная лихорадка с ночной потливостью, двусторонние пятна на краях языка, шатающиеся зубы, хроническая диарея, кандидоз ротовой полости, гингивит, легочный туберкулез и различные бактериальные инфекции, такие как пневмония и менингит.

Четвертая стадия. Число CD4-клеток меньше 200. Тяжелые клинические проявления, в том числе сухой кашель, прогрессирующая одышка, боль в груди, затрудненное глотание, ретинит, головная боль, легочный туберкулез, пневмоцистная пневмония, саркома Капоши, токсоплазмоз, когнитивные и двигательные нарушения, менингиты. По всему миру самым важным осложнением при ВИЧ/СПИДе считается легочный туберкулез, который и становится непосредственной причиной смерти большинства пациентов. При отсутствии какого-либо лечения смерть на этой стадии наступает обычно в течение трех лет.

Передача

Передача половым путем

На всех четырех стадиях в жидкостях организма присутствует ВИЧ. В поте, слезах и слюне его количество минимально, в семенной и вагинальной жидкости значительное, а в крови максимальное. С самого начала ВИЧ/СПИД передавался в основном половым путем. Согласно исследованиям, на сегодняшний день более ¾ пациентов заразились вирусом через половой акт.

Изначально на представления о ВИЧ/СПИДе повлияла эпидемическая ситуация в США, которые первыми забили тревогу. Там в первые десятилетия жертвами болезни в основном становились гомосексуальные мужчины. По ряду причин они действительно подвергались большему риску, чем остальные, в том числе из-за практики анального секса. Поскольку он сам по себе травматичен, возникающие повреждения тканей становятся идеальными порталами для проникновения вируса в кровеносную систему организма. Кроме того, гомосексуальные мужчины были более уязвимы для инфекции, так как массово мигрировали в крупные города, такие как Сан-Франциско и Нью-Йорк, где создали культуру, способствующую распространению заболеваний, передающихся половым путем. К несчастью, экспансию ВИЧ облегчали уже существующие герпес, сифилис или шанкроид, поскольку возникающие из-за них язвы тоже служат инфекции отличным порталом. Однако главным фактором риска была не сексуальная ориентация как таковая, а большое количество половых партнеров. В Африке, эпицентре современной пандемии, ⅔ новых случаев инфицирования происходят из-за наличия нескольких половых партнеров.

Во всем мире ВИЧ в основном передается через гетеросексуальные контакты, и женщины более уязвимы к инфекции, чем мужчины. Причины этого дисбаланса биологические, культурные и социоэкономические. Биологически женщины более уязвимы потому, что сперма ВИЧ-инфицированного партнера может оставаться во влагалище довольно длительное время. Женщины нередко становятся жертвами сексуального насилия, что с большой вероятностью приводит к повреждению тканей, как и в случае гомосексуальных мужчин. И кроме того, когда у женщины уже есть другие венерические болезни, язвы, возникающие из-за них, позволяют ВИЧ легко преодолеть первую линию защиты организма – кожу.

Во многих культурах женщины начинают половую жизнь значительно раньше мужчин. Им менее доступно образование, а это главный фактор риска, когда речь идет о любых заболеваниях, передающихся половым путем. Во всем мире у женщин, не окончивших начальную школу, риск заразиться ВИЧ/СПИД вдвое выше, чем у женщин с более высоким уровнем образования. Заметную роль играет и гендерное неравенство, которое приводит к тому, что очень часто женщина не может требовать от партнера защищенного секса, а порой не может даже отказаться от нежелательного сексуального внимания. В основном половые партнеры у женщин старше, чем они, сильнее, лучше образованы и часто склонны контролировать финансовые средства партнерши. Более того, потеряв источник дохода, женщина с большей вероятностью окажется в индустрии коммерческого секса, где женщин непропорционально больше, чем мужчин, и, следовательно, риск заражения ВИЧ/СПИДом у женщин непропорционально выше.

Существующие в ряде культур нормы маскулинности тоже оказывают неблагоприятное воздействие на здоровье женщин. Для многих, например, иметь несколько половых партнерш – признак мужской доблести, а использовать презерватив или получать отказ в сексе – унижение. Это подвергает женщин повышенному риску заражения ВИЧ/СПИДом, лишая права на равенство при определении правил сексуального взаимодействия.

Вертикальная передача

Хотя главным образом ВИЧ/СПИД распространяется через половые контакты, другие пути тоже имеют большое значение, даже если их роль нельзя оценить количественно. Инфекция может передаваться от матери ребенку несколькими способами: через плаценту, в процессе родов и, наконец, существует вероятность заражения через грудное вскармливание. Во всех этих случаях риск передачи инфекции можно значительно снизить с помощью некоторых лекарств, применяемых при ВИЧ, например невирапина.

Передача через кровь

Существует несколько способов передачи ВИЧ через кровь, и все они имеют большое значение. Множество инвазивных медицинских процедур, требующих переливания крови, создают вероятность заражения, главным образом при использовании небезопасных подходов, таких как платное донорство или отсутствие тщательного контроля банков крови. В таких условиях наибольшей опасности подвергаются люди, страдающие гемофилией.

Зараженная кровь также является причиной передачи заболевания среди наркопотребителей, которые пользуются общими иглами при внутривенном введении. Риск возрастает в периоды сильной дестабилизации общества, как это было в Восточной Европе после падения коммунистического режима. В атмосфере безнадежности и упадка резко выросло употребление героина, и люди умирали от ВИЧ. В других местах проблему усугубляет большое количество заключенных, поскольку многие среди них легко вовлекаются в рискованное поведение. Нередко принимать разумные решения и воздерживаться от незащищенного секса мешает злоупотребление алкоголем, который также способствует распространению болезни. Что касается программы обмена шприцев для наркозависимых, то этому очевидно эффективному способу предотвращения заражений препятствует религиозный морализм, существующий в отрыве от эпидемиологических фактов.

В больницах, стоматологических кабинетах и клиниках иглы становились причиной распространения ВИЧ-инфекции среди медицинских работников, которые кололись случайно, иногда в спешке, иногда от усталости или из-за неправильной утилизации шприцев. Проблема может усугубляться в условиях нехватки ресурсов, отсутствия обучения технике безопасности и методам стерилизации инструментов.

Лечение и профилактика

Специального лекарства от ВИЧ/СПИДа не существует. Антиретровирусная терапия используется с 1987 г., когда был предложен первый такой препарат – зидовудин. Эта терапия не исцеляет полностью, но значительно снижает вирусную нагрузку и замедляет разрушение иммунной системы, продлевая таким образом жизнь пациента и превращая ВИЧ/СПИД в хроническую болезнь.

Антиретровирусная терапия применяется и для профилактики передачи заболевания, потому что снижает концентрацию вирусных частиц в крови, тем самым делая ВИЧ-положительного пациента значительно менее заразным. Существенно снижается вероятность вертикальной передачи инфекции от матери к плоду и от матери к младенцу в процессе родов, а также сильно уменьшается риск передачи инфекции половым путем. Таким образом антиретровирусная терапия стирает различия между профилактикой и лечением, которые оказываются тесно связанными друг с другом.

После фармакологического прорыва, в результате которого появился зидовудин, было разработано шесть классов антиретровирусных лекарств с несколькими вариантами препаратов в каждом. Это расширило арсенал доступных врачу средств лечения. Каждый класс рассчитан на подавление вируса в определенной стадии жизненного цикла. Наличие препаратов нескольких классов позволяет врачам подбирать терапию индивидуально или создавать комбинации из лекарств разных классов с учетом множества переменных, таких как побочные эффекты, устойчивость к определенным веществам, беременность или присутствие сопутствующих заболеваний и осложнений.

К сожалению, кроме преимуществ у антиретровирусных препаратов есть и существенные недостатки. Главный – они все токсичны. И дают неблагоприятные побочные эффекты – от сыпи, диареи, анемии и утомляемости до повреждения печени, почек или поджелудочной железы. Кроме того, антиретровирусная терапия требует от пациентов соблюдать сложный и дорогостоящий режим приема лекарств всю оставшуюся жизнь. Это очень непростая задача для тех, кто остался без крыши над головой, для людей с когнитивными нарушениями, с зависимостью от алкоголя или наркотиков и тем, кому медицинская помощь недоступна по причине бедности, неграмотности или иммиграционного статуса.

В бедных странах обеспечение пациентов антиретровирусными препаратами часто упирается в непреодолимый финансовый барьер. Поэтому эти лекарства ставят ребром вопросы неравенства, приоритетов в использовании ресурсов и этичности рыночных принципов в том, что касается здравоохранения. Кроме того, антиретровирусная терапия продлевает жизнь и, следовательно, сексуальную активность ВИЧ-положительных пациентов, которые, пусть и в гораздо меньшей степени, по-прежнему остаются источником заражения в течение гораздо большего времени. То есть выгоду от профилактики частично нивелирует продление срока распространения инфекции.

Помимо сказанного выше, антиретровирусную терапию усложняет быстрое развитие лекарственной устойчивости. Для преодоления этой проблемы протоколы лечения предусматривают комбинированные схемы из трех различных препаратов. Это вовлекло фармакологические компании в гонку вооружений с вирусом. Смогут ли они оперативно разрабатывать все новые и новые лекарства по мере возникновения устойчивости к уже существующим? Или страх, что в скором будущем антиретровирусная терапия перестанет быть эффективной, вполне оправдан?

Еще одна фармакологическая стратегия противодействия ВИЧ/СПИДу – доконтактная профилактика. Она разработана для ВИЧ-отрицательных людей, состоящих в связи с ВИЧ-положительным партнером. Стратегия основана на ежедневном приеме таблетки, содержащей два препарата, которые предотвращают заражение, и может применяться в сочетании с использованием мужского презерватива. В ЦКЗ считают, что при правильном применении доконтактная профилактика эффективна на 90 %, но подходит она только для определенных слоев населения и осложняется необходимостью соблюдать режим приема препаратов.

Тем временем продолжаются исследования, благодаря которым со временем, возможно, появится вакцина, а пока профилактические усилия в основном направлены на изменение поведения и привычек. Это обеспечение наркозависимых чистыми шприцами, пропаганда безопасного секса с использованием презервативов, агитация за вступление в половую жизнь в более позднем возрасте, расширение женских прав и возможностей.

Пандемия в ЮАР

Преодолев видовой барьер в средине XX столетия, ВИЧ/СПИД стал развиваться по двум разными эпидемиологическими моделями: одна актуальна для Африки, где вирус и появился, а другая – для индустриального мира, куда вирус был привнесен. В Африке СПИД стал болезнью населения в целом, распространяясь преимущественно половым путем через гетеросексуальные контакты. В индустриальном мире он развивался как концентрированная эпидемия, жертвами которой становились представители социально или экономически отчужденных групп, например гомосексуальные мужчины, потребители наркотиков, требующих внутривенного введения, и этнические меньшинства. Мы рассмотрим случай ЮАР, потому что это центр современной пандемии. В настоящее время в Южной Африке проживает больше всего ВИЧ-положительных людей. Из населения в 48 млн человек ВИЧ есть у 7 млн человек, то есть показатель распространенности заболевания составляет 12,9 %, а если исключить детей, то он вырастает до 18 %.

Кроме того, пример ЮАР исключительно важен, поскольку это единственная страна с мощной промышленной базой и демократическим управлением, при этом так сильно пострадавшая от инфекции. Из всех стран Африки южнее Сахары именно ЮАР располагает наибольшими ресурсами для борьбы с пандемией. Поэтому другие африканские страны рассчитывают на ее лидерство в поиске решений для противостояния кризису, как сформулировала газета The New York Times: ЮАР – «естественный лидер в борьбе с болезнью, которая опустошила Африку»{215}. По этой причине XIII Международную конференцию по борьбе со СПИДом, состоявшуюся в 2000 г., принимал Дурбан. Впервые эта конференция прошла в развивающейся стране.

Появившись в ЮАР в середине XX в., ВИЧ/СПИД стал быстро распространяться. В первые десятилетия его не замечали. Внимание отвлекала политическая напряженность, сопровождавшая деколонизацию, режим апартеида и холодную войну. Упустить нового захватчика из виду помогло отсутствие системы здравоохранения для темнокожего большинства, а также высокая распространенность других болезней. Первый случай ВИЧ/СПИДа и первую официальную смерть от него зарегистрировали только в 1983 г. Однако к 1980 г. Африка южнее Сахары, где число инфицированных составляло 41 000 человек, уже стала центром новой пандемии. В Северной Америке к этому моменту было 18 000 инфицированных, а в Европе и Латинской Америке всего 1000.

Как и в США, первые официальные случаи заболевания в ЮАР были выявлены среди гомосексуалов, а также больных гемофилией и потребителей инъекционных наркотиков. Однако в ЮАР к 1989 г. распространение ВИЧ среди гетеросексуалов обогнало концентрированную эпидемию. Число гомосексуальных мужчин, стоящих на учете, перестало увеличиваться, а число пациентов из других слоев населения росло экспоненциально, сначала в городах, а затем и в сельских районах. Более того, женщин среди пациентов стало больше, чем мужчин. С этого момента ВИЧ/СПИД пошел по принципиально другому пути, нежели в США.

Наследие колониального режима и апартеида

Одним из факторов, сделавших ЮАР крайне уязвимой перед ВИЧ/СПИДом, было наследие колониального режима и апартеида. После того как вирус распространился в городах среди гомосексуалов, он стал передаваться в соответствии с географией расселения расовых групп и атаковал темнокожих африканцев. В 2005 г., по данным женских консультаций, количество ВИЧ-положительных среди белых было 0,6 %, 1,9 % – среди индийцев, но при этом 13,3 % – среди темнокожего населения. В 2003 г. Сьюзен Хантер метко отразила неравномерность распределения болезни среди разных расовых групп в названии своей книги «Черная смерть: СПИД в Африке» (Black Death: AIDS in Africa).

Важным аспектом апартеида было его влияние на сообщество темнокожих африканцев. С 1948 г. у власти находилась Национальная партия, учрежденная сторонниками превосходства белой расы. Партия выступала за отдельное развитие каждой расовой группы. Цель партии британский премьер-министр Александр Дуглас-Хьюм на пресс-конференции в 1971 г. описал как «принцип беспрепятственного самоопределения параллельно друг другу», который был закреплен в двух правовых документах: Законе о групповых областях, принятом в 1950 г., и Акте о внесении поправок в Закон о групповых областях от 1966 г. Эти документы санкционировали такую перестройку общества, при которой небелое население лишалось всей недвижимости и прав на проживание везде, кроме специально отведенных районов. Остальная часть страны, в том числе центры крупных городов ЮАР, были отведены для белых. Географическое разделение в зависимости от расы подкреплялось и апартеидом в сфере занятости, так называемым резервированием рабочих мест. Эта система, введенная в действие в 1956 г. Законом о промышленном примирении, предусматривала распределение рабочих мест по расовым группам, при этом вся квалифицированная, хорошо оплачиваемая работа была зарезервирована для белых.

Чтобы установить четкое расовое разграничение и по месту жительства, и по рабочим местам, правящая партия начала принудительное переселение. Эта программа, затронувшая в итоге 3,5 млн человек, началась с уничтожения зданий, где проживали африканцы, индийцы и цветные. Затем военные вывезли небелых в специально отведенные места. Кто-то был депортирован в тауншипы – поселки, примыкающие к крупным городам, как, например, Соуэто рядом с Йоханнесбургом, Умлази рядом с Дурбаном и Тембиса близ Кемптон-Парка. Не подготовленные к такому наплыву людей, эти черные поселки, по сути, представляли собой густонаселенные трущобы без водопровода, канализации, электричества, транспорта и санитарной инфраструктуры.

Другим направлением депортации были маленькие разрозненные бедные резервации, прозванные «бантустанами» или «хоумлендами»[50]. В совокупности бантустаны, предназначенные для проживания 75 % населения, занимали 14 % от всей территории ЮАР. В таких резервациях переселенным людям систематически отказывали в участии в политической жизни и трудоустройстве. Доведя логику вытеснения до крайности, режим апартеида ввел в бантустанах национальную сегрегацию. Народы зулу, коса, сото, тсвана и свази были расселены по отдельным районам.

После того как темнокожие африканцы были депортированы и лишены свободы передвижения по внутренним паспортам, им было присвоено гражданство соответствующего бантустана, а гражданства ЮАР они были лишены, то есть низведены до статуса иностранцев в собственной стране. Национальная партия декларировала, что в конечном счете бантустаны станут независимыми государствами. Однако на деле отсутствие защищенных границ и нехватка экономических ресурсов закономерно привела к тому, что эти крошечные поселения целиком и полностью оказались во власти ЮАР.

Разумеется, этот навязанный Национальной партией режим темнокожие африканцы считали незаконным. Неслучайно именно Департамент по делам банту, который ведал выдачей паспортов и осуществлял контроль за миграцией, стал одной из главных мишеней для протестующих в ходе беспорядков, ознаменовавших последние годы апартеида. Не просто так здания, где трудились темнокожие чиновники, назывались в народе «хижинами дяди Тома». И неслучайно толпа постоянно атаковала пивные – объект государственной монополии и источник финансирования администрации бантустанов. Позиция, послужившая фундаментом всех структур режима апартеида, ясно изложена лидером Национальной партии Питером Вильямом Ботой (1916–2006) в следующем рассуждении:

Я… убежден, что на территории белой Южной Африки даже для немногочисленной части банту не должно быть ни постоянного места жительства, ни вообще чего бы то ни было постоянного. Иными словами, белая Южная Африка должна постепенно освободиться от угрозы захвата чернокожим пролетариатом экономического будущего страны, потому что в противном случае этот городской черный пролетариат, объединившись с цветными, добьется власти над всей Южной Африкой{216}.

Чтобы выживать у себя в резервациях, африканским семьям приходилось надолго разлучаться, поскольку мужчины отправлялись на сезонные работы в отныне исключительно белые города, на фермы и в шахты. Темнокожих женщин, детей, стариков и инвалидов ссылали в бантустаны, которые стали свалкой для тех, кто не мог послужить нуждам белых районов. Положение темнокожих мужчин, работавших в южноафриканских шахтах, – наглядный пример того, как функционировала новая система занятости. Не имея других вариантов, шахтеры трудились словно гастарбайтеры в чужой стране. Они жили на территории предприятия 11 месяцев непрерывно и приезжали «домой» лишь раз в году.

Массовое переселение быстро ухудшило условия жизни в бантустанах. В период с 1955 по 1969 г. плотность населения на квадратную милю (ок. 300 га) возросла с 60 до 100 человек. Экономические условия бантустанов не обеспечивали никакой занятости, и все больше сельских семей теряли землю. Молодежь вынужденно мигрировала в города, на шахты или фермы, принадлежащие белым. Масштаб проблемы можно оценить по тому факту, что в начале 1970-х гг. на рынке труда ежегодно прибавлялось 85 000 африканцев, из которых 40 000 были жителями бантустанов.

Такая система способствовала развитию поведенческих моделей, обеспечивших передачу заболевания половым путем. Как мужчины, жившие в бараках и трущобах, так и женщины, запертые в бантустанах или приезжавшие из поселков в белые города, чтобы работать домашней прислугой, часто вступали в сексуальные контакты с разными партнерами. Нередко эти взаимодействия были продиктованы прагматичным интересом или носили откровенно коммерческий характер.

Такой принудительный режим расселения, закрепленный в Законе о групповых областях, для общественного здравоохранения крайне неблагоприятен. Более того, со временем он создает различные патологические последствия. Одно из них заключалась в том, что молодые африканские мужчины, оторванные от семей и не имевшие перед глазами примера старших родственников, у которых можно было бы перенять традиционные образцы мужественного поведения, выработали нормы мужественности, соответствующие жизни в сугубо мужских коллективах – в городских бандах и тюрьмах. Результатом этого стала культура маскулинной сексуальности, которая поощряла ощущение собственного превосходства над окружающими, доминирование за счет сексуальных побед и насилие, которое воспринималось как неотъемлемый атрибут мужественности. Эти тенденции усиливали общий контекст репрессивного и расистского режима, который сам насаждал культуру насилия.

Так апартеид превратил ЮАР в страну с самым высоким уровнем изнасилований на душу населения, и это положение дел сохраняется до сих пор. По ряду оценок, в год там происходит 1,7 млн изнасилований, а сексуальное принуждение считается нормой. Более 50 % дел, переданных в южноафриканские суды в 2015 г., касалось сексуального насилия, и в основном речь шла о групповых изнасилованиях. Этой проблеме посвящены книга Пумлы Динео Гколы «Насилие: южноафриканский кошмар» (Rape: A South African Nightmare), опубликованная в 2015 г., и фильм «Мыс насилия» (Cape of Rape) 1999 г., в котором рассказано о положении дел в Кейптауне. Издание South African Medical Journal призвало к решительной борьбе с изнасилованиями в стране. Разумеется, насилие в отношении женщин способствует активному распространению ВИЧ. А вдобавок к этому моральное разложение и отсутствие перспектив – следствие политики апартеида – способствовали злоупотреблению алкоголем, что только подстегивало насилие.

Еще одним следствием апартеида были сексуальные связи между мужчинами, возникавшие, когда в рабочих поселках мужчины подолгу жили без женщин. Причем эти гомосексуальные контакты происходили в агрессивно маскулинной социальной среде, где такое поведение считалось позорным и могло стать поводом для физической расправы. Гомосексуалы были вынуждены скрывать свои отношения, поэтому случаи заболевания, по крайней мере на раннем их этапе, до сведения врачей никто не доводил. Гомосексуальность тоже была фактором риска передачи ВИЧ, но эпидемия распространялась главным образом через гетеросексуальные связи.

Особенно неблагоприятно последствия апартеида отразились на женском здоровье. Изгнанные из городов в бантустаны и трущобы африканские женщины были обречены на нищету, необразованность и ограниченный доступ к медицинскому обслуживанию. Поэтому они даже не знали, как обезопасить сексуальные практики. Более того, при обсуждении условий сексуальных отношений женское мнение в расчет обычно никто не брал. Неудивительно, что в ЮАР женщины страдают от ВИЧ/СПИДа чаще мужчин и чаще заражаются в подростковом возрасте – примерно на пять лет раньше, чем их сверстники мужского пола. В 2014 г. правительство ЮАР сообщило, что у девушек в возрасте 15–19 лет риск заражения в семь раз выше, чем у юношей, и ВИЧ-положительных девушек значительно больше – 5,6 % против 0,7 %.

Урбанизация и бедность

Одна из отличительных черт пандемии ВИЧ/СПИДа – заметная роль крупных городов в распространении болезни. Заболевания, передающиеся половым путем, всегда «преуспевали» в городах, где социальных контактов гораздо больше, где собирается много молодых людей и процветает эскапизм, который часто сопровождается употреблением алкоголя и наркотиков. Таким образом, вполне очевидно, что эпидемия в ЮАР распространилась отчасти из-за экономического развития страны и последовавших за ней потоков трудовой миграции.

В отношении роста городов апартеид сыграл двойственную роль. С одной стороны, экономически несостоятельные бантустаны были созданы именно ради обеспечения постоянного притока рабочей силы в города. С другой стороны, было и ограничение, так называемый миграционный контроль, как на бюрократическом жаргоне называли запрет на свободное передвижение населения. Это позволяло регулировать поток мигрантов таким образом, чтобы в нем оказывались только те мужчины и женщины, чей низкооплачиваемый труд был востребован в промышленности или в домашнем хозяйстве.

Гегемония белых рухнула в 1994 г., ситуация кардинально изменилась – населению вернули право свободно перемещаться по всей стране. Но по иронии судьбы внезапно возникшая массовая мобильность в условиях ограниченной занятости способствовала распространению болезней. Эффект был подобен прорыву плотины: в города хлынули потоки людей, как раз когда эпидемия ВИЧ/СПИДа набирала обороты. В 2015 г. заместитель министра по вопросам кооперативного управления и традиционных сфер деятельности Андрис Нел прокомментировал ситуацию:

ЮАР быстро урбанизируется. По оценкам ООН, к 2030 г. 71,3 % населения ЮАР будет жить в городах. ‹…› Городского населения Южной Африки становится все больше, и оно все моложе. Две трети южноафриканской молодежи живет в городской среде. ‹…› Территорию городов динамично связывают с сельскими районами потоки людей, природных и экономических ресурсов. Городские и сельские районы становятся все более интегрированными друг с другом благодаря развитию транспорта, коммуникаций и миграции{217}.

ВИЧ следовал путями, по которым осуществлялись коммуникация и миграция из сельских районов в города, и его распространение ускорилось, когда Табо Мбеки вступил в должность президента и предпочел проигнорировать научные выводы об опасности ВИЧ для общественного здоровья.

Однако ВИЧ процветал в городах ЮАР не только из-за последствий апартеида, неравенства женщин, стремительной урбанизации и развития современной транспортной сети. Хотя по международной классификации ЮАР относится к странам со средним уровнем доходов, заболеванию там способствует массовая бедность, из-за которой у миллионов людей снижен иммунитет вследствие некачественного питания. Причина этой проблемы кроется не в нехватке ресурсов, а в их неравномерном распределении и безработице. Неравенство выражается в ограниченных возможностях получать образование, что лишает значительную часть населения знаний, необходимых, чтобы защитить себя. Опросы, проведенные в 1995 г., сразу после падения режима апартеида, показали, что меньше прожиточного минимума, определенного как ежемесячный доход в 352 рэнда, получают 61 % темнокожих африканцев, 38 % цветных, 5 % индийцев и 1 % белых. Исследователи назвали такой уровень бедности среди темнокожих шокирующим, особенно если сопоставить эти данные с показателями других стран со средним уровнем дохода, например Чили, Мексики и Индонезии, где за чертой бедности находилось 15 %, или Ямайки, Малайзии и Туниса, где этот показатель составил 5 %{218}.

Наличие демократического правительства, основанного на принципе «один человек – один голос», само по себе не решило проблему бедности. Победив на выборах в 1984 г., партия Африканский национальный конгресс (АНК) объявила радикальную программу реконструкции и развития с целью ликвидировать нищету и экономическую несправедливость. Эта программа обещала улучшение жизни для всех и достичь этого планировала за счет крупномасштабных государственных расходов на социальную сферу и инфраструктуру. Однако под давлением международного бизнес-сообщества и местных элит АНК сделал экономический разворот, отказался от программы и закрыл ее. Вместо этого правительство Нельсона Манделы реализовало совершенно другой план под названием «Рост, занятость и перераспределение», в котором акцент был сделан на консервативную бюджетно-налоговую политику, контроль инфляции и жесткую экономию в соответствии с рыночными неолиберальными приоритетами. Перераспределение богатства и сокращение бедности исчезли из повестки правящей партии.

В результате, когда в 2011 г. служба статистики ЮАР оценила уровень бедности в стране, выяснилось, что он по-прежнему экстремально высокий. Бедностью считали неспособность домохозяйства обеспечить себе сумму, достаточную для выживания. Другим словами, бедность определялась как самый минимум, необходимый для поддержания жизни. Это называется «продовольственная черта бедности», когда оценивается возможность ежедневно обеспечить себе потребление 2100 ккал. Согласно этому критерию, 21,7 % населения ЮАР, что составляет приблизительно 12 млн человек, был не в состоянии в полной мере удовлетворить потребности в пище, чтобы поддерживать здоровье{219}.

Разумеется, обнаружилось, что 23 % детей в возрасте до шести лет отстают в росте из-за недоедания, причем в сельских районах этот показатель выше. Что же касается субъективного восприятия, то в опросе 2011 г. более половины черных южноафриканцев ответили, что им не удается полностью удовлетворять повседневные потребности в еде. Вывод, сделанный исследователями, состоял в том, что «расовое неравенство апартеида» сменилось не менее серьезным «рыночным неравенством»{220}. На протяжении всего периода, прошедшего с начала эпидемии ВИЧ в 1980-е гг., ЮАР, управляемая режимом апартеида, а затем законами рынка, сама обеспечивала материальные условия для распространения заболевания, а именно недоедание, которое подрывает иммунитет. Кроме того, из-за бедности жертвы ВИЧ/СПИДа в Южной Африке не могли позволить себе антиретровирусную терапию и поэтому были обречены проходить стадии от ВИЧ-инфекции до активного СПИДа гораздо быстрее, чем пациенты в развитых странах. ВИЧ/СПИД и бедность образуют порочный замкнутый круг, где одно является и причиной, и следствием другого, поэтому иногда это явление называют «цикл „бедность – СПИД“».

Государство ЮАР: от безразличия к отрицанию

В распространении болезни, изначально среди гомосексуальных мужчин в городах, роковую роль сыграло то обстоятельство, что у политических лидеров страны были другие приоритеты. К несчастью для ЮАР, начало эпидемии ВИЧ/СПИДа пришлось на 1980-е гг., когда у власти в правительстве была Национальная партия, которую возглавлял П. В. Бота. Он был рыцарем холодной войны, идейным сторонником превосходства белой расы, поборником закона и порядка. Его преследовал призрак русского, кубинского и китайского коммунизма, пришедший, как ему казалось, извне, чтобы вступить в союз с пятой колонной отверженных африканцев, которых он называл «черными пролетариями».

Чтобы предотвратить эту двойную угрозу, Бота настаивал на более тесном сотрудничестве с НАТО и на значительном увеличении военного бюджета. Его задачей было обеспечить способность армии ЮАР подавлять подрывную деятельность на своей территории и по всему югу Африки. Бота был убежден, что СССР «начал тотальное наступление» на южноафриканский режим и апокалиптического противостояния не избежать. Под угрозой оказалась гегемония белого человека, которую СССР намеревался свергнуть в рамках своего «генерального плана» по установлению мирового господства.

Перед лицом такого вызова лидер ЮАР даже заговорил о реформировании апартеида. Чтобы снизить социальное напряжение, Бота пошел на уступки по второстепенным вопросам «малого апартеида», который так раздражал африканцев, но при этом не особо укреплял главенство белых. Бота поразил сторонников такими беспрецедентными шагами, как готовность вести диалог с темнокожими лидерами, отменить сегрегацию в общественных местах и декриминализовать межрасовый секс.

Однако монополию белых на политический и экономический контроль Бота отстаивал непреклонно. Когда на фоне забастовок и демонстраций напряженность стала зашкаливать, он объявил чрезвычайное положение, продлившееся почти все 1980-е гг. Его сопровождали запреты, аресты и жестокие репрессии. Основы апартеида, в том числе Закон о групповых областях и политическая монополия белых, правительство защищало силой.

Вынужденный бороться за свое политическое существование не на жизнь, а на смерть, режим Национальной партии никакого внимания вопросам здравоохранения не уделял. ВИЧ для фундаменталистов вроде Боты был проблемой пустяковой. Он воспринимал эту болезнь как кару Господню, которая обрушилась только на две социальные группы: на «моральных уродов» из числа гомосексуалов, наркоманов и проституток и на темнокожих, к которым тогда относились фактически как к иностранцам. Поэтому власти не видели необходимости срочно обучать население правилам безопасного секса, искать методы лечения и помогать жертвам болезни.

Бота не только не принял никаких мер для сдерживания ВИЧ, но и, пользуясь случаем, осудил гомосексуалов за содомию. Он попросил президентский совет дать рекомендации по применению Закона о безнравственности, который криминализовал гомосексуальные отношения. Проигнорировав эпидемию, совет повторно осудил гомосексуальные связи и призвал расширить область применения запрета и на гомосексуальных женщин. При этом Бота не чувствовал никакой ответственности перед темнокожими африканцами и считал их чужаками. Следуя логике апартеида, он решал проблему ВИЧ среди темнокожих шахтеров высылкой заболевших в их родной бантустан, если работать они уже были не в состоянии. Приоритетной задачей была защита здорового белого населения, которому снаружи угрожали мигранты, а изнутри – вырожденцы. На протяжении 1980-х гг. государство оставалось глухо к предостережениям об опасности ВИЧ/СПИДа. Только в последние годы при президенте Фредерике Виллеме де Клерке, который пытался спасти рушащийся режим реформами, Национальная партия задумалась о смене курса. Но было поздно, и в 1994 г. со старым порядком было покончено.

Оппозиционный Африканский национальный конгресс, возглавляемый Нельсоном Манделой (1918–2013), в принципе был полон решимости разработать национальную стратегию по борьбе с эпидемией. Еще в 1990 г., будучи тогда под запретом в ЮАР, АНК принял участие в Международной конференции в Мозамбике и в разработке Мапутского заявления. В нем сказано, что для противостояния ВИЧ/СПИДу требуется решительная политика в области здравоохранения. В ЮАР к этому времени было 60 000 зарегистрированных случаев заражения и каждые восемь месяцев это число удваивалось. В заявлении реакция государства на проблему была заклеймена как «крайне неадекватная», говорилось также, что это демонстративный отказ применить уроки, извлеченные из опыта местных общественных организаций.

Смело объявив ВИЧ/СПИД социальной болезнью, Конференция призвала объединить государственные программы с инициативами местных общин. Государство должно было исправить социальные условия, способствующие распространению ВИЧ: бедность, трудовую миграцию, переселение жителей, нехватку жилья, принудительное выселение, безработицу, отсутствие образования и плохие жилищные условия. Кроме того, Конференция призывала государство привлечь к проблеме внимание общества, устранить дискриминацию и стигматизацию во всем, что касается медицинской помощи, отменить репрессивное законодательство в отношении гомосексуалов и работников секс-индустрии, а также способствовать широкому распространению презервативов.

В то же время Мапутское заявление требовало действий и от институтов гражданского общества. Оно призвало местные объединения трудящихся, молодежи и женщин, а также религиозные общины заняться перевоспитанием своих товарищей и прихожан, чтобы они осознали: секс должен быть безопасным и по обоюдному желанию. В заключение государства, подписавшие это заявление, настаивали на создании национальной рабочей группы для контроля за эпидемией и выработки дальнейших рекомендаций с точки зрения охраны здоровья как одного из прав человека.

Намерения энергично включиться в политику борьбы со СПИДом, столь решительные в теории, на практике быстро испарились, когда АНК оказался у руля. По итогам первых демократических выборов в Южной Африке, состоявшихся в 1994 г., к власти пришло освободительное движение во главе с Нельсоном Манделой. Когда он вступал в должность, распространенность ВИЧ среди населения уже достигла 1 % – признанный на международном уровне порог, по достижении которого эпидемию следует считать генерализованной и тяжелой. АНК сделал мощную кампанию по борьбе со СПИДом одним из центральных направлений своей политики, но, придя к власти, не обозначил общественное здравоохранение центральным элементом своей программы. Даже к 1997 г. Мандела не посвятил проблеме СПИДа ни одной из своих речей и впервые все же коснулся этой темы во время заграничной поездки. Эдвин Кэмерон, судья Конституционного суда ЮАР и жертва этой болезни, вспоминает, какое разочарование он испытывал через десять лет после избрания Манделы. По мнению Кэмерона, соображения Манделы насчет эпидемии были вытеснены другими важными задачами и он просто не смог заняться борьбой со СПИДом, потому что

перед ним стоял ряд неотложных ключевых проблем, приоритетнее СПИДа. Это были вопросы военно-политической стабильности в условиях сокращающегося, но все еще влиятельного расистки настроенного белого меньшинства. ‹…›

Проблемы были и в экономической политике. Он проводил ее в правительстве, состоящем из альянса Коммунистической партии, АНК и Конгресса южноафриканских профсоюзов.

Перед ним стоял вопрос о примирении умеренных белых и умеренных черных, которые были разобщены на протяжении 300-летней истории. Жизненно важной проблемой стали международные отношения. На протяжении 30 лет ЮАР была страной-изгоем, и нужно было вывести ее на мировую арену. ‹…›

А сейчас я выскажусь довольно резко на фоне того, что обычно говорят о Манделе: ни секунды не сомневаюсь, что ему льстило и было очень по душе все это международное обожание его персоны. Помню, когда группа Spice Girls приехала выступать в ЮАР, я тогда язвительно подумал… что Spice Girls он уделил больше внимания, чем проблеме СПИДа{221}.

Приемник Манделы Табо Мбеки, избранный на должность в 1999 г., занял еще более ретроградную позицию. Будучи скорее идеологом, чем приверженцем науки, Мбеки всячески содействовал постколониальному, или африканскому, ренессансу. Во имя этого ЮАР следовало отказаться от колониальной медицины в пользу традиционных целительных практик. Свои соображения насчет ВИЧ/СПИДа Мбеки почерпнул у ВИЧ-диссидента Питера Дюсберга из Калифорнийского университета в Беркли. Дюсберг оспаривал общепризнанное мнение международного научного сообщества и поддерживал теорию заговора, якобы организованного представителями западной медицины. Это Мбеки и привлекало. Дюсберг считал, что западной биомедицинской наукой заправляет международная клика, которая отвергает любые независимые или неортодоксальные мнения. И хотя Дюсберг признавал существование СПИДа, его причиной считал не ВИЧ. Он был убежден, что СПИД не вирусное заболевание, а расстройство иммунной системы, возникающее вследствие недоедания и злоупотребления наркотиками. Он писал: «СПИД не заразен, а ВИЧ – всего лишь очередной „вирус-сирота“, присутствие которого никаких болезней не вызывает»{222}. По мнению Дюсберга, профилактика и терапия, принятые в западной медицине, были бесполезны, а то и смертельно опасны. Ведь если заболевание развивается не от ВИЧ, то безопасный секс и презервативы с точки зрения профилактики СПИДа бесполезны, а антиретровирусные препараты просто отрава, а не лекарства. Мбеки, освоивший медицину исключительно благодаря интернету, поддержал псевдонауку Дюсберга и взял на вооружение как официальную политику своего правительства. Это привело к трагическим последствиям.

Первым результатом стало то, что ЮАР отказалась от роли «естественного лидера» в войне против ВИЧ/СПИДа в развивающихся странах. Вместо того чтобы обнадежить остальных и разработать стратегию борьбы с этим бедствием, страна заняла позицию, сделавшую ЮАР изгоем в международном научном сообществе. Ведущие ученые грозились бойкотировать долгожданную Международную конференцию по борьбе со СПИДом в Дурбане. В конце концов они приехали, но составили Дурбанскую декларацию, под которой подписалось 5000 участников. В ней осуждалось ВИЧ-диссидентство как псевдонаучное движение, неизбежно приводящее к бесчисленным смертям.

Еще более тяжкими последствиями это обернулось для народа ЮАР. В 2000 г. там проживало 6 млн ВИЧ-позитивных людей, то есть инфицирован был каждый восьмой, и ежедневно регистрировалось 1700 новых зараженных. В разгар такого кризиса правительство Мбеки не возглавило и не поддержало кампанию против СПИДа, объяснив это тем, что сама болезнь – вторичная проблема. В своей речи в Университете Форт-Хэйр, которую президент ЮАР произнес в 2001 г., он заявил, что ВИЧ – это миф, придуманный ориентированными на Европу расистами, которые пытаются выставить африканцев «людьми низшего сорта, кишащими микробами и живущими страстями, а не разумом»{223}. В апреле 2000 г., продолжая усиленно разыгрывать «расовую карту», Мбеки направил президенту США Биллу Клинтону и другим открытое письмо на пяти страницах, в котором обвинил западных лидеров в том, что они «ведут кампанию по запугиванию и устрашению», сродни «расистской тирании апартеида»{224}.

Вопреки всем доказательствам, Мбеки заявлял, что не знает никого, кто умер от СПИДа. Он осудил судебно-медицинских экспертов, которые выдавали свидетельства, где в качестве причины смерти был указан СПИД. Следуя этому курсу, власти ЮАР отказались распространять антиретровирусные препараты и заявили, что половое просвещение не имеет отношения к профилактике заболевания. Кроме того, государственным больницам и клиникам приходилось отказывать пациентам со СПИДом, потому что государство не финансировало его лечение. Несогласных сотрудников Министерства здравоохранения обвинили в предательстве и уволили.

В эпицентре этических разногласий была чудовищная проблема детского СПИДа. В начале XXI в. в ЮАР ежегодно рождалось 50 000 инфицированных младенцев, получавших вирус в результате вертикальной передачи от матери к плоду или в процессе родов. Антиретровирусные препараты могли бы радикально снизить концентрацию вирусных частиц в крови рожениц, что позволило бы каждый год спасать 25 000 новорожденных. Однако правительство Мбеки запретило раздачу антиретровирусных препаратов беременным ВИЧ-положительным женщинам.

В итоге ЮАР стала единственной страной в мире, которая не снабжала беременных противовирусными препаратами не потому, что не имела для этого финансовых возможностей, а из принципа. Это вызывало глубокий общественный резонанс. Доктор Малегапуру Макгоба, возглавлявший в то время Южноафриканский совет медицинских исследований, обвинил президента в геноциде. А бывший президент Замбии Кеннет Каунда сказал, что Мбеки игнорирует «тихий эквивалент ядерной бомбы», сброшенный на его собственный народ{225}. Президент Международного общества борьбы со СПИДом Марк Вайнберг был столь же категоричен: «Те, кто утверждает, что ВИЧ не вызывает СПИДа, преступно безответственны и должны сидеть в тюрьме, потому что они представляют угрозу для общественного здравоохранения. ‹…› В результате действий Питера Дюсберга в мире гибнут люди»{226}.

В 2005 г. ситуация обернулась против Мбеки. Умер от СПИДа младший и единственный сын Нельсона Манделы (его старшего сына давно не было в живых). Из-за разногласий в вопросах здравоохранения Мандела порвал все отношения с Мбеки и выступил с заявлением: «Проблему ВИЧ/СПИДа надо предать гласности, а не замалчивать ее»{227}. Оставшиеся годы жизни 93-летний Мандела посвятил активной борьбе с эпидемией СПИДа и, пользуясь своим беспримерным авторитетом, сумел сплотить вокруг нее весь Африканский национальный конгресс.

Тем временем общественные активисты организовались, чтобы вынудить АНК разработать стратегический план борьбы с эпидемией. Больше всех на это повлияли Национальная Южноафриканская конвенция по СПИДу и кампания за оказание лечения. Результатом стало беспрецедентное по масштабам политическое противостояние внутри АНК по вопросу эффективности антиретровирусной терапии.

Масла в огонь подливала и сама болезнь, все более кровожадная. Согласно мрачным оценкам Объединенной программы ООН по ВИЧ/СПИДу (ЮНЭЙДС), в 2008 г. «число людей в Южной Африке, живших на момент 2007 г. с ВИЧ, составило 5,7 млн человек, в результате чего эпидемия ВИЧ в этой стране стала крупнейшей в мире. ‹…› С 1997 по 2005 г. общая смертность в Южной Африке (по всем причинам) увеличилась на 87 %. За этот период показатель смертности вырос более чем в три раза среди женщин в возрасте 20–39 лет и более чем в два раза среди мужчин в возрасте 30–44 лет»{228}.

В ужасный 2006 год эпидемия достигла пика, из-за СПИДа умерло 345 185 южноафриканцев, что составило почти половину (49,2 %) от всей смертности, а средняя продолжительность жизни упала до 53,3 года для мужчин и 54,7 года для женщин по сравнению с общим для мужчин и женщин показателем 1998 г. – 68,2. Ретроспективная оценка позволяет предположить, что политика отрицания сгубила не меньше полумиллиона жителей ЮАР.

В конце концов, после десятилетий сперва бездействия, а затем отрицания, в 2008 г. новое правительство под руководством Кгалемы Мотланте изменило позицию ЮАР по вопросу ВИЧ/СПИДа. Министр здравоохранения Барбара Хоган прямо заявила: «Эпоха отрицания в ЮАР закончилась»{229}. Когда в 2016 г. Дурбан вновь принимал Международную конференцию по борьбе со СПИДом, ситуация с ВИЧ/СПИДом в стране уже кардинально изменилась. Теперь там шла широкомасштабная борьба с этой болезнью, была учреждена крупнейшая в мире программа лечения, в рамках которой антиретровирусные препараты получали 3,4 млн пациентов, действовала обширная кампания полового просвещения.

Однако данные за 2017 г. свидетельствуют, что ВИЧ/СПИД продолжил оказывать разрушительное воздействие. Инфекция была обнаружена у 7,06 млн южноафриканцев, что составило 12,6 % населения. С другой стороны, эпидемия уже не расширялась, а явно отступала. В 2017 г. из-за СПИДа умерло 126 755 человек из 56,5 млн жителей, что составило 25,03 % от общей смертности. Средняя продолжительность жизни выросла до 61,2 года для мужчин и 66,7 года для женщин. Число новых случаев ВИЧ-инфекции сократилось с 500 000 в 2005 г. до 380 000 в 2010 г. и 270 000 в 2016 г., а распространенность ВИЧ на тысячу человек снизилась с 11,78 в 2005 г. до 8,37 в 2010 г. и 5,58 в 2016 г. К таким результатам привело хорошее финансирование и многосторонние усилия. Теперь вопрос лишь в том, удастся ли продолжить борьбу столь же интенсивно, поскольку эпидемия остановлена, но еще не побеждена.

Глава 20

ВИЧ/СПИД

Опыт США

История ВИЧ/СПИДа в ЮАР представляет собой крайность – генерализованную эпидемию, которая охватила все население страны. В этой главе мы рассмотрим ситуацию в США, которую можно считать образцом концентрированной эпидемии. Она началась в 1980-е гг. среди социально отчужденных групп и групп населения с повышенным риском заражения: белых гомосексуальных мужчин, потребителей инъекционных наркотиков и пациентов с гемофилией. Этот пример особенно важен потому, что именно в США СПИД был впервые идентифицирован, и там же были открыты многие аспекты его этиологии, эпидемиологии, симптоматики и лечения.

Появление в США

Согласно официальным данным, эпидемия СПИДа в США началась в 1981 г., в тот самый год, когда это заболевание было впервые описано и получило название. Однако можно с уверенностью сказать, что ВИЧ незаметно присутствовал в США с 1976 г., а возможно, и с 1960-х гг. Просто тогда смерти от него по незнанию объясняли другими причинами.

В Северную Америку ВИЧ попал по цепочке передач, которая берет начало в Центральной и Западной Африке. В результате процесса глобализации значимые для здоровья явления на двух континентах оказались тесно связаны. Карл Маркс в «Манифесте Коммунистической партии» пророчески писал: «Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всюду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи». Это означало, что для удовлетворения новых нужд «требуются продукты самых отдаленных стран и самых различных климатов. На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга»[51]{230}. Сюжетно манифест Маркса напоминает готический роман ужасов. Автор фантазирует, как новый глобальный мир будет порождать непредвиденные и порой неконтролируемые события, и метафорически описывает развитый индустриальный мир как общество, «создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена», что теперь напоминает «волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями»{231}. Появление самолетов и круизных лайнеров завершили процесс, который обрисовал Маркс.

Связь между Центральной Африкой и Американскими континентами установилась, когда в 1960 г. колония Бельгийское Конго обрела независимость. В Конго работали тысячи гаитянских специалистов, со временем многие из них вернулись на родину, и некоторые привезли в собственных жилах вирус нового заболевания. В свою очередь, у Гаити было много связей с США. Например, тысячи беженцев спасались в Штатах от жестокого диктаторского режима Франсуа Дювалье по прозвищу Папа Док и его тонтон-макутов. Дювалье пришел к власти в 1957 г., а затем ему наследовал столь же деспотичный сын Жан-Клод Дювалье, по прозвищу Беби Док. В течение трех десятилетий правления Дювалье каждый год 7000 гаитян перебирались в США на постоянное место жительство и еще 20 000 приезжали на время. Кроме того, значительное, но точно неизвестное количество беженцев-лодочников причаливало к берегам Флориды. В то же время толпы американцев ездили отдыхать в Порт-о-Пренс, который был широко известен как столица секс-туризма. Все эти перемещения людей – из Конго на Гаити и между Гаити и США – идеально подходили для распространения смертельной, но пока неизвестной болезни, передающейся половым путем.

Согласно популярному мифу, нулевым пациентом стал франкоканадец Гаэтан Дюга, бортпроводник авиакомпании Air Canada. Его проклинали почем зря, полагая, что именно он и положил начало эпидемии ВИЧ в Северной Америке. Дюга привлек к себе внимание эпатажным образом жизни. Летая по континенту во все концы, он бахвалился, что в год у него бывало по несколько сотен сексуальных партнеров. Когда кто-то из чиновников здравоохранения заметил, что такой образ жизни представляет серьезную опасность для окружающих, Дюга, как известно, ответил, что это «черт побери, не ваше дело» и что он вправе распоряжаться своим телом как хочет. Дюга, бесспорно, внес свою лепту в распространение эпидемии, но его вклад был сильно преувеличен. На фоне разворачивающейся катастрофы роль его была ничтожна.

Первые выявленные случаи

Согласно общепринятому мнению, эпидемия СПИДа в США началась 5 июня 1981 г., когда в отчете о заболеваемости и смертности (Morbidity and Mortality Weekly Report), который Центры по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) публиковали еженедельно, появилось тревожное сообщение: у группы людей диагностированы пневмоцистная пневмония и саркома Капоши. Эти оппортунистические инфекции возникали нечасто и, как правило, на фоне угнетенного иммунитета. Странным было то, что обе болезни были диагностированы внутри одной группы молодых геев из Лос-Анджелеса, но вскоре аналогичные новости стали поступать из Нью-Йорка и Сан-Франциско. Уже к июню в гей-сообществах этих городов было зарегистрировано 40 случаев саркомы Капоши, а к концу года от новой болезни умер 121 человек.

ВИЧ был в Африке по крайней мере с 1950-х гг., и можно уверенно сказать, что в 1970-е гг. он уже достиг США. Однако первое официальное подтверждение его присутствия и разрушительного для здравоохранения потенциала появилось только в 1981 г. в отчете ЦКЗ. Собранная эпидемиологическая картина сразу же позволила некоторым представителям органов здравоохранения, например эпидемиологу ЦКЗ Дону Фрэнсису, сделать выводы, что, во-первых, к такому скоплению пневмоцистной пневмонии и саркомы Капоши мог привести вирус, подавляющий иммунитет, и что, во-вторых, вполне возможно, катастрофа в сфере общественного здоровья уже началась. В то время Фрэнсис занимался разработкой вакцины от гепатита и давно питал исследовательский интерес к ретровирусам. Ознакомившись с отчетом ЦКЗ, он быстро сообразил, что речь идет о пока неизвестном ретровирусе, который подавляет иммунитет и создает у людей предрасположенность к редким разновидностям рака и оппортунистическим инфекциям. И действительно, всего за год до этого, в 1980 г., доктор Роберт Галло из Национального института онкологических заболеваний показал, что ретровирус, который он назвал Т-лимфотропным вирусом человека, вызывает лейкемию определенного типа, распространенную в Японии. Это был контагиозный вирус с пугающе длинным инкубационным периодом. Фрэнсис немедленно потребовал начать исследования, чтобы выделить возбудителя.

Тем временем в гей-сообществах тоже осознали всю опасность происходящего и следили за развитием событий. В 1982 г. Майкл Каллен и Ричард Берковиц из Нью-Йорка, уже заболевшие СПИДом, опубликовали брошюру «Как заниматься сексом во время эпидемии: единый подход». Это был, вероятно, самый первый призыв к безопасному сексу с использованием презервативов.

Медицинские технологии

По иронии судьбы еще одним фактором, ответственным за распространение ВИЧ/СПИДа в США, была сама медицина – с ее иглами для подкожных инъекций, банками крови и инвазивными хирургическими методами. Одной из первых таким образом пострадала хирург из Дании Грете Раск, у которой СПИД диагностировали уже после смерти. В 1964 г. она приехала работать в Конго и много лет оперировала в сельской больнице голыми руками, потому что хирургических перчаток там не было. В 1976 г. Раск заболела, была срочно доставлена на родину и в 1977 г. умерла от пневмоцистной пневмонии. По словам ее друзей, заразиться она могла, только когда оперировала, так как от любовных связей она воздерживалась и всю жизнь посвятила работе.

К числу ятрогенных способов заражения, то есть инфицирования в процессе лечения или медицинских процедур, относится и передача ВИЧ при переливании зараженной крови, взятой из неконтролируемого банка крови. Среди первых, кто пострадал от нового вируса, стали больные гемофилией, которым требовался белок, обеспечивающий свертывание крови, фактор VIII или антигемофильный глобулин. В то время его выделяли из сыворотки, смешанной из крови разных доноров. Туда попадала и кровь, собранная на коммерческой основе и проверке не подвергавшаяся. К 1984 г. половина больных гемофилией в США уже были ВИЧ-положительными.

И конечно же, применение медицинских инструментов происходит далеко не только в больницах и клиниках. Шприцами пользовались на улицах потребители инъекционных наркотиков, вскоре ставшие группой высокого риска ВИЧ-инфицирования.

Название и первые тесты

Дон Фрэнсис сразу забил тревогу, но не был услышан. Хотя некоторые ученые все же откликнулись на призыв. В частности, с Фрэнсисом согласился Роберт Галло из Национального института онкологических заболеваний и занялся поисками нового патогена у себя в лаборатории. Люк Монтанье из Пастеровского института во Франции и Джей Леви из Сан-Франциско поставили цель изолировать вирус, поразивший пациентов с ослабшим таинственным образом иммунитетом.

Первые открытия были сделаны в рекордные сроки и в двух разных лабораториях. В 1984 г. Галло и Монтанье независимо друг от друга и почти одновременно объявили, что им удалось идентифицировать вирус, а в следующем году они подали заявки на патент теста на ВИЧ с помощью иммуноферментного анализа (ИФА). Результатом стало еще одно недостойное соперничество на научном и национальном уровне, аналогичное тем, что мы уже наблюдали на примере Пастера и Коха, Росса и Грасси. По соглашению, достигнутому в 1987 г., Галло и Монтанье получили статус сооткрывателей и разделили гонорары, которые принесла методика анализа крови. Однако Нобелевская премия в 2008 г. досталось исключительно Монтанье.

Разработанный Галло и Монтанье иммуноферментный анализ стал первым диагностическим средством определения ВИЧ по наличию в крови антител и до сих пор остается самым распространенным методом проверки на ВИЧ. Это изобретение было знаковым, поскольку позволило врачам и медработникам обследовать группы риска для поиска инфицированных. У медиков появился инструмент сдерживания катастрофы, потому что он позволял выявить носителей, их контакты и тем самым прервать цепочку распространения. Анализ также позволил проверять доноров и сделать банки крови безопасными, что предотвратило передачу инфекции больным гемофилией и другим нуждающимся в переливании крови.

Другой тест – определение числа CD4-клеток – позволил врачам наблюдать течение болезни. Как нам уже известно из предыдущей главы, ВИЧ атакует CD4-клетки. Исследователи обнаружили, что стадию заболевания можно определить методом подсчета CD4-клеткок и оценки динамики их разрушения. Когда количество таких клеток становится менее 200 на микролитр, считается, что у пациента иммунодефицитное состояние и его организм не способен бороться с оппортунистическими инфекциями.

В 1982 г. новое заболевание получило название гей-связанного иммунодефицита (ГСИД), а прозвали его издевательски – «гейская чума». Оба термина явно были неточными, учитывая эпидемиологический характер этой болезни в Африке. Там она распространялась среди всего населения и передавалась в основном через гетеросексуальные контакты. Даже в США органы здравоохранения уже знали, что примерно половина случаев заболевания приходится не на геев. Поскольку в Северной Америке это заболевание поражало гемофиликов, героинщиков, гаитянских иммигрантов и гомосексуалов, оно получило неофициальное название «болезнь четырех Г». Затем, в 1984 г., возбудитель заболевания был переименован в вирус иммунодефицита человека (ВИЧ).

Стигматизация

У североамериканской эпидемии было еще две важнейшие особенности, хотя и менее очевидные. Первая из них – социальная стигматизация. Здесь важно помнить об атмосфере нетерпимости и притеснения, характерной для середины XX в. В международном масштабе наиболее ярко это проявилось в нацистской Германии, где гомосексуалов заставляли носить нашивку в виде розового треугольника и отправляли в концлагеря для уничтожения наряду с евреями, коммунистами, инвалидами и цыганами. Об опасности гомофобских настроений напоминает и печально известный случай с Аланом Тьюрингом, имевший место в Британии. Тьюринг был гениальным математиком, который помог взломать коды нацистской шифровальной машины «Энигма» и тем самым спас несметное число союзнических войск. Но в 1952 г., несмотря на все заслуги, его арестовали, обвинили по гомофобной поправке Лабушера в совершении «грубой непристойности» и осудили. В 1954 г. он покончил жизнь самоубийством.

Америку времен холодной войны, разумеется, захлестнула волна яростного антикоммунизма, что послужило благодатной почвой для охоты на ведьм, которой занимались сенатор Джозеф Маккарти (1908–1957), директор ФБР Джон Эдгар Гувер (1895–1972) и красные отряды муниципальных полицейских управлений. Однако параллельно этой красной панике бушевала еще и лавандовая, направленная против гомосексуалов. Маккарти и Гувер рассматривали коммунистов и гомосексуалов как две взаимосвязанные угрозы безопасности страны. В космологии американских правых гомосексуалы были сродни коммунистам: и те и другие существовали скрытно, были, как представлялось, неблагонадежны, стремились обратить в свою веру и их было чем шантажировать. К тому же нередко две эти угрозы воплощались в одном человеке. В гомосексуальных отношениях состояли как действующие, так и бывшие лидеры коммунистического движения, в частности раскаявшийся впоследствии Уиттекер Чемберс. Или, например, основатель «Общества Маттачине» – главной организации, защищавшей права геев в 1950–1960-е гг., – коммунист Гарри Хэй. Лавандовую панику усугубили отчеты сексолога Альфреда Кинси (1894–1956) о мужском и женском сексуальном поведении: к удивлению многих, оказалось, что гомосексуальное поведение в американском обществе отнюдь не редкость. При этом охотники за красными докладывали, что гомосексуалы основательно засели на государственной службе и верны подпольному «гомосексуальному интернационалу», который действует заодно с коммунистическим.

Движимые подобными страхами представители полиции нравов в крупных городах объединялись с красными отрядами, чтобы сообща ловить гомосексуалов и арестовывать по закону, запрещавшему содомию во всех штатах. Наказанием обычно была не тюрьма, а публичное унижение и потеря работы. Из тех же соображений федеральное правительство устроило чистку своих рядов и изгнало из них гомосексуальных мужчин и женщин, помимо прочего, гомосексуалам запретили иммигрировать в США. Открытые геи подвергались не менее жестким нападкам со стороны общественности.

Столь угрожающая обстановка вынуждала гомосексуалов переселяться в места, где, как они надеялись, их примут или хотя бы отнесутся терпимо, особенно если они растворятся в толпе больших городов. Гей-сообщества возникли в Нью-Йорке, Вашингтоне и Сан-Франциско. Рэнди Шилтс писал, что «надежда обрести возможность жить свободно спровоцировала крупнейшую волну массовой иммиграции в Сан-Франциско со времен золотой лихорадки. В 1969–1973 гг. туда перебралось по меньшей мере 9000 геев, а затем, в 1974–1978 гг., еще 20 000. К 1980 г. к Золотым Воротам ежегодно переселялось 5000 гомосексуалов. Эта иммиграция привела к тому, что в городе двое из пяти взрослых мужчин были открытые геи»{232}.

В крупных городах гей-сообщества были социально активными и политически сплоченными. Новоприбывшие гомосексуалы были в восторге от того, что наконец-то могут выйти из подполья, открывать и посещать гей-церкви, бары, сауны, общественные центры, клиники и хоровые кружки. В 1977 г. Харви Милк победил на выборах в Наблюдательный совет Сан-Франциско и стал первым открытым геем, избранным на государственную должность в Калифорнии. Однако в приступе ненависти Милка застрелил его коллега по Наблюдательному совету Дэн Уайт.

Передача

Был один аспект городской гей-культуры, делавший ее идеальной средой для распространения заболеваний, передающихся половым путем. Гомосексуалы давно привыкли выражать сексуальность тайно и анонимно, поэтому сауны стали для многих территорией невероятной сексуальной свободы. Половая распущенность тоже повышала вероятность заражения венерическими заболеваниями, включая гепатит В, лямблиоз, гонорею, сифилис, а теперь еще и ВИЧ. Уже имеющиеся венерические заболевания чрезвычайно увеличивали вероятность передачи ВИЧ во время секса, поскольку создавали поражения в наружной защите организма, что позволяло ВИЧ легко попадать от инфицированного человека в кровь его партнеру.

На второй специфический аспект, способствовавший распространению ВИЧ именно в Америке, указал Рэнди Шилтс в книге «И оркестр продолжал играть: политика, люди и эпидемия СПИДа» (And the Band Played On: Politics, People, and the AIDS Epidemic), опубликованной в 1987 г. Шилтс понял, что объяснить развитие эпидемии ВИЧ в США позволяет допущение, что вирус появился в стране задолго до того, как был идентифицирован в 1981 г. Шилтс утверждал, что торжества в честь 200-летия США в июле 1976 г. предоставили вирусу великолепный плацдарм. В Нью-Йорк прибывали корабли со всего света, город сотрясали безумные вечеринки. Позже исследования в области здравоохранения показали, что первые дети, инфицированные ВИЧ с рождения, появились в США через девять месяцев после 200-летнего юбилея.

Подводя итог, можно сказать, что в числе предпосылок возникновения эпидемии ВИЧ/СПИДа в 1980-е гг. были глобализация, развитие инвазивных медицинских технологий и последствия гомофобии. Вдобавок эпидемии поспособствовало то, что политическое руководство страны долгое время отказывалось противостоять надвигающейся чрезвычайной ситуации в области здравоохранения так же, как это было в Южной Африке.

Гнев Божий и просвещение в вопросах СПИДа

Первые преставления о СПИДе как о «гейской чуме» способствовали восприятию его не как болезни, а как греха. Основной вклад в эту тенденцию сделали многочисленные консервативные протестанты и католики, которые приравнивали гомосексуальность к государственной измене, считали ее психическим отклонением и поддерживали в каждом штате законы, криминализующие гомосексуальные отношения. Для тех, кто был охвачен страхами, порожденными холодной войной, ужасающий образ тайного братства геев-прозелитов, завлекающих кого-то в свои ряды и замышляющих предать родину Советам, представлялся более чем реальным. Носителям подобных страхов казалось, что геи в союзе с коммунистами того и гляди низвергнут нацию.

На этом фоне появление «гейской чумы» воскресило древнейшую интерпретацию эпидемических болезней как возмездия за грехи, ниспосланного разгневанным Богом. Ссылаясь на Библию, где содомиты страшно порицались, некоторые религиозные деятели консервативного толка взяли на себя инициативу по пропагандированию подобных взглядов. Основатель «Морального большинства» Джерри Фолуэлл мгновенно приобрел известность, заявив, что СПИД – это Божья кара не только гомосексуалам, но и всему обществу, которое терпимо к ним относится. Солидарность с его позицией выразили телевизионные проповедники Билли Грэм и Пэт Робертсон.

Точно так же в 1980-е гг. авторы популярных экстремистских религиозных публикаций, посвященных проблеме СПИДа, отвергнув и научный подход, и просто человеческое сострадание, утверждали, что жертвы болезни сами в ней виноваты, а их мучения – наказание Богом за грехи. В 2015 г. Энтони Петро объяснил в книге «После гнева Господня: СПИД, сексуальность и американская религия» (After the Wrath of God: AIDS, Sexuality, and American Religion), что такие христиане отказались от биомедицинского взгляда на СПИД как на вирусное заболевание и вместо этого предъявили свои личные убеждения, что эта болезнь якобы кара за безнравственное поведение. Из этого следовало, что меры здравоохранения могут быть только паллиативными. В качестве защитных мер авторы этих статей предлагали свои личные моральные установки: сексуальное воздержание до брака и верность в гетеросексуальных моногамных отношениях после свадьбы.

Однако существовала и альтернативная христианская точка зрения. В больших городах вроде Сан-Франциско, Лос-Анджелеса, Чикаго и Нью-Йорка, где с самого начала эпидемии ее жертв было много, священники общались с заболевшими и исполняли свой христианский долг, помогая «грешникам». Для этого требовалось милосердие и способность сострадать. Известным сторонником такой позиции был протестантский священник Уильям Слоун Коффин. Однако подобные единичные случаи в начале пандемии ВИЧ/СПИДа обычно просто тонули в безбрежном молчании христианского большинства, или же их заглушала барабанная дробь правых христиан, претендовавших на первенство в формировании представлений о СПИДе и его религиозно-этической трактовки.

Учитывая, что многие считали ВИЧ/СПИД последствием аморального поведения, неудивительно, что в критически важный момент, в начале 1980-х гг., когда СПИД обосновывался в США, республиканское руководство во главе с президентом Рональдом Рейганом не проявило энтузиазма в охране общественного здоровья в связи с угрозой ВИЧ. Рейган, как и П. В. Бота в Южной Африке, был озабочен победой в холодной войне и защитой американцев от советской «империи зла». Болезнь, которая, по мнению Рейгана, поражала только маргинальные и презираемые группы населения, его внимания не заслуживала.

Более того, из суждения, что причиной эпидемии стало греховодничество, логически вытекал вывод, что и лекарство от нее должно быть поведенческим, а не медицинским. Считалось, что содомиты должны остановить болезнь, вернувшись к праведным американским ценностям. Администрация Рейгана полагала, что нравственная позиция важнее и эффективнее, чем научно обоснованные здравоохранные меры, с помощью которых не уничтожить корень проблемы.

Этот конфликт между медицинской и моральной интерпретацией СПИДа обрел наиболее яркое выражение в поправке Хелмса от 1987 г. Увидев комикс про двух мужчин, которые занимались безопасным сексом, сенатор Джесси Хелмс обратился к сенату со следующей речью: «Эта тема настолько непристойна, настолько отвратительна, что мне трудно стоять здесь и говорить об этом… меня может стошнить. Ваш сенатор отнюдь не пай-мальчик. Я давно живу на свете… но сама христианская этика требует от меня что-то предпринять. Я называю вещи своими именами, и извращенец – это извращенец»{233}. Затем Хелмс предложил поправку, запрещающую использование федеральных средств для профилактики ВИЧ/СПИДа и просветительской деятельности в этой области, объяснив это тем, что обучать безопасному сексу и использованию презервативов – то же самое, что пропагандировать гомосексуализм, а это противоречит моральным ценностям и законам, запрещающим содомию. В результате федеральное правительство не смогло принять меры для защиты здоровья населения.

Рис. 20.1. Американская кампания по борьбе со СПИДом с 1987 по 1996 г. использовала плакаты, показывающие, что риск заболеть ВИЧ/СПИДом есть у всех, а не только у белых геев или потребителей инъекционных наркотиков и что важно противостоять распространению эпидемии и заниматься просвещением и профилактикой. Опубликовано Центрами по контролю и профилактике заболеваний.

US National Library of Medicine

Официальное начало американской эпидемии ВИЧ/СПИДа в 1981 г. совпало со вступлением Рейгана в должность президента. За этим последовало шесть лет полного молчания о смертельной болезни. Когда кризис в здравоохранении требовал от руководства страны решительных действий, Рейган предпочел не замечать настойчивые призывы ЦКЗ и организаций, защищающих права геев, предотвратить людские страдания и смерти. Вместо того чтобы начать активную борьбу со СПИДом, Рейган лишь урезал федеральный бюджет. И только 31 мая 1987 г., когда от СПИДа умерли уже 20 849 американцев, а болезнь распространилась по всем пятидесяти штатам, Пуэрто-Рико, округу Колумбия и Виргинским островам, Рейган впервые публично упомянул проблему СПИДа, а затем, весьма неохотно и под давлением общественности, попросил главного санитарного врача доктора Эверетта Купа подготовить отчет по заболеванию.

К большому удивлению президента, Куп предоставил тщательный и подробный доклад об эпидемии, в котором не было и тени осуждения ее жертв. Подготовленная правительством США в 1988 г. брошюра «Общие сведения о СПИДе» (Understanding AIDS) внесла огромный вклад в то, что общество осознало всю серьезность происходящего, особенно после того, как Куп распорядился разослать брошюру всем 107 млн семей США – самая массовая почтовая рассылка по вопросам здравоохранения за всю историю страны. Поговаривали, что Рейган узнал о рассылке, только когда получил почтой свой экземпляр брошюры.

Увы, спустя некоторое время администрация заткнула Купу рот. Он настойчиво призывал ЦКЗ, Министерство здравоохранения и социальные службы выпускать образовательные материалы, подробно объясняющие принципы распространения ВИЧ. Он выступал за то, чтобы открыто говорить, какие сексуальные практики (например, анальный секс) повышают вероятность заразиться и какие манипуляции снижают риск (например, использование презервативов). Однако министр образования Уильям Беннетт, заклятый враг Купа, занимавший более высокое положение в бюрократической системе, идеологизировал насущный вопрос здравоохранения. Он считал, что, одобрив выпуск печатных материалов, где прямо упоминается содомия, презервативы и внебрачный секс, федеральное правительство даст населению понять, что подобное поведение приемлемо и допустимо. По замечанию конгрессмена Барни Фрэнка, который в 1987 г. сделал каминг-аут, открыто заявив о своей гомосексуальности, Беннетту «и некоторым другим» казалось, что они насаждают некие абсолютные ценности, которые «на самом деле были ценностями лишь самого мистера Беннетта», и эти люди полагали, что просвещать население относительно поведенческих практик, которые «мистер Беннетт не одобряет… будет неправильно»{234}.

В результате федеральное правительство выпустило информационные материалы, которые были донельзя «стерилизованы» и о проблеме рассказывали экивоками, чем вводили людей в заблуждение и никакой пользы не принесли. Как выяснилось на слушаниях в Конгрессе в 1987 г., общие предостережения об опасности «интимной половой активности» и «обмене телесными жидкостями» не давали никакого представления «о значительной потенциальной опасности анального или вагинального проникновения и очевидного отсутствия таковой в случае, скажем, взаимной мастурбации»{235}. Грязные словечки и делишки были под запретом.

В первые годы эпидемии кампания по просвещению общества была особенно важна (рис. 20.1). Как весной 1987 г. отмечали представители Национальной академии наук, медицина не располагала ни вакцинами, чтобы предотвратить новую болезнь, ни эффективными методами лечения, чтобы помочь заболевшим. Единственным доступным средством борьбы с эпидемией было просвещение и смена привычных практик поведения, что, как надеялись специалисты, даст видимый результат. К сожалению, как объяснили ученые Конгрессу, «образование населения в вопросах СПИДа прискорбно неадекватно масштабу проблемы. Знания населения в этой области надо расширить и разнообразить». Необходимо «заполнить пробелы, оставленные федеральными мероприятиями»{236}. Представитель национальной академии наук подчеркнул:

Мы можем создать такую обстановку, где не будет зазорно говорить о сексе и… обсуждать поведение, которое предотвращает передачу ВИЧ. Это и есть та руководящая роль, которую, как я считаю, должно выполнить федеральное правительство. ‹…›

Нельзя запретить людям что-то делать и нельзя ставить на ком-то крест. Мы должны обеспечить просвещение всех, кто находится в группе высокого риска, а для этого надо признать, что сексуальные практики разнообразны и сексуальная ориентация тоже. Наша задача – помогать людям… обеспечивать их благополучие, а не порицать их{237}.

Провал политического руководства в том, что касалось попыток сдержать эпидемию, не ограничился национальным уровнем или Республиканской партией. В Нью-Йорке гей-активист Ларри Крамер, автор пьесы «Обыкновенное сердце» (The Normal Heart) и основатель «СПИД-коалиции для мобилизации силы» (ACT UP), неоднократно критиковал демократическую администрацию мэра Эдварда Коча за отказ организовать кампании по охране здоровья населения. Крамер считает, что мотивы бездействия Коча были иными, чем у Рейгана, Фолуэлла и Хелмса. По мнению Крамера, Коч был жертвой гомофобии. То есть, как утверждал Крамер, Коч сам был скрытым геем, парализованным отвращением к себе и болезненным страхом разоблачения, которое, как ему казалось, могло произойти, если он встанет на защиту гомосексуального сообщества города. Будучи во многих вопросах прогрессивным мэром, во всем, что касалось ВИЧ/СПИДа, Коч предпочитал отмалчиваться и бездействовать. К великому сожалению, в самый разгар эпидемии.

По мнению врача Дэвида Фрэйзера, президента Свартморского колледжа и сотрудника медицинского института, Сан-Франциско стал единственным городом, где были приняты адекватные меры по просвещению общественности, что повлекло соответствующие изменения в поведении: использование презервативов и сокращение числа половых партнеров. Однако это было заслугой не федерального правительства. Среди тех, кто организовывал эту интенсивную просветительскую кампанию, были Наблюдательный совет во главе с мэром Дайэнн Файнстайн, Законодательное собрание штата Калифорния, которое субсидировало муниципальную программу, различные неправительственные организации, такие как Красный Крест, и хорошо организованное местное гей-сообщество.

В отсутствие политического руководства произошло два резонансных медийных события, вызвавших запоздалую дискуссию на общенациональном уровне. Первое случилось 25 июля 1985 г., когда агент кинозвезды Рока Хадсона объявил, что актер болен СПИДом. Это вызвало шок, потому что Хадсон был одним из самых знаменитых голливудских актеров, известный благодаря мелодрамам и романтическим мужским образам, которые в них создал. Через два месяца с небольшим, в самом начале октября, Хадсон умер в возрасте 59 лет, став в общественном сознании первой знаменитостью, погибшей от СПИДа. Его смерть заставила СМИ и общество произвести болезненную переоценку значения СПИДа и характер стигматизации, связанной с ним. С Хадсоном был дружен сам Рейган, и позже президент признавался, что, увидев бедственное положение актера, отказался от прежних убеждений относительно гомосексуальности.

Затем, в 1991 г., Ирвин Джонсон, по прозвищу Мэджик, любимец американских болельщиков и один из лучших баскетболистов всех времен, публично объявил, что у него ВИЧ. Джонсон играл за команду «Лос-Анджелес лейкерс» Национальной баскетбольной ассоциации (НБА) на позиции разыгрывающего защитника. Двенадцать раз он оказывался в звездных списках НБА и трижды был признан самым ценным ее игроком. Джонсон был в составе легендарной сборной, принесшей США золотую медаль на Олимпийских играх 1992 года. В 2002 г. его приняли в Зал славы баскетбола. Пресс-конференция, состоявшаяся в эфире национального телевидения 7 ноября 1991 г., после которой баскетболист сделал серию публичных выступлений, ошеломила американских журналистов и широкую общественность. В 2004 г. телеканал ESPN назвал заявление Джонсона одним из семи самых значительных событий в СМИ за последнюю четверть столетия. То, что он рассказал о себе, не вписывалось в представление широкой публики о ВИЧ, ведь Джонсон заявил, что исключительно гетеросексуален и никогда не употреблял инъекционные наркотики. Он афроамериканец, и это тоже противоречило общепринятому стереотипу, что СПИД – болезнь белых гомосексуалов. Джонсон все время повторял: «Это может случиться с кем угодно, и случилось даже со мной». Важно отметить, что, объявив о своем статусе, Мэджик стал активно продвигать новый взгляд на эту болезнь.

Комбинированная эпидемия

Пока в критически важный период начала эпидемии правительства страны и города Нью-Йорк предпочитали бездействовать и хранить молчание, характер заболевания заметно изменился. В начале 1980-х гг. ВИЧ распространялся как концентрированная эпидемия – среди маргинализованных социальных групп высокого риска. Однако к середине десятилетия наряду с концентрированным типом эпидемии появился и второй ее вариант, который сначала развивался параллельно первому, а потом и обогнал его. Во втором случае заболевание распространялось через гетеросексуальные контакты среди афроамериканского населения. Таким образом, в 1980-е гг. США столкнулись с комбинированной эпидемией, включающей в себя два разных типа распространения: концентрированный вариант среди социальной группы высокого риска и генерализованный – среди всего населения, представленного этническими меньшинствами, причем касалось это только афроамериканцев, но не латиноамериканцев и коренных жителей Америки.

К 1993 г. распространение заболевания среди афроамериканцев было подтверждено документально. Среди выявленных с начала эпидемии примерно 360 000 случаев СПИДа 32 % приходились на афроамериканцев, хотя они составляли лишь 12 % всего населения. Среди афроамериканок распространенность ВИЧ была в 15 раз выше, чем у белых женщин, а черные мужчины по этому показателю опережали белых в пять раз. К тому же по мере того, как эпидемия набирала обороты, становилось все очевиднее, что количество темнокожих среди ее жертв непропорционально больше. В 2002 г. ВИЧ был диагностирован у 42 000 американцев, из которых 21 000, то есть половина, были темнокожими. В силу демографических особенностей эпидемия среди афроамериканского населения имела географическую специфику: она поражала города на северо-востоке, юге и западном побережье.

К 2003 г. общий уровень распространенности ВИЧ среди афроамериканцев достиг 5 %, тогда как стандартный порог перехода к показателю тяжелой генерализованной эпидемии – 1 % от всего населения. Уровень распространенности ВИЧ среди афроамериканцев стал сопоставим с показателями стран Африки южнее Сахары.

Чем же объясняется это различие между черным и белым населением? У сотрудников органов здравоохранения был готов ответ. Вот что сказал по этому поводу заместитель директора отделения ЦКЗ в округе Колумбия: «Все мы знаем, что раса и национальная принадлежность сами по себе не являются фактором риска передачи ВИЧ, но они указывают на основные социальные, экономические и культурные факторы, влияющие на здоровье»{238}. И что же за факторы это были?

Бедность

В отчете ЦКЗ от 2003 г. было сказано следующее: «Исследования показали прямую связь между высоким уровнем распространения СПИДа и низким уровнем доходов. Риск заражения повышают различные социально-экономические проблемы, прямо или косвенно связанные с бедностью, в том числе ограниченный доступ к качественному медицинскому обслуживанию и к информации по профилактике ВИЧ»{239}. Главной чертой афроамериканского населения было его экономическое неблагополучие. ЦКЗ отмечают, что каждый четвертый темнокожий живет в бедности. Эта особенность жизни афроамериканцев была основным движущим фактором передачи ВИЧ не просто потому, что недоедание приводит к снижению общей сопротивляемости организма, но и потому, что повышает риск заражения инфекциями, передающимися половым путем. В отчете 2009 г. ЦКЗ приходят к выводу, что «показатели распространенности ВИЧ в городских районах были обратно пропорциональны годовому доходу домашних хозяйств: чем ниже доход, тем выше уровень распространенности ВИЧ. Эта обратная зависимость между распространенностью ВИЧ и социально-экономическим статусом (СЭС) наблюдалась для всех исследуемых показателей СЭС (образование, годовой доход домохозяйства, уровень бедности, занятость и статус бездомного)»{240}.

Другое следствие бедности бросалось в глаза не сразу. У белых геев в Нью-Йорке и Сан-Франциско имелась важная особенность: они были богаты, образованны и обладали навыком объединяться в группы, чтобы отстаивать общие интересы. И потому организации, которые их представляли, успешно обеспечивали и медицинскую грамотность, и половое просвещение, что снижало скорость распространения вируса. Афроамериканские общины, наоборот, были довольно бедны, малообразованны и самоорганизовываться не умели. Когда Конгресс США проводил расследование причин эпидемии ВИЧ, представители афроамериканского сообщества неоднократно отмечали, что их церкви, члены Конгресса и авторитетные представители умалчивают о ВИЧ/СПИДе.

Напоследок надо заметить, что бедность не просто увеличивает риск заражения ВИЧ, но способствует быстрому переходу к стадии активного СПИДа. Среди тех, у кого этот процесс занял не больше трех лет, большинство были афроамериканцами с низким социально-экономическим статусом.

Распад семьи

Рабство отразилось на структуре афроамериканской семьи очень серьезными долговременными последствиями. Родственников часто разлучали и продавали по отдельности. Поэтому исторически сложилось так, что глава темнокожей семьи обычно женщина. Следующие поколения, рабства уже не заставшие, продолжили жить по-прежнему. Другой причиной временных или окончательных расставаний становились переселение, безработица, лишение свободы, что сделало положение темнокожих мужчин совсем ненадежным. К моменту начала эпидемии ВИЧ в ⅓ афроамериканских семей с детьми родителей было не двое, а только мать.

На это сильнее всего повлияло лишение свободы. Решающим фактором стала война с наркотиками, в связи с которой уголовное преследование усилилось и за хранение и употребление наркотиков тоже стали сажать. Во многом из-за этой политики ужесточения борьбы с преступностью число заключенных в стране с 1980 по 2008 г. выросло больше чем в четыре раза – от полумиллиона до 2,3 млн человек. Так США получили статус лидера всех тюремщиков в мире, потому что четверть всех узников на планете сидели именно в США, при том что население страны составляет всего 5 % от мирового.

В этой громадной тюрьме афроамериканцев было непропорционально много. На них, составляющих только 12 % населения США, приходилось 48 % арестов за преступления, связанные с наркотиками. Из 2,3 млн заключенных афроамериканцев насчитывался миллион, что в шесть раз больше, чем количество белых арестантов. Как отмечала Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения, «если нынешняя тенденция сохранится, то каждый третий из рожденных сегодня мальчиков-афроамериканцев какую-то часть своей жизни проведет в тюрьме»{241}. Война с наркотиками сильно усугубила неравенство между этническими и расовыми группами, потому что за преступления такого рода афроамериканцев сажают в десять раз чаще и на большие сроки, чем белых.

Такой высокий, даже беспрецедентно высокий уровень принудительной изоляции имел серьезные последствия с точки зрения эпидемии ВИЧ/СПИДа. Наиболее очевидно, что пребывание в тюрьме большого количества молодых людей способствует возникновению множества беспорядочных параллельных половых связей, которые представляют собой основной фактор риска для всех вовлеченных в эту сексуальную сеть. Параллельные половые отношения способствуют ВИЧ-инфицированию еще и опосредованно, поскольку являются причиной распространения других заболеваний, предающихся половым путем (ЗППП), таких как твердый шанкр, гонорея, герпес и сифилис. Среди афроамериканцев эти инфекции и так имели чрезмерно широкое распространение, а поскольку они вызывают язвы и аналогичные повреждения кожных покровов, проникнуть в организм ВИЧ становится только проще. В 2003 г., согласно наблюдениям ЦКЗ,

среди всего населения самые высокие показатели заболеваемости ЗППП… у афроамериканцев. По сравнению с белыми у афроамериканцев в 24 раза чаще встречается гонорея и в 8 раз чаще – сифилис. ‹…›

Наличие определенных ЗППП повышает вероятность заражения ВИЧ в 3–5 раз. Аналогично, поскольку коинфицирование ВИЧ и другим ЗППП может привести к повышенному выделению ВИЧ, человек с коинфекцией с большей вероятностью передаст ВИЧ партнеру{242}.

Более того, оказавшись в тюрьме, многие мужчины начинали практиковать гомосексуальные отношения, а также совместно использовали иглы и прочие острые предметы для инъекции наркотиков или нанесения татуировок. Безопасный секс в тюрьме всегда был невозможен, поскольку администрации исправительных учреждений, исходя из религиозных соображений, согласно которым гомосексуальные отношения аморальны, презервативы заключенным не выдавали. И в конце концов принудительная изоляция в пенитенциарных учреждениях по порочной нисходящей спирали еще больше усиливала разруху в семейных отношениях и усугубляла существующие проблемы бедности и безработицы, которые в темнокожем сообществе свирепствовали и раньше.

Последняя стадия распада семьи – бездомность, и больше всего эта проблема характерна для афроамериканцев, проживающих в черных кварталах городов. Среди бездомных ВИЧ получил широкое распространение, поскольку бедственное положение нередко толкает их на действия, сопряженные с высоким риском инфицирования. Например, обмен сексуальных услуг на убежище, наркотики и еду. Кроме того, бездомные зачастую лишены доступа к половому просвещению, к медицинскому обслуживанию, к полноценному питанию, многие из них склонны заниматься самолечением при помощи алкоголя и наркотиков, а затем практиковать рискованное сексуальное поведение.

Культурные факторы

Не последнюю роль в том, что афроамериканское население оказалось так уязвимо для ВИЧ, сыграли культурные факторы. Долгая история угнетения и социального пренебрежения удерживала темнокожих от того, чтобы поверить сообщениям ЦКЗ, Министерству здравоохранения и социальным службам. Представить, что федеральные власти, власти штата или местные чиновники могли внезапно искренне обеспокоиться благополучием темнокожего населения, самим афроамериканцам было сложно. Наблюдался обратный эффект: согласно опросу 1999 г. половина афроамериканцев считали, что «не исключено» или «вполне возможно», что государство даже радо эпидемии СПИДа, потому что она выкосит проблемное лишнее население. Ведь для государства темнокожие безработные на пособиях и наркоманы – чистый расход. Правдоподобия этой полуконспирологической точке зрения придавала история эксперимента в Таскиги в 1932–1972 гг., в ходе которого исследователи систематически злоупотребляли доверием своих обездоленных темнокожих пациентов, страдающих сифилисом.

Кроме того, просветительские и информационные материалы, которые рассылали правительственные организации, часто были написаны таким казенным языком и так недальновидно оформлены, что для черного сообщества часто оказывались бесполезны, а порой и просто вредны. Двадцатитрехлетняя афроамериканка Ракель Уайтинг, которая работала аналитиком в Национальном педиатрическом центре сбора данных по борьбе с ВИЧ, подробно остановилась на этом, когда в 1993 г. давала показания перед Конгрессом. Выводы она сделала на основании собственного опыта работы с молодыми афроамериканцами, от которых узнала, что они не защищают себя во время секса, потому что их ввели в заблуждение образовательные материалы. Плакаты, журналы, брошюры, реклама по телевидению – повсюду ВИЧ представал болезнью образованных представителей среднего класса, белых мужчин-гомосексуалов или потребителей инъекционных наркотиков. По словам Вайтинг, несмотря на то, что ВИЧ/СПИД уже стал к тому времени преимущественно болезнью темнокожего населения, «СМИ и широкая общественность по-прежнему делали вид, что прежде всего ВИЧ угрожает белым геям. В информационных материалах просто-напросто не было изображений людей с темным цветом кожи какой бы то ни было сексуальной ориентации»{243}. Поэтому черная молодежь пришла к выводу, что ничем не рискует.

Следующая проблема, которую отметила Вайтинг, заключалась в том, что образовательная кампания против СПИДа была построена на тактике запугивания и использовала лозунги наподобие такого: «Торчишь? Забиваешь на риск? Жди СПИДа!» В черных кварталах, где бандитизм, наркотики и перестрелки были неотъемлемой частью повседневной жизни, подобные лозунги никого не впечатляли и скорее вызывали насмешки, нимало не способствуя тому, чтобы люди меняли поведение.

И наконец, согласно анализу Вайтинг, кампания против СПИДа провалилась среди афроамериканцев, и особенно в среде черной молодежи, потому, что сосредоточилась на школах. В сообществе, где множество детей школьного возраста отчислены из учебных заведений или прогуливают, такой подход не позволял донести информацию до тех, кто в ней нуждался. Вайтинг была категорична: «Информация о профилактике не достигает целевой аудитории». Насколько фатален просветительский провал, Вайтинг поняла, пообщавшись с девушками из женской банды, промышлявшей в черных кварталах Филадельфии. Они намеренно вступали в сексуальные контакты с ВИЧ-позитивными главарями мужских банд, чтобы заслужить уважение сверстников, демонстрируя, что сильные и крутые женщины этой болезнью не заражаются. По словам Вайтинг, до тех пор, пока само послание, способ и место его подачи не поменяются, «молодые люди афроамериканского происхождения не начнут защищать себя»{244}.

Заключение

В номере от 15 июня 2018 г. журнал Science подвел промежуточные итоги эпидемии ВИЧ/СПИДа статьей с красноречивым названием «Далека от завершения». Поскольку со временем эта болезнь стала присуща преимущественно афро– и латиноамериканцам, изменилась и ее география. Самая тяжелая ситуация наблюдается на юге США и в округе Колумбия. Наибольшую тревогу вызывает Флорида, где, согласно данным Science, «уровень распространенности ВИЧ-инфекции чрезвычайно высокий», а Майами представляет собой «эпицентр ВИЧ/СПИДа с самым большим в США числом новых случаев инфицирования на душу населения: 47 случаев на 100 000 человек… что в два с лишним раза выше, чем в Сан-Франциско, Нью-Йорке или Лос-Анджелесе»{245}.

В Майами, Форт-Лодердейле, Джексонвилле, Орландо и других городах Флориды активисты кампании по борьбе со СПИДом констатируют присутствие всех факторов, способствующих современной эпидемии в США: постоянный и интенсивный приток иммигрантов; большое афроамериканское сообщество, не обеспеченное полным доступом к медицинской помощи и поэтому ограниченное в возможности получать антиретровирусную терапию; бурно развивающаяся индустрия секс-туризма; значительное число бездомных; укоренившееся неравенство и множество горожан, оказавшихся на социальном дне; повсеместная стигматизация, не позволяющая представителям групп наибольшего риска пройти диагностику, а значит, и узнать свой ВИЧ-статус; законодательное собрание штата, которое «устало финансировать» борьбу с ВИЧ/СПИДом и отдает предпочтение другим вопросам здравоохранения; большое количество наркопотребителей с героиновой зависимостью; культура штатов Библейского пояса, которой, по словам представителей ЦКЗ, «присущи гомофобия, трансфобия, расизм и нетерпимость к публичному обсуждению сексуальности»{246}. Вдобавок ко всему во время президентства Дональда Трампа федеральное правительство отказалось взять на себя руководство по разработке стратегий противодействия ВИЧ/СПИДу и финансировать существующие программы по борьбе с этим заболеванием.

Глава 21

Новые и повторно возникающие инфекции{247}

Эпоха высокомерия

В длительном противостоянии человека и микроорганизмов период с середины XX в. до 1992 г. стал особой эпохой. В те исполненные эйфорией десятилетия царила единодушная убежденность, что решающая битва уже началась и вот-вот можно будет объявить об окончательной победе над болезнями. Как бы открывая эту новую эру, в 1948 г. государственный секретарь США Джордж Маршалл заявил, что теперь мир располагает всеми средствами, чтобы стереть инфекционные болезни с лица земли. И это не было исключительно его личное мнение. В первые послевоенные годы появились те, кто рассчитывал на победу в первую очередь над одним заболеванием. Эта головокружительная цель сперва возникла в области маляриологии. Ученые из Фонда Рокфеллера – Фред Сопер и Пол Рассел – считали, что нашли оружие невиданной мощи в виде инсектицида ДДТ, который позволит навсегда избавить человечество от древней напасти. Преждевременно уверовав в успех, Рассел опубликовал книгу «Победа человека над малярией» (Man's Mastery of Malaria, 1955), где и обрисовал глобальную кампанию по распылению инсектицида, которая дешево, быстро и без лишних затрат избавит человечество от заразы. ВОЗ, разделявшая энтузиазм Рассела, учредила международную программу по ликвидации малярии, выбрав в качестве основного оружия ДДТ. Руководитель программы Эмилио Пампана разработал идеальную стратегию ликвидации, состоящую из четырех этапов, описанных в пособии: подготовка, атака, закрепление результата и его поддержание. Единомышленники Рассела (руководитель послевоенной кампании в Италии Альберто Миссироли и основоположник методики моделирования эпидемий с помощью математического подхода Джордж Макдональд) решили, что можно не ограничиваться победой над комарами, а ликвидировать заодно и другие тропические трансмиссивные заболевания, создав, как выразился Миссироли, «рай земной без инфекций», где медицина обеспечит людям не только здоровье, но и счастье.

Маляриологи, доминировавшие на международной арене в вопросах здравоохранения, предложили концепцию окончательной победы над инфекционными заболеваниями, которая получила широкое распространение и быстро стала общепринятой позицией. Пульмонологи были твердо убеждены, что сочетание двух технологических новшеств – вакцины на основе бациллы Кальметта – Герена (БЦЖ) и чудесных препаратов, таких как стрептомицин и изониазид, – позволит искоренить туберкулез, и даже установили сроки: к 2010 г. в США и к 2025 г. во всем мире. В 1966 г. главный маляриолог федерального агентства Управления ресурсами бассейна Теннесси и член комитета экспертов ВОЗ по малярии Эдгар Харольд Хинман опубликовал работу «Всемирная ликвидация инфекционных болезней» (World Eradication of Infectious Diseases). Она имела очень большое влияние, и в ней Хинман высказал предположение, что вслед за победой над малярией последует победа над остальными инфекциями.

В 1963 г. выдающийся эпидемиолог Университета Джонса Хопкинса и консультант ВОЗ Эйдан Кокберн отразил это новое кредо в работе 1963 г. с красноречивым названием «Эволюция и искоренение инфекционных заболеваний» (The Evolution and Eradication of Infectious Diseases). Кокберн отмечал, что «понятие "искоренение" появилось в здравоохранении в последние двадцать лет и уже замещает задачу "контроля" заболеваний»{248}. И хотя в начале 1960-х гг., когда он эту книгу писал, ни одно заболевание еще не было искоренено, Кокберн верил, что это можно «осуществить на практике», и не только в отношении отдельных болезней, а инфекционных заболеваний вообще. По мнению Кокберна, «есть все основания надеяться, что в течение относительно ближайшего времени, например за сто лет, все основные инфекции исчезнут»{249}. К этому моменту, писал он, «воспоминания о них сохранятся лишь в учебниках и музеях». «Поскольку наука развивается стремительно, – объяснял он, – это практически неизбежно, и главный вопрос сейчас в том, как и когда следует предпринять необходимые действия»{250}.

Планы Кокберна по полному искоренению инфекций к 2060 г. некоторым представлялись чересчур отдаленными. Всего через десять лет, в 1973 г., австралийский вирусолог и лауреат Нобелевской премии Фрэнк Макфарлейн Бёрнет вместе с коллегой Дэвидом Уайтом договорились до того, что объявили великую победу практически состоявшейся, «по крайней мере в благополучных западных странах». «Величайшая из опасностей, грозивших человечеству, исчезла, – сообщил Бёрнет, – сегодня серьезных инфекционных заболеваний почти не осталось»{251}. ВОЗ тоже считала, что к концу XX столетия на всей планете наступит новая эра. Всемирная ассамблея здравоохранения, прошедшая в 1978 г. в Алма-Ате (сейчас Алматы, Казахстан) поставила цель: «Здоровье для всех к 2000 году».

Что же породило эту самонадеянную уверенность в том, что силами науки, техники и цивилизации инфекционные болезни удастся победить? Одна из предпосылок была историческая. В западных индустриальных странах во второй половине XIX в. заболеваемость и смертность от инфекционных заболеваний стала резко падать, во многом в результате «социального подъема» – быстрого повышения заработной платы, улучшения жилищных условий, питания и образования. Одновременно развитые страны возвели прочные защитные укрепления в сферах санитарии и здравоохранения. Среди предпринятых мер, как нам уже известно, были организация канализации и водостоков, фильтрация и хлорирование воды для защиты от холеры и брюшного тифа; санитарные кордоны, карантины и изоляция, направленные против бубонной чумы; вакцинация против оспы и хинин – первое «чудодейственное средство» от малярии. Происходили улучшения и в сфере обработки продуктов питания: пастеризация, консервирование и дезинфекция мест хранения морепродуктов позволили добиться значительных успехов в борьбе с туберкулезом крупного рогатого скота, ботулизмом и различными болезнями пищевого происхождения.

Таким образом, уже к началу XX в. многие из самых страшных эпидемических заболеваний отступили, но благодаря изобретениям, сделанным по большей части на практике, а не в результате научных изысканий. Однако вскоре наука пополнила этот арсенал новым мощным оружием. Луи Пастер и Роберт Кох создали биомедицинскую модель заболеваний, которая беспрецедентно расширила научные представления и привела к каскаду научных открытий, а также к появлению таких новых направлений, как микробиология, иммунология, паразитология и тропическая медицина. Тем временем началась эра антибиотиков, появились пенициллин и стрептомицин, которые позволили лечить сифилис, стафилококковые инфекции и туберкулез. Развитие вакцинации значительно снизило заболеваемость оспой, коклюшем, дифтерией, столбняком, краснухой, корью, эпидемическим паротитом и полиомиелитом. А ДДТ, казалось, обещал уничтожить малярию и другие заболевания, распространяемые насекомыми. Итак, к началу 1950-х гг. научные открытия обеспечили эффективные способы борьбы против самых распространенных инфекционных заболеваний. Наблюдая столь интенсивный прогресс, многие резонно полагали, что вскоре человечество начнет устранять инфекционные болезни одну за другой, пока все они не исчезнут. И надо сказать, международная кампания по борьбе с оспой была именно таким примером. В 1979 г. ВОЗ объявила, что оспа стала первой в истории нашей цивилизации болезнью, ликвидированной планомерными усилиями человека.

Сторонники доктрины о победе над инфекциями считали, что мир микробов по большей части статичен, а если и эволюционирует, то очень медленно. Почти никому не приходило на ум, что победе может помешать появление новых заболеваний, к которым человечество не подготовлено и против которых у него нет иммунитета. Сторонники искоренения пали жертвами исторической амнезии, напрочь забыв тот факт, что за последние пять столетий западные страны неоднократно сталкивались с катастрофическими возвращениями уже знакомых заболеваний, например, чумы в 1347 г., сифилиса в 1490-е гг., холеры в 1830 г. и испанского гриппа в 1918–1919 гг.

Бёрнет был отнюдь не одинок в своем заблуждении. Будучи одним из основоположников эволюционной медицины, он признавал теоретическую возможность появления в результате мутации новых болезней. Однако считал, что на практике подобные явления настолько редки, что ими можно пренебречь. Он писал: «Совершенно неожиданное возникновение нового и опасного инфекционного заболевания возможно, но за последние 50 лет ничего подобного мы не наблюдали»{252}. Понятие «микробиальная неизменность», из которого следовало, что и впредь человечество будет иметь дело лишь с теми же болезнями, что и сейчас, даже легло в основу Международных медико-санитарных правил, принятых в 1969 г. В них было сказано, что «уведомлять» власти следует только в том случае, если речь идет о чуме, желтой лихорадке или холере. Только три эти болезни, ставшие главными массовыми убийцами в XIX в., вошли в перечень заболеваний, требующих «уведомления», то есть, поставив такой диагноз, врач был обязан сообщить об этом в государственные и международные органы здравоохранения. Однако правила ничего не сообщали о том, что делать в случае обнаружения неизвестной, но смертельно опасной новой инфекции.

Помимо уверенности в постоянстве микробиального мира, немалый вклад в самоуверенность сторонников искоренения внесла еще и совершенно безосновательная эволюционная теория о том, что природа по сути своей милосердна, потому что со временем под гнетом естественного отбора все инфекционные болезни становятся менее опасными. Согласно этому принципу выходило, что чрезмерно смертоносные заболевания сами прерывают собственную передачу, уничтожая хозяев слишком быстро. Сторонники победы над болезнями утверждали, что с течением времени происходит переход к комменсализму и равновесию, то есть к сосуществованию, при котором один организм использует другой, не причиняя тому вреда. Новые эпидемические заболевания становятся вирулентными почти случайно, из-за временной дезадаптированности, и в процессе эволюции они ослабевают, в итоге превращаясь в излечимые детские болезни. В качестве примера приводили эволюцию вируса оспы от variola major к variola minor, трансформацию сифилиса из молниеносной «великой» беды XVI в. в медленно развивающееся современное заболевание, а также превращение классической холеры в гораздо более легкую холеру Эль-Тор.

По той же причине, согласно этому учению, из четырех видов человеческих малярийных плазмодиев самый вирулентный Plasmodium falciparum априорно считается более эволюционно молодым по сравнению с другими видами, которые уже проделали большой путь в направлении комменсализма. На этом фоне в стандартном учебнике эпохи искоренения (к примеру, в 7-м издании «Справочника Харрисона по внутренним болезням» (Harrison's Principles of Internal Medicine), опубликованном в 1974 г.) утверждалось, что инфекционные заболевания отличаются тем, что «болезни этого класса легче предупредить и вылечить, чем любые другие основные группы заболеваний»{253}.

Наиболее разработанной и часто цитируемой теорией той эпохи была концепция эпидемиологического перехода, или перехода к здоровью, профессора эпидемиологии Университета Джонса Хопкинса Абделя Омрана. В серии знаменитых работ 1971–1983 гг. Омран с коллегами проанализировали то, как человеческие общества переживали встречи с болезнями в период Нового времени. У себя в журнале Health Transition Review исследователи утверждали, что за этот период человечество прошло через три эпохи здоровья и болезней. Хотя первую из них, «эпоху эпидемий и голода», Омран датирует очень приблизительно, ясно, что на Западе она продолжалась до XVIII в. и ознаменовалась мальтузианскими испытаниями для роста населения – эпидемиями, голодом и войнами.

Затем последовала «эпоха отступления пандемий», которая началась в середине XVIII в. и в развитых западных странах продлилась до начала XX столетия, а в незападных несколько дольше. Во время этого периода смертность от инфекционных заболеваний постепенно снижалась. Самую большую проблему в то время, по-видимому, составлял туберкулез.

И наконец, сначала на Западе после Первой мировой войны и во всем остальном мире после Второй мировой наступила «эпоха дегенеративных болезней и заболеваний, вызванных деятельностью человека». Если в ранние эпохи здоровье и риск развития болезни зависели в первую очередь от социальных и экономических условий, то теперь ведущую роль стали играть медицинские и научные технологии. Под их влиянием инфекционные болезни постепенно были замещены другими, например дегенеративными недугами: онкологией, диабетом и метаболическими расстройствами, а также болезнями, вызванными человеческой деятельностью (профессиональные и экологически обусловленные заболевания), сюда же относятся проблемы со здоровьем, возникающие в результате несчастных случаев. В 1979 г. главный санитарный врач США Джулиус Ричмонд, приверженец теории перехода к здоровью, высказал мнение, что инфекционные заболевания были предшественниками дегенеративных, которые пришли им на смену, – это простой однонаправленный процесс{254}.

Импульс чрезмерной самоуверенности сторонников теории перехода придавали воспоминания о достижениях науки и системы здравоохранения, но свой вклад вносила и забывчивость. Идея о том, что пора «поставить точку в истории инфекционных болезней», высказанная главным санитарным врачом США Уильямом Стюартом, была глубоко европоцентристской. Пока медицинские светила Европы и Северной Америки трубили о победе над инфекционными заболеваниями, они оставались основной причиной смертности во всем мире, особенно в бедных и наиболее уязвимых странах Африки, Азии и Латинской Америки. Яркое тому свидетельство – туберкулез. Пока на развитом Севере санатории закрывались за ненадобностью, Юг продолжал страдать от разрушительных последствий туберкулеза, хотя и на Севере он поражал маргинализованные слои общества, то есть бездомных, наркопотребителей, иммигрантов и представителей расовых меньшинств. Как утверждает Пол Фармер, автор книги «Инфекции и неравенство: современные бедствия» (Infections and Inequalities: The Modern Plagues), опубликованной в 2001 г., туберкулез никуда не делся: эта иллюзия возникла из-за того, что его жертвы либо живут где-то далеко, либо просто не на виду. И действительно, даже по самым осторожным оценкам ВОЗ, больных туберкулезом в 2014 г. было примерно столько же, сколько и в любой другой год в истории человечества. Также ВОЗ сообщила, что в 2016 г. туберкулезом заболели 10,4 млн человек и 1,7 млн умерли от этой болезни. В общемировом списке основных причин смертности туберкулез занимает девятое место, и первое – в списке инфекционных заболеваний, ставших причиной смерти, опережая ВИЧ/СПИД.

Сигнал тревоги

Уже к началу 1990-х гг. стало очевидно, что амбиции сторонников искоренения болезней были несостоятельны. Вместо обещанного светлого будущего, где все опасные инфекции уничтожены как класс при помощи науки и техники, индустриальный Запад увидел, что по-прежнему уязвим для эпидемий, и теперь даже больше, чем можно было вообразить. Ключевым событием, разумеется, стало появление ВИЧ/СПИДа, который впервые был признан новым заболеванием в 1981 г. К концу 1980-х гг. стало ясно, что ВИЧ/СПИД воплощает в себе все то, что сторонники искоренения считали невозможным: эта инфекция была новой, лекарства от нее не было; она поразила не только развивающиеся страны, но добралась и до развитых; она потянула за собой шлейф из нескольких редких оппортунистических инфекций; потенциально она могла стать худшим пандемическим заболеванием в истории человечества, если измерять ущерб не только количеством заболевших и умерших, но и тяжелыми социальными и экономическими последствиям, а также угрозой безопасности.

В 1980-е гг. с передовой линии борьбы против СПИДа стали поступать первые тревожные сигналы – серьезность новой угрозы нельзя недооценивать. Заметнее всех выступил главный санитарный врач США Эверетт Куп. Как я уже рассказывал¸ его брошюра «Общие сведения о СПИДе» упала во все почтовые ящики страны. В 1983 г. будущий основатель и исполнительный директор Объединенной программы ООН по ВИЧ/СПИДу Питер Пиот, работавший в африканских странах южнее Сахары, предупредил, что в Африке СПИД представляет опасность отнюдь не только для геев, что речь идет об эпидемии, охватившей все население, и распространяется она преимущественно через гетеросексуальные контакты, а женщин поражает чаще, чем мужчин.

Однако такие предостережения в 1980-е гг. касались только ВИЧ/СПИДа и не затрагивали саму тему искоренения болезней или объявленной новой эры в медицине и здравоохранении. Эту задачу пришлось взять на себя Медицинскому институту при Национальной академии наук, который в 1992 г. опубликовал знаковую статью «Новые инфекции: микробиологические угрозы здоровью в США». Сигнал тревоги был подхвачен сразу и повсеместно. В 1994 г. Центры по контролю и профилактике заболеваний (ЦКЗ) выработали свой ответ на кризисную ситуацию и учредили журнал Emerging Infectious Diseases («Возникающие инфекционные болезни»); в 1995 г. отозвался Национальный совет по науке и технике, а 36 ведущих международных медицинских журналов пошли на небывалый шаг, объявив январь 1996 г. месяцем новых болезней и подготовив тематические выпуски, всецело посвященные новым инфекциям. В тот же год президент США Билл Клинтон опубликовал информационный бюллетень «Борьба с угрозой новых инфекционных заболеваний», обозначив их как «одну из наиболее значимых проблем здравоохранения и безопасности, стоящих перед мировым сообществом»{255}. Кроме того, по вопросам новых инфекций в Конгрессе США состоялись слушания перед комитетом Сената по труду и человеческим ресурсам, где председатель комитета Нэнси Кассебаум заметила: «В будущем новые стратегии должны начинаться с повышения осведомленности. Нам надо заново вооружить нашу страну и весь мир, чтобы одолеть врагов, которых мы считали уже побежденными. Эти сражения, как мы поняли из 15-летнего опыта борьбы со СПИДом, не будут ни легкими, ни дешевыми и не обеспечат нам скорой победы»{256}. И наконец, в 1997 г., чтобы привлечь внимание международного сообщества, ВОЗ заявила темой Всемирного дня здоровья, который отмечается 7 апреля каждого года, «Новые инфекционные болезни: мировые угрозы, мировые ответы» и напомнила, что в «глобальной деревне» ни одна страна от них не защищена.

О новых неожиданных опасностях заговорили не только ученые, законодательная власть и медицинское сообщество. Угроза широко освещалась и в прессе, особенно в свете трех событий 1990-х гг., послуживших мрачными уроками всему миру. Первое событие – крупная эпидемия азиатской холеры в Южной и Центральной Америке, начавшаяся в Перу и быстро распространившаяся по всему континенту. В 16 странах было зарегистрировано 400 000 заболевших, 4000 погибли (см. главу 13). Целое столетие на Американских континентах холеры не было, и визит незваной гостьи напомнил, сколь хрупки достижения здравоохранения. Поскольку холера распространяется через загрязненные фекалиями воду и еду, ее можно считать «градусником нищеты», безотказным индикатором социальной запущенности и бытовой неустроенности. Поэтому вспышка этой болезни в западных странах в конце XX в. и вызвала такое потрясение и внезапное осознание собственной уязвимости. Газета The New York Times рассказала своим читателям о «диккенсовских трущобах Латинской Америки» в Лиме и в других города, где люди черпают воду для питья прямо из «запруженной нечистотами реки Римак» и прочих загрязненных водоемов{257}.

Вторым новостным событием в области эпидемических заболеваний стала вспышка чумы в индийских штатах Гуджарат и Махараштра в сентябре и октябре 1994 г. Число жертв было относительно небольшим, сообщалось о 700 случаях заболевших и 56 умерших, однако известие, что чума распространилась как в бубонной, так и в легочной формах, вызвало почти библейский исход сотен тысяч людей из промышленного города Сурат. Это обошлось Индии примерно в 1,8 млрд долл., потерянных в сферах торговли и туризма, а также спровоцировало панику по всему миру. The New York Times объясняла, что несоразмерный масштабам инцидента страх был вызван тем, что «чума» – слово с выраженным эмоциональным окрасом, поднимающее воспоминания о Черной смерти, которая убила четверть населения Европы и вызывала страшные бедствия на протяжении 500 лет. «Индийская чума, – продолжала газета, – яркое напоминание о том, что старая болезнь, когда-то считавшаяся побежденной, может неожиданно разразиться когда и где угодно»{258}.

Третьим важным эпидемиологическим потрясением 1990-х гг. была вспышка геморрагической лихорадки Эбола, которую еще называют болезнью, вызванной вирусом Эбола. Это случилось в 1995 г. в городе Киквит в Заире (сейчас Демократическая Республика Конго). Вспышка вызвала ужас не масштабами (с января по июль заразилось всего 318 человек), а тем, что обнаружила неготовность международного сообщества эффективно противостоять в потенциале глобальной чрезвычайной ситуации в области здравоохранения. Кроме того, Эбола разбередила древние страхи Запада перед джунглями и дикой природой, подкрепив расистские тревоги по поводу «самой темной» части Африки. В итоге вспышка в Киквите получила, по мнению издания The Journal of Infectious Diseases, «экстраординарное» и «беспрецедентное» освещение в СМИ, что иногда было продиктовано лишь желанием «коммерциализировать» людское горе и «психоз, охвативший всю страну»{259}. Снизошедшие до берегов реки Квилу мировые таблоиды, изрядно привирая, рассказывали, что лихорадка Эбола зародилась посреди африканских джунглей в результате стычек угольщиков и любителей «дикого» туризма с обезьянами и что теперь эта болезнь грозит странам Запада. Например, на первой полосе сиднейской газеты The Daily Telegraph красовался показательный заголовок «Чудовище из джунглей». Однако даже здравомыслящие исследователи встревожились, узнав, что лихорадка Эбола ускользала от внимания органов здравоохранения в течение 12 недель, в период между смертью нулевого пациента 6 января и уведомлением международного сообщества 10 апреля, несмотря на то что за это время появились и тяжелобольные, и умирающие. При настолько несостоятельной системе эпиднадзора вирус Эбола мог бы незаметно распространиться и на 500 км, от Киквита до Киншасы, а затем из международного аэропорта Заира разлететься по всему миру. Вирус, попавший на борт самолета, – «бомба замедленного действия», как гласил заголовок в New York Daily News.

Однако вспышка в Киквите привлекла внимание в первую очередь потому, что лихорадка Эбола очень опасна и ее течение в организме человека мало чем отличается от бубонной чумы – это очень страшно и чудовищно мучительно. Писатель Ричард Престон, побывавший в Заире, нагнетал тревогу рассказами об увиденном, не гнушаясь бойких преувеличений. Выступая на телевидении, он сперва сообщил, что летальность у Эболы 90 % и средств лечения или профилактики этой болезни нет, а затем продолжил:

Ее жертвы испытывают муки полномасштабного биологического распада. ‹…› Когда вы умираете от Эболы, происходит страшное кровотечение, часто оно сопровождается судорогами или эпилептическими припадками. На последней стадии вы впадаете в критическое шоковое состояние и умираете, а из всех отверстий вашего тела хлещет кровь. При этом в Африке, где происходит вспышка, медицинские учреждения оставляют желать лучшего. Мне сообщили из достоверных источников, что врачи… боролись за жизни пациентов буквально по локоть в крови, в черной кровавой рвоте, в красном, как томатный суп, кровавом поносе, понимая, что уже обречены и тоже умрут{260}.

В сочетании с заявлениями ученых, что мир крайне подвержен новым пандемиям подобных инфекционных заболеваний, события в Латинской Америке, Индии и Заире породили целый каскад громких заголовков, вроде «Убийцы на свободе», «Микробы объявили войну», «Вирус судного дня», «Ветра из зоны заражения», «Месть микробов». Вырисовывался апокалиптический образ цивилизации, громоздящейся на склоне извергающегося вулкана, образ Запада, осажденного ордами незримых микробов, и природы, мстящей человеку за самонадеянность. В феврале 1995 г. телеведущий Форрест Сойер на канале ABC news сообщил, что раньше западный мир считал себя защищенным от таких невидимых убийц, а сейчас развитые страны обнаружили, что цивилизация «как никогда уязвима» перед вирусами, бактериями и другими паразитами, особенно перед вирусом Эбола.

Кроме того, появилось множество фильмов и книг, посвященных пандемическим катастрофам, например: триллер Вольфганга Петерсена «Эпидемия» (Outbreak, 1995), фильм ужасов Ларса фон Триера «Эпидемия» (Epidemic, 1987), относительно недавний фильм Стивена Содерберга «Заражение» (Contagion, 2011), бестселлер 1994 г. «Эпидемия», написанный Ричардом Престоном (The Hot Zone)[52], документальная книга Лори Гарретт «Грядущая чума: вновь возникающие болезни в мире, утратившем равновесие» (The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World Out of Balance, 1994), а также отчет хирурга Уильяма Клоуза «Вирус Эбола: документальная повесть о его первом появлении в Заире, написанная врачом, который был там в это время» (Ebola: A Documentary Novel of Its First Explosion in Zaire by a Doctor Who Was There, 1995). По словам руководителя ЦКЗ Дэвида Сэтчера, все это создало «эффект CNN», когда общество воспринимает что-то как непосредственную опасность, хотя на самом деле риск невелик.

Более опасная эра

В этой атмосфере всеобщей обеспокоенности лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Джошуа Ледерберг предложил термин «новые и повторно возникающие инфекции», чтобы обозначить наступление этой новой эры. Он писал: «Возникающие инфекционные заболевания – болезни инфекционного происхождения, заболеваемость которыми у людей выросла за последние два десятилетия или угрожает вырасти в ближайшем будущем»{261}. Такие новые заболевания, как СПИД и лихорадка Эбола, ранее не были известны в качестве болезней человека. Вновь возвращающиеся инфекции, например холера и чума, были хорошо знакомы, но теперь заболеваемость ими резко возросла или же расширился их ареал.

Цель, которую Ледерберг преследовал, вводя новую категорию болезней, состояла в том, чтобы доходчиво объяснить: эпоха эйфории в отношении искоренения заболеваний кончилась. И вместо того чтобы обсуждать перспективы искоренения, Ледерберг заявил, что инфекционные болезни «остаются главной причиной смерти во всем мире и на нашем веку они побеждены не будут. ‹…› Нет сомнений, что появятся новые заболевания, хотя точно предсказать, где именно и когда, невозможно»{262}. На самом деле между человечеством и микробами идет дарвиновская борьба за существование, и перевес на стороне микробов. Смысл сурового послания Медицинского института состоял в том, что США и странам Запада угрожает серьезная опасность и риск эпидемий выше, чем когда-либо в истории.

Одной из важнейших причин этой новой уязвимости была сама вера в то, что болезни можно и нужно искоренять. Всеобщая убежденность, что в истории инфекционных болезней пора ставить точку, создала атмосферу, которую разные критики называли кто атмосферой беспечности, кто оптимизма, самоуверенности и высокомерия. Отсутствие сомнений в неизбежной победе привело индустриальный мир к преждевременному одностороннему разоружению. В течение 50 лет светила медицины единодушно заверяли общественность, что опасность миновала, а федеральное правительство и правительства штатов сворачивали программы по борьбе с инфекционными заболеваниями и сокращали расходы на них. Прекратились инвестиции частного сектора в разработку новых классов антибиотиков и вакцин, программы подготовки медицинского персонала устаревали, разработка и производство вакцин были сосредоточены всего в нескольких лабораториях, а исследования, связанные с инфекционными болезнями, уже не могли рассчитывать ни на поддержку фондов, ни на участие лучших умов. На самом пике этой тенденции, в 1992 г., федеральное правительство США выделило на эпиднадзор за инфекционными заболеваниями всего 74 млн долл., потому что чиновники здравоохранения сочли более приоритетными другие жизненно важные проблемы: хронические заболевания, потребление табака, болезни пожилого возраста и ухудшение состояния окружающей среды. Поэтому степень неподготовленности Америки к неожиданным вызовам, связанным с возникновением новых инфекций, оказалась обескураживающей. В качестве иллюстрации можно привести отрезвляющую цитату из отчета ЦКЗ, сделанного в 1994 г.:

Инфраструктура общественного здравоохранения в нашей стране плохо подготовлена к появлению новых болезней в стремительно меняющемся мире. Существующие системы мониторинга инфекционных заболеваний на национальном и международном уровнях не позволяют решать текущие и будущие проблемы, связанные с возникающими инфекциями. Многие вспышки болезней, спровоцированные загрязнением пищи или воды, остаются незамеченными или выявляются с запозданием; масштаб проблемы устойчивости к противомикробным препаратам неизвестен; глобальный эпиднадзор носит фрагментарный характер{263}.

В том же ключе, но гораздо резче перед Конгрессом США в 1996 г. выступил эпидемиолог штата Миннесота Майкл Остерхольм: «Я здесь, чтобы сообщить вам отрезвляющую и прискорбную новость, что наша возможность обнаруживать и отслеживать опасные для здоровья граждан инфекционные заболевания находится под серьезной угрозой. ‹…› Двенадцать штатов и территорий вообще не осуществляют надзор за болезнями, передающимися через продукты питания или воду. Даже если у них на заднем дворе потопить „Титаник“, они так и не сообразят, что у них там есть водоемы»{264}.

Ледерберг и другие специалисты в области новых и вновь возникающих инфекций критиковали высокомерную концепцию искоренения не только потому, что она ослабила бдительность органов здравоохранения. По их мнению, идеологи искоренения не заметили, что со времен Второй мировой войны общество претерпело изменения, которые способствовали распространению эпидемических болезней. Одна из главных часто упоминаемых особенностей глобализации – массовое перемещение товаров и людей. Уильям Макнилл в книге «Эпидемии и люди» (Plagues and Peoples, 1976) подчеркивает, что на протяжении всей нашей истории миграция всегда влияла на баланс между микробами и людьми. Человечество вовлечено в непрерывную борьбу, в процессе которой созданные им социальные и экологические условия оказывают мощное эволюционное давление на микроскопических паразитов. Глобализация обеспечивает микробам преимущество за счет смешения генофондов людских популяций и обеспечения паразитам доступа к населению, не обладающему иммунитетом, и часто в благоприятных для микроорганизмов условиях.

В последние десятилетия XX в. в скорости и масштабах глобализации произошел существенный скачок – число пассажиров одних только самолетов превысило 2 млрд человек в год. Однако добровольные авиаперелеты – это лишь часть гораздо более масштабного явления. По миру перемещаются потоки бесчисленных мигрантов и вынужденных переселенцев, которые спасаются от войны, голода, религиозных, этнических или политических преследований. С точки зрения Ледерберга и Медицинского института, эти быстрые перемещения людских масс обеспечили микробам заметное преимущество, «превратив нас в другой вид, уже не такой, которым мы были еще сто лет назад. Мы пользуемся иным набором технологий. Однако, несмотря на множество доступных нам средств защиты – вакцины, антибиотики, передовые способы диагностики, в общем и целом мы более уязвимы, чем раньше, по крайней мере в том, что касается пандемических и инфекционных заболеваний»{265}.

Второй фактор после глобализации, на который указывают чаще всего, – демографический рост, тем более что обычно он наблюдается в районах, где условия для микроорганизмов и переносящих их насекомых крайне благоприятны. В послевоенную эпоху численность населения резко выросла, прежде всего в беднейших и наиболее уязвимых регионах мира, а также в городах, не имеющих необходимой инфраструктуры для обеспечения притока беженцев. Городское население нашей планеты сейчас прирастает в четыре раза быстрее сельского и сбивается в расползающиеся и плохо организованные мегаполисы с населением более 10 млн человек. К 2017 г. таких агломераций насчитывалось 47, в том числе Мумбаи в Индии, Лагос и Каир в Африке, Карачи в Пакистане. В каждой такой агломерации существуют городские и пригородные трущобы, где нет ни нормальных санитарных условий, ни доступа к информации, ни снабжения.

Подобного рода места, где миллионы людей живут без канализации, водопроводов, источников чистой питьевой водой, среди отходов, которые не вывозят, представляют собой готовые рассадники заразы. Как мы уже выяснили, болезни XIX столетия процветали благодаря условиям, сложившимся в результате хаотичной урбанизации в Европе и Северной Америке. В последние десятилетия XX в. и первые десятилетия XXI в. происходит гораздо более масштабный глобальный процесс урбанизации, который воспроизводит те же неприемлемые санитарные условия жизни. Они преобладают в трущобах таких городов, как Лима, Мехико, Рио-де-Жанейро и Мумбаи.

Уроки, преподанные лихорадкой денге и холерой

Такая урбанистическая нищета стала социальной детерминантой, приведшей к глобальной пандемии лихорадки денге, которая началась в 1950 г. и продолжается до сих пор. Ежегодно риску заражения подвергаются 2,5 млрд человек и от 50 млн до 100 млн из них заболевают. Денге – идеальный образчик новой инфекции. Ее патоген арбовирус распространяют главным образом комары Aedes aegypti, которые преимущественно обитают в городах, активны в дневное время и в основном в жилых помещениях. Денге процветает в перенаселенных тропических и субтропических трущобах, где есть стоячая вода. Комары в изобилии плодятся в сточных канавах, открытых цистернах, валяющихся покрышках, застоявшихся лужах, пластиковых контейнерах и в полной мере извлекают пользу из социальной беспризорности и отсутствия или прекращения программ борьбы с переносчиками инфекций.

Для теоретиков новых заболеваний лихорадка денге имеет особое значение: она доказала несостоятельность успокоительной догмы об эволюции инфекций в сторону комменсализма и снижения вирулентности. Известно, что вирус денге, представленный комплексом из четырех серотипов, вызывает болезнь у человека с XVIII в. Однако до 1950 г. в каждом регионе заражения действовал только один серотип, характерный для этой местности. Классическая денге, возникающая только из-за одного серотипа, приводит к болезненному состоянию с высокой температурой, сыпью, головной болью за глазами, рвотой, диареей, истощенностью и болями в суставах настолько сильными, что болезнь эту прозвали «костоломная лихорадка». При этом классическая денге проходит сама и оставляет пожизненный иммунитет.

Однако глобальная мобильность позволила всем четырем серотипам беспорядочно распространиться по миру, что привело не только к расширению территории, где есть риск встретить эту болезнь, но и к возникновению эпидемий, в которых наблюдалось взаимодействие более чем одного серотипа. А поскольку перекрестного иммунитета от одного серотипа к другому нет, то выздоровление человека от одного из вариантов классической денге, вызванной одним из четырех серотипов вируса, не защищало его от риска заразиться другими серотипами. По неизвестным пока причинам у тех, кто инфицировался повторно, болезнь протекала тяжелее. То есть вместо того, чтобы ослабнуть и превратиться в легкое заболевание, лихорадка денге становится все опаснее и представляет растущую угрозу, часто вызывая внезапные эпидемии тяжелого заболевания, известного как геморрагическая лихорадка денге, чреватая летальным осложнением – синдром шока денге.

В Америке первая комплексная эпидемия, вызванная более чем одним серотипом вируса, произошла в 1983 г. на Кубе. Эта вспышка поразила 344 000 человек, у 24 000 из них развилась геморрагическая лихорадка, а у 10 000 – шок. Более того, поскольку в США сейчас обитают комары – переносчики денге (Aedes aegypti и Aedes albopictus), ученые из Национального института аллергии и инфекционных заболеваний, в том числе и его директор Энтони Фаучи, прогнозируют, что, продолжив распространяться по миру, лихорадка денге, в том числе и в геморрагической форме, появится и в континентальной части США.

Таким образом, из истории с лихорадкой денге можно извлечь важные эволюционные уроки. Во-первых, инфекционные заболевания, передача которых не зависит от мобильности хозяина (поскольку они распространяются посредством переносчика или же с водой и пищей), не испытывают давления отбора и потому менее вирулентными не становятся. Во-вторых, перенаселенные и выстроенные без всякого плана городские и пригородные трущобы обеспечивают идеальную среду обитания для микроорганизмов и их переносчиков – членистоногих. И наконец, в-третьих, современный транспорт и передвижение туристов, мигрантов, беженцев и паломников облегчают микробам и их переносчикам доступ к новым экологическим нишам.

Как мы узнали из главы 13, недавние исследования холеры добавляют еще одно измерение в дискуссию о вирулентности микроорганизмов. На первый взгляд, у классического холерного вибриона летальность выше, чем у штамма Эль-Тор, что подтверждает оптимистические взгляды относительно внутренней тенденции эволюционировать в сторону комменсализма. У классической холеры тяжелые симптомы и высокая летальность, а у холеры Эль-Тор относительно легкие симптомы и летальность низкая. С другой стороны, дальнейшая история и эволюция V. El Tor свидетельствуют о возможности мутаций, возвращающих высокую вирулентность. Тогда вполне вероятны более обширные и суровые эпидемии, чем предполагает оптимистический взгляд. Наглядный пример – типично суровые эпидемии на Гаити, в Пакистане и Бангладеш в 2010 г. Предполагается, что причина этого кроется в способности биовара V. El Tor адаптироваться к существованию в природных условиях, где он может выживать и размножаться долгое время. В результате выживание и размножение этой бактерии не зависит от передачи между людьми, которая происходит лишь эпизодически, когда в особенно благоприятных климатических и социальных условиях микроб распространяется и на человеческие популяции. Бактерия, приспособившаяся к жизни не только в человеческом организме, но и в других или даже в абиотической среде, уже не испытывает эволюционного давления, приводящего к снижению ее вирулентности по отношению к человеку. Будущие вспышки холеры могут приподнести нам неприятные сюрпризы.

Внутрибольничные инфекции и устойчивость микроорганизмов

Парадоксальным образом благодатную почву для новых инфекций подготовили сами успехи современной медицины. Она научилась продлевать жизни людей, что приводит к постоянному приросту пожилого населения с ослабшим иммунитетом. Однако и среди более молодого контингента медицинские вмешательства способствуют увеличению числа групп с иммунной недостаточностью: больные диабетом и раком, те, кто перенес трансплантацию органов или проходит химиотерапию, а также пациенты со СПИДом, который перешел в хроническое заболевание благодаря антиретровирусной терапии. К тому же эти люди с ослабленным иммунитетом зачастую оказываются в учреждениях, где передача микробов от человека к человеку в силу обстоятельств более интенсивная: в больницах, домах престарелых и тюрьмах. Обилие инвазивных процедур тоже открыло микробам множество порталов в организм. В таких условиях процветают новые или в основном редкие внутрибольничные (нозокомиальные) инфекции, которые становятся серьезной проблемой общественного здравоохранения, а также постоянно усугубляющимся экономическим бременем. Наиболее значимая и распространенная среди них – стафилококковая, вызванная так называемой супербактерией золотистый стафилококк (Staphylococcus aureus), ставшей основной причиной внутрибольничной пневмонии, послеоперационных раневых инфекций и нозокомиальной инфекции кровотока. Недавнее исследование, опубликованное в 2008 г., показало, что в США «внутрибольничные инфекции ежегодно возникают примерно в 2 млн случаев госпитализации. Согласно исследованию тяжелобольных пациентов в крупных университетских клиниках, болезни, обусловленные внутрибольничными бактериями, увеличивают продолжительность пребывания в отделении интенсивной терапии на 8 суток, продолжительность пребывания в больнице на 14 суток, а смертность на 35 %. Более раннее исследование показало, что послеоперационные раневые инфекции увеличивают пребывание в больнице в среднем на 7,4 суток»{266}.

Еще одним угрожающим побочным следствием прогресса в медицине стало формирование все возрастающей устойчивости к противомикробным препаратам. Уже в 1945 г. в нобелевской речи Александра Флеминга прозвучало пророческое предостережение. Он рекомендовал применять пенициллин с осторожностью, потому что у восприимчивых к нему бактерий, скорее всего, разовьется резистентность. Давление отбора, созданного столь мощным лекарством, сделало это неизбежным.

Вторя предостережению Флеминга, исследователи новых болезней тоже настаивали, что антибиотики – невозобновляемый ресурс, продолжительность его действия биологически ограничена. Этот прогноз начал сбываться к концу XX в. В то же время открытие новых классов противомикробных препаратов замедлилось до минимума, и фармацевтические корпорации остановили этот процесс, прекратив исследования лекарств, которые, вероятно, не принесут существенной прибыли. Проблему усугубляет конкуренция, нормативные акты, требующие проводить крупные и дорогостоящие клинические испытания, а также то, что контролирующие органы практически не допускают ничего, что несет мало-мальские риски.

Пока разработка новых противомикробных препаратов застопорилась, микроорганизмы успели развить изрядную устойчивость. В результате мир оказался на пороге постантибиотической эры. Вот наиболее тревожные на сегодняшний день примеры новых резистентных штаммов: плазмодии, устойчивые ко всем синтетическим противомалярийным препаратам, золотистый стафилококк, устойчивый как к пенициллину, так и к метициллину (MRSA), штаммы микобактерий туберкулеза, резистентные к лекарствам первой линии (МЛУ-ТБ) и к лекарствам второй линии (ШЛУ-ТБ). Устойчивость к противомикробным препаратам может спровоцировать мировой кризис, и многие ученые ожидают появления штаммов ВИЧ, туберкулеза, золотистого стафилококка и малярии, которые будет нечем лечить.

Отчасти развитие лекарственной устойчивости – закономерный результат, объяснимый дарвиновской теорией эволюции. Уже известно, что существуют десятки тысяч вирусов и 300 000 бактерий, способных заражать человека. В течение жизни всего только одного поколения людей эти микроорганизмы успевают размножиться миллиарды раз и пройти длинный эволюционный путь. В таких условиях давление эволюционного отбора в долгосрочной перспективе идет не на пользу человечеству. Однако его же собственная недальновидность еще и ускоряет этот процесс. Фермеры опрыскивают посевы пестицидами, а фруктовые деревья – антибиотиками, добавляют субтерапевтические дозы антибиотиков в корм животных, чтобы предотвратить болезни, стимулировать рост и повысить продуктивность кур, свиней и крупного рогатого скота. Вообще-то, если измерять в тоннах, половину противомикробных препаратов, производимых в мире, потребляет сельское хозяйство.

В то же время популярное мнение о полезности химических препаратов для борьбы с микроорганизмами привело к повсеместному использованию противомикробных препаратов в быту без всякой надобности. Врачи, будучи вынужденными в клинической практике ставить непосредственный риск для конкретного больного выше долгосрочных интересов нашего вида и стремясь оправдать ожидания пациентов, часто назначают антибиотики даже при небактериальных болезнях, зная, что это лишнее и пользы не принесет, но просто так принято. Классический пример – лечение инфекции среднего уха, для чего в 1990-е гг. подавляющее большинство педиатров назначали антибиотики, хотя ⅔ детей совершенно в этом не нуждались. Положение усугубляет традиция самолечения в странах со слабой регуляцией лекарств и возможностью приобрести практически что угодно в интернете. Когда речь идет, например, о малярии или туберкулезе, которые требуют длительного и сложного терапевтического режима, пациенты нередко бросают прием антибиотиков, как только исчезают симптомы, вместо того чтобы продолжать лечение до тех пор, пока заболевание не будет побеждено. Здесь проблема не в чрезмерном, а в недостаточном применении антибиотиков.

Еще одна сложность связана с тем, что идеологи искоренения болезней разграничивали хронические и инфекционные заболевания слишком жестко. В 1990-е гг. стало ясно, что инфекционные болезни представляют собой более широкую категорию, чем предполагалось ранее, потому что некоторые из них, долгое время не считавшиеся заразными, как выяснилось, имеют инфекционную природу. В открытии этих причинно-следственных связей решающую роль сыграли исследования язвы желудка, проведенные нобелевскими лауреатами из Австралии Барри Маршаллом и Робином Уорреном в 1980-е гг.

Язва желудка – серьезная причина страданий, финансовых затрат и даже смертей, поскольку в течение жизни с ней сталкивается каждый десятый американец. Ежегодно с язвой госпитализируют более 1 млн человек и 6000 от нее умирают. Однако до появления работы Маршалла и Уоррена язва повсеместно и ошибочно считалась хроническим заболеванием. Маршал рассказывал: «Я понял, что медицинское представление о язве сродни религии. Никакие логические рассуждения не могли повлиять на то, что люди в глубине души считали правдой. Язвы появляются от стресса, неправильного питания, курения, алкоголя и наследственной предрасположенности. Бактериальная причина – глупость какая-то»{267}. Маршалл и Уоррен продемонстрировали, в том числе поставив эксперимент на себе, что язва – инфекционное заболевание, а вызывает его бактерия Helicobacter pylori, поэтому лечить язву надо антибиотиками, а не диетами, сменой образа жизни или хирургическими манипуляциями. Это стало переломным событием в медицине.

Благодаря этому открытию ученые поняли, что многие другие хронические заболевания, в том числе некоторые формы онкологии, заболевания печени и неврологические расстройства, вызваны инфекциями. Например, считается, что вирус папилломы человека вызывает рак шейки матки, вирусы гепатита B и C – хронические заболевания печени, бактерия Campylobacter jejuni – синдром Гийена – Барре, а некоторые штаммы кишечной палочки E. coli – заболевания почек. Кроме того, есть признаки, что пусковым механизмом атеросклероза и артрита тоже становятся инфекции, а также все более очевидно, что сами эпидемии и сопровождающий их страх оставляют психологические последствия, в том числе посттравматический стресс. Такой взгляд на эти процессы некоторые называют новым представлением о «заразности неинфекционных заболеваний».

В заключение отметим самое главное: концепция новых и повторно возникающих инфекций призвана повысить осведомленность о самой важной угрозе: спектр болезней, с которыми сталкивается человек, расширяется с невероятной быстротой. С 1970 г. появилось более 40 ранее неизвестных опасных для человека заболеваний. Причем иногда за год обнаруживается сразу несколько таких инфекций. В этом списке ВИЧ, хантавирус, лихорадка Ласса, лихорадка Марбург, болезнь легионеров, гепатит C, болезнь Лайма, лихорадка Рифт-Валли, лихорадка Эбола, вирус Нипах, лихорадка Западного Нила, SARS, губчатая энцефалопатия крупного рогатого скота, птичий грипп, вирус Чикунгунья, норовирус, вирус Зика и стрептококк из группы А, который еще называют плотоядной бактерией. Если верить скептикам, впечатление, что скорость появления новых болезней увеличивается, на самом деле обманчиво. Они считают, что во многом это результат усиления эпиднадзора и совершенствования методов диагностики. ВОЗ с этим не согласна и утверждает, что болезни не просто появляются с рекордной быстротой, как и следовало ожидать из-за изменившихся социальных и экономических условий послевоенной эпохи, но за период с 2002 по 2007 г. привели к рекордному числу (1100) эпидемических событий по всему миру. Тщательное исследование этого вопроса, опубликованное в журнале Nature в 2008 г., было построено на основании 335 случаев возникновения инфекционных заболеваний с 1940 по 2004 г. При этом данные были проверены посредством более точных методов диагностики и строжайшего эпиднадзора. В результате исследователи пришли к выводу, что «частота возникновения инфекционных болезней возрастала с 1940 г., достигнув максимума в 1980-е гг. ‹…› Даже с учетом проведенного контроля число таких болезней по-прежнему демонстрирует весьма значительную зависимость от времени. Это первое аналитическое доказательство предыдущих предположений о том, что угроза возникновения новых инфекционных заболеваний возрастает»{268}.

По мнению специалистов в области здравоохранения, у нас нет никаких оснований надеяться, что в будущем, по мере появления новых болезней, ни одна из них не окажется такой же вирулентной и заразной, как ВИЧ или грипп «испанка», разразившийся в 1918–1919 гг. Таким образом, обсуждение вопроса, возникнут ли новые болезни или возродятся ли старые, резко перешло к вопросу, что предпримет международное сообщество, когда это произойдет. Как гласит довольно резкое заявление Министерства обороны США, «в следующем тысячелетии историки могут обнаружить, что величайшей ошибкой XX в. была вера в то, что инфекционные заболевания вскоре будут ликвидированы. Основанное на этой вере самодовольство фактически лишь усилило угрозу»{269}.

Глава 22

Генеральные репетиции XXI века

SARS и лихорадка Эбола

Перевооружение

Важнейшим аспектом официальной реакции на угрозу возникновения новых или повторно возникающих заболеваний является то, что микробы теперь воспринимаются как угроза государственной безопасности и международному порядку. Впервые в истории не только органы здравоохранения, но и спецслужбы, и консервативные аналитические центры называют инфекционные заболевания «нетрадиционной угрозой» национальной и мировой безопасности. Поворотный момент имел место в 2000 г., когда ЦРУ посвятило свою национальную разведывательную сводку проблеме эпидемических заболеваний, которые сейчас уже признаны серьезной угрозой безопасности.

В первой части доклада, озаглавленной «Альтернативные сценарии», ЦРУ обозначило три возможных варианта развития ситуации с инфекционными заболеваниями: 1) оптимистичная перспектива устойчивого прогресса в борьбе с контагиозными болезнями; 2) тупик – когда ни микроорганизмы, ни люди не могут добиться решительного перевеса; 3) наиболее пессимистичная перспектива ухудшения позиций человечества, особенно если население Земли будет увеличиваться и мегаполисы продолжат расти, а с ними и сопутствующие проблемы перенаселенности, антисанитарных условий и нехватки чистой питьевой воды. К сожалению, первый, оптимистичный, вариант ЦРУ оценило как крайне маловероятный.

С учетом вышеизложенного в следующих разделах доклада, названных «Воздействие» и «Результаты воздействия», перечислен ряд вероятных экономических, социальных и политических последствий, которые будут иметь место в новую эпоху растущего бремени болезней. В наиболее пострадавших регионах, таких как Африка к югу от Сахары, предсказывались «экономический упадок, социальный распад и политическая дестабилизация». Эти события будут иметь международные последствия: усилится борьба за контроль над все более скудными ресурсами, что будет сопровождаться ростом преступности, перемещениями населения и деградацией семейных связей. Таким образом, заболевания усилят международную напряженность. Поскольку последствия возрастающего бремени инфекционных заболеваний в развивающемся мире точно будут задерживать экономическое развитие, в докладе также предсказывалось, что демократия окажется под угрозой, увеличится количество гражданских конфликтов и чрезвычайных ситуаций и напряженность между Севером и Югом продолжит нарастать{270}.

Три года спустя на основе доклада ЦРУ влиятельная экспертно-аналитическая корпорация RAND обратилась к теме взаимопересечения болезней и безопасности, чтобы произвести «наиболее полный на сегодняшний день анализ, объединяющий темы заболеваний и безопасности»{271}. Оценив новые глобальные условия, эксперты RAND в отчете «Глобальная угроза новых и повторно возникающих заболеваний» (The Global Threat of New and Reemerging Infectious Diseases) предположили еще более мрачные сценарии, чем ЦРУ. Сводка содержала две темы. Суть первой: в послевоенную эпоху значение прямых военных угроз безопасности резко снизилось. Суть второй: наблюдается усиление влияния «нетрадиционных угроз», важным компонентом которых являются заболевания. Эра новых и повторно возникших заболеваний – период, когда инфекции будут оказывать глубокое влияние на возможность государств нормально функционировать и поддерживать общественный порядок.

Центры по контролю и профилактике заболеваний США, Национальный институт аллергии и инфекционных заболеваний, а также Белый дом приняли план по борьбе с новыми болезнями, взяв в качестве отправной точки описание борьбы за существование между людьми и микроорганизмами, предложенное Медицинским институтом при Национальной академии наук. Согласно анализу Медицинского института, микроорганизмы обладают значительными преимуществами: численно они превосходят людей в миллиарды раз, быстро мутируют и размножаются несоизмеримо быстрее, чем люди. С точки зрения эволюционной приспосабливаемости микроорганизмы генетически предрасположены к победе в этом состязании. Как сказал Джошуа Ледерберг, «генетике микроорганизмов мы можем противопоставить только нашу смекалку»{272}. Если брать анализ Медицинского института за точку отсчета, то реакцию США на новую проблему лучше всего рассматривать как попытку задействовать и использовать для борьбы с микроорганизмами человеческий ум, подкрепленный его вновь обретенными финансовыми ресурсами.

В «Информационном бюллетене», опубликованном в 1996 г., Белый дом забил тревогу по поводу угрозы новых инфекционных заболеваний: «Национальная и международная система эпиднадзора, профилактики и реагирования на инфекционные заболевания не соответствует требованиям защиты здоровья граждан Соединенных Штатов». Белый дом обозначил шесть целей, необходимых для исправления сложившейся ситуации:

1. Усилить при взаимодействии с частным сектором и медицинским сообществом национальные системы эпиднадзора и реагирования как на федеральном, так и на уровне штатов и местном уровне, а также в пунктах въезда в Соединенные Штаты.

2. Создать систему глобального эпиднадзора и реагирования на инфекционные заболевания на базе региональных центров, объединенных современными технологиями коммуникации.

3. Усилить исследовательскую работу для повышения качества диагностики, лечения и профилактики и для лучшего понимания биологии возбудителей инфекционных заболеваний.

4. Обеспечить на основе сотрудничества государственного и частного секторов доступность лекарств, вакцин и диагностических тестов, необходимых для противодействия болезням и чрезвычайным ситуациям, связанным с болезнями.

5. Расширить миссию и наделить полномочиями соответствующие правительственные учреждения США для участия во всемирной системе эпиднадзора, профилактики и реагирования.

6. Содействовать общественной осведомленности о новых инфекционных заболеваниях через сотрудничество с неправительственными организациями и частным бизнесом{273}.

Для осуществления целей 2, 3 и 4 Национальный институт аллергии и инфекционных заболеваний создал программу изучения способов борьбы с эпидемическими болезнями, чем спровоцировал бум исследований. За десятилетие после 1995 г. бюджет программы увеличился с 50 млн долл. в 1994 г. до более чем 1 млрд в 2005 г., а количество публикаций об инфекционных заболеваниях стремительно возросло. И уже в 2008 г. директор института Энтони Фаучи заявил, что ВИЧ/СПИД стал самым досконально изученным заболеванием в истории человечества. Кроме того, деятельность федерального агентства поддерживают частные организации, прежде всего Фонд Билла и Мелинды Гейтс, а также университетские лаборатории и лаборатории фармацевтической промышленности.

В то время как Медицинский институт сосредоточил внимание на фундаментальных исследованиях, ЦКЗ разрабатывали защитную стратегию против новых инфекций в соответствии с первой целью, обозначенной Белым домом. В двух основополагающих работах, опубликованных в 1994 и 1998 гг., ЦКЗ наметили себе цели в четырех основных областях: 1) эпиднадзор, 2) практические исследования, 3) профилактика и контроль, 4) совершенствование инфраструктуры и повышение квалификации персонала, необходимые для работы диагностических лабораторий на международном, федеральном и местном уровнях. Дополнительно ЦКЗ усиливали связи с международными здравоохранительными организациями и с другими контролирующими ведомствами, такими как Администрация по контролю за продуктами питания и лекарствами, а также с Минобороны США; расширяли возможности реагирования на вспышки заболеваний; начали издавать журнал Emerging Infectious Diseases для объединения информации по контагиозным болезням; спонсировали серию важных международных конференций, посвященных новым и повторно возникающим заболеваниям.

После обсуждения в Национальным совете по разведке президент Джордж Буш – младший предпринял дальнейшие шаги, развернув две программы, получившие беспрецедентное финансирование из всех когда-либо существовавших программ по борьбе с одной болезнью. Первая стартовала в 2003 г. и относительно недавно, в 2018 г., была обновлена – это Чрезвычайный план президента США по борьбе со СПИДом (PEPFAR), курируемый Управлением глобального координатора Государственного департамента США по вопросам СПИДа. Сосредоточив усилия на двенадцати африканских странах, расположенных южнее Сахары, а также на Вьетнаме, Гаити и Гайане, PEPFAR выделил миллиарды долларов не только для профилактических мер и антиретровирусной терапии, но и для создания инфраструктуры здравоохранения, поддержки сирот, родители которых умерли от СПИДа, и обучения медперсонала. Под руководством координатора по СПИДу PEPFAR контролирует участие в программе ряда федеральных агентств: Агентства США по международному развитию, Министерства здравоохранения и социальных служб США, министерств – обороны, торговли, труда, а также Государственного департамента, Корпуса мира.

Вторая важная программа, нацеленная на конкретную эпидемическую болезнь, – Президентская инициатива по борьбе с малярией, учрежденная президентом Бушем-младшим в 2005 г. Возглавил ее адмирал Тимоти Цимер. Как и PEPFAR, эта инициатива совмещает благотворительную деятельность с разумным эгоизмом. Цель программы – противостоять разрушительному воздействию малярии в Африке южнее Сахары. Программа располагает достаточным финансированием, чтобы развивать инфраструктуру здравоохранения и обеспечить такие антималярийные средства, как комплексная терапия на основе артемизинина, обработанные инсектицидами противомоскитные сетки, санитарное просвещение и борьба с переносчиками.

На международном уровне важные шаги для укрепления глобальной готовности к продолжающейся осаде со стороны патогенов предприняла ВОЗ. Первым таким шагом было создание в 1996 г. Объединенной программы ООН по ВИЧ/СПИДу (ЮНЭЙДС), нацеленной только на одно заболевание. Задачи программы состояли в повышении осведомленности, мобилизации ресурсов и мониторинге пандемии. Финансирование для борьбы с болезнью увеличилось с 300 млрд долл. в 1996 г. до почти 9 млрд долл. десять лет спустя. Далее ООН, как и США, объявила, что считает инфекционные заболевания угрозой международной безопасности. Чтобы подтвердить нововведение, в июне 2001 г. Совет безопасности ООН сделал беспрецедентный жест и посвятил специальную сессию кризису, связанному с ВИЧ/СПИДом. На сессии была принята Декларация о приверженности делу борьбы с ВИЧ/СПИДом «Глобальный кризис – глобальные действия», в которой всемирную эпидемию назвали «глобальной чрезвычайной ситуацией и одной из самых серьезных угроз жизни и достоинству человека»{274}. Через пять лет, в июне 2006 г., на Генеральной ассамблее Организация Объединенных Наций вновь подтвердила свою приверженность кампании и приняла Политическую декларацию по ВИЧ/СПИДу, главной задачей которой стало учреждение национальных программ по улучшению доступа к медицинскому обслуживанию и лечению.

Третьим шагом было установление в 2005 г. новых Международных медико-санитарных правил (ММСП 2005) для замены устаревших ММСП 1969. Если по старым правилам уведомлять власти нужно было только о случаях чумы, желтой лихорадки и холеры, то новые правила требовали сообщать о любой чрезвычайной ситуации в области здравоохранения, имеющей международное значение, в том числе о неизвестных патогенах и новых инфекциях. Правила 2005 года пояснили, какие события должны вызывать международное беспокойство и обязали все 193 страны – участницы ВОЗ улучшить свой потенциал в сферах эпиднадзора и реагирования. Кроме того, понимая, что микроорганизмы не соблюдают государственные границы, авторы ММСП 2005 призвали эффективно реагировать на вспышку эпидемии там, где это необходимо, вместо того чтобы концентрировать силы на защите международных границ.

И наконец, ВОЗ организовала систему быстрого реагирования. В 2000 г. была создана Глобальная сеть оповещения о вспышках болезней и реагирования на них (GOARN), которая должна была обеспечить доступ к специалистам и средствам, необходимым в случае чрезвычайной эпидемиологической ситуации, даже самым бедным странам. Для этого GOARN объединила ресурсы 60 государств и подготовила 500 специалистов для работы на местности. Кроме того, она создает запас вакцин и лекарств, а также следит за их распределением во время эпидемии.

Тяжелый острый респираторный синдром – SARS

Фактически первым испытанием новой формации здравоохранения оказалась пандемия SARS в 2002–2003 гг., которая была первой серьезной эпидемической угрозой в XXI в. Появившись в китайской провинции Гуандун в ноябре 2002 г., в марте 2003 г. SARS стал угрозой международного значения. Получив соответствующее уведомление, ВОЗ объявила глобальное предупреждение, касавшееся путешествий. Между мартом и 5 июля, когда было объявлено, что заболевание удалось остановить, SARS развился у 8098 человек, из которых 774 умерли. На этот период было остановлено международное сообщение в нескольких регионах, а страны Азии потеряли 60 млрд долл. за счет бюджетных расходов и коммерческих убытков.

Ретроспективные исследования показали, что SARS обладал множеством свойств, которые обнаружили серьезную уязвимость глобальной системы здравоохранения. Это респираторное заболевание способно передаваться от человека к человеку без участия переносчика; у него есть бессимптомный инкубационный период, длящийся дольше недели, причем симптомы очень похожи на проявления других заболеваний; оно создает значительную угрозу для медсестер и больничного персонала; легко и незаметно распространяется посредством воздушного транспорта; летальность заболевания достигает 10 %. Более того, на момент появления его возбудитель (разновидность коронавируса) был неизвестен, и поэтому система здравоохранения не располагала ни подходящими диагностическими тестами, ни средствами лечения. Все это послужило ярким подтверждением того, что предсказывал Медицинский институт в 1992 г.: все страны станут уязвимыми для новых инфекционных заболеваний как никогда раньше. SARS не продемонстрировал никакой предрасположенности к конкретному региону мира и не учитывал благосостояние, образование, технологическую оснащенность или уровень доступа к медицинскому обслуживанию. Да и вообще, после вспышки в Китае SARS с помощью самолетов разлетелся преимущественно по крупным городам, таким как Сингапур, Гонконг и Торонто, где атаковал в основном относительно богатых туристов и их знакомых, а также медперсонал, пациентов и посетителей больниц, а вовсе не бедняков и маргинализованные слои общества. Больше половины выявленных случаев было зафиксировано в хорошо оснащенных и высокотехнологичных клиниках, в частности в больнице принца Уэльского (Гонконг), в больнице Скарборо (Торонто) и в больнице Тан Ток Сенг (Сингапур).

Что касается реагирования на кризис, вспышка SARS оправдала реформы, проведенные на национальном и международном уровнях. После провала попыток Китая в самом начале эпидемии манипулировать статистикой национальные правительства взаимодействовали в полном соответствии с ММСП 1969. Самые оснащенные лаборатории мира совместно с ведущими эпидемиологами работали онлайн в режиме реального времени и сумели идентифицировать коронавирус SARS в рекордные сроки – всего за две недели. В то же время недавно созданная организация GOARN совместно с партнерами в разных странах – Агентством общественного здравоохранения Канады, ЦКЗ, а также Глобальной системой эпиднадзора за гриппом, учрежденной ВОЗ, – приняла экстренные меры по объявлению международной тревоги, мониторингу развития болезни и контролю за стратегиями ее сдерживания, чтобы она не успела стать эндемичной. Как это ни парадоксально, но, несмотря на высокотехнологичные методы диагностики и мониторинга, сама политика сдерживания опиралась на традиционные методы, восходящие к стратегиям противодействия бубонной чуме в XVII в. и принципам эпидемиологии XIX в.: отслеживание случаев заражения, изоляция, карантин, отмена массовых мероприятий, пристальное наблюдение за путешественниками, рекомендации по усилению личной гигиены и барьерная защита с помощью масок, халатов, перчаток и специальных очков. В итоге от SARS пострадали люди в 29 странах и на пяти континентах, однако сдерживающие меры успешно ограничили эту вспышку, и заражения происходили главным образом в больницах, а среди широкой общественности наблюдались только единичные случаи. Уже 5 июля 2003 г. ВОЗ смогла объявить, что пандемия закончилась.

Несмотря на то что глобальная санитарная оборона выдержала атаку SARS, в ее эффективности появились серьезные сомнения. Китайская политика сокрытия информации в период между ноябрем 2002 г. и мартом 2003 г. подвергла риску здоровье людей во всем мире и показала, что даже одно слабое звено в международной системе экстренного реагирования может подорвать всю ее работу. В течение четырех месяцев, когда вспышка SARS происходила в провинции Гуандун, а затем перекинулась на Пекин, китайские власти последовательно замалчивали это и манипулировали статистикой. Но у КНР с Гонконгом и Тайванем столько связей (торговых, инвестиционных, семейных и туристических), что утаить от внешнего мира факт распространения новой болезни было невозможно. Полное замалчивание в эпоху интернета и социальных сетей – задача невыполнимая, тем более во время китайского Нового года, то есть в феврале, когда люди перемещаются по стране особенно активно. С другой стороны, китайская правящая партия была полна решимости создать как у собственного населения, так и у внешнего мира впечатление, что она полностью владеет ситуацией и у нее все под контролем. Кроме того, Коммунистическая партия опасалась, что информационная открытость разоблачит истинное положение дел в стране: низкий уровень жизни, слабую систему здравоохранения и неподготовленность к чрезвычайным ситуациям в сфере охраны общественного здоровья.

По этим причинам до марта 2003 г. правительство, которое возглавлял премьер Вэнь Цзябао, упорно сопротивлялось давлению международного сообщества, стремящегося получить точную и актуальную информацию. Китайцы преуменьшали масштабы кризиса, подделывали официальные данные, препятствовали публикации любых неудобных новостей и не пускали представителей ВОЗ в зараженные районы. Только в марте, когда ВОЗ забила тревогу и опубликовала часть информации, которой располагала, Китай сменил стратегию. 17 апреля Политбюро взяло другой курс, пообещав своевременно сообщать о случаях SARS, обеспечить ВОЗ доступ в Гуандун и Пекин и создать оперативную группу по SARS под руководством вице-премьера У И. В то же время официальная газета Жэньминь жибао признала, что страна была плохо подготовлена к чрезвычайной ситуации, а руководитель китайских ЦКЗ принес извинения.

Режим перешел к большей открытости, но менее жестким и авторитарным не стал. На деле партия обеспечивала карантин и изоляцию практически военными методами, используя суровые санкции, вплоть до смертной казни, и поощряла информаторов, желающих донести властям о нарушителях.

Таким образом китайская политика наглядно продемонстрировала, что сдержать распространение SARS удалось только благодаря счастливой случайности. Нам повезло, что для передачи этому вирусу требуется чуть более продолжительный контакт, чем классическим заболеваниям, использующим воздушно-капельный путь, таким как грипп и оспа. Сдержать SARS было относительно просто, потому что он не очень легко передается от человека к человеку, за исключением еще не до конца понятых случаев суперраспространителей. Большинство больных SARS заражали очень немногих, если вообще кого-то заражали. В эпидемиологии используется предположение, которое обычно не оспаривают, что все больные заразны более или менее одинаково. Однако в случае SARS огромную роль в развитии эпидемии сыграла небольшая группа пациентов, которые заразили непропорционально большое количество контактировавших с ними лиц и поэтому были названы суперраспространителями. Зависимость передачи от небольшой доли зараженных была существенным ограничением для эпидемии SARS.

Однако, как бы плохо SARS ни передавался, он все же выявил отсутствие резервного потенциала у больниц и систем здравоохранения в процветающих и хорошо обеспеченных странах, которые затронула эпидемия. Те события 2003 г. заставили призадуматься: какого разнообразия последствий следовало ожидать, если бы SARS был пандемическим гриппом и если бы он с самого начала распространялся в бедных странах, вместо того чтобы милосердно наведаться в города с хорошо оборудованными больницами, квалифицированным персоналом и развитой системой здравоохранения? Более того, SARS появился в мирное время, а не посреди разрушений и беспорядков, вызванных войной или стихийными бедствиями. Поэтому он не создал проблем, подобных «испанке» в 1918–1919 гг. – масштабнейшей пандемии гриппа, которая распространялась по маршрутам передвижения войск во время Первой мировой войны. Кроме того, SARS появился в Юго-Восточной Азии, где ВОЗ организовала систему наблюдения и реагирования специально для таких случаев. Обо всем этом заговорил врач Пол Колфорд, который сражался с SARS на передовой, в больнице Скарборо в Торонто. В декабре 2003 г., когда опасность миновала, он рассуждал:

SARS должен навсегда изменить нас, наше отношение к планете и наш подход к оказанию медицинской помощи. Будем ли мы готовы, когда он вернется? За несколько недель этот вирус подмял под себя одну из лучших и самых щедро финансируемых систем здравоохранения в мире. Меня беспокоит мысль, что болезнь может сделать с обществом, в котором нет ресурсов и технологий, как у нас в Канаде. Если мы не изменим все структуры оказания медицинской помощи, как на местном, так и на международном уровнях, есть риск, что либо этот, либо следующий вирус погубит миллионы людей, которых пока еще можно спасти{275}.

В итоге история победы над SARS поставила мучительный вопрос: с 1992 г. было приложено столько усилий по перевооружению здравоохранения для борьбы с эпидемиями, но готово ли международное сообщество к предстоящим испытаниям? Можно ли сказать, что мы «изменились навсегда»?

Эбола бросает вызов

В декабре 2013 г. маленький мальчик Эмиль Уамуно, живший в деревне в джунглях юго-восточной Гвинеи, умер от лихорадки Эбола. Его дом находился в бассейне реки Мано, где сходятся границы трех западноафриканских государств: Гвинеи, Либерии и Сьерра-Леоне. Когда несколько месяцев спустя стало известно место смерти Эмиля, международные здравоохранные организации были в замешательстве. Сама болезнь была им знакома, поскольку уже не раз проявлялась небольшими вспышками начиная с 1976 г., но все они имели место в центральной Африке, преимущественно в Демократической Республике Конго. Эта лихорадка даже название получила в честь реки, протекающей через территорию страны, на берегах которой в 1976 г. случилась первая вспышка, – Эбола.

Высоковирулентное инфекционное заболевание, первое явление которого вызвало панику во всем мире, теперь, казалось, поумерило свой пыл. Всякий раз, когда Эбола вспыхивала в Конго и Уганде, она, по словам международной прессы, появлялась «из джунглей» неожиданно, но затем так же быстро исчезала. Суммарно во всех известных вспышках до 2013 г. заболело 2427 и умерло 1597 человек. Самая крупная вспышка произошла в Уганде в январе 2001 г., когда было зарегистрировано 425 случаев заражения и 226 смертей.

Международные и местные системы наблюдения были сфокусированы на центральной Африке, поэтому Эбола застигла их врасплох. Неожиданно из лесных районов Гвинеи она распространилась по всему бассейну реки Мано. К марту 2014 г. лихорадка Эбола уже стала серьезной международной эпидемией и передавалась от человека к человеку в переполненных столицах и других крупных городах трех стран. Кратковременные вспышки происходили даже в соседних государствах (Мали, Нигерия и Сенегал), где пострадали небольшие группы. Больше всего в Сенегале – 20 человек. Постоянно угрожая окончательно выйти из-под контроля, эпидемия длилась два года, и только в декабре 2016 г. ВОЗ наконец-то объявила, что эпидемия закончилась. К этому времени, даже по заниженным официальным данным, вирус заразил 28 652 человека и 11 325 из них в итоге погибли (смертность составила 40 %).

Эта чрезвычайная ситуация в области здравоохранения радикально изменила медицинские и эпидемиологические представления об Эболе. Произошедшее послужило проверкой системы экстренного реагирования, предназначенной для борьбы с возникающими инфекциями, которая ранее, во время эпидемии SARS, продемонстрировала несостоятельность. Как мы помним, в 2003 г. доктор Колфорд из Торонто сказал, что нам нужно «измениться навсегда». Он выразил надежду, что никакая новая вспышка не застанет обновленную систему здравоохранения настолько врасплох. Разумеется, были приняты резолюции и обещаны реформы. Но, к сожалению, в Западной Африке в 2013–2016 гг. в вопросах заболеваний и охраны здоровья преобладали недальновидность и экономия. Политика на местах, в Гвинее, Либерии и Сьерра-Леоне, напоминала поспешные и зловещие импровизации времен Черной смерти.

Симптомы

Вирус Эбола относится к семейству филовирусов (Filoviridae), а болезнь, которую он вызывает, изначально классифицировали как геморрагическую лихорадку, потому что кровотечение считалось главным ее симптомом и основной причиной смерти. Однако по мере наработки опыта медики пришли к необходимости изменить терминологию, и геморрагическая лихорадка Эбола была переименована в болезнь, вызванную вирусом Эбола. Выяснилось, что при этом заболевании кровотечение зачастую полностью отсутствует. Если все-таки оно есть, то редко обильное и обычно ограничивается кровотечением из десен и носа, в местах инъекций и присутствием крови в рвотных массах и поносе. Более того, такое кровотечение не коррелирует с плохим прогнозом, так как редко развивается в массированное, если речь не идет о беременных пациентках, которые особенно уязвимы.

После инкубационного периода, который может длиться от 2 до 21 дня, наступает «сухая» стадия болезни. Ее симптомы обозначают начало болезни и периода, когда человек заразен, но они неспецифичны и обманчиво похожи на признаки сезонного гриппа: лихорадка, слабость, головная боль, мышечная и боль в горле. Через несколько дней начинаются тяжелые проявления Эболы. Это «влажная» стадия, для которой характерна безостановочная потеря жидкости через рвоту, диарею и во многих случаях через кровотечения из отверстий тела. Пациенты мучаются от болей в груди и животе, жестокой икоты и конъюнктивита. В большинстве случаев потеря жидкости приводит к смерти по нескольким причинам: из-за обезвоживания, почечной недостаточности, респираторного дистресс-синдрома и асфиксии, тяжелой аритмии и сердечной недостаточности. Именно потеря жидкости, содержащей большое количество вирусов, делает пациента очень заразным во время «мокрой» стадии и сразу после смерти. В любом случае прогноз неблагоприятный, потому что смертность от Эболы составляет 60–90 %, в зависимости от штамма вируса, доступности поддерживающей терапии и медицинского ухода. К концу седьмого дня большинство заболевших впадают в кому, а затем умирают. Немногочисленные выжившие начинают медленно восстанавливаться, боль и потеря жидкости постепенно идут на убыль, силы возвращаются.

Но и выживших ждут долгосрочные тяжкие испытания. Выздоровление идет медленно, а болезнь часто приводит к осложнениям: у пациентов остается множество снижающих дееспособность симптомов, в том числе боль в суставах, мигрени, нарушения памяти, снижение слуха, звон в ушах, посттравматический стресс, сопровождающийся пугающими снами и видениями. Однако чаще всего наблюдается осложнение на глаза – увеит, который приводит к утрате остроты зрения, повышенной светочувствительности или к слепоте. Поскольку после выздоровления вирус сохраняется в организме еще несколько месяцев, выжившие пациенты по-прежнему представляют угрозу для окружающих. Заражение может произойти через некоторые телесные жидкости: грудное молоко, сперму, вагинальные выделения, слезы и спинномозговую жидкость. Поэтому многие переболевшие Эболой страдают не только физически, но и эмоционально, потому что напуганное сообщество их сторонится. Часто переболевшие теряют работу, их избегают друзья и родственники, оставляют партнеры.

В 2014–2016 гг. страх перед Эболой усиливало отсутствие каких бы то ни было эффективных мер профилактики или лечения. В хорошо оснащенных больницах стандартное лечение заключалось в так называемом расширенном комплексе реанимационных мероприятий: искусственная вентиляция легких, гемодиализ, внутривенная регидратация, а также медикаменты для остановки диареи и облегчения боли. В Западной Африке от отчаяния пытались применять экспериментальные методы лечения, но результаты были неутешительными. Пробовали использовать: 1) экспериментальный биологический противовирусный препарат и антиретровирусный ламивудин – была надежда, что они остановят репликацию вируса Эбола; 2) статины, поскольку предполагалось, что они успокоят иммунную систему после заражения; 3) противомалярийное средство – производное 4-аминохинолина, которое потенциально могло сработать за счет не вполне понятных механизмов; 4) переливание крови от выздоровевших пациентов – в надежде на то, что антитела доноров усилят иммунный ответ у реципиентов. К сожалению, эти стратегии не помогали спасти или продлить жизнь, да и в любом случае поставки лекарств и расходных материалов были слишком малы, чтобы обеспечить массовое лечение.

Переход к человеку

Сегодня известно, что лихорадка Эбола – зоонозное заболевание, а его природные переносчики – фруктоядные летучие мыши из семейства крылановых (Pteropodidae), в которых вирус легко размножается, не вызывая заболевания животного. Переход инфекций из природного резервуара (летучих мышей) к людям – явление редкое и зависит от того, как люди используют лес и взаимодействуют с природой. Теоретически это может произойти из-за употребления в пищу мяса диких животных, когда люди, живущие в лесах, охотятся, разделывают и едят летучих мышей или других зараженных животных. Задокументировано несколько случаев таких переходов. Однако в Западной Африке пресса муссировала басни в колониальном духе о странных обычаях африканских аборигенов, которые приносят с охоты в джунглях летучих мышей, чтобы лакомиться запеченными крылышками и мышиным рагу. Эту версию о причине эпидемии приняли всерьез даже министерства здравоохранения пострадавших стран. В первые месяцы они потратили массу сил и средств, чтобы убедить деревенских жителей пересмотреть традиции национальной кухни во имя общественного здоровья. На этом обстоятельстве заострил внимание антрополог и врач Пол Фармер, работавший в группе экстренного реагирования в разгар кризиса. Выступая в связи с чрезвычайной ситуацией перед Конгрессом США, он подчеркнул: «Давайте задекларируем, что стремительное распространение лихорадки Эбола вызвано не 15 000 эпизодов поедания дичи в порыве буйства»{276}.

На самом деле вспышка, жертвой которой стал Эмиль Уамуно, формировалась куда более сложным путем. Чтобы разобраться в этом, нужно развеять другую легенду, окутывающую события в Западной Африке. Описывая лесной регион, ставший эпицентром эпидемии, пресса чаще всего прибегала к определениям «отдаленный» и «труднодоступный». Подразумевалось, что эта область покрыта практически девственным лесом и отрезана от крупных городов и остального мира. Подобные формулировки возникали из-за того, что появления Эболы в столицах – в Конакри (Гвинея), во Фритауне (Сьерра-Леоне) и Монровии (Либерия) – объяснялось передвижениями народа кисси. Поскольку лесная родина кисси простирается по всем трем пострадавшим от болезни странам, появилась версия, что кисси Эболу и распространяли, когда наносили родственные визиты, или, проще говоря, навещали родню.

На самом же деле лесные массивы всех трех стран были отнюдь не «труднодоступны». Наоборот, начиная с последних десятилетий XX в. все три страны были прочно интегрированы в мировые рынки благодаря плотным и частично дублирующим друг друга сетям торговли, инвестиций, горной и лесодобывающей промышленности и сельского хозяйства. Не случайно во всех трех странах, пораженных лихорадкой Эбола, бешеными темпами шла вырубка лесов и расчистка земель, чтобы удовлетворять международный спрос на лесные ресурсы. Самый доходчивый и наглядный пример – изготовление пальмового масла, с 1990-х гг. ставшее наиболее динамичной отраслью мирового сельского хозяйства, когда объем продукции утроился, а территории лесов Западной и Центральной Африки оказались важными центрами производства. В одной из книг, опубликованных в 2016 г., этот подъем, наряду с ростом производства сои, был назван «новейшей сельскохозяйственной революцией»{277}.

Масличная пальма изначально произрастала в Западной Африке, а именно в Гвинее, на что указывает даже научное название растения – Elaeis guineensis. Жители лесов давно использовали масличную пальму для производства лекарств, которые применяли местные целители; листьями покрывали крыши, делали изгороди, добывали ценную съедобную сердцевину, изготавливали из пальмы разнообразные кулинарные ингредиенты. Но под конец XX в. в ней разглядели новый потенциал, и появился проект полной вырубки лесов для создания монокультурных плантаций масличных пальм. Финансирование проекта осуществляли Всемирный банк, Африканский банк развития и Международный валютный фонд совместно с «партнерами» – правительствами трех стран-участниц. Выгодность нового проекта, сулившего хорошую прибыть, заключалась в том, что землей владели мелкие крестьяне, занимавшиеся натуральным хозяйством, и западноафриканские государства обязались просто согнать селян с их земли, на которой те трудились испокон веку, но юридически право собственности подтвердить не могли. Такое крупномасштабное огораживание, в некоторых источниках описанное как «захват земли», обеспечило плантаторов дешевыми и обширными посевными площадями, а в борьбе с крестьянами, воспротивившимися массовому отъему имущества, предпринимателям помогла армия. Выбор, оставленный согнанным с земель крестьянам, был невелик – уехать или наняться на плантации дешевой рабочей силой, поэтому они упорно сопротивлялись стремительному «развитию».

Местные власти были чрезвычайно заинтересованы в масличной пальме. В качестве товара пальмовое масло предназначалось для экспорта, что должно было сократить внешний долг и обеспечить приток валюты. Вовлеченные компании также получали значительную прибыль и щедро благодарили чиновников, которые содействовали их интересам и выступали посредниками в сделках. К тому же в рекламных буклетах, программных заявлениях и докладах отрасль позиционировала себя как экологичную, поскольку ориентировалась на выращивание местной сельскохозяйственной культуры, а также экономически прогрессивную, так как создавала рабочие места, и современную, потому что применяла новые технологии и управленческие практики. На все опасения у компании имелся ответ в том или ином документе. Плантации должны были обеспечить рабочие места, инфраструктуру, профессиональную подготовку и образование. По восторженным заверениям сторонников индустрии, пальмовое масло было не чем иным, как «жидким золотом», которое поможет развивающимся странам.

Реализацию перехода на монокультуру осуществляли крупные организации, такие как, в частности, основанная в Гвинее в 1987 г. гигантская компания по производству пальмового масла и каучука SOGUIPAH (Société Guinéenne de Palmier à huile et d'Hévéa). Она располагалась в Конакри и частично принадлежала государству. Агробизнес заинтересован в пальмовом масле, потому что у него широкий спектр промышленного и потребительского применения. Масло из пальмовых косточек идет в производство биодизельного топлива, а также используется в изготовления косметики, мыла, свечей, чистящих средств и смазочных материалов. Масло из мякоти плодов съедобно и востребовано в пищевой промышленности для производства маргарина, мороженого, печенья, пиццы и целого ряда полуфабрикатов. В домашней кухне оно широко используется для жарки. На сегодняшний день в половине товаров на полках супермаркетов пальмовое масло – важный компонент. Даже из оставшегося жмыха делают высокобелковый корм для скота.

Благоприятные политические условия Западной Африки, заманчивые для агробизнеса с точки зрения капитала, рабочей силы, земли и благосклонности правительств, привлекали таких плантаторов, как SOGUIPAH. Не менее значим был тот факт, что тропические леса, как, например, в бассейне реки Мано, обеспечивали масличной пальме оптимальные условия. Elaeis guineensis лучше всего растет и плодоносит при таких же температуре, влажности, ветре и почве, как во влажных тропических лесах. В совокупности все эти обстоятельства способствовали уничтожению коренных типов растительности ради получения пальмового масла.

Компании, производящие пальмовое масло, полностью преобразовывают ландшафт, с которым имеют дело, неблагоприятными для окружающей среды и здоровья населения методами. Сперва коренные леса уничтожают огнем и бульдозерами. На расчищенных землях разбивают большие плантации с монокультурой масличной пальмы. Вскоре стало появляться все больше публикаций о вреде производства монокультуры для общества, экономики и экологии западноафриканских стран. Против масличного бизнеса громко высказываются такие «зеленые» неправительственные организации, как Всемирное движение за сохранение тропических лесов (WRF), Союз обеспокоенных ученых (UCS) и Гринпис. Они поднимают вопрос негативных последствий сложившейся ситуации, в их числе утрата биоразнообразия, исчезновение лесов, которое усугубляет парниковый эффект и глобальное потепление, вытеснение населения с исконных территорий, низкие зарплаты работников плантаций и тяжелые условия труда, неблагоприятные долгосрочные перспективы стран, производящих сырье для мирового рынка, и неспособность многолетних культур, таких как масличная пальма, реагировать на колебания рынка.

Возникновение лихорадки Эбола означает, что, кроме всего вышеперечисленного, обезлесение напрямую влияет на здоровье населения и распространение болезней. Районы, где с 1976 г. происходили вспышки Эболы, идеально совпадают с территорией уничтожения лесов в Центральной и Западной Африке. Связь между Эболой и исчезновением лесов обусловлена тем, что фрагментарная вырубка нарушает среду обитания фруктоядных летучих мышей. До развития агробизнеса эти рукокрылые обычно жили высоко в пологе леса, вдали от мест, где люди ведут какую-либо деятельность. Однако вырубка лесов вынудила «летающих лисиц», как называют крыланов местные жители, искать пропитание все ближе к человеческому жилью и в садах с редко растущими деревьями и кустарниками. Поскольку с 1990 г. в бассейне реки Мано было уничтожено больше ¾ коренных лесов, крыланам приходилось сталкиваться с людьми все чаще и ближе. Согласно докладу 2009 г., «три страны уничтожили на своих территориях более 75 % лесов, что неизбежно привело к контактам крыланов, зараженных вирусом Эбола, с людьми»{278}.

Вырубка лесов в Западной Африке позволила вирусу Эбола перейти от летучих мышей к людям. И это погубило малыша Эмиля Уамуно, который залез в дупло фруктового дерева возле дома ровно из тех же соображений, из которых дети в развитых странах забираются, например, на яблони. Эмилю ужасно не повезло, потому что дерево стояло на краю деревни Мельанду, которая уже не примыкала, как раньше, к лесу, а была окружена «ландшафтом, сильно измененным плантациями»{279}. Из-за того что лес превратился в плантации масличных пальм, всего примерно в 50 метрах от дома Эмиля, в дупле дерева, где он решил поиграть, ночевали тысячи летучих мышей, чьи экскременты почти наверняка и стали источником инфекции.

Более того, спутниковые снимки высокого разрешения позволили соотнести первые случаи всех вспышек лихорадки Эбола начиная с 2004 г. с изменениями модели землепользования, происходившими в тот период. Результаты показывают, что несчастный случай с Эмилем был частью общей тенденции, имевшей место в Центральной и Западной Африке. В двенадцати известных вспышках Эболы, произошедших с 2004 по 2016 г., нулевой пациент неизменно обнаруживался там, где за пару лет до того производилось фрагментарное или полное уничтожение леса. Точно известно, что 8 из 12 нулевых пациентов находились в «горячих точках фрагментации лесов». Кроме того, из трех случаев явных исключений один произошел очень близко к зоне сильной фрагментации, а второй был связан с охотой и браконьерством в лесу. Только один из двенадцати нулевых пациентов оказался исключением в полном смысле.

В дальнейшем стало очевидно и другое последствие фрагментации лесов. По сравнению с популяциями летучих мышей, обитавших в кронах коренных лесов, во фрагментированных зонах оказалось чрезмерно много фруктоядных видов, служащих природным резервуаром вируса Эбола, а насекомоядные виды, которые не переносят болезнь, в новые места обитания не переселялись. Возможно, эта тенденция связана с тем, что при вырубке была разрушена среда обитания насекомых. В результате фрагментация лесов не только увеличила частоту контактов людей с летучими мышами, но и гарантировала, что контакты эти происходят именно с тем видом, который переносит болезнь. В заключении доклада 2017 г. говорится:

Согласно нашим данным, случаи перехода Ebolavirus из природных резервуаров к людям происходят преимущественно в населенных районах, покрытых лесами, где из-за вырубки граница леса изменилась, увеличив его фрагментацию. ‹…› Высокая степень фрагментации лесов и ее увеличение с течением времени могут служить надежным индикатором учащения контактов людей с дикой природой и, вероятно, улучшения условий некоторых видов-резервуаров{280}.

Передача от человека к человеку

Между людьми Эбола передается легко, но только через прямой контакт здорового человека с инфицированными телесными жидкостями больного. Вся среда вокруг заразившегося буквально кишит вирусами, в том числе поверхности, к которым он прикасался, постельное белье, внутренние поверхности транспортных средств и личные вещи. Пациенты становятся заразны с самого начала, когда их состояние еще напоминает грипп, а не что-то посерьезнее, и это расширяет потенциал распространения эпидемии, так как пациент, вероятно недооценивая опасность своего состояния, продолжит перемещаться, вместо того чтобы оставаться в постели. Даже спустя месяцы после выздоровления вирус может передаваться через половые контакты и от матери к ребенку через грудное вскармливание. Из-за таких особенностей передачи в ходе эпидемии 2013–2016 гг. болезнь чаще всего распространялась через определенные узловые места. Основных было три: жилье, кладбища и больницы.

Дома пациенты представляли смертельную опасность для домочадцев, друзей и всех, кто о них заботился или навещал. Поэтому Эбола распространялась молниеносно, но недалеко – заражались самые близкие, те, кто вели совместное хозяйство с больными, и те, кто за ними ухаживал. Вслед за маленьким Эмилем Уамуно умерла его мать, а затем трехлетняя сестренка, бабушка, деревенская медсестра и акушерка. Потом Эболой заболели ухаживавшие за бабушкой родственники и те, кто был на ее похоронах.

Поэтому на протяжении всей эпидемии 2013–2016 гг. места, где происходили похороны и погребения были вторым по значимости местом распространения инфекции (рис. 22.1). Больше всего вирусных частиц жертва Эболы выделяет сразу после смерти. Однако местные традиции требуют, чтобы родственники и члены общины собирались для прощания с усопшим у него в комнате. Согласно обычаям и верованиям народа кисси, проживающего в Гвинее, перед похоронами над покойным нужно провести ряд погребальных ритуалов, которые в разгар эпидемии Эболы представляют чрезвычайную опасность. Когда член общины умирает, его тело остается дома еще несколько дней, чтобы скорбящие могли прийти и проститься с покойным, коснувшись его лба или поцеловав. Затем родственники торжественно омывают тело и заворачивают его в саван, а члены сообщества собираются, чтобы проводить умершего в могилу.

Рис. 22.1. Могильщик Сайду Таравалли в марте 2015 г. на кладбище Бомбали в Сьерра-Леоне, расположенном в эпицентре эпидемии Эболы. Гробовщики и могильщики подвергаются риску больше, чем кто-либо, поскольку жертвы болезни наиболее заразны сразу после смерти (фото Дэниела Стоуэлла, специалиста в области здравоохранения).

CDC Public Health Images Library

Считается, что пренебрегать этими правилами нельзя ни в коем случае, иначе душа усопшего не сможет перенестись в загробный мир. И тогда мятущийся дух остается среди живых и будет их преследовать. Даже когда население было проинформировано о том, как именно Эбола распространяется, заражения люди подчас боялись меньше, чем мести мертвых и угрызений совести за вред, причиненный покойному другу, соседу или родственнику. В общем-то, это и составляло одну из главных проблем – убедить людей соблюдать правила безопасности при прощании с умершими и их погребении. Без этого сдержать распространение заразы было невозможно. Доктор Хильда де Клерк, принимавшая участие в мероприятиях оперативного реагирования, рассказывала: «Обычно недостаточно просто убедить одного из родственников. Чтобы прервать цепочку распространения болезни, по-видимому, нужно завоевать доверие практически всех членов семьи, где есть зараженные. Это трудная задача, и именно поэтому жизненно необходимо, чтобы более активное участие в информировании населения принимали религиозные и политические власти»{281}. По этой причине важную консультативную функцию в движении за охрану общественного здоровья выполняли лингвисты и антропологи.

Третьим местом активного распространения Эболы были клиники и больницы. Во время эпидемии Эболы в Западной Африке не было профессии опаснее, чем медработник – санитар, медсестра или врач. Те, кто стояли на передовой, отдавали Эболе большую дань, они болели и умирали. Примерно 20 % жертв в трех странах долины реки Мано были медработниками. Но тем, кто осуществлял уход, не имея медицинской профессии, тоже было очень нелегко из-за постоянного страха, перегруженности и безнадежности. Причин у этого было множество, в том числе чудовищная заразность болезни и высокий риск летальности. Любой непосредственный контакт с пациентами представлял опасность.

Все связанные с болезнью риски значительно увеличивала специфика западноафриканской системы здравоохранения. Гвинея, Либерия и Сьерра-Леоне были в числе самых бедных стран мира. Согласно Отчету ООН о развитии человечества, представленному в 2016 г., Гвинея занимала 183-е место из 188 стран, расположенных в списке в соответствии с индексом развития человеческого потенциала, который показывает общее экономическое благополучие в стране и вычисляется на основе ряда критериев. Если говорить только о доходе на душу населения, то годовой доход жителя Гвинеи в долларах США составил 1058 долл. Либерия, чьи граждане зарабатывали 683 долл. на душу населения в год, была помещена на 177-е место, а Сьерра-Леоне со среднедушевым доходом в 1529 долл. заняла 179-е место. Доля населения, жившего в условиях тяжелой многоаспектной бедности, составила 49,8 % (Гвинея), 35,4 % (Либерия) и 43,9 % (Сьерра-Леоне){282}.

Беспросветная нищета серьезно повлияла на возможность стран Западной Африки создать инфраструктуру здравоохранения. Проблема усугублялась тем, что у государств в регионе были разные приоритеты. В 2001 г. на саммите министров здравоохранения африканских стран в столице Нигерии Абудже была принята одобренная всеми резолюция, предписывающая странам-участницам стремиться повысить выделяемую на здравоохранение долю ВВП до 15 %. Но в 2014 г. Сьерра-Леоне, Гвинея и Либерия очень сильно отставали от заданной цели, направляя на здравоохранение только 1,9 %, 2,7 % и 3,2 % соответственно. От такого же пренебрежения страдали образование, социальная политика, жилищное строительство и транспорт, а единственной относительно хорошо финансируемой сферой во всех странах была армия. Совершенно не продвигаясь к достижению целей, обозначенных в Абудже, Гвинея и Сьерра-Леоне фактически сокращали финансирование министерств здравоохранения в годы после конференции, хотя рост производства пальмового масла и других отраслей промышленности привел к экономическому подъему и создал очаги богатства среди преобладающей нищеты. История лихорадки Эбола – это сюжет не только о бедности, но и о несбалансированном распределении ресурсов, а также о сомнительных нравственных приоритетах общества.

Когда произошла вспышка Эболы, все три страны были абсолютно к этому не готовы. Например, ни в одной практически не было медработников. В Западной Африке количество обученных врачей, медсестер и акушерок на душу населения оказалось наименьшим в мире. В Либерии на 100 000 жителей приходилось 0,1 врача, похожие цифры были в Сьерра-Леоне и в Гвинее: 0,2 и 1,0 соответственно – сравните, например, с Францией, где на 10 000 жителей приходится 31,9 врача, и с США, где этот показатель составляет 24,5. В большой канадской больнице врачей было больше, чем во всей Либерии, где и без того сильнейший дефицит усугубляла гражданская война, начавшаяся в XXI в. Из-за нее даже те немногочисленные врачи, что находились в стране, были вынуждены уехать; поэтому, когда разразилась эпидемия Эболы, в США либерийских медиков оказалось больше, чем в самой Либерии, где 218 врачей и 5234 медсестры обслуживали население численностью 4,3 млн человек. К тому же весь этот медперсонал в основном находился в столичной Монровии, а в остальной стране люди фактически не имели доступа к медицинской помощи, если не считать народных целителей.

В больницах дела обстояли не лучше. Там зачастую не было ни изоляционных палат, ни электричества, ни водопровода, а также отсутствовало диагностическое оборудование, средства защиты для персонала и знания относительно того, как действовать в случае чрезвычайной ситуации. И без того переполненные больницы не имели возможности принимать новых пациентов даже в случае крайней необходимости. В таких условиях у персонала опускались руки, и во время чрезвычайной ситуации медработники начали массово дезертировать, потому что были напуганы, перегружены работой и получали низкую зарплату. Они впадали в отчаяние из-за того, что не могли помочь пациентам, и из-за того, что население было проникнуто глубоким недоверием к медицине и считало, что в больницах люди оказываются, только чтобы умереть. Уже после появления вируса, одна из статей The New York Times назвала систему здравоохранения в трех пострадавших странах невидимой{283}.

В такой ситуации многие медработники, продолжившие выполнять свой долг, были обречены заразиться. У западноафриканских медиков не было ни инструментов, ни препаратов, ни оборудования, ни подготовки, чтобы себя защитить, и высокий уровень заражения в больницах добил систему здравоохранения, которая и так лежала в руинах, окончательно.

Несмотря на все факторы риска, Эбола не обернулась бы серьезной эпидемией, если бы оставалась в лесном регионе. Эпидемиологическую историю Эболы во многом определил тот факт, что леса Западной Африки были тесно связаны с городами. Заразив ребенка и его близких в деревне Мельанду, вирус создал очаг в удобном месте, откуда мог легко распространиться и по Гвинее, и по двум соседним странам, границы которых проходили недалеко от того места, где заболел полуторагодовалый Эмиль. К 2013 г. производство пальмового масла обеспечило обширную связь лесных регионов с внешним миром. Происходила трудовая миграция крестьян, лишенных собственности, и работников плантаций, осуществляли деловые поездки сотрудники компаний и правительственные чиновники, приезжали солдаты из Конакри, увеличивались темпы транспортировки грузов вверх и вниз по реке, вводились в эксплуатацию сети грунтовых дорог – все это способствовало постоянному перемещению людей, товаров и оборудования через границы в города, так что весь бассейн реки Мано оказался опутан паутиной глобализации.

Взаимосвязанность лесов с городскими районами Западной Африки формировалась не только индустрией пальмового масла, но и другими отраслями. За десятилетия, предшествующие вспышке 2013 г., в леса Гвинеи, Либерии и Сьерра-Леоне вторглось множество предприятий. Лесозаготовительным компаниям и каучуковым плантаторам была нужна земля, а горнодобывающие фирмы интересовались залежами алмазов, золота, бокситов и железа. Часть деревьев вырубили строительные компании, удовлетворявшие растущий спрос на пиломатериалы, вызванный крупномасштабной миграцией и ростом городов. Все эти процессы приводили в движение людей, товары и торговлю как внутри лесных префектур, так и между ними и внешним миром. Газета The Irish Times, взявшая на себя труд развенчать расхожий миф о далеких африканских джунглях, населенных дикарями-охотниками, питающимися дичью, объясняла читателям, что вспышка Эболы демонстрирует нечто прямо противоположное. «На самом деле, – писал репортер газеты, – процесс обезлесения, в последние десятилетия значительно ускорившийся, не затронул лишь малую часть широкого пояса тропических лесов Верхней Гвинеи. Это серьезно повлияло на популяции летучих мышей, создав предпосылки для вспышки заболевания»{284}.

Прибыв волонтером на передовую борьбы с заболеванием в лесной регион, ирландский вирусолог Кристофер Лог не обнаружил и следа той нетронутой лесной идиллии, которую ожидал увидеть. Наоборот, ландшафт носил все признаки оживленной коммерческой деятельности. Он писал, что местность напоминала «огромное лоскутное одеяло, составленное из отрезков ярко-зеленой растительности и грунтовых троп терракотового цвета, которые, как мы узнали позже, служили дорогами и, петляя внутри лесных массивов и вокруг них, соединяли деревеньки друг с другом, с лиманами и реками»{285}. Больше всего миграции поспособствовали горнодобывающие компании. Забираясь в леса все глубже, они привели в движение многочисленные массы молодых людей, жаждущих работать и путешествовать.

В течение двенадцати недель после смерти Эмиля Уамуно в декабре 2013 г. лихорадка Эбола тихо циркулировала в лесном регионе, не попадая в поле зрения системы здравоохранения, которой там и не было. Столичные медики заметили рост смертности, но списали его на гастроэнтерит и холеру, эндемичные для этого региона. Ошибочный диагноз позволил вирусу Эбола беспрепятственно достичь Конакри, Монровии и Фритауна. Ретроспективное расследование показало, что 400 км, отделявших деревню Мельанду от Конакри, где проживало 2 млн человек, болезнь преодолела к 1 февраля 2014 г. Вирус в столицу доставил один из многочисленных родственников Эмиля, что наглядно иллюстрирует тесную связь лесов с городами. Затем лихорадка Эбола вспыхнула в трущобах, где, как и в местных больницах, царили антисанитария и теснота, а какие-либо удобства просто-напросто отсутствовали. Так трансформация лесной среды помогла Эболе перейти к человеку, а убогая среда перенаселенных западноафриканских городов способствовала стремительному распространению вируса.

Первые реакции на чрезвычайную ситуацию

Предпринимать что-то в связи с распространением лихорадки Эбола стали в марте 2014 г., когда подтвердились первые случаи в Конакри, однако на официальном уровне они обеспокоенности не вызвали. В марте в ситуацию вмешались неправительственные благотворительные организации «Сумка самаритянина» и в первую очередь «Врачи без границ». Получив лабораторные доказательства, что «загадочные случаи», о которых докладывало министерство здравоохранения Гвинеи, на самом деле были не чем иным, как лихорадкой Эбола, «Врачи без границ» отреагировали моментально. 25 марта расположенная в Париже неправительственная организация немедленно направила в Западную Африку 60 медицинских работников, тонны медицинского оборудования и расходных материалов.

К концу эпидемии туда были брошены абсолютно все резервы «Врачей без границ». В начале 2014 г. они сосредоточились на предотвращении гуманитарной катастрофы в Судане, Сирии и Центрально-Африканской Республике. Внезапно международная благотворительная структура столкнулась с необходимостью взять под контроль чрезвычайную эпидемическую ситуацию беспрецедентного масштаба. В Западной Африке «Врачи без границ» незамедлительно начали решать четыре принципиально важные задачи: 1) открыть и оснастить сеть центров по лечению лихорадки Эбола, 2) укомплектовать их волонтерами-медиками из-за рубежа, 3) лечить жертв заболевания и 4) сдерживать распространение эпидемии. Одновременно организация забила тревогу, чтобы привлечь внимание ВОЗ и мировой общественности. Столкнувшись с чудовищным количеством пациентов, нуждавшихся в помощи, к середине лета «Врачи без границ» предприняли беспрецедентный шаг. Обозначив отсутствие больниц в Западной Африке как «чрезвычайную ситуацию внутри чрезвычайной ситуации», гуманитарная организация построила и оборудовала несколько крупных клинических центров, где волонтеры заведовали приемными и сортировочными отделениями, диагностическими лабораториями, изоляторами и палатами послеоперационного наблюдения, и все это функционировало в деревянных сараях и палатках, огороженных забором.

Врачи организации моментально поняли, чем грозит выход Эболы из-под контроля. Достигнув столиц трех западноафриканских стран, эта высоковирулентная неизлечимая болезнь уже представляла непосредственную опасность. Она уже охватила близлежащие страны и через местные международные аэропорты могла вот-вот отправиться дальше – в другие регионы Африки и за ее пределы. «Врачи без границ» осознавали, что не справятся с эпидемией в одиночку, прекрасно понимая, что у них не хватит ни ресурсов, ни опыта, чтобы остановить разворачивающуюся катастрофу. Организация была создана в 1971 г., чтобы, как написано на ее сайте, оказывать «неотложную помощь жертвам вооруженных конфликтов, природных катастроф и тем, кому отказано в медицинской помощи». Миссия «Врачей без границ» должна была заключаться в том, чтобы первыми оперативно реагировать на гуманитарные кризисы и одновременно побуждать местные правительства, ВОЗ и страны первого мира принять на себя основные обязательства по выходу из кризисной ситуации.

Однако в Западной Африке все сложилось иначе. Как гласил заголовок доклада «Врачей без границ» по итогам первого года борьбы с Эболой в долине реки Мано, организация «не просто сделала все, что было в ее силах, но даже то, что было выше ее сил». К концу миссии число пациентов с Эболой, получивших помощь благодаря «Врачам без границ», превысило 5000, что составило четверть от общего количества больных, зарегистрированных ВОЗ. Принципиальная проблема «Врачей без границ» в Западной Африке заключалась в том, что организация быстро погрузилась в кризисную ситуацию, не имея плана выхода из нее, потому что международная реакция на поднятую тревогу была, увы, запоздалой, вялой и хаотичной.

Теоретически ответственность за руководство кампанией по сдерживанию и ликвидации лихорадки Эбола несла ВОЗ. Однако на практике оказалось, что она к этому не готова. Через три месяца после начала вспышки, 31 марта 2014 г., «Врачи без границ» объявили, что кризис в Западной Африке – «беспрецедентная чрезвычайная ситуация», требующая незамедлительного и скоординированного международного вмешательства. Но вместо того чтобы перейти к решительным действиям, ВОЗ предпочла развязать информационную перепалку с гонцом, принесшим дурные вести, которые ей слышать не хотелось. Грегори Хартл, пресс-секретарь организации, штаб-квартира которой расположена в Женеве, преуменьшал масштабы бедствия. Не выходя из-за стола в своем швейцарском кабинете, Хартл опроверг оценки, сделанные «Врачами без границ» и другими экспертами, заявив, что «к счастью, Эбола довольно плохо передается. Чтобы заразиться, надо прикоснуться к больному. Так что для большей части населения, риск заболеть невелик»{286}. К тому же в конце мая, противореча всем имеющимся доказательствам, ВОЗ заявила, что Эбола не достигла городов в Сьерра-Леоне и никаких оснований обеспечивать там международную медицинскую помощь нет.

Странные высказывания Хартла и последовавшее затем бездействие ВОЗ объяснялись тем, что организация так и не усвоила уроки, преподанные кризисом SARS. Приняв устоявшуюся в индустриальном мире точку зрения, ВОЗ перестала уделять инфекционным заболеваниям особое внимание. Она резко сократила бюджет на эпиднадзор и реагирование, уволила старейших и самых опытных экспертов в этой области. Поэтому для борьбы с лихорадкой Эбола у ВОЗ не хватало ни компетенции, ни сотрудников, ни энтузиазма. К тому же организация была парализована внутренней бюрократической борьбой за сферы влияния между штаб-квартирой в Женеве и Региональным бюро для стран Африки, расположенном в конголезской столице Браззавиль. Как и штаб-квартира в Швейцарии, африканское бюро сократило бюджет на обеспечение готовности к эпидемическим вспышкам более чем в два раза: с 26 млн долл. США в 2010–2011 отчетных годах до 11 млн в 2014–2015 гг. Когда официальные лица в Браззавиле, уже без поддержки опытных экспертов, к которым могли бы обратиться для консультации, решили считать, что эпидемия в Западной Африке не опаснее первых вспышек в Конго и вскоре закончится без внешнего вмешательства, отделение в Женеве, не вникая в ситуацию, поспешило согласиться с их точкой зрения.

Выйти из тупика не удавалось, эпидемия разрасталась, люди в трех западноафриканских странах продолжали умирать тысячами. В июне 2014 г. «Врачи без границ» объявили, что лихорадка Эбола вышла из-под контроля и уже насчитывается более 60 очагов заражения. Организация вновь, так же как в марте, раскритиковала мировую общественность и осудила за стремление примкнуть к «глобальной коалиции бездействия»{287}. В ответ ВОЗ организовала в Аккре, столице Ганы, конференцию министров здравоохранения стран Западной Африки и заверила всех, что вскоре ситуация разрешится. Незадачливый представитель ООН, совершенно не владея информацией, высказал следующее мнение: «Ситуация не уникальна, мы с подобным сталкивались много раз, поэтому я даже не сомневаюсь, что мы с ней справимся»{288}. Представители «Врачей без границ» пришли в ужас. Доктор Брис де ла Винье, руководитель оперативного управления организации, был потрясен «практически нулевым откликом со стороны мировой общественности»{289}. Хотя теперь о катастрофе кричали уже не только «Врачи без границ». Газета The New York Times, например, крайне язвительно высказалась насчет «лидерства» ВОЗ, так и не проявленного ею в июле и августе, когда ситуация с болезнью ухудшилась. В газете писали, что организация «месяцами и в ус не дула», что ее реакция на чрезвычайную ситуацию была «постыдно неспешной», что региональное отделение в Африке «неэффективно, политизировано и управляют им плохо, зачастую некомпетентные люди»{290}.

Правительства – как в пострадавшем регионе, так и за рубежом – на сотрудничество тоже шли неохотно. Власти трех стран, оказавшихся в эпицентре катастрофы, вняли заверениям ВОЗ, сделали вывод из истории лихорадки Эбола в Конго, но сподвигли их на это экономические соображения, а отнюдь не научное знание или забота о здоровье населения. Больше всего они боялись, что из-за вспышки страшной болезни в Западной Африке инвесторы пересмотрят планы развития, которое уже шло полным ходом, что международные авиакомпании остановят сообщение с опасным регионом, и это ударит по туристическому сектору, что не будет больше барышей от горнодобывающих компаний и сельскохозяйственного бизнеса и что болезнь оставит на пострадавших от нее странах клеймо отсталости и дикарства. Поэтому власти предпочли стратегию фальсификации статистики и сокрытия информации.

В том же духе действовал президент Гвинеи Альфа Конде, решивший преподнести происходящее в радужном свете, чтобы не спугнуть горнодобывающие компании и производителей пальмового масла: о львиной доле случаев лихорадки Эбола или подозрений на нее правительство Конде просто не сообщало. Вместо этого оно бросило усилия на то, чтобы заставить сельских жителей изменить кулинарные привычки, и запретило продажу и потребление дичи. Так Конде удалось отвлечь внимание общественности от чрезвычайной ситуации, а заодно уничтожить стандартную здравоохранительную стратегию отслеживания контактов. Кроме того, Конде не приложил никаких усилий, чтобы увеличить количество персонала в больницах и клиниках. Хуже того, в впервые месяцы эпидемии он использовал, как тогда говорили, альтернативную стратегию: отправил в карантин не вирус, а журналистов, которые сообщали о хищнической политике президента. Его полиция преследовала и запугивала репортеров, пытавшихся рассказать правду об истинном положении дел в медицинской сфере. Конде же всецело разделял воодушевление и оптимизм ВОЗ. В ходе визита в Женеву в конце апреля, когда «Врачи без границ» уже трубили о глобальной чрезвычайной ситуации, Конде непринужденно объяснял прессе: «Ситуация находится под контролем. Надеюсь, чтоб не сглазить, никто больше не заболеет»{291}.

Что касается других регионов, то службы здравоохранения и политические лидеры развитых стран предпочли политику невмешательства. Например, Европейский союз, Россия и Китай сидели сложа руки, пока мрачная статистика продолжала накапливаться, а врачи на передовой умоляли о помощи. И политики отовсюду устремили взоры на США, потому что Штаты остались единственной сверхдержавой, располагавшей всеми ресурсами, столь необходимыми в долине реки Мано. Кроме того, офис ЦКЗ в Атланте задавал международные стандарты для всех организаций, планирующих осуществлять медицинское наблюдение и экстренное реагирование на эпидемии.

Бездействие со стороны Соединенных Штатов объяснялось изоляционизмом в сфере здравоохранения. В Америке пытались понять, может ли западноафриканская эпидемия пересечь Атлантику и принести смерть не в Монровию или Конакри, а в Нью-Йорк, Хьюстон или Лос-Анджелес. До июля 2014 г. относительно ответа на этот вопрос наблюдался консенсус – решительное: «Нет, не может!» Обследование бессимптомных пассажиров в аэропортах Западной Африки, усиленный эпиднадзор в США, более чем достаточное количество врачей и медперсонала, надежная санитарная инфраструктура – все это внушало американцам ощущение неуязвимости. В опубликованной в The New York Times статье под благодушным заголовком «Эбола – это не очередная пандемия» ее автор Дэвид Куаммен выразил мнение всех, кто чувствовал себя в безопасности, укрытый за бастионом современных достижений, передовой науки и цивилизации. Куаммен признавал, что Эбола ужасна и мучительна, но выражал уверенность, что США болезнь не коснется. Скажем прямо, заболевание редкое, а привела к нему «беспощадная тамошняя нищета», толкнувшая некоторых африканцев «в отсутствие иного выбора довольствоваться летучими мышами, обезьянами и прочим зверьем, которое поймали живьем или нашли уже дохлым»{292}.

Настроения резко переменились в июле 2014 г.: от уверенности американцев, что африканские болезни их не коснутся, не осталось и следа, когда Эболу подхватили два медика-волонтера из США, Кент Брэнтли и Нэнси Райтбол. Они стали первыми иностранцами, заразившимися этой болезнью, и их эвакуировали в больницу Университета Эмори в Атланте, где обеспечили «передовую поддерживающую терапию», доступную только в современных технологически оснащенных клиниках. Кроме того, Брэнтли и Райтбол получали инновационное и на тот момент еще экспериментальное противовирусное лекарство и препараты, ослабляющие симптоматику – жаропонижающие, болеутоляющие и замедляющие рвоту и диарею. Волонтеры выжили, но их тяжелое состояние привлекло широкое внимание международной общественности. Брэнтли и Райтбол фактически привезли болезнь домой, в Соединенные Штаты, чем доказали, что белые тоже уязвимы перед этим смертельным заболеванием.

Болезнь Брэнтли и Райтбол повлияла на политическую ситуацию кардинально – в США осознали и испугались, что Эбола представляет для страны вполне осязаемую угрозу. Доктор Джоан Лю, международный президент «Врачей без границ», сказала: «То, что у нас заразилось несколько иностранцев, привлекло большое внимание. Внезапно люди подумали: "О Боже, Эбола уже стучится в дверь!" Внезапно люди заметили проблему»{293}. Социологический опрос, проведенный в середине августа, продемонстрировал кардинальную смену настроений. К тому времени 39 % американцев были убеждены, что США ждет большая вспышка Эболы, и 25 % – что или они сами, или кто-то из их родственников неминуемо заразятся. Эти мысли укреплялись в течение лета и осени. В сентябре и октябре в Западной Африке заразилось еще восемь медиков-добровольцев. А затем худшие опасения американцев стали реальностью: в сентябре 2014 г. в Даллас из Западной Африки прилетел либериец Томас Эрик Дункан, турист, который никакого отношения к лечению заболевших не имел. Вскоре он оказался в Техасском пресвитерианском госпитале, где ему ошибочно диагностировали синусит и выписали. Через некоторое время он был госпитализирован повторно и 8 октября умер, успев заразить двух медсестер (обе выздоровели). Вдобавок к этому Эболой заразились 30 волонтеров из Европы, и их увезли лечить в Испанию, Великобританию, Францию, Германию и Италию.

Директор ЦКЗ Томас Фриден тоже подкрепил мнение, что США необходимо вмешаться. В конце августа он предпринял ознакомительную поездку в Либерию, чтобы оценить ситуацию. Его рассказ об увиденном произвел убийственное впечатление. По словам Фридена, положение дел было критическим и предотвратить катастрофу могла только незамедлительная и значительная помощь извне.

Зарубежная помощь

Разворот на 180 градусов произошел в августе 2014 г. – через восемь месяцев после начала эпидемии Эболы. Первого числа этого месяца Маргарет Чан, занимавшая на тот момент пост генерального директора ВОЗ, провела встречу с президентами Гвинеи, Либерии и Сьерра-Леоне. Она сообщила им, что заболевание опережает попытки сдержать его и распространяется, предупредила о «катастрофических» последствиях. Затем ВОЗ, третий раз за всю историю своего существования, известила о чрезвычайной ситуации в области здравоохранения, имеющей международное значение (Public Health Emergency of International Concern, PHEIC), и, объявив тревогу максимального уровня, призвала к действиям. Спустя еще шесть долгих недель подготовки была учреждена Миссия ООН по чрезвычайному реагированию на Эболу. В задачи миссии входили координация мероприятий и руководство кампанией по борьбе с болезнью. Наконец, ВОЗ официально приняла на себя ответственность за борьбу с эпидемией.

Ее примеру последовали другие страны. В Западной Африке три президента непосредственно пострадавших государств пересмотрели свои взгляды на ситуацию и объявили чрезвычайное положение. Кроме того, они запросили помощь из-за рубежа. Президент Либерии Элен Джонсон-Серлиф обратилась непосредственно к Бараку Обаме. Президент США был поражен волной критики в Конгрессе и в прессе, где его администрацию заклеймили «неорганизованной» и «некомпетентной»{294}. В начале сентября газета The Washington Post осудила реакцию США, охарактеризовав ее «слабой» и «безответственной», потому что то был моральный долг США – принять меры, ведь ни у кого, кроме них, не было ресурсов и организаций для немедленного проведения эффективной кампании{295}.

Что касается президента Обамы, то он был убежден, что эпидемия представляет для Соединенных Штатов в первую очередь медицинскую угрозу, которая могла достичь – и уже достигла – берегов Америки. Кроме того, он понимал, что это ускорит политический крах в трех западноафриканских наиболее пострадавших странах и, возможно, в соседних. Можно было ожидать серьезных осложнений в вопросах дипломатии, медицины и безопасности. Теперь уже лихорадка Эбола представляла собой не просто гуманитарный кризис где-то в далеких странах, а проблему национальной безопасности. По окончании первой недели сентября Обама объявил эпидемию Эболы кризисом, угрожающим национальной безопасности, и приказал Министерству обороны отправить в Либерию 3000 солдат США для оказания организационной и материально-технической поддержки. Миссия получила название «Программа безвозмездной помощи». Армия США должна была обеспечить транспортировку медицинских грузов в эпицентр вспышки, а также построить и оснастить крупные лечебные учреждения.

Одновременно офис ЦКЗ организовал в Алабаме курсы подготовки медиков-волонтеров, где их обучали использовать средства индивидуальной защиты (СИЗ): перчатки, защитные очки, защитные экраны для лица, прорезиненные халаты, комбинезоны биологической защиты и резиновые сапоги – современный эквивалент противочумных костюмов, которые врачи носили во времена Черной смерти (рис. 22.2). Обучение медперсонала было необходимо, потому что правильно применять всю эту защиту не так-то просто. Карен Вонг, врачу-волонтеру и сотруднице ЦКЗ, работа в защитном снаряжении напомнила погружение с аквалангом, которое требует тщательного планирования. Чтобы не заразиться вирусом, крайне важно правильно надевать защиту и снимать ее по завершении работы, всегда неукоснительно соблюдая последовательность действий. К тому же запрятанные в костюмы медики прели в них от жары и должны были все время помнить, что им грозят обезвоживание, обморок, изнеможение и кислородное голодание. В то время непрерывно оставаться в противочумном костюме без угрозы самочувствию можно было не дольше 15 минут. Еще одна сложность заключалась в том, что костюм приглушал звуки, поэтому разговаривать с пациентами и коллегами было сложно, как и избегать столкновений с людьми и оборудованием. Помимо прочего, курсы ЦКЗ обучали диагностике и лечению лихорадки Эбола.

Рис. 22.2. ЦКЗ обучили врачей, медсестер и других медработников использовать средства индивидуальной защиты, необходимые для безопасного взаимодействия с пациентами, зараженными Эболой (фото предоставлено доктором Нахид Бхаделия).

CDC Public Health Images Library

Тем временем финансовую поддержку программе гуманитарной помощи оказали Всемирный банк, Международный валютный фонд и ЮНИСЕФ. Не создавая такой шумихи, как Министерство обороны, к работе непосредственно в Западной Африке приступили ЦКЗ, запустив свою самую масштабную операцию по борьбе с эпидемией. Были мобилизованы и дислоцированы группы оперативного реагирования, организованы центры диагностики и наблюдения. Для сбора и анализа статистики ЦКЗ организовали работу эпидемиологов, открыли учебные курсы, где врачи и медперсонал обучались работе в условиях эпидемии Эболы, обеспечили материально-техническую поддержку и наладили в западноафриканских аэропортах систему эпидконтроля перед вылетом.

Другие страны тоже предпринимали меры по борьбе с чрезвычайной ситуацией. Франция разместила группы оперативного реагирования в Гвинее, а Великобритания – в Сьерра-Леоне. Канада предоставляла медикаменты и медперсонал, Куба, Эфиопия и Китай направили в Африку своих врачей и медсестер. Примечательно, что помощь западных стран явно совпадала с географией колониальных связей и текущими национальными интересами. Так, в частности, США поддержали Либерию, основанную бывшими американскими рабами, Великобритания помогала своей бывшей колонии Сьерра-Леоне, а Франция делала то же самое для некогда своих владений в Гвинее. Куба стояла особняком, потому что, будучи очень ограниченной в ресурсах, присоединилась к решению проблемы наравне с крупными державами и без оглядки на государственные границы отправила на помощь квалифицированных врачей и медсестер в количестве 4651 человек. К началу 2015 г. в международной кампании приняли участие 176 организаций.

Программу зарубежной помощи критиковали не только за запоздание, но и за то, что осуществлялась она согласно приоритетам, определенным в Вашингтоне, Лондоне, Женеве и Париже, но не учитывала постоянно обновляющийся опыт специалистов, работавших непосредственно в Западной Африке. «Врачи без границ», противостоявшие Эболе дольше всех, упрекали американцев в высокомерии, поскольку те вторглись в процесс, практически не считаясь с тем, что уже удалось выяснить «Врачам без границ», и с их потребностями на текущей стадии эпидемии. Например, весной 2014 г. «Врачи без границ» были озабочены главным образом несостоятельностью западноафриканской больничной системы и ее коллапсом из-за перегрузки. Фактически в то время организация даже взяла на себя постройку временных больничных комплексов, в частности Центра лечения Эболы в Кайлахуне, на юго-востоке Сьерра-Леоне, в непосредственной близости от эпицентра эпидемии в Либерии.

Однако за лето и осень приоритеты «Врачей без границ» изменились. Теперь их прежде всего тревожил рост числа очагов эпидемии в разных регионах. В организации было известно, что из-за больших расстояний, недоверия врачам и плохой коммуникации пациенты часто вообще не добирались до лечебных учреждений или появлялись там уже в очень плохом состоянии, по пути много кого заразив. Поэтому «Врачи без границ» испытывали нехватку не в крупных больничных центрах, как в Кайлахуне, а скорее в многочисленных медицинских бригадах быстрого реагирования, оснащенных электронными средствами коммуникации для связи с передовыми диагностическими лабораториями. Предполагалось, что такие бригады смогут эффективно ликвидировать очаги заболевания до того, как болезнь распространится. Поэтому в ответ на вмешательство США «Врачи без границ» выразили протест: стратегия американцев утратила актуальность еще в октябре, даже не успев начаться, потому что была топорной и не учитывала, что ситуация на местах постоянно менялась. Это была история все тех же генералов, что всегда готовятся к прошлой войне, только в медицинском контексте. Кто-то метко пошутил, что США взяли нож на перестрелку.

Кампания против Эболы

Характер кампании закономерно определили правительства западноафриканских стран, поскольку осенью они перешли к активным действиям по борьбе с лихорадкой Эбола, придерживаясь в целом одной и той же стратегии. Определяющим фактором были качество и доступность имеющихся под рукой средств. Одним из ресурсов, которым воспользовались все три страны, было информационное обеспечение. Правительства Гвинеи, Либерии и Сьерра-Леоне обращались к людям через теле– и радиоканалы, прессу, рекламные щиты, листовки, громкоговорители и мегафоны, с помощью которых распространяли информацию на рыночных площадях, где собиралось много народу, городских улицах. Весной послания, которые транслировали подобным образом, были претенциозными и напыщенными, ориентированными скорее на реалии стран первого мира, а вовсе не Западной Африки.

Поначалу медицинская пропаганда пыталась убедить население, что Эбола реальна, она здесь и очень опасна. К сожалению, эти послания в первую очередь вызывали страх. Первые плакаты гласили: «Эбола распространяется быстро и убивает!», чем нагоняли волну ужаса перед вирусом и не приносили никакой пользы. Страх подталкивал людей действовать контрпродуктивно, например избегать лечебных учреждений. Кроме того, он поспособствовал стигматизации пациентов, переболевших и медработников. В государственных посланиях звучал и печально известный призыв отказаться от употребления в пищу мяса диких животных. И поскольку от официальных источников информации пользы было мало, граждане сами придумывали меры безопасности: избегали рукопожатий, использовали перчатки везде, где возможно, и носили с собой бутылочки с хлоркой.

Государство же сильно полагалось на армию, и многие эксперты считали, что для борьбы с эпидемическим кризисом она годится больше, чем система здравоохранения. Поэтому неудивительно, что с самого начала кампания была сильно милитаризована. Многие из введенных тогда мер принуждения перекликались с теми, что в Европе эпохи раннего Нового времени использовали в попытках защититься от бубонной чумы, например чрезвычайные полномочия исполнительной власти, санитарные кордоны, карантин, комендантский час, изоляция. Учреждения, где лечение осуществлялось принудительно, были оцеплены солдатами и очень напоминали карантинные лагеря. Даниэлю Дефо все это показались бы хорошо знакомым.

Примечательно, что президенты Альфа Конде (Гвинея), Элен Джонсон-Серлиф (Либерия) и Эрнест Бай Корома (Сьерра-Леоне) применили такую политику вопреки рекомендациям собственных министров здравоохранения и общему мнению экспертов по Эболе. Министры здравоохранения и врачи, прошедшие специальное обучение, для борьбы с Эболой приводили те же аргументы, что во времена чумы и холеры, пытаясь убедить в следующем: принуждение приведет к распространению эпидемии, потому что, во-первых, прервется связь государства с населением, так как люди будут скрывать истинное положение дел, чтобы защитить членов семьи, во-вторых, народ пустится в бегство, в-третьих, начнутся протесты и беспорядки, в-четвертых, население перестанет доверять и медицинским работникам. Однако в глазах загнанных в угол глав государств чрезвычайность возникшей угрозы, видимо, оправдывала энергичные контрмеры, создававшие видимость, будто все идет по плану. Кроме того, по понятным причинам никто не знал наверняка, что именно надо делать, а генералы убеждали президентов, что ресурсов держать ситуацию под контролем достаточно. Как выразился репортер The New York Times из Сьерра-Леоне, «правительство здесь вынуждено применять единственное оставшееся в его распоряжении средство – принуждение»{296}.

Возглавлявшая Либерию Джонсон-Серлиф пошла по пути применения силы вскоре после устрашающего предостережения, которое в начале августа высказала Маргарет Чан, предварив объявленную ВОЗ чрезвычайную ситуацию в области общественного здравоохранения международного значения – PHEIC. Эта сложная аббревиатура сбивала с толку и внушала беспокойство, поскольку мало кто понимал, что вообще, кроме чрезвычайной угрозы, эти буквы обозначают. В свою очередь Джонсон-Серлиф объявила в стране режим ЧП и привела в готовность полицию и армию. Затем она ограничила гражданские свободы, остановила работу школ, запретила собрания, установила трехдневную рабочую неделю, сократила свободу прессы и объявила о закрытии сухопутных границ. С этого момента Джонсон-Серлиф приступила к реализации своего плана мероприятий, который два журналиста охарактеризовали как «комплекс суровейших мер, когда-либо предпринятых западноафриканским правительством, чтобы остановить самую страшную вспышку Эболы за всю историю наблюдений»{297}.

Известно, что затем Либерия ввела карантин в стратегически важных городских районах, в частности в поселке трущоб столичной Монровии, названном Вест-Пойнтом, поскольку расположен он на песчаном полуострове. Там, среди 70 000 жителей, обитавших в перенаселенных фанерных лачугах с крышами из гофрированного металла, вирус циркулировал особенно интенсивно. В этих сооружениях отсутствовали какие-либо санитарные удобства вроде водопровода или унитазов со смывом, а окна этих трущоб смотрели на немощеные улицы, заваленные всевозможным мусором.

По стечению обстоятельств Вест-Пойнт был еще и оппозиционным оплотом по отношению к политической партии Джонсон-Серлиф. Когда 20 августа по распоряжению властей поселок оцепили военные, а береговая охрана на катерах вышла патрулировать прибрежные воды, полностью отрезав район от внешнего мира, его жители испугались и оказали сопротивление. Некоторым из них действия властей представлялись сведением политических счетов и для всех означали дефицит, резкий рост цен на товары первой необходимости и голод. Меры казались особенно суровыми из-за того, что администрация президента пообещала держать кордон 90 дней. Точка кипения была достигнута, когда вдобавок к изоляции на полуострове организовали лагерь временного содержания, фактически карантин для пациентов из других районов Монровии. Складывалось впечатление, что Вест-Пойнт решили принести в жертву. Напряжение подогревала коррупция, поскольку многим жителям поселка удавалось пересекать оцепление при помощи взяток или по блату.

Все это очень напоминает истории эпидемий чумы и холеры, когда военные меры охраны общественного здоровья приводили к росту насилия, как это было в Индии на рубеже XIX–XX вв. Такой подход к борьбе с холерой где бы то ни было, от Москвы до Неаполя, всегда оборачивался крупномасштабными социальными потрясениями. Неудивительно, что летом 2014 г., когда напуганные и голодные жители Вест-Пойнта оказались взаперти за военным кордоном, в поселке началась вспышка насилия.

Опаснее всего было в пунктах распределения продовольствия, которое в Вест-Пойнт доставляла армия. Там, под палящим солнцем, собирались толпы народу, эмоции кипели, люди толкались и протискивались вперед, опасаясь, что продуктов на всех не хватит. В то же время, памятуя о незримой и не вполне понятной им опасности, они побаивались соприкасаться друг с другом. Внезапно по толпе прокатывалась волна возмущения, если обнаруживалось, что цена на рис мистическим образом утроилась, подскочив с 30 до 90 центов за мешок, или что товары первой необходимости закончились. Жители начинали кидать в солдат камни и бутылки, раздавались выстрелы. За этим следовали ожесточенные столкновения, разъяренные молодые парни бросались на солдат, которых считали своими мучителями, швыряя в них все, что попадалось под руку. Жители Вест-Пойнта штурмовали карантинный лагерь, освобождали пациентов, крушили оборудование и в остервенении растаскивали зараженные матрасы, белье и инструменты. Так Эбола нашла новый способ распространения. Силы безопасности восстанавливали контроль с помощью дубинок, слезоточивого газа и автоматных очередей, в результате чего кто-то из местных оказывался на земле раненым и истекающим кровью.

Напряжение не ограничивалось Вест-Пойнтом и большой Монровией. Как и «Врачи без границ», правительство обеспокоилось распространением эпидемических очагов и решило выявить и изолировать всех предполагаемых больных, о которых не докладывали властям. Для этого с 19 сентября Джонсон-Серлиф объявила режим всеобщей изоляции и комендантский час от заката до рассвета. Чтобы обеспечить выполнение этого плана, по всей стране маршировали длинные колонны войск. Они блокировали дороги и организовывали блокпосты, где останавливали всех и каждого, измеряя температуру и задерживая тех, у кого она была выше 37 ℃. Улицы патрулировали вооруженные отряды и арестовывали всех, кто покидал дом в нарушение режима изоляции. Затем к работе приступили 7000 команд из работников здравоохранения и социальной сферы, язвительно прозванных «мерщиками здоровья». Они ходили из дома в дом в сопровождении полиции и выискивали скрывающихся незарегистрированных больных. Военные тем временем организовали охрану лечебных центров, чтобы предотвратить побеги пациентов и тех, кто был помещен под медицинский надзор принудительно.

В сельской местности сопротивление было не столь масштабным и внимание прессы привлекало меньше, чем беспорядки в трущобах Монровии, но было оно не менее упорным. Международные СМИ часто рисовали оппозиционные силы как отсталую необразованную часть населения, которая сопротивляется современной медицине и науке, не желая расставаться с атавистичной приверженностью древним ритуалам и племенным традициям. На самом же деле прибытие из столицы вооруженных солдат усилило напряжение вокруг земель, где происходило огораживание. Из-за давней истории неудачных стычек с чиновниками и очень тяжелых конфликтов недавнего прошлого чужаков, тем более вооруженных, здесь не жаловали. Как и в Вест-Пойнте, в сельских районах были свои болевые точки. Острее всего стоял вопрос погребения. Среди новых государственных постановлений было требование бесцеремонно дезинфицировать тела всех умерших, паковать в двойные похоронные мешки и скорее закапывать, обычно в безымянной могиле. Делали это специально подготовленные могильщики в защитных костюмах. Новое предписание не позволяло родственникам и друзьям почтить память умерших близких и провести необходимые религиозные обряды. Поэтому очень часто, когда поисковая команда обнаруживала в доме мертвое тело, это становилось поводом для физических столкновений, так же как в Бомбее, где аналогичный указ, принятый во время эпидемии чумы 1897–1898 гг., провоцировал беспрестанные конфликты.

Накаляли атмосферу и многочисленные конспирологические теории. Один канадский репортер писал, что люди «рассказывают истории о ворожбе, о ведьминских ружьях, заряженных Эболой, о сумасшедших медсестрах, которые колют соседям эту заразу, и о правительственном заговоре»{298}. Поговаривали, что все это дело рук неких разносчиков болезни, наподобие описанных Алессандро Мандзони мазунов, которые якобы разносили чуму во времена Черной смерти. Некоторые подозревали медиков в каннибализме и в том, что они торгуют человеческими органами на черном рынке. Ходили слухи, что само правительство разработало тайный план по истреблению бедных. Что Эбола, возможно, и не болезнь, а загадочное и смертоносное химическое вещество. А может, это такой новый способ захвата земель. Или, может быть, это белые истребляют темнокожих, или, может, владельцы шахт нашли где-то новый пласт руды и решили зачистить таким образом нужные им территории.

На этом фоне возникало сопротивление, которое принимало разные формы, но в ожесточенные уличные бои, как в Вест-Пойнте, не выливалось, а представляло собой партизанские действия небольших сельских общин. Жители деревень строили баррикады, чтобы задержать военный транспорт, и стреляли по всем, кто приближался. В других местах запуганные селяне вооружались мачете и нападали на лечебные центры, чтобы вызволить оттуда родственников, при этом убивая или раня персонал и всех, кто пытался им препятствовать. Там, где карантина боялись больше, чем духов мертвых, тела покойников выносили из домов и оставляли на улицах, чтобы нельзя было отследить, кто контактировал с умершими. В нескольких деревнях произошли нападения на похоронные бригады: местные вынудили могильщиков бросить мешки с телами и спасаться бегством. Абсолютно везде люди старались не обращаться за медицинской помощью и скрывали любые недомогания, чтобы не попасть под надзор.

Есть два основания считать, что народное сопротивление взяло верх. Во-первых, очевидно, что в результате реализации плана мероприятий Джонсон-Серлиф власти не стали более информированными относительно истинных масштабов распространения Эболы. Во-вторых, план не продержался все 90 дней, его отменили в октябре, поскольку признали неэффективным и контрпродуктивным. Меры принуждения грозили усложнить задачи управления и, видимо, сдерживанию эпидемии не способствовали. В сентябре и октябре показатели заражения и смертности не снизились, а резко выросли, потому что эпидемия лихорадки Эбола достигла пика.

Но важнее всего, вероятно, то, что после октября меры принуждения просто потеряли всякий смысл. Как раз тогда начались запоздалые, но масштабные международные мероприятия по поддержке и замещению рухнувших местных систем здравоохранения. В августе и сентябре организации, оценивавшие ситуацию с Эболой в Западной Африке, сочли, что болезнь достигла критической точки – она может выйти из-под контроля и перерасти в международную пандемию. Давно переполненные клиники не могли принимать новых пациентов. Вот как положение дел комментировала Джоан Лю: «Невозможно справиться с этим огромным количеством зараженных людей, стекающихся в лечебные центры. В Сьерра-Леоне инфицированные тела разлагаются прямо на улицах. Вместо того чтобы строить в Либерии новые больницы, мы вынуждены строить крематории»{299}.

Ситуация изменилась благодаря неожиданному вмешательству крупных иностранных держав, обеспечивших подготовленный медперсонал, диагностическое оборудование, средства защиты и множество хорошо оснащенных и укомплектованных лечебных центров. В октябре стало возможным отказаться от мер принуждения и обратиться к научно обоснованным стратегиям: быстрой диагностике, отслеживанию контактов и изоляции. Кроме того, было крайне важно убедить население в том, что мероприятия по захоронению следует доверить специальным бригадам, которые обеспечат так называемые безопасные и достойные похороны. Надев средства индивидуальной защиты, они занимались дезинфекцией тел и их упаковкой в мешки. «Врачи без границ» взяли эту функцию на себя с самого начала, но их возможности не отвечали масштабам чрезвычайной ситуации.

Результаты не заставили долго ждать. К ноябрю 2014 г. стало очевидно, что благодаря международным усилиям цепочки передачи заболевания прерываются. Впервые с начала эпидемии заболеваемость пошла на спад, а следом и показатели смертности. Далее эта отрицательная динамика продолжалась непрерывно. Весной 2015 г. кампания занималась в основном уже не сдерживанием эпидемии, а ликвидацией оставшихся очагов. К маю Либерия объявила, что первой среди западноафриканских стран избавилась от Эболы. К сожалению, заявление было преждевременным, потому что вскоре случилось несколько вспышек, и полностью избавиться от болезни удалось только к концу года. 14 января 2016 г. Либерия одержала окончательную победу над вирусом. Вскоре это произошло и в двух других странах. Сьерра-Леоне сообщила о победе 7 марта, а Гвинея – в июне. Рубеж был пройден 29 марта, когда ВОЗ отменила режим чрезвычайной ситуации международного масштаба в сфере общественного здравоохранения. Затем в декабре 2016 г. ООН официально провозгласила окончание эпидемии.

Результаты эпидемии

С 1976 по 2014 г. лихорадка Эбола появлялась в разных районах Западной и Центральной Африки (рис. 22.3). Но эпидемия 2014 года оказала колоссальное воздействие на Западную Африку сразу по нескольким направлениям. В первую очередь она принесла смерть и много горя трем странам, которые больше других подверглись ее разрушительному действию. Переболевшие зачастую страдали от долгосрочных последствий синдрома пост-Эбола, а многие тысячи людей потеряли супругов, родителей и других членов семьи. Однако косвенные медицинские издержки, возможно, еще масштабнее, потому что во всех трех странах эпидемия разрушила и без того несовершенные системы здравоохранения.

Придя в долину реки Мано, вирус Эбола привел к закрытию того небольшого количества больниц и клиник, которые там имелись, уничтожил в регионе немногочисленный обученный медперсонал и всецело стянул на себя время и внимание системы здравоохранения. В результате медики занимались только и исключительно борьбой с Эболой. Детей перестали вакцинировать, и, согласно математическим моделям, от этого могло погибнуть не менее 16 000 человек. Кроме того, людям, пострадавшим в ДТП и в результате несчастных случаев на производстве, отказывали в медицинской помощи, как и беременным женщинам, которые не получали внимания ни до, ни во время, ни после родов. Все кампании, направленные на борьбу с другими инфекционными заболеваниями (малярией, туберкулезом и ВИЧ/СПИДом), были приостановлены. В течение двух лет эпидемии Эболы в Западной Африке наблюдался ужасающий всплеск этих серьезных инфекций, распространившихся там раньше. Поскольку сельское хозяйство было развалено потрясениями, которые спровоцировала болезнь, а также принудительными мерами по борьбе с ней, доходы граждан в трех и без того беднейших странах мира упали еще больше, голод и недоедание серьезно подорвали иммунитет населения и плохо сказались на развитии детей. Точно оценить все эти неочевидные потери невозможно, но чиновники здравоохранения сходятся во мнении, что косвенный ущерб превосходит прямые издержки от борьбы с Эболой в несколько раз. Предположительно, одна только материнская смертность, обусловленная отсутствием медицинской помощи, в несколько раз выше смертности непосредственно от вируса Эбола.

Очевидно однако, что медицинскими издержками все не ограничивается. Весьма значительны и экономические последствия эпидемии. По оценкам специалистов, прямые затраты на сдерживание и ликвидацию эпидемии в 2013–2016 гг. составили примерно 4,3 млрд долл. Но в этих цифрах не отражены важные вторичные последствия. Некоторые отрасли экономики были разорены, и самый яркий и наглядный пример – туризм. Во время эпидемии многие авиакомпании, включая British Airways, Emirates, и Kenya Airways, временно отменили рейсы, а путешественники, руководствуясь рекомендациями правительств своих государств и здравым смыслом, отказались от поездок. По тем же причинам иссякли инвестиции, и это имело серьезные последствия для занятости, экономического роста и курса валют. Предприятия закрывались, чтобы защитить сотрудников от заражения, а продавцы теряли покупателей. Сельское хозяйство настолько пострадало от эпидемического кризиса, что в 2015 г. уровень производства сократился вдвое, нарастали безработица, нищета и неравенство. Поскольку существовавшая ранее система здравоохранения рухнула, государствам пришлось потратить немало средств на восстановление больниц и обучение медперсонала, чтобы заменить тех, кто умер или сбежал, а также на удовлетворение потребностей населения, которое продолжало беднеть, недоедать и страдать от инфекционных заболеваний. Так как школы в трех пострадавших странах закрылись на целый год, правительства столкнулись с необходимостью нести расходы по компенсации образовательного дефицита.

Рис. 22.3. Лихорадка Эбола в Африке, 1976–2014 (адаптация Билла Нельсона)

Долгосрочные последствия предсказывать пока еще рано, они зависят от многих факторов, таких как политическая стабильность, развитие гражданского общества, уязвимость стран перед беспорядками и сохраняющаяся угроза инфекционных заболеваний. Новая вспышка Эболы в 2018 г. напомнила миру, что его неизбежно ждут новые испытания, особенно в странах, где социально-экономическая ситуация оставляет желать лучшего. В этом контексте самый горький урок, преподанный кризисом 2013–2016 гг., заключается в том, что расходы на борьбу с эпидемией, по расчетам экономистов, оказались втрое больше, чем стоимость организации надежной инфраструктуры здравоохранения. Такая инфраструктура, вероятно, позволила бы вообще не допустить вспышки заболевания и одновременно обеспечила бы доступ к медицинской помощи пациентов с другими проблемами. Экстренное реагирование, направленное на сдерживание уже разгоревшейся эпидемии, стоит дорого, значимого эффекта не приносит и по сути своей антигуманно.

Заключение

Крайне болезненный опыт столкновения с Эболой продемонстрировал, насколько весь мир оказался не готов противостоять эпидемической угрозе, несмотря на предостережение, которое мы получили благодаря вспышке SARS. Но сколь бы тяжким ни было бремя страданий, выпавшее на долю Западной Африки, остальному миру крупно повезло, что бедствие не приобрело больший масштаб. Специалисты сходятся во мнении, что Эбола была на пороге неконтролируемого распространения по всему миру: еще чуть-чуть – и вирус разлетелся бы по всей Африке и за ее пределы с непредсказуемо тяжелыми последствиями.

Такой низкий уровень нашей готовности противостоять эпидемической угрозе обусловлен несколькими обстоятельствами, актуальными по сей день. Одно из них – отношение к здоровью как к товару на рынке, а не как к праву каждого человека. Задолго до вспышки Эболы рыночные условия Западной Африки не позволили организовать систему для борьбы с чрезвычайной ситуацией. Фармацевтические компании отдают приоритет терапии хронических заболеваний в развитых странах, где можно делать прибыль, и не особо заинтересованы в создании лекарств и вакцин для борьбы с инфекционными болезнями в бедных регионах. Из-за этого разработка средств для борьбы с заболеваниями типа Эболы идет медленнее, чем требуется.

В 2013–2016 гг. болезненно очевидным стало еще одно следствие здравоохранения, ориентированного на получение прибыли: отсутствие всеобщего доступа к функционирующей системе медицинской помощи. Эбола месяцами тихо циркулировала по Западной Африке, потому что там не было предусмотрено никакого надзора за инфекциями. Без таких наиважнейших инструментов, как инфраструктура здравоохранения и гарантированный доступ к ней всех и каждого, невозможно вовремя объявить тревогу, своевременно получать информацию от населения, изолировать пациентов, представляющих опасность, и назначать соответствующее лечение. В Гвинее, Либерии и Сьерра-Леоне не было никаких инструментов эпиднадзора, поэтому Эбола месяцами свободно распространялась незаметно.

Отношение к здоровью как к товару означает, что решения, влияющие на жизнь и здоровье миллионов людей, оказываются в руках политиков, чья власть зависит от экономического роста, торговли и прибыли. В теории страны Западной Африки поддерживали благородную цель обеспечить доступное здравоохранение всем без исключения, что нашло отражение в идеалистических декларациях, как, например, «Цели развития тысячелетия» от 2000 года, и на конференции в Абудже в 2001 г. они тоже обязались создать инфраструктуру здравоохранения. Эти цели были близки представителям здравоохранения и тем, кто разделял медицинские и гуманитарные интересы. Однако для политических лидеров первоочередными были совершенно другие задачи, провозглашенные Всемирным банком, Международным валютным фондом и странами «Большой восьмерки»: экономический рост, приватизация и свободный рынок, но никак не увеличение государственных расходов. Так что на практике вопрос развития здравоохранения отошел на дальний план. Одержимость военной экономикой окончательно оттянула ресурсы от построения надежной здравоохранной инфраструктуры, и Западная Африка оказалась в крайне уязвимом положении.

В конечном счете вирус Эбола смог вызвать эпидемию из-за царившей иллюзии, что будто бы в условиях глобализации национальные границы могут оставаться преградой для инфекций. Когда в «далекой» долине реки Мано вспыхнула эпидемия, развитые страны благостно бездействовали, уверенные в том, что болезнь в Африке – это не более чем гуманитарная проблема, и никому даже в голову не приходило, что она поставит под угрозу жизни людей во всем мире. Однако эпидемические заболевания – неизбежная часть человеческого существования, и в наше время, когда численность населения огромна, города переполнены, а связывает их скоростной транспорт, инфекционное заболевание, поразившее одну страну, гарантированно может затронуть и все остальные. Катастрофа в здравоохранении Западной Африки произошла потому, что решения, касающиеся здоровья населения, принимались не с точки зрения долговременного благополучия всего человечества, а для удовлетворения краткосрочных интересов отдельных стран. Чтобы преодолеть вызов, брошенный нам эпидемическими болезнями, всем придется принять интернациональную точку зрения, то есть признать нашу неизбывную взаимосвязанность.

Выводы, сделанные на основе приведенного здесь анализа, обескураживают. С момента появления Эболы в 1976 г. вспышки происходили все чаще и становились все масштабнее, что объясняется непрерывным наступлением человека на тропические леса в Центральной и Западной Африке. Никаких признаков того, что эта эпидемическая тенденция ослабнет, не наблюдается. Собственно, осенью 2018 г., когда я заканчивал эту книгу, в Демократической Республике Конго произошла еще одна вспышка, которая быстро стала самой крупной в истории государства. Она началась 1 августа 2018 г. в северо-восточной провинции Киву, недалеко от границ Руанды, Бурунди и Уганды. Сейчас в борьбе с Эболой большие надежды возлагаются на перспективную и пока экспериментальную вакцину, предназначенную для медицинского персонала и представителей групп риска. Но, к сожалению, преимущества от разработки такого потенциально полезного средства перекрывают серьезные негативные факторы, помимо продолжающейся вырубки лесов и неподготовленности Демократической Республики Конго к чрезвычайной гуманитарной ситуации. Один из этих факторов – миллион беженцев, спасающихся в Киву от гражданских волнений. Эта огромная группа населения мобильна, уязвима для инфекций и не попадает в поле зрения слабой и разрушающейся системы здравоохранения. Проблема осложняется еще и тем, что Киву – зона боевых действий, ее разрывают на части враждующие вооруженные группировки, из-за чего попытки оказывать там медицинскую помощь становятся опасными, а зачастую и невозможными. Разумеется, Центры по контролю и профилактике заболеваний сочли необходимым отозвать свою команду экстренного реагирования, поскольку сотрудники попадали под огонь и гарантировать их безопасность не представлялось возможным. Поэтому в конце 2018 г. директор ЦКЗ вирусолог Роберт Редфилд высказал опасение насчет двух возможных последствий, которые нельзя исключать. Одно из них касается Эболы: выйдя из-под какого-либо контроля, она впервые сможет утвердиться в Центральной Африке в качестве эндемичного заболевания, и последствия этого непредсказуемы. Второе опасение Редфилда состояло в том, что эпидемия распространится за пределы республики и приведет к тяжелым последствиями международного масштаба. Похоже, история нашей борьбы с вирусом Эбола далека от завершения.

По этим причинам опыт противостояния этой болезни четко указывает три стартовых шага, которые срочно необходимы для подготовки к неизбежному и, возможно, гораздо более серьезному испытанию, которое нам преподнесет Эбола или какая-то другая инфекция. Первый шаг – формирование эффективной системы здравоохранения по всему миру. Как говорит бывший директор ЦКЗ Уильям Фейги, здравоохранение должно защищать здоровье всех и поэтому подразумевает меры обеспечения социальной справедливости. Во-вторых, необходимо обеспечить руководство и координацию с интернациональной точки зрения с помощью хорошо финансируемой, профессионально подготовленной и бдительной Всемирной организации здравоохранения. Во время эпидемии в Западной Африке стало ясно, что ни одна из этих мер до сих пор не реализована, а в их отсутствие мир подвергается серьезнейшему риску, чреватому трагическими последствиями, которые пока еще можно предотвратить.

И наконец, нельзя игнорировать связанность глобальной международной системы с охраной общественного здоровья. Система, которая не учитывает того, что экономисты стыдливо называют «отрицательный внешний эффект», в итоге принесет большие убытки в сфере здравоохранения. В первую очередь этот отрицательный внешний эффект связан с негативным воздействием определенных моделей развития на взаимоотношения между людьми и окружающей их природной и социальной средой. Выращивание масличной пальмы как монокультуры и хаотичная, неорганизованная урбанизация в Западной и Центральной Африке – лишь два примера из множества. Эпидемические заболевания возникают не случайно. Как вы могли убедиться, прочитав эту книгу, они распространяются там, где есть проблемы, обусловленные деградацией окружающей среды, перенаселением и нищетой. Если мы хотим избежать катастрофических эпидемий, то, принимая экономические решения, нам следует учитывать возникающие в результате их реализации угрозы общественному здоровью и требовать от тех, кто принимает такие решения, отвечать за их предсказуемые последствия. Древняя, но не теряющая актуальности мудрость гласит: Salus populi suprema lex esto – «Да будет благо народа высшим законом». И она должна главенствовать над законами рынка.

Эпилог

Ломбардия в эпицентре COVID-19 с января по май 2020 года

После того как книга «Эпидемии и общество» вышла в свет в октябре 2019 г., я уехал из США в Италию, чтобы заняться совершенно другой темой: причины холодной войны. Я заинтересовался этим, в частности, потому, что недавно Ватикан открыл для публики доступ к бумагам Пия XII. Поскольку он был папой римским во время Второй мировой и в послевоенный период, а также одним из главных инициаторов западной политики холодной войны, коллекция Ватикана обещала быть весьма интересной для изучения.

Однако в Италию я прибыл в январе 2020 г., как раз когда по стране незаметно расползалось вспыхнувшее в китайском Ухане заболевание COVID-19. В конце февраля были официально диагностированы первые случаи заболевания, вирус продолжал стремительно распространяться, и вскоре Италия стала вызывать у мирового сообщества больше опасений, чем Китай. Есть некоторая ирония в том, что, посвятив сорок лет изучению эпидемий, я внезапно оказался в самом центре пандемии. Под влиянием этих событий я, как и большинство жителей планеты, был вынужден резко изменить свои планы. Я отложил исследование, которое было первоначальной целью моего путешествия, и занялся исключительно COVID-19, воспользовавшись неожиданной возможностью наблюдать, как это медицинское событие разворачивается в Италии. Происходившее там представляло особый интерес, потому что Италия стала второй после Китая страной, пережившей большую эпидемию коронавируса. Международная пресса и органы здравоохранения назвали несчастье, постигшее Италию, страшным предупреждением миру о том, что ожидает нас в будущем.

Хотя в сложившихся обстоятельствах мои непосредственные наблюдения пришлось ограничить одним районом в Риме, я мог читать, беседовать и собирать информацию. Более того, для полноты исследования я даже сам заразился этой болезнью, внеся тем самым скромный вклад в итальянскую статистику количества подтвержденных случаев. В этом эпилоге я хотел бы рассказать о том, что узнал о COVID-19 в Италии зимой и весной 2020 г., и о полученных уроках о природе пандемии и важности быстрой и согласованной реакции на нее. Однако следует помнить, что это пока еще новое и плохо изученное заболевание, поэтому, как напомнил доктор Энтони Фаучи, выводы следует делать «с осторожностью».

Пожалуй, самая неожиданная особенность итальянской эпидемии – ее география. Поскольку инфекционные заболевания часто предпочитают распространяться среди бедных слоев населения, можно было ожидать, что COVID-19 атакует южную часть Италии и крупные острова, Сицилию и Сардинию. В конце концов, именно они воплощают собой внутреннюю проблему страны – так называемый Южный вопрос. Иначе говоря, юг Италии, по сравнению с остальной частью страны, постоянно страдает от относительного экономического и социального неблагополучия. О худшем положении юга свидетельствуют такие показатели, как большая доля бедности и безработицы, более низкий уровень образования, менее развитая инфраструктура здравоохранения и меньшая продолжительность жизни. Во время многих прошлых эпидемий, в частности холеры и малярии, на юг Италии зачастую приходилась непропорционально большая доля заболеваемости и смертности.

Однако COVID-19 поразил преимущественно процветающий северный регион – Ломбардию, наиболее свирепо проявив себя в ее столице Милане и соседних городах – в Кремоне и особенно в Бергамо. Милан, население которого больше 3 млн человек, – самый богатый город Италии, это промышленная и финансовая столица, а также столица моды и спорта, два миланских футбольных клуба соревнуются в высшем дивизионе профессиональной лиги Италии. В городе и в прилегающей к нему провинции расположены крупные текстильные, химические, фармацевтические, продовольственные, машиностроительные, издательские и производящие электронику компании. В Милане размещается процветающая итальянская фондовая биржа Borsa, издается знаменитая итальянская ежедневная газета Corriere della Sera, здесь находятся главные офисы таких всемирно известных брендов, как Pirelli, Edison, Alfa Romeo, Gucci и Prada. Его уникальная улица Виа Монтенаполеоне в 2018 г. была признана самой дорогой торговой улицей Европы.

Ломбардия не только богата, но еще и мощно защищена от появления инфекционных заболеваний. Она славится своими системами образования и здравоохранения, считается, что они соответствуют лучшим европейским стандартам. Государственные учебные больницы, такие как Сакко и Поликлинико, врачи, отчеты о научных исследованиях – все здесь мирового уровня. Более того, в 2019 г. по продолжительности жизни Италия занимала второе место в мире, уступая только Японии. Вдобавок разворачивающаяся в Китае эпидемия не вызывала беспокойства, потому что была очень далеко. До Пекина 8000 км, или 12 часов полета. Когда в феврале Китай ввел локдаун в Ухане, политики и эксперты уверенно утверждали, что для Италии это едва ли представляет опасность.

Однако, если оглянуться назад, очевидно, что, как только коронавирус захлестнул Китай, серьезные медицинские проблемы для Ломбардии стали почти неизбежны. Инфекционные заболевания возникают не случайно, они распространяются по тем маршрутам, которые создает общество, а пути, связывающие Ухань с Миланом, становились все более многочисленными и многолюдными. Конечно, случайность в передаче заболевания тоже играет роль. Человек всегда может оказаться в неудачном месте в неподходящее время. Однако в целом перемещения патогена социально обусловлены и соответствуют логике статистической вероятности. Именно это позволяет изучать эпидемиологию и заниматься повышением готовности к чрезвычайным ситуациям. И поэтому очень важно помнить, что в последнее время Китай и северная часть Италии были тесно связаны экономически, культурно и посредством перемещения людей и товаров. Иначе говоря, к 2020 г. благодаря глобализации медицинские и экономические судьбы Китая и Ломбардии оказались прочно переплетены, особенно, когда пришлось столкнуться с вирусом, поражающим легкие и передающимся воздушно-капельным путем. В результате, как мы теперь знаем, COVID-19 стал первым крупным пандемическим заболеванием в эпоху глобализации.

Глобализация

Спустя 50 лет после того, как Китайская Народная Республика и Итальянская Республика признали друг друга, главы государств Си Цзиньпин и Серджо Маттарелла встретились в Пекине в феврале 2017 г. Они подписали двустороннее соглашение об экономическом сотрудничестве, торговле и развитии. Казалось, что это крайне выгодно обеим сторонам. У Китая была амбициозная цель – модернизировать экономику и инфраструктуру, в 2013 г. появился грандиозный план «Один пояс – один путь», для осуществления которого Китаю нужно было преодолеть экономическую и политическую изоляцию. План имел мировые масштабы, но важная роль в нем отводилась Италии. Китай надеялся получить прямой доступ к итальянским проектам, технологиям, исследованиям и управленческому опыту. Кроме того, Си Цзиньпин рассчитывал на итальянское руководство при планировании и построении зеленой экономики. Итальянцы получили привилегированный выход на стремительно растущий китайский рынок потребления. Мэр Милана Джузеппе Сала утверждал, что дальнейшее развитие его города будет связано с экспортом миланских предметов роскоши, ранее недоступных в Китае, и привлечением миллионов китайских туристов, желающих потратить деньги в Ломбардии.

Договоренности между главами государств начали реализовываться сразу же, причем сотрудничество и обмен опытом происходили не только на высшем уровне: формировались непрерывные и обширные связи на уровне парламентов, политических партий, министерств, университетов, исследовательских институтов и отдельных компаний, которые также заключали двусторонние соглашения. Координирующим органом стал фонд «Италия – Китай». Он содействовал изучению китайского языка в Италии и итальянского – в Китае, консультировал предпринимателей и финансистов по правовым вопросам ведения бизнеса в другой стране, устраивал регулярные встречи с экспертами, чтобы привлечь внимание к инвестиционным и маркетинговым возможностям, поддерживал организацию выставок-продаж, так что продюсеры и деятели искусств могли приезжать в другую страну и демонстрировать свои проекты, а также культурные и научные достижения, фонд также поощрял программы обмена для студентов, исследователей и руководителей компаний. Под его эгидой в городе Чэнду (провинция Сычуань) был построен китайско-итальянский культурный парк, где итальянцы выставляли произведения искусства, исполняли оперы и организовывали показы мод. В свою очередь в Милане провели китайско-итальянскую неделю науки, технологий и инноваций, чтобы инженеры и ученые могли обменяться идеями в таких областях, как искусственный интеллект, робототехника, аэрокосмическая промышленность, сохранение произведений искусства и устойчивая энергетика.

В то же время шесть авиакомпаний открыли прямые рейсы, соединившие миланский аэропорт Мальпенса и римский Фьюмичино с такими китайскими городами, как Пекин, Шанхай и Нанкин. Между двумя странами начали курсировать еженедельные грузовые поезда по сорок вагонов каждый, нагруженные контейнерами для экспорта и импорта техники и потребительских товаров. Миланцы создали собственный информационный канал YesMilano в китайском приложении WeChat, чтобы рекламировать Милан как уникальную и заманчивую цель путешествия для китайских туристов. Их уверяли, что в главном городе Ломбардии есть множество достопримечательностей, традиционно привлекающих иностранных гостей: архитектурные шедевры, такие как Миланский собор XIV в., опера и художественные музеи. Подчеркивалось, что Милан не похож на Венецию, Флоренцию и Рим и обязателен к посещению. Сообщение гласило, что только в городе, который возглавляет мэр Сала, китайские туристы почувствуют себя как дома, почти как в Шанхае. Милан прежде всего олицетворяет собой современность – великолепные новые здания, высокая мода, метрополитен и инновационный имидж. Там также имеется китайский квартал с 25 000 жителей. Реклама подействовала. В 2019 г. Милан посетили 3,5 млн китайских туристов, каждый из которых потратил на покупки в магазинах в среднем 1500 евро. В 2020 г. планировалось довести количество гостей из Китая до 6 млн человек, это намного больше, чем в других регионах Италии. Чтобы приблизить столь желанную цель, 2020 год назвали годом китайско-итальянской культуры и туризма.

Благодаря этим многочисленным нововведениям у COVID-19 возникло множество маршрутов для путешествия из Уханя в Милан и Бергамо. В этом аспекте COVID-19 очень отличается от гриппа 1918–1919 гг., с которым его часто сравнивают. «Испанка» охватила всю планету, но начала свое движение задолго до появления первого авиарейса через Атлантику, и ее распространение в значительной степени связано со всеобщей войной, массовой мобилизацией и размещением войск. В отличие от гриппа, коронавирус передавался между взаимодействующими друг с другом странами, которых объединяли обширные перемещения людей и товаров, инвестиции, и, в качестве неотъемлемого компонента, массовые воздушные перелеты. За столетие, прошедшее с 1918–1919 гг., качественно изменилась связь между странами. COVID-19 – продукт другой эпохи. Заболевание вспыхнуло в Ломбардии не вопреки хорошему экономическому развитию региона, а благодаря ему.

Демография

Распространяясь по таким каналам, вирус SARS CoV-2, вызвавший новое заболевание, с помощью бессимптомных носителей достиг Ломбардии, вероятно, еще в декабре, и уж точно не позже начала февраля. Анализ образцов, взятых из сточных вод в Милане, показал, что патоген появился там задолго до Рождества. Попав в Милан, SARS CoV-2 оказался в очень благоприятной обстановке. Один из основных факторов, способствующих распространению заболевания, – демографический рост. В начале 2020 г. количество людей на планете приблизилось к восьми миллиардам. В то же время население Италии превысило 60 млн человек, из которых более 10 млн проживали в Ломбардии. Эти числа имеют большое значение для распространения коронавируса, поскольку в результате изменился характер землепользования, что запустило целый каскад изменений окружающей среды, в том числе расширение городов, повышение интенсивности дорожного движения и загрязнение воздуха. Все это связано с эпидемиологией COVID-19.

Однако наиболее критично значение плотности населения – число жителей на квадратный километр. Плотность выше определенного порогового минимума – необходимое условие для передачи вируса воздушно-капельным путем, и каждое превышение этого минимума способствует распространению вируса в обществе. Существенная особенность демографии Ломбардии – высокая плотность населения. Среди двадцати итальянских областей Ломбардия с показателем 420 жителей на кв. км занимает второе место по плотности населения, уступая только Кампании, но ее показатель вводит в заблуждение, поскольку искажен наличием такого крупного города, как Неаполь. В таблице 1 показана плотность населения в разных областях Италии.

Сам Милан тоже был переполнен людьми. Город мог похвастаться 7519 жителями на кв. км, то есть плотность населения там выше, чем в таких крупных европейских городах, как Амстердам (5135), Мадрид (5490), Дублин (4811), Берлин (4090), Палермо (4164) и Копенгаген (6711).

Помимо численности и плотности населения, у Ломбардии была еще одна демографическая особенность, которая сделала этот регион столь уязвимым для COVID-19, – возрастная структура населения. Известно, что коронавирус сильнее всего поражает пожилых людей, особенно тех, кому больше 65 лет. Повсеместно именно эта часть населения вносит непропорционально большой вклад в заболеваемость и смертность. Это связано с их ослабленностью, накопленными хроническими болезнями, такими как диабет, гипертония и сердечно-сосудистые заболевания. Кроме того, в этой возрастной когорте непропорционально много людей получают иммуносупрессоры для лечения рака, ревматоидного артрита и других болезней. В этом аспекте Италия оказалась особенно уязвимой. Главным успехом итальянской системы здравоохранения стало увеличение в 2018 г. ожидаемой продолжительности жизни населения до 83,3 года, это второе место в мире после Японии. По иронии судьбы обратной стороной такого достижения стало «старение» страны из-за большой доли пожилых людей. Это именно та часть населения, которая, во-первых, с большей вероятностью заражается COVID-19, а во-вторых, тяжелее болеет и чаще умирает. В Ломбардии к такой возрастной категории относилось 2 302 500 человек, составлявших 22,8 % населения. Эти показатели сильно отличаются от таковых, например, в США, где в 2016 г. люди старше 65 лет составляли 15,2 % населения.

По злой иронии, как отметила газета Financial Times, из-за семейной сплоченности эти пожилые люди сильнее рискуют столкнуться с вирусом и тяжело заболеть, чем их сверстники в других европейских странах. Дело в том, что в Италии чаще, чем в других странах Европы, несколько поколений одной семьи живут вместе. В Евросоюзе в среднем 48 % молодых людей в возрасте от 18 до 34 лет живут с родителями, тогда как в Италии – 66 %. В результате повышается вероятность передачи инфекции от детей и молодых людей, которые реже болеют тяжело и реже умирают, родителям и дедушкам с бабушками, которые гораздо более уязвимы{300}.

Источник: https://ugeo.urbistat.com/AdminStat/en/it/demografia/dati-sintesi/piemonte/1/2

Еще больше ситуацию осложнило то, что в Ломбардии стариков, проживающих в домах престарелых, необычно много – 24 000 человек, что составляет 20 % населения домов престарелых по всей Италии. Учитывая эпидемиологию COVID-19, этот фактор очень важен. Во всех индустриальных странах дома престарелых вносят очень большой вклад в смертность от COVID-19, на их долю приходится 40–50 % связанных с коронавирусом смертей в США, Великобритании, Швеции, Австралии и Франции, а также в Италии в целом и в Ломбардии в частности. В условиях совместного проживания, когда людям с ослабленным иммунитетом затруднительно или невозможно поддерживать социальную дистанцию, в учреждениях долговременного ухода коронавирус стал распространяться подобно лесному пожару. По тем же причинам он опустошал тюрьмы, приюты для бездомных и больничные палаты, оказавшиеся не готовыми к такой чрезвычайной ситуации.

Загрязнение воздуха

Благодаря глобализации пандемия проникла в Ломбардию, демографическая структура региона способствовала ее распространению, а тяжесть и летальность болезни значительно усилил дополнительный фактор – ухудшение состояния окружающей среды. Паданская низменность, где находится Ломбардия, – центр итальянской индустриализации с растущими городами и коммерческим сельским хозяйством. При недостаточной регуляции в ходе этих хищнических по отношению к природе процессов в воздух выделяются твердые частицы и ядовитые парниковые газы, в частности озон, диоксид серы и диоксид азота. Если ветер поднимает их в верхние слои атмосферы, они способствуют глобальному потеплению и изменению климата, что имеет серьезные долгосрочные последствия для здоровья. Но если эти газы остаются ниже в тропосфере, их вдыхают люди, что приводит к тяжелым и более быстрым медицинским последствиям. Еще до появления COVID-19 ученые доказали сильную корреляцию между загрязнением воздуха и множеством болезней – астмой, сердечно-сосудистыми заболеваниями, раком, инсультами и деменцией. И действительно, по оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), загрязнение воздуха – основная причина смертности в мире, оно приводит к 9 млн преждевременных смертей ежегодно, это больше, чем число погибших от несчастных случаев, войн, туберкулеза, ВИЧ/СПИДа и малярии, вместе взятых.

В совокупности твердые частицы и парниковые газы формируют городской смог. Однако источники у них разные. Что касается твердых частиц, то многое зависит от их размера. Наибольшее значение имеют самые мелкие микроскопические частицы, которые в 40 раз меньше песчинки, их размер составляет 3 % от диаметра человеческого волоса. Такие частицы попадают в атмосферу в результате пожаров, извержений вулканов, сжигания ископаемого топлива, строительства или сноса зданий, некоторых производственных и промышленных процессов, износа шин, отопления домов, с пылью от грунтовых дорог или с полей. Особенно опасны мелкие частицы PM2.5, потому что они меньше 2,5 микрометров в диаметре. При вдыхании они попадают в самую глубину дыхательных путей – в бронхи и крошечные мешочки альвеолы, где происходит газообмен и кислород поступает в кровеносную систему. Там они вызывают воспаление и необратимые повреждения тканей, выстилающих легкие. Кроме того, за счет маленьких размеров частицы могут попадать в капиллярную систему и разноситься по всему организму, провоцируя сердечно-сосудистые заболевания, образование тромбов и серьезные повреждения органов. Вдобавок эти частицы могут содержать ядовитые тяжелые металлы, такие как ртуть и свинец. Отдельные мельчайшие частицы содержат ничтожные количества металла, но в совокупности, при длительном воздействии, это может вызывать серьезные и смертельные проблемы со здоровьем.

Парниковые газы – углекислый газ, диоксид серы, озон и диоксид азота – попадают в атмосферу из разных источников. Уже давно известно, что они выделяются нефтеперерабатывающими заводами, электростанциями, в результате промышленных процессов и дорожного движения. В сельском хозяйстве большой вклад вносят богатые азотом удобрения и отходы животноводства. Сельскохозяйственные факторы особенно влияют на качество воздуха в Паданской низменности, поскольку это крупный центр интенсивного земледелия и выращивания скота для мясной и молочной промышленности (все мы знаем, как популярен сыр пармезан и пармская ветчина). Что касается загрязнения воздуха, то, помимо прочего, европейские страны расплачиваются здоровьем за использование дизельного топлива, поскольку при его сжигании в нижних слоях атмосферы образуется много углекислого газа и озона.

Недавно было обнаружено, что парниковые газы выделяет и вездесущий асфальт, применяемый для покрытия дорог, подъездных путей и крыш. В обычных крупных городах им покрыто до 45 % поверхностей. В теплую и солнечную погоду нагретый асфальт может выделять в воздух больше озона и диоксида азота, чем автомобили. Попадая в легкие, эти газы раздражают дыхательные пути и могут вызывать кашель, удушье и даже смерть от асфиксии. Кроме того, находясь в воздухе, в присутствии солнечного света и тепла газы вступают в химические реакции с мелкими твердыми частицами.

Весной и летом этого года специалисты по проблемам окружающей среды изучали возможную связь содержания в воздухе твердых частиц и парниковых газов с уязвимостью населения для COVID-19. Ученые использовали классический эпидемиологический подход, впервые примененный в середине XIX в. Джоном Сноу. Он сопоставил места заболевания холерой в Лондоне с сетями водоснабжения разных водопроводных компаний. Сноу подозревал, что некоторые компании поставляли воду, зараженную анималькулями, и полагал, что в итоге наука докажет их роль в заболевании, хоть они и не были видны в микроскопы, доступные в те годы. Точно так же современные эпидемиологи сопоставили горячие точки распространения COVID-19 и местности с высоким уровнем загрязнения атмосферы. Ученым удалось представить убедительные доказательства корреляции между распространением COVID-19, тяжелой формой заболевания и высокой смертностью, с одной стороны, и воздействием атмосферного загрязнения – с другой, хотя ответственные за это молекулярные механизмы пока не ясны. Корреляция сохранялась даже с учетом других значимых переменных, таких как этническая принадлежность, уровень бедности, соотношение сельского и городского населения.

Эти результаты подтвердила Европейская комиссия, которая провела исследования загрязнения воздуха в 66 административных областях по всей континентальной Европе. Комиссия использовала снимки со спутников, несущих оборудование для мониторинга качества воздуха. Входящие в комиссию ученые обнаружили, что из пяти административных областей с худшим качеством воздуха, четыре были расположены в Паданской низменности. Одним из этих четырех наиболее пострадавших регионов была Ломбардия, хотя уровень загрязнения там не исключительный.

Большая уязвимость населения для COVID-19 связана с рельефом Паданской низменности, где расположена Ломбардия. Низменность с трех сторон окружена горами (Альпами на севере и западе и Апеннинами на юге), они формируют огромную чашу, которая в значительной степени не позволяет преобладающим западным ветрам рассеивать загрязняющие вещества и очищать воздух. Эта же особенность рельефа способствует частому и систематическому возникновению так называемых температурных инверсий, когда слой теплого воздуха залегает над более холодным, расположенным ниже в тропосфере. При таких инверсиях загрязненный воздух удерживается на месте и не поднимается наверх. В результате над Ломбардией нередко стоит смог. На спутниковых снимках NASA часто видно огромное темное облако загрязненного воздуха, неподвижно парящее над всей Паданской низменностью. Эта грязная ядовитая масса нередко простирается на все 652 км от западной границы Италии до Адриатического побережья на востоке.

Не меньшие опасения вызывают исследования влияния на загрязненность воздуха нисходящих потоков. Если загрязняющие вещества уносятся восходящими потоками высоко в атмосферу, они, скорее всего, рассеиваются. Даже оставаясь над Паданской низменностью, они оказываются высоко в тропосфере, не вдыхаются людьми и не провоцируют заболевания. Но постоянный нисходящий поток влияет противоположным образом: задерживая смог около земли, он усиливает воздействие загрязнения на население. К сожалению, достаточно долго в январе и феврале 2020 г. шел стойкий нисходящий поток. В течение этих двух месяцев, как раз когда COVID-19 начал незаметно распространяться по региону, нисходящий поток прижимал частицы и газы ниже к земле, где они серьезно влияли на здоровье населения. На протяжении 23 дней в январе и 11 дней в феврале загрязнение превышало допустимый уровень.

Почти наверняка то обстоятельство, что в начале 2020 г. жители Ломбардии дышали вредным воздухом, значительно способствовало высокой заболеваемости COVID-19 и в первую очередь большой доле тяжелых случаев и смертей. Ученые обнаружили, что воздействие твердых частиц играет роль в подавлении иммунного ответа на некоторые вирусные заболевания, и есть предположение, что такой подавленный иммунный ответ – важный фактор восприимчивости к COVID-19. Таким образом, население с большим количеством пожилых людей, которые уже кашляли и задыхались от смога, стало идеальной мишенью для вирусного заболевания, характерный симптом которого – затрудненное дыхание. Ситуация усугублялась тем, что среди старшего поколения итальянцев много заядлых курильщиков, а при курении табака тоже образуется шлейф из твердых частиц. Возможно, это и объясняет статистику смертности. К концу августа 2020 г. в Италии от пандемии умерло в общей сложности 35 000 человек, из них 17 000 – в Ломбардии.

Начало пандемии

Итак, в январе-феврале в благоприятных условиях, созданных нисходящими воздушными потоками и температурными инверсиями, SARS Cov-2 начал потихоньку и преимущественно бессимптомно распространяться от человека к человеку. Но симптомы не привлекли особого внимания. Врачи, не ожидавшие появления новой инфекции, ставили неверный диагноз. Органы здравоохранения и медики объясняли всплеск случаев легочной инфекции сезонным гриппом, а не внезапно появившимся неизвестным доселе коронавирусом из Китая.

Ситуация изменилась, когда произошло суперраспространение – и вяло тлеющая болезнь разгорелась в полномасштабную эпидемию. 19 февраля в Милане на крупнейшем итальянском стадионе Сан-Сиро состоялся матч Лиги чемпионов между испанской командой «Валенсия» и командой Ломбардии «Аталанта» из Бергамо, расположенного примерно в 50 км от Милана. Поскольку «Аталанта» долгое время была командой среднего уровня со скромными притязаниями, ее взлет походил на историю Золушки, что и вызвало всплеск энтузиазма среди итальянских болельщиков, особенно среди жителей ее родного города. Это была самая важная игра в истории команды.

Чтобы поддержать своих, жители Бергамо отправились в переполненных поездах в областной центр, а затем на автобусах и метро на стадион Сан-Сиро. Там они присоединились к огромной толпе любителей футбола, ожидавших, когда можно будет пройти через турникеты. Заполнив стадион, люди сидели плечом к плечу, приветствовали друг друга, выкрикивали речовки в поддержку команды и дышали одним и тем же воздухом. Вся эта деятельность превратила стадион в гигантскую чашку Петри. К радости итальянских болельщиков, «Аталанта» выиграла у именитого испанского противника со счетом 4:1, но для здравоохранения результат оказался плачевным. Празднуя победу, болельщики несколько часов гуляли в близлежащих барах и ресторанах, не задумываясь о вирусе и его способности быстро распространяться в переполненных помещениях. Затем, ближе к ночи, зрители вновь набились в автобусы и поезда, чтобы отправиться домой. Стадион Сан-Сиро, его окрестности и расположенный рядом транспортный узел стали эпицентром пандемии. Признавая влияние той игры на здоровье жителей Ломбардии, мэр Бергамо сетовал: «Она сильно ускорила заражение».

Первый официальный случай COVID-19 в Италии, «пациент № 1», как окрестила его пресса, был выявлен 21 февраля в Ломбардии, в маленьком городке Кодоньо. Учитывая обычную продолжительность инкубационного периода, можно предположить, что он заразился не во время игры «Аталанты». Мужчина в возрасте 38 лет, чьего имени мы не знаем, заболев, пришел в отделение неотложной помощи местной больницы. Там ему ошибочно диагностировали грипп, дали рекомендации по лечению и отпустили домой. Затрудненное дыхание сохранялось, и несколько дней спустя он вернулся в больницу, тогда ему сделали тест на COVID-19 и изолировали, но прежде он успел распространить болезнь как по больнице, так и по месту жительства. Пациент № 1 инфицировал несколько групп людей, но не он был причиной последовавшего затем огромного всплеска заболеваемости.

Первые меры борьбы

В отличие от первого случая в Кодоньо, крупная вспышка в Бергамо была гораздо более угрожающей. В начале марта из-за нее остро встал вопрос, удастся ли локализовать опасность. Последующий международный опыт показал, что при появлении COVID-19 требуется немедленная и решительная реакция здравоохранения. Под международным опытом подразумевается пример Южной Кореи. Как выразилась газета The Wall Street Journal, Сеул «взломал код, позволяющий усмирить коронавирус»{301}. Там вспышка COVID-19 началась почти одновременно со вспышкой в Ломбардии, первая смерть от коронавируса произошла 20 февраля.

Южная Корея правильно отреагировала в значительной мере потому, что в 2015 г. в этой стране была самая крупная за пределами Ближнего Востока вспышка Ближневосточного респираторного синдрома (Middle East respiratory syndrome, MERS). Наученное горьким опытом руководство страны понимало опасность появившегося коронавируса и приняло незамедлительные и решительные меры для борьбы с SARS CoV-2. Успех южнокорейской политики заключался в обширном тестировании, отслеживании контактов, установлении социальной дистанции, изоляции в подозрительных случаях, свободном и всеобщем доступе к медицинской помощи и рассылке текстовых сообщений для уведомления граждан о наличии заболевания в их районе. Чтобы введенные меры были понятны всем, официальные лица дважды в день устраивали пресс-конференции с участием специалистов здравоохранения и вирусологов. В результате постоянного информирования и быстрого осуществления мер здравоохранения, стране за несколько недель удалось остановить COVID-19. В Южной Корее инфекция распространилась незначительно, минимально повлияла на экономику, а к 30 мая умерло всего 269 человек. Введения новых более жестких мер не потребовалось.

Италия не отреагировала с такой же быстротой по трем существенным причинам. Первая, пожалуй, самая понятная. Власти на местном и национальном уровне не имели тех преимуществ, которые затем появились у других стран, принимавших решения позже и уже на основании чужого опыта. В начале марта единственным примером борьбы с COVID-19 был Китай, а о происходящей там катастрофе знали немного. Кроме того, когда появились тяжелые случаи заболевания с явно выраженными симптомами, передача инфекции среди населения продолжалась уже в течение нескольких недель, это происходило незаметно, потому что было много бессимптомных носителей, а в более явных случаях людям ошибочно ставили диагноз «грипп». Таким образом, время было упущено, и опасность распространилась гораздо шире, чем предполагалось. Процитирую одного из экспертов: «Заболевание уже присутствовало в течение некоторого времени. ‹…› Люди выносили его из больницы в город, из города в область. Молодые люди передавали его родителям, бабушкам и дедушкам. Оно распространялось в казино и кофейнях»{302}.

Однако дело было не только в этом. В марте стало ясно, что при отсутствии вакцины и лечения органы здравоохранения могут полагаться только на такие меры, как изоляция, выявление контактов, социальная дистанция и ношение масок. Эти меры были применены в Ухане, их обсуждали специалисты в Италии и настоятельно рекомендовали профсоюзы Ломбардии, опасавшиеся за здоровье своих коллективов. Но это была драконовская политика, и она угрожала экономике. В результате против нее выступили влиятельные лица. Интересы промышленников представляла Конфиндустрия (Всеобщая конфедерация итальянской промышленности), которую можно сравнить с Национальной ассоциацией промышленников в США или Конфедерацией британской промышленности в Великобритании. Это мощное лобби решительно отвергло любые меры, которые могли привести к замедлению производства или закрытию заводов. Выражая позицию промышленников и отказываясь от любых мер, похожих на локдаун в провинции Хубэй, мэр Милана Джузеппе Сала с вызовом заявил: «Милан никогда не спит».

Так и президент Конфиндустрии в провинции Бергамо Стефано Скалья сохранял решительный оптимизм еще 29 февраля. В тот день организация опубликовала сообщение под заголовком «Бергамо работает». В тексте с уверенностью, не имевшей под собой оснований, сообщалось, что «риск заражения низок». Кроме того, Скалья заверил встревоженных читателей, что власти прекрасно контролируют ситуацию{303}.

Помимо прочего, политические лидеры стали жертвами самонадеянности в медицинских вопросах. Они предполагали, что европейцы надежно защищены от инфекционных заболеваний мощными барьерами цивилизации, благосостояния, гигиены и науки. Казалось немыслимым, что в стране Евросоюза может бушевать вирус, который до сих пор затронул только отдаленный и пока еще развивающийся Китай. Как заметили американский канал NBC News, «в Северной Италии одна из лучших систем здравоохранения в западном мире. Ее врачи и медицинские работники хорошо обучены. Они чувствовали себя подготовленными, когда коронавирус начал распространяться по их процветающему, хорошо образованному региону»{304}.

В то же время доктор Тедрос, генеральный директор Всемирной организации здравоохранения, ежедневно проводил в Женеве пресс-конференции, посвященные COVID-19. Он утверждал, что возможное распространение болезни – серьезная проблема везде и для всех. Кроме того, он предупредил, что жесткие меры, предпринятые Си Цзиньпином, помогут лишь выиграть время, чтобы другие страны успели подготовиться. Его слова не убедили Италию, и она упустила тот удобный момент, о котором неоднократно говорил Тедрос.

Здоровье нации оказалось под угрозой из-за двух особенностей первой реакции Италии: промедление и неспособность верно расставить приоритеты. Но существенно увеличили опасность два других решения. Оба были связаны с самонадеянностью и намерением итальянских государственных деятелей сократить финансирование социальной сферы, урезав средства, выделяемые на научные исследования и систему государственных больниц. В результате, когда коронавирус нагрянул в Ломбардию, власти поняли, что итальянские больницы не справятся с такой нагрузкой. У них не было резервного потенциала, не хватало коек, отделений интенсивной терапии и средств индивидуальной защиты, а персонал не был подготовлен надлежащим образом. В частности, когда Италия столкнулась с коронавирусом, там было в четыре раза меньше мест в интенсивной терапии на душу населения по сравнению с Германией. Если раньше Италия могла гордиться качеством и доступностью лечения в своих больницах, то в 2020 г. финансирование борьбы с инфекционными заболеваниями было явно недостаточным.

Учитывая эти слабые стороны больничной системы, власти решили, что нагрузку на нее можно снизить, если лечить пациентов с COVID-19 на дому. Это решение повлияло как на распространение коронавируса, так и на качество медицинской помощи. Попытка лечить заразных пациентов на дому означала, что заболевание будет передаваться внутри домов, создавая угрозу широкого распространения среди местного населения. Кроме того, получалось, что тяжело больные пациенты со смертельной и плохо изученной инфекцией должны будут лечиться у неспециалистов, без присмотра врачей реанимации и инфекционистов.

Второе опасное решение было тесно связано с первым. Власти постановили, что люди старше 65 лет не подлежат госпитализации. Цель опять же состояла в том, чтобы уменьшить нагрузку на больницы, но в результате обеспечивалось распространение заболевания и увеличивалась смертность. Это решение означало, что наиболее уязвимые пациенты не получат высококачественной медицинской помощи. Как выразились представители власти, описывая этот новый подход к этике и сортировке больных, вместо «помощи, ориентированной на пациента», теперь было решено применять «общинный уход». Иначе говоря, слишком незащищенными людьми пожертвовали ради общественного блага{305}.

Кризис

Промедление и нерешительность итальянской системы здравоохранения позволили COVID-19 вспыхнуть в начале марта в полную силу и распространиться по Ломбардии и в меньшей степени по соседней области – Венеции. В течение двух недель после игры на стадионе Сан-Сиро число заболевших росло. С температурой, кашляющие и задыхающиеся, они приходили в приемные отделения по всей Ломбардии. Журнал Lancet пишет, что истинное количество погибших в период кризиса с марта по май почти на 40 % больше, чем утверждает государственная статистика. Предположительно, реальное число смертей, связанных с COVID-19, за этот период превышает 44 000, что значительно больше «официального» числа 33 386. Причина такой разницы в том, что в эти суматошные месяцы много людей умерло без лечения и тестирования.

Драматичнее всего события развивались в Бергамо. Этот город пострадал сильнее всех в Италии, там было наибольшее число заболевших и умерших, понесенный урон в сравнении с другими регионами был беспрецедентный. Те, кто был в Бергамо в марте и апреле, описывают события тех месяцев как «войну» с невидимым врагом SARS CoV-2. Когда число заболевших внезапно стало расти, машины скорой помощи повезли пациентов в местную больницу, названную в честь папы Иоанна XXIII. День и ночь сирены скорых пронзительно и неумолимо завывали повсюду, распространяя ужас. По словам жителей, это было похоже на звук воздушной тревоги, предупреждающей, что всем угрожает смертельная опасность. Пожилые люди говорили, что это напомнило им времена Второй мировой войны, а молодые понимали, что происходящее похоже на события 1944–1945 гг., о которых они знали из книг, фильмов и рассказов выживших бабушек и дедушек.

Примечательно, что у жителей Бергамо всплыли воспоминания о самых тяжелых годах современной истории Италии. Когда Вторая мировая война достигла кульминации на итальянском фронте, в Паданской низменности одновременно шла мировая война, партизанская – против немецкой оккупации – и гражданская. Как и тогда, в 2020 г. мирное население ощущало себя во многих смыслах безоружным перед сильным и хорошо вооруженным захватчиком. Нормальная жизнь остановилась, будущее было неясным, многие гибли. Даже служба скорой помощи напоминала о военном времени не только воем своих сирен, но и тем, что была укомплектована добровольцами из Красного Креста – организации, созданной для помощи раненным в бою солдатам.

Ощущение военного времени усиливали и другие обстоятельства. Смертность была так велика, что, как говорится в расхожей фразе про эпидемии, не хватало живых, чтобы хоронить мертвых. Имеющихся машин скорой помощи было недостаточно, поэтому пациенты, в том числе умершие, подолгу оставались лежать дома. Местные похоронные конторы, крематории и кладбища тоже были перегружены, так что власти вынужденно обратились за помощью к военным. Итальянская армия направляла в Бергамо длинные колонны грузовиков, и они прибывали под покровом ночи. Солдаты забирали тела, которые город был не в состоянии похоронить, и увозили в крематории, расположенные в двенадцати других муниципалитетах.

Многие жертвы COVID-19 были похоронены ненадлежащим образом – вдали от близких, без религиозных обрядов, в чужой земле. 27 марта The New York Times назвала Бергамо «мрачным центром самой смертоносной вспышки коронавируса в мире» и заявила, что число погибших там уже приближается к 8000 – это в четыре раза больше, чем по официальным данным{306}. Ежедневная газета L'Eco di Bergamo давала наглядное представление о количество погибших: некрологи вместо одной страницы стали занимать 10, а затем и 13.

Тем временем больница папы Иоанна XXIII, современное учреждение на 950 коек, известное высоким качеством медицинской помощи, превратилась, по словам медперсонала, в поле боя. Там медики буквально бились с врагом, взявшим их в окружение. Палаты, залы интенсивной терапии и операционные – все это спешно приспосабливалось для лечения COVID-19 и представляло собой картину, полную хаоса и отчаяния. Когда этих переоборудованных помещений оказалось недостаточно, пациентов и тех, кто ожидал приема, стали класть на каталки в коридорах. По словам одного из врачей, больница была загружена до предела и все необходимое было в дефиците: койки, СИЗ, аппараты ИВЛ, медицинский и сестринский персонал, места в двух больничных моргах. В условиях острой необходимости врачи всех специальностей вышли противостоять чрезвычайной ситуации, в результате онкологи, кардиологи, педиатры и офтальмологи – все лечили жертв коронавируса. Задействовали будущих врачей и медсестер, которые вскоре должны были закончить обучение, сотрудников, уже вышедших на пенсию. Для оказания помощи прибыли группы военных вирусологов и медиков из России, с переводчиками, собственными СИЗ и аппаратами ИВЛ.

На этом поле битвы в крупнейшей и самой известной больнице города медицинские сотрудники работали длинными и изнуряющими сменами до 16 часов, в жарких и тесных защитных костюмах, опасаясь за собственные жизни и боясь передать болезнь своим детям, супругам, коллегам и соседям. Врачи боролись со смертельной малоизученной болезнью, от которой не было лекарства. Они в отчаянии пытались уменьшить страдания и спасти жизни. Особенно страшная ответственность пала на врачей, которые в период мучительного дефицита должны были решать, кому из тяжело больных пациентов предоставить место в отделении интенсивной терапии и аппарат ИВЛ, кому оказать только паллиативную помощь, а кому вообще отказать в госпитализации. Тем временем их коллеги заражались COVID-19 – болело примерно 25 % врачей и медсестер в Бергамо и множество врачей общей практики, которые лечили пациентов на дому. Многие погибли в битве в Бергамо. Павшие бойцы проявили героизм перед лицом опасности на переднем крае этой войны{307}.

Однако все-таки большинство умерших были пожилыми людьми. Официальная статистика недостоверна, и все свидетельства из Бергамо указывают на то, что она отражает лишь верхушку айсберга. Как пояснила местная пресса, официально регистрировались только случаи, подтвержденные тестированием. Однако во время пандемии «у нас не хватает тестовых наборов для живых, не говоря уж о мертвых. Вот уже несколько недель в Бергамо хоронят умерших, не зная наверняка, что именно их убило». В той мере, в какой эти данные отражают характер выборки, они свидетельствуют, что большинство жертв этой болезни в городе были старше 65 лет и что самый высокий уровень смертности на сегодняшний день среди людей старше 80 лет{308}.

Хотя точные цифры неизвестны, все очевидцы эпидемии – местные жители, журналисты и больничные врачи – согласны с тем, что больше всех от нее пострадали пожилые люди. Высокая смертность среди жителей Бергамо старше 65 лет была частично связана с имеющимися у них хроническими заболеваниями, и ее значительно увеличило решение не госпитализировать представителей этой возрастной группы. Шестнадцать врачей из больницы папы Иоанна XXIII написали открытое письмо в журнал The New England Journal of Medicine, выразив тревогу по поводу гуманитарного кризиса, в котором оказались. Врачи вынуждены были отказывать тяжело больным пожилым пациентам, зная, что многие из них умрут в одиночестве и мучениях, поскольку им отказано не только в терапии, но даже в паллиативной помощи. В письме говорилось, что зачастую семьи умерших пожилых людей узнавали о кончине родственника, когда им звонил измученный врач, не успевший увидеть пациента даже хотя бы раз.

Еще одним примером огромных потерь среди пожилых людей в Ломбардии была ужасная судьба населения домов престарелых. О трагедии, развернувшейся в 65 учреждениях долговременного ухода в Ломбардии, сообщили местные представители Всеобщей итальянской конфедерации труда. В период с начала пандемии до 7 апреля, по их оценкам, от COVID-19 умерло 1500 жителей домов престарелых, что составляет 25 % от их общего числа.

Говоря о массовой гибели людей пожилого возраста, связанной как с особенностями самой болезни, с уязвимостью хрупких, старых организмов, так и с местными инструкциями по сортировке пациентов, согласно которым лицам старше 65 лет было отказано в интенсивной терапии, антрополог из Бергамо Луиза Кортези задалась вопросом:

Во что превратится Италия без своих стариков – поколения хранителей мудрости, переживших Вторую мировую войну, сказителей, родителей, бабушек и дедушек? Наши старики уходят один за другим… Гробы – их столько, что всех не похоронить, – выстроились на Монументальном кладбище, в церквях, в автоколоннах, на улицах… Там лежат наши старики, ожидая, когда их обратят в пепел. Круглые сутки горит, не переставая, огонь печи крематория. Потрескивая, он поглощает кости, кружевные воротнички, усы и воспоминания. В гробах заключена мудрость того места, откуда я родом, завернутая в саван, пропитанная дезинфицирующим средством. Что станет с нами без наших стариков?{309}

Полезно разобраться, в какой степени социальная принадлежность и род занятий коррелируют с заболеваемостью и смертностью. Был ли COVID-19 в Ломбардии болезнью равных возможностей, поразившей все население в равной мере? Или это социальное заболевание, от которого бедные и обездоленные пострадали больше других? В целом важная особенность коронавируса, бушевавшего в Ломбардии весной 2020 г., состоит в том, что он опустошил наиболее богатый регион Италии. Кроме того, врачи полагают, что в самом сердце Ломбардии, в Бергамо, относительная бедность не была значимым фактором передачи инфекции, они назвали эту вспышку «Эбола богатых» (l'Ebola dei ricchi). Даже если считать это некоторым преувеличением, отчасти его подтверждает то обстоятельство, что сами врачи оказались социальной группой, которая пострадала особенно сильно, по мнению наблюдателей и по официальным данным. К сожалению, более детальный и точный анализ социального профиля эпидемии в Ломбардии на основе имеющихся на сегодняшний день данных невозможен. Официальная статистика серьезно вводит в заблуждение относительно реальных масштабов бедствия, и пока не было предпринято попыток собрать сведения о месте жительства или роде занятий пострадавших, известны только пол и возраст. Но у журналистов и местных жителей сложилась твердая уверенность, что по крайней мере в Бергамо уязвимыми оказались все.

Общенациональный локдаун

Итальянское правительство, ошеломленное внезапными трагическими событиями на севере и опасающееся, что коронавирус может распространиться по всей стране, попыталось вывернуться и сначала, 8 марта, ввело локдаун только для северной Италии. Однако уже на следующий день премьер-министр Джузеппе Конте поступил решительно и жестко. 9 марта он сообщил о введении суровых мер по всей Италии, и она стала первой страной, объявившей для борьбы с COVID-19 локдаун на всей территории. На пресс-конференции, посвященной новым мерам, премьер-министр сказал: «Времени больше нет. Я возьму на себя ответственность за введение этих мер. Наше будущее в наших руках»{310}.

Объявив всю страну единой закрытой зоной, он подчеркнул, что населению надо понимать смысл указа как «я остаюсь дома». Итальянцев проинформировали, что выходить на улицу разрешено только тем, чья работа связана с жизнеобеспечением, все остальные могли покидать дом только для покупки еды и лекарств и только в пределах нескольких сотен метров. Те, кто решался выйти, должны были носить маски и соблюдать социальную дистанцию. Более того, перед выходом на улицу в каждом из разрешенных случаев гражданин должен был распечатать и подписать так называемый самозаверенный сертификат, где указывал причину выхода и пункт назначения. Любой задержанный властями в месте, несоответствующем сертификату, мог получить большой штраф.

В рамках этой общей концепции Конте специально велел запретить поездки и любые собрания. Поэтому были закрыты школы, университеты, церкви, музеи, театры, кафе, рестораны, а также те магазины, предприятия и фабрики, от которых не зависело жизнеобеспечение. С незначительными дополнениями, такими как официальное закрытие общественных парков и распоряжение от 14 апреля, разрешающее открыть некоторые типы предприятий, этот локдаун действовал до 4 мая. И даже после 4 мая поездки между областями были запрещены, а школы оставались закрыты, как и некоторые учреждения с высоким риском передачи инфекции – бары, рестораны, салоны красоты и парикмахерские.

Распоряжение Конте имело ряд важных особенностей. Этот закон определял единую политику здравоохранения для всей страны. Один человек объявил правила и объяснил их смысл: локдаун – единственное возможное средство защитить страну, семью, друзей и самих себя. Когда правила были объявлены, население начали информировать о симптомах заболевания и о том, куда обращаться при их наличии, посредством СМИ, плакатов на стенах и автобусных остановках, объявлений в продуктовых магазинах и аптеках. Кроме того, в некоторых городах по районам ездили оснащенные громкоговорителями автомобили и напоминали гражданам о необходимости оставаться дома. И хотя отдельные политические деятели критиковали некоторые детали распоряжения или сомневались в необходимости мер такого масштаба, политика Конте пользовалась поддержкой всех партий, а также органов здравоохранения и медицинских работников.

Во всех этих аспектах политика Италии очень сильно отличалась от того, что происходило в США. Американская политика в области здравоохранения не была единой для всей страны, поскольку президент игнорировал серьезность заболевания и часто вступал в противоречия с собственными советниками. В каждом из пятидесяти штатов действовала своя политика, меры принимались различные и иногда даже диаметрально противоположные, при этом внутри штата каждый округ, муниципалитет и школьный совет устанавливали собственные правила. Если использовать аналогию с музыкой, то Италия напоминала симфонический оркестр, где был один дирижер и группа музыкантов, и все они участвовали в общем деле. США вели себя как оркестр без дирижера, где каждый музыкант играл что-то свое. В итоге получилась какофония.

Последствия столь разных стилей управления были ясно видны по тому, как предписания исполнялись. В США жители были сбиты с толку и полны сомнений, поэтому в итоге широкие слои населения игнорировали такие рекомендации системы здравоохранения, как ношение масок и соблюдение социальной дистанции. Сначала правила отказались выполнять власти в Белом доме и лидеры Республиканской партии федерального и местного уровней, а затем и их сторонники.

В Италии, наоборот, все требования соблюдались подавляющим большинством граждан. Такое различие побудило ежедневную римскую газету Il Messaggero написать, что эти недели локдауна стали первым случаем в трехтысячелетней истории города, когда римляне повели себя послушно. Мои собственные скромные наблюдения в одном из районов Рима подтверждают это заключение. Заявление Конте было ясным и пугающим, он предоставил гражданам набор правил поведения, которым надо было следовать, чтобы защитить себя и других, и недвусмысленно сообщил народу, что все оказались в одной лодке. Возможно, людей психологически успокаивала сама строгость изоляции, поскольку Конте и его медицинские советники взяли на себя ответственность в чрезвычайной ситуации и понимали, что делают.

Введение общенационального локдауна при широкой поддержке со стороны населения оказалось эффективным способом предотвратить крупную вспышку эпидемии за пределами северной Италии. Это также способствовало сокращению передачи заболевания, а потом и сохранению этого показателя на низком уровне. К концу марта государство объявило, что эпидемия достигла пика и что число новых случаев начинает снижаться, а затем должно последовать, хоть и чуть позже, снижение смертности. 18 мая вновь открылись предприятия, а 3 июня итальянцам разрешили свободно передвигаться по всей стране, заболеваемость и смертность сохранялись на низком уровне, и локдаун завершился. Политика Конте показала, что демократия может использовать жесткие меры, необходимые для сдерживания эпидемии COVID-19, если проявит политическую волю, обеспечит четкую подачу информации и будет следовать принципам научно обоснованного здравоохранения.

Однако к началу лета 2020 г. оставалось два важных повода для беспокойства. Первый был связан с тем, что коронавирус удалось подавить, но не ликвидировать. Передача продолжается, хотя и на низком уровне. Не произойдет ли новый всплеск позже, возможно вызванный изменением погоды или «усталостью от коронавируса», когда люди ослабят бдительность и станут менее внимательны к необходимости постоянно носить маску и соблюдать социальную дистанцию в обществе, а также попытаются полностью возобновить экономическую, образовательную и социальную активность?

Второй вызывающий беспокойство вопрос: будет ли уделяться достаточное внимание долгосрочным физическим и психологическим последствиям COVID-19? Что касается физических последствий, очевидно, что некоторые пациенты нуждаются в медицинском наблюдении и уходе в течение длительного времени после выздоровления. Особенно в тяжелых случаях, когда сохраняются симптомы, в том числе усталость, и при серьезных повреждениях таких важных органов, как легкие, сердце, почки, кровеносные сосуды и мозг. Кроме того, после физической эпидемии, вероятно, последует другая, психологическая, когда проявятся проблемы, вызванные длительной неопределенностью, потерей работы, социальной изоляцией и горем из-за смерти друзей и родственников. После окончания физического заболевания последствия сильнейшего удара по эмоциональному и психологическому благополучию останутся надолго.

Рекомендуем книги по теме

Пандемия: Всемирная история смертельных инфекций

Соня Шах

Испанка: История самой смертоносной пандемии

Джон Барри

Заклятый враг: Наша война со смертельными инфекциями

Майкл Остерхолм, Марк Олшейкер

Кризис в красной зоне: Самая смертоносная вспышка эболы и эпидемии будущего

Ричард Престон

Выборочная библиография

Ackernecht, Erwin H., History and Geography of the Most Important Diseases (New York: Hafner, 1965).

Bynum, William F., Science and the Practice of Medicine in the Nineteenth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 1994).

Creighton, Charles, A History of Epidemics in Britain (Cambridge: Cambridge University Press, 1891–1894).

Crosby, Alfred W., The Columbian Exchange: The Biological and Cultural Consequences of 1492 (Westport, CT: Greenwood, 1972).

Diamond, Jared, Guns, Germs, and Steel: The Fate of Human Societies (New York: Norton, 1997).

Ewald, Paul W., Evolution of Infectious Disease (New York: Oxford University Press, 1994).

Farmer, Paul, Infections and Inequalities: The Modern Plagues (Berkeley: University of California Press, 2001).

Foucault, Michel, The Birth of the Clinic: An Archaeology of Medical Perception, trans.A. M. Sheridan Smith (New York: Pantheon, 1973). Русский перевод: Фуко М. Рождение клиники / Пер. с фр. А. Ш. Тхостова. 2-е изд. – М.: Академический проект, 2014.

–, Discipline and Punish: The Birth of the Prison, trans. Alan Sheridan (New York: Vintage, 1995). Русский перевод: Фуко М. Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы / Пер. с фр. В. Наумова. – М.: Ад Маргинем Пресс; Garage, cop., 2021.

Garrett, Laurie, The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World Out of Balance (New York: Penguin, 1994).

Harkness, Deborah E., The Jewel House: Elizabethan London and the Scientific Revolution (New Haven: Yale University Press, 2007).

Harrison, Mark, Climates and Constitutions: Health, Race, Environment and British Imperialism in India, 1600–1850 (New Delhi: Oxford University Press, 1999).

Hays, J. N., The Burdens of Disease: Epidemics and Human Response in Western History (New Brunswick: Rutgers University Press, 2009).

Keshavjee, Salmaan, Blind Spot: How Neoliberalism Infiltrated Global Health (Oakland: University of California Press, 2014).

Krieger, Nancy, Epidemiology and the People's Health: Theory and Practice (New York: Oxford University Press, 2011).

Magner, Lois N., A History of Infectious Diseases and the Microbial World (Westport: Praeger, 2009).

McNeill, William H., Plagues and Peoples (New York: Anchor, 1998; 1st ed. 1976). Русский перевод: Макнил У. Эпидемии и народы / Пер. с англ. Н. Проценко при участии А. Черняева. – М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2021.

Miller, Arthur, The Crucible (New York: Penguin, 1996). Русский перевод: Миллер А. Все мои сыновья. Смерть коммивояжера. Суровое испытание. Вид с моста [Пьесы]. – М.: Искусство, 1960.

Nelson, Kenrad E., Carolyn Williams, and Neil Graham, Infectious Disease Epidemiology: Theory and Practice (Boston: Jones and Bartlett, 2005).

Pati, Bisamoy, and Mark Harrison, Health, Medicine, and Empire: Perspectives on Colonial India (Hyderabad: Orient Longman, 2001).

Ranger, Terence, and Paul Slack, eds., Epidemics and Ideas (Cambridge: Cambridge University Press, 1992).

Rosenberg, Charles E., Explaining Epidemics and Other Studies in the History of Medicine (Cambridge: Cambridge University Press, 1993).

Watts, Sheldon J., Epidemics and History: Disease, Power and Imperialism (New Haven: Yale University Press, 1997).

Winslow, Charles-Edward Amory, The Conquest of Epidemic Disease: A Chapter in the History of Ideas (Princeton: Princeton University Press, 1943).

Zinsser, Hans, Rats, Lice and History (Boston: Little, Brown, 1935).

Bliquez, Lawrence J., The Tools of Asclepius: Surgical Instruments in Greek and Roman Times (Leiden: Brill, 2015).

Cavanaugh, T. A., Hippocrates' Oath and Asclepius' Snake: The Birth of a Medical Profession (New York: Oxford University Press, 2018).

Edelstein, Ludwig, Ancient Medicine: Selected Papers (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1967).

Eijk, Philip J. van der, Hippocrates in Context: Papers Read at the XIth International Hippocrates Colloquium, University of Newcastle upon Tyne, 27–31 August 2002 (Leiden: Brill, 200 5).

Galen, Selected Works (Oxford: Oxford University Press, 1997). Русский перевод: Гален. Сочинения: в 5 т. / Общ. ред., сост., вступ. ст. и коммент. Д. А. Балалыкина; пер. с древнегреч. А. П. Щеглова и З. А. Барзах. – М.: Весть, 2014–2018.

Grmek, Mirko D., ed., Western Medical Thought from Antiquity to the Middle Ages (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1939).

Hankinson, R. J., ed., The Cambridge Companion to Galen (Cambridge: Cambridge University Press, 2008).

Hart, Gerald D., Asclepius, the God of Medicine (London: Royal Society of Medicine Press, 2000).

Hippocrates, The Medical Works of Hippocrates (Oxford: Blackwell, 1950). Horstmanshoff, Manfred, and Cornelius van Tilburg, Hippocrates and Medical Education: Selected Papers Presented at the XIIth International Hippocrates Colloquium, University of Leiden, 24–26 August 2005 (Leiden: Brill, 2010). Русский перевод: Гиппократ. Этика и общая медицина / Пер. с древнегреч. В. И. Руднева. – СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2019.

Jouanna, Jacques, Hippocrates (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1999). Русский перевод: Жуана Ж. Гиппократ / Пер. с фр. Д. Н. Вальяно. – Ростов н/Д: Феникс, 1997.

King, Helen, Hippocrates' Woman: Reading the Female Body in Ancient Greece (London: Routledge, 1998).

Langholf, Volker, Medical Theories in Hippocrates' Early Texts and the «Epidemics» (Berlin: Walter de Gruyter, 1990).

Levine, Edwin Burton, Hippocrates (New York: Twayne, 1971).

Lloyd, Geoffrey Ernest Richard, In the Grip of Disease: Studies in the Greek Imagination (Oxford: Oxford University Press, 2003).

–, Magic, Reason, and Experience: Studies in the Origin and Development of Greek Science (Cambridge: Cambridge University Press, 1979).

–, Principles and Practices in Ancient Greek and Chinese Science (Aldershot: Ashgate, 2006).

Mitchell-Boyask, Robin, Plague and the Athenian Imagination: Drama, History and the Cult of Asclepius (Cambridge: Cambridge University Press, 2008).

Nutton, Vivian, Ancient Medicine (Milton Park: Routledge, 2013).

–, «The Fatal Embrace: Galen and the History of Ancient Medicine», Science in Context 18, no. 1 (March 2005): 111–121.

–, ed., Galen: Problems and Prospects (London: Wellcome Institute for the History of Medicine, 1981).

–, «Healers and the Healing Act in Classical Greece», European Review 7, no. 1 (February 1999): 27–35.

Oldstone, Michael B. A., Viruses, Plagues, and History (Oxford: Oxford University Press, 2000). Русский перевод: Олдстоун М. Вирусы и эпидемии в истории мира / Пер. с англ. О. Н. Ольховской [и др.]. – М.: АСТ, ОГИЗ, 2021.

Schiefsky, Mark John, Hippocrates on Ancient Medicine (Leiden: Brill, 200 5).

Shakespeare, William, The Taming of the Shrew (Guilford: Saland, 2011). Русский перевод: Шекспир У. Укрощение строптивой / Пер. с англ. П. Мелковой. – СПб.: Азбука-классика, 2009.

Smith, W. D., The Hippocratic Tradition (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1979). Temkin, Owsei, Galenism: Rise and Decline of a Medical Philosophy (Ithaca: Cornell University Press, 1973).

–, Hippocrates in a World of Pagans and Christians (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1991).

–, Views on Epilepsy in the Hippocratic Period (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1933).

Thucydides, The Peloponnesian War (Oxford: Oxford University Press, 2009). Русский перевод: Фукидид. История / Пер. с др.-греч. Г. А. Стратановского. – М.: Ладомир; Наука, 1993.

Tuplin, C. J., and T. E. Rihll, eds., Science and Mathematics in Ancient Greek Culture (Oxford: Oxford University Press, 2002).

Wear, Andrew, ed., Medicine in Society: Historical Essays (Cambridge: Cambridge University Press, 1992).

Advisory Committee Appointed by the Secretary of State for India, the Royal Society, and the Lister Institute, «Reports on Plague Investigations in India», Journal of Hygiene 11, Plague Suppl. 1, Sixth Report on Plague Investigations in India (December 1911): 1, 7–206.

–, «Reports on Plague Investigations in India», Journal of Hygiene 6, no. 4, Reports on Plague Investigations in India (September 1906): 421–536.

–, «Reports on Plague Investigations in India Issued by the Secretary of State for India, the Royal Society, and the Lister Institute», Journal of Hygiene 10, no. 3, Reports on Plague Investigations in India (November 1910): 313–568.

Alexander, John T., Bubonic Plague in Early Modern Russia: Public Health and Urban Disaster (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1980).

Archaeologica Medica XLVI, «How Our Forefathers Fought the Plague», British Medical Journal 2, no. 1969 (September 24, 1898): 903–908.

Ariès, Philippe, The Hour of Our Death, trans. Helen Weaver (New York: Knopf, 1981). Русский перевод: Арьес Ф. Человек перед лицом смерти / Пер. с фр. В. К. Ронина. – М.: Прогресс; Прогресс-академия, 1992.

–, Western Attitudes toward Death from the Middle Ages to the Present, trans. Patricia M. Ranum (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1974).

Arnold, David, Colonizing the Body: State Medicine and Epidemic Disease in Nineteenth-Century India (Berkeley: University of California Press, 1993).

Bannerman, W. B., «The Spread of Plague in India», Journal of Hygiene 6, no. 2 (April 1906): 179–211.

Barker, Sheila, «Poussin, Plague and Early Modern Medicine», Art Bulletin 86, no. 4 (December 2004): 659–689.

Benedictow, O. J., «Morbidity in Historical Plague Epidemics», Population Studies 41, no. 3 (November 1987): 401–431.

Bertrand, J. B., A Historical Relation of the Plague at Marseilles in the Year 1720, trans. Anne Plumptre (Farnborough: Gregg, 1973; 1st ed. 1721).

Biraben, Jean Noel, Les hommes et la peste en France et dans les pays européens et méditerranéens, 2 vols. (Paris: Mouton, 1975).

Blue, Rupert, «Anti-Plague Measures in San Francisco, California, U.S.A.», Journal of Hygiene 9, no. 1 (April 1909): 1–8.

Boccaccio, The Decameron, trans. M. Rigg (London: David Campbell, 1921). Also available at Medieval Sourcebook: Boccaccio: The Decameron, https://sourcebooks.fordham.edu/source/boccacio2.asp, accessed August 22, 2018. Русский перевод: Боккаччо Дж. Декамерон / Пер. с итал. А. Н. Веселовского. – СПб.: Азбука-классика, 2004.

Boeckl, Christine M., «Giorgio Vassari's San Rocco Altarpiece: Tradition and Innovation in Plague Iconography», Artibus et Historiae 22, no. 43 (2001): 29–40.

Boelter, W. R., The Rat Problem (London: Bale and Danielsson, 1909).

Bonser, W., «Medical Folklore of Venice and Rome», Folklore 67, no. 1 (March 1956): 1–15. Butler, Thomas, «Yersinia Infections: Centennial of the Discovery of the Plague

Bacillus», Clinical Infectious Diseases 19, no. 4 (October 1994): 655–661.

Calmette, Albert, «The Plague at Oporto», North American Review 171, no. 524 (July 1900): 104–111.

Calvi, Giulia, Histories of a Plague Year: The Social and the Imaginary in Baroque Florence (Berkeley: University of California Press, 1989).

Camus, Albert, The Plague, trans. Stuart Gilbert (New York: Knopf, 1948). Русский перевод: Камю А. Чума / Пер. с фр. Н. Жарковой. – СПб.: Азбука-классика, 2001.

Cantor, Norman F., In the Wake of the Plague: The Black Death and the World It Made (New York: Free Press, 2001).

Carmichael, Ann G., Plague and the Poor in Renaissance Florence (Cambridge: Cambridge University Press, 1986).

Catanach, I. J., «The 'Globalization' of Disease? India and the Plague», Journal of World History 12, no. 1 (Spring 2001): 131–153.

Centers for Disease Control and Prevention, «Human Plague – United States, 1993–1994», Morbidity and Mortality Weekly Report 43, no. 13 (April 8, 1994): 242–246.

–, «Plague – United States, 1980», Morbidity and Mortality Weekly Report 29, no. 31 (August 1980): 371–372, 377.

–, «Recommendation of the Public Health Service Advisory Committee on Immunization Practices: Plague Vaccine», Morbidity and Mortality Weekly Report 27, no. 29 (July 21, 1978): 255–258.

Chase, Marilyn, Barbary Plague: The Black Death in Victorian San Francisco (New York: Random House, 2003).

Cipolla, Carlo M., Cristofano and the Plague: A Study in the History of Public Health in the Age of Galileo (Berkeley: University of California Press, 1973).

–, Faith, Reason, and the Plague in Seventeenth-Century Tuscany (New York: Norton, 1979).

–, Fighting the Plague in Seventeenth-Century Italy (Madison: University of Wisconsin Press, 1981).

Cohn, Samuel Kline, The Black Death Transformed: Disease and Culture in Early Renaissance Europe (London: Arnold, 2002).

Condon, J. K., A History of the Progress of Plague in the Bombay Presidency from June 1896 to June 1899 (Bombay: Education Society's Steam Press, 1900).

Crawford, R. H. P., Plague and Pestilence in Literature and Art (Oxford: Clarendon, 1914). Crawshaw, Jane L. Stevens, Plague Hospitals: Public Health for the City in Early Modern Venice (Farnham: Ashgate, 2012).

Creel, Richard H., «Outbreak and Suppression of Plague in Porto Rico: An Account of the Course of the Epidemic and the Measures Employed for Its Suppression by the United States Public Health Service», Public Health Reports (1896–1970) 28, no. 22 (May 30, 1913): 1050–1070.

Defoe, Daniel, Journal of the Plague Year (Cambridge: Chadwyck-Healey, 1996). Русский перевод: Дефо Д. Дневник чумного года / Пер. с англ. К. Н. Атаровой. – М.: АСТ; Люкс, 2005.

Dols, Michael W., The Black Death in the Middle East (Princeton: Princeton University Press, 1977).

Drancourt, Michel, «Finally Plague Is Plague», Clinical Microbiology and Infection 18, no. 2 (February 2012): 105–106.

Drancourt, Michel, Gérard Aboudharam, Michel Signoli, Olivier Dutour, and Didier Raoult, «Detection of 400-year-old Yersinia pestis DNA in Human Dental Pulp: An Approach to the Diagnosis of Ancient Septicemia», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 95, no. 21 (October 13, 1998): 12637–12640.

Echenberg, Myron J., «Pestis Redux: The Initial Years of the Third Bubonic Plague Pandemic, 1894–1901», Journal of World History 13, no. 2 (Fall 2002): 429–449.

–, Plague Ports: The Global Urban Impact of Bubonic Plague, 1894–1901 (New York: New York University Press, 2007).

Ell, Stephen R., «Three Days in October of 1630: Detailed Examination of Mortality during an Early Modern Plague Epidemic in Venice», Reviews of Infectious Diseases 11, no. 1 (January–February 1989): 128–139.

Gilman, Ernest B., Plague Writing in Early Modern England (Chicago: University of Chicago Press, 2009).

Gonzalez, Rodrigo J., and Virginia L. Miller, «A Deadly Path: Bacterial Spread during Bubonic Plague», Trends in Microbiology 24, no. 4 (April 2016): 239–241.

Gregory of Tours, History of the Franks, trans. L. Thorpe (Baltimore: Penguin, 1974). Русский перевод: Григорий Турский. История франков / Пер. с лат. В. Д. Савуковой. – М.: Наука, 1987.

Herlihy, David, The Black Death and the Transformation of the West (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997).

Hopkins, Andrew, «Plans and Planning for S. Maria della Salute, Venice», Art Bulletin 79, no. 3 (September 1997): 440–465.

Jones, Colin, «Plague and Its Metaphors in Early Modern France», Representations 53 (Winter 1996): 97–127.

Kidambi, Prashant, «Housing the Poor in a Colonial City: The Bombay Improvement Trust, 1898–1918», Studies in History 17 (2001): 57–79.

Kinyoun, J. J., Walter Wyman, and Brian Dolan, «Plague in San Francisco (1900)», Public Health Reports (1974–) 121, suppl. 1, Historical Collection, 1878–2005 (2006): 16–37.

Klein, Ira, «Death in India, 1871–1921», Journal of Asian Studies 32, no. 4 (August 1973): 639–659.

–, «Development and Death: Bombay City, 1870–1914», Modern Asian Studies 20, no. 4 (1986): 725–754.

–, «Plague, Policy and Popular Unrest in British India», Modern Asian Studies 22, no. 4 (1988): 723–755.

Lantz, David E., The Brown Rat in the United States (Washington, DC: US Government Printing Office, 1909).

Ledingham, J. C. G., «Reports on Plague Investigations in India», Journal of Hygiene 7, no. 3, Reports on Plague Investigations in India (July 1907): 323–476.

Link, Vernon B., «Plague on the High Seas», Public Health Reports (1896–1970) 66, no. 45 (November 9, 1951): 1466–1472.

Little, Lester K., ed., Plague and the End of Antiquity: The Pandemic of 541–750 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007).

Lynteris, Christos, «A 'Suitable Soil': Plague's Urban Breeding Grounds at the Dawn of the Third Pandemic», Medical History 61, no. 3 (July 2017): 343–357.

Maddicott, J. R., «The Plague in Seventh-Century England», Past & Present 156 (August 1997): 7–54.

Manzoni, Alessandro, The Betrothed, trans. Bruce Penman (Harmondsworth: Penguin, 1972). Русский перевод: Мандзони А. Обрученные / Пер. с итал. и под ред. Н. Георгиевской, А. Эфроса. – СПб.: Азбука, 2011.

–, The Column of Infamy, trans. Kenelm Foster and Jane Grigson (London: Oxford University Press, 1964). Русский перевод: Мандзони А. История позорного столба // Мандзони А. Избранное. – М.: Худож. лит., 1978.

Marshall, Louise, «Manipulating the Sacred: Image and Plague in Renaissance Italy», Renaissance Quarterly 47, no. 3 (Autumn 1994): 485–532.

McAlpin, Michelle Burge, «Changing Impact of Crop Failures in Western India, 1870–1920», Journal of Economic History 39, no. 1 (March 1979): 143–157.

Meiss, Millard, Painting in Florence and Siena after the Black Death (Princeton: Princeton University Press, 1951).

Meyer, K. F., Dan C. Cavanaugh, Peter J. Bartelloni, and John D. Marshall, Jr., «Plague Immunization: I. Past and Present Trends», Journal of Infectious Diseases 129, suppl. (May 1974): S13–S18.

Moote, A. Lloyd, and Dorothy C. Moote, The Great Plague: The Story of London's Most Deadly Year (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2004).

National Institutes of Health, US National Library of Medicine, «Plague», MedlinePlus, http://www.nlm.nih.gov/medlineplus/ency/article/000596.htm, last updated August 14, 2018.

Newman, Kira L. S., «Shutt Up: Bubonic Plague and Quarantine in Early Modern England», Journal of Social History 45, no. 3 (Spring 2012): 809–834.

«Observations in the Plague Districts in India», Public Health Reports (1896–1970) 15, no. 6 (February 9, 1900): 267–271.

Orent, Wendy, Plague: The Mysterious Past and Terrifying Future of the World's Most Dangerous Disease (New York: Free Press, 2004).

Palmer, Darwin L., Alexander L. Kisch, Ralph C. Williams, Jr., and William P. Reed, «Clinical Features of Plague in the United States: The 1969–1970 Epidemic», Journal of Infectious Diseases 124, no. 4 (October 1971): 367–371.

Pechous, R. D., V. Sivaraman, N. M. Stasulli, and W. E. Goldman, «Pneumonic Plague: The Darker Side of Yersinia pestis», Trends in Microbiology 24, no. 3 (March 2016): 194–196.

Pepys, Samuel, The Diary of Samuel Pepys, ed. Robert Latham and William Matthews, 10 vols. (Berkeley: University of California Press, 2000). Русский перевод: Пипс С. Домой, ужинать и в постель: из дневника / Пер. с англ. А. Ливерганта. – СПб.: Азбука, 2016.

Petro, Anthony M., After the Wrath of God: AIDS, Sexuality, and American Religion (Oxford: Oxford University Press, 2015).

«The Plague: Special Report on the Plague in Glasgow», British Medical Journal 2, no. 2071 (September 8, 1900): 683–688.

Pollitzer, Robert, Plague (Geneva: World Health Organization, 1954).

«The Present Pandemic of Plague», Public Health Reports (1896–1970) 40, no. 2 (January 9, 1925): 51–54.

The Rat and Its Relation to Public Health (Washington, DC: US Government Printing Office, 1910).

Risse, Guenter B., Plague, Fear, and Politics in San Francisco's Chinatown (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2012).

Ruthenberg, Gunther E., «The Austrian Sanitary Cordon, and the Control of the Bubonic Plague, 1710–1871», Journal of the History of Medicine and the Allied Sciences 28, no. 1 (January 1973): 15–23.

Scasciamacchia, S., L. Serrecchia, L. Giangrossi, G. Garofolo, A. Balestrucci, G. Sammartino et al., «Plague Epidemic in the Kingdom of Naples, 1656–1658», Emerging Infectious Diseases 18, no. 1 (January 2012), http://dx.doi.org/10.3201/eid1801.110597.

Shakespeare, William, Romeo and Juliet (London: Bloomsbury Arden Shakespeare, 2017). Русский перевод: Шекспир У. Ромео и Джульетта. Сон в летнюю ночь / Пер. с англ. Т. Л. Щепкиной-Куперник. – М.: Эксмо, 2010.

Shrewsbury, John Findlay Drew, A History of Bubonic Plague in the British Isles (Cambridge: Cambridge University Press, 1970).

Slack, Paul, The Impact of Plague on Tudor and Stuart England (Oxford: Clarendon, 1985).

Steel, D., «Plague Writing: From Boccaccio to Camus», Journal of European Studies 11 (1981): 88–110.

Taylor, Jeremy, Holy Living and Holy Dying: A Contemporary Version by Marvin D. Hinten (Nashville, TN: National Baptist Publishing Board, 1990).

Twigg, G., The Black Death: A Biological Reappraisal (New York: Schocken, 1985). Velimirovic, Boris, and Helga Velimirovic, «Plague in Vienna», Reviews of Infectious Diseases 11, no. 5 (September–October 1989): 808–826.

Verjbitski, D. T., W. B. Bannerman, and R. T. Kapadia, «Reports on Plague Investigations in India», Journal of Hygiene 8, no. 2, Reports on Plague Investigations in India (May 1908): 161–308.

Vincent, Catherine, «Discipline du corps et de l'esprit chez les Flagellants au Moyen Age», Revue Historique 302, no. 3 (July–September 2000): 593–614.

Wheeler, Margaret M., «Nursing of Tropical Diseases: Plague», American Journal of Nursing 16, no. 6 (March 1916): 489–495.

Wyman, Walter, The Bubonic Plague (Washington, DC: US Government Printing Office, 1900).

Ziegler, Philip, The Black Death (New York: Harper & Row, 1969).

Artenstein, Andrew W., «Bifurcated Vaccination Needle», Vaccine 32, no. 7 (February 7, 2014): 895.

Basu, Rabindra Nath, The Eradication of Smallpox from India (New Delhi: World Health Organization, 1979).

Bazin, H., The Eradication of Smallpox: Edward Jenner and the First and Only Eradica tion of a Human Infectious Disease (San Diego: Academic Press, 2000).

Carrell, Jennifer Lee, The Speckled Monster: A Historical Tale of Battling Smallpox (New York: Dutton, 2003).

Dickens, Charles, Bleak House (London: Bradbury and Evans, 1953). Русский перевод: Диккенс Ч. Холодный дом / Пер. с англ. М. Клягиной-Кондратьевой. – М.: Эксмо, 2010.

Dimsdale, Thomas, The Present Method of Inoculating of the Small-pox. To Which Are Added Some Experiments, Instituted with a View to Discover the Effects of a Similar Treatment in the Natural Small-pox (Dublin, 1774).

Fenn, Elizabeth Anne, Pox Americana: The Great Smallpox Epidemic of 1775–1782 (New York: Hill and Wang, 2001).

Fielding, Henry, The Adventures of Joseph Andrews (London, 1857). Русский перевод: Филдинг Г. История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса // Филдинг Г. Путешествие в загробный мир. – М.: Эксмо, 2013.

–, The History of Tom Jones, a Foundling (Oxford: Clarendon, 1974). Филдинг Г. История Тома Джонса, найденыша / пер. с англ. А. Франковского. – СПб.: Азбука, 2016.

Foege, William H., House on Fire: The Fight to Eradicate Smallpox (Berkeley: University of California Press, 2011).

Franklin, Benjamin, Some Account of the Success of Inoculation for the Small-pox in England and America. Together with Plain Instructions, by Which Any Person May Perform the Operation, and Conduct the Patient through the Distemper (London, 1759).

Glynn, Ian, The Life and Death of Smallpox (London: Profile, 2004).

Henderson, Donald A., Smallpox: The Death of a Disease (Amherst, NY: Prometheus, 2009).

Herberden, William, Plain Instructions for Inoculation in the Small-pox; by Which Any Person May Be Enabled to Perform the Operation, and Conduct the Patient through the Distemper (London, 1769).

Hopkins, Donald R., The Greatest Killer: Smallpox in History (Chicago: University of Chicago Press, 2002).

–, Princes and Peasants: Smallpox in History (Chicago: University of Chicago Press, 1983).

James, Sydney Price, Smallpox and Vaccination in British India (Calcutta: Thacker, Spink, 1909).

Jenner, Edward, An Inquiry into the Causes and Effects of the Variolae Vaccinae, A Disease Discovered in Some of the Western Counties of England, Particularly Gloucestershire, and Known by the Name of the Cow Pox (Springfield, MA, 1802; 1st ed. 1799).

–, On the Origin of the Vaccine Inoculation (London, 1801).

Koplow, David A., Smallpox: The Fight to Eradicate a Global Scourge (Berkeley: University of California Press, 2003).

Langrish, Browne, Plain Directions in Regard to the Small-pox (London, 1759).

Mann, Charles C., 1491: New Revelations of the Americas before Columbus (New York: Knopf, 2005).

–, 1493: Uncovering the New World Columbus Created (New York: Knopf, 2011). Ogden, Horace G., CDC and the Smallpox Crusade (Atlanta: US Dept. of Health and Human Services, 1987).

Reinhardt, Bob H., The End of a Global Pox: America and the Eradication of Smallpox in the Cold War Era (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2015).

Rogers, Leonard, Small-pox and Climate in India: Forecasting of Epidemics (London: HMSO, 1926).

Rowbotham, Arnold Horrex, The «Philosophes» and the Propaganda for Inoculation of Smallpox in Eighteenth-Century France (Berkeley: University of California Press, 1935).

Rush, Benjamin, The New Method of Inoculating for the Small-pox (Philadelphia, 1792). Schrick, Livia, Clarissa R. Damaso, José Esparza, and Andreas Nitsche, «An Early

American Smallpox Vaccine Based on Horsepox», New England Journal of Medicine 377 (2017): 1491–1492.

Shuttleton, David E., Smallpox and the Literary Imagination, 1660–1820 (Cambridge: Cambridge University Press, 2007).

Thakeray, William Makepeace, The History of Henry Esmond (New York: Harper, 1950). Русский перевод: Теккерей У. М. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее величества королевы Анны, написанная им самим / Пер. с англ. Е. Калашниковой. – М.: Правда, 1989.

Thomson, Adam, A Discourse on the Preparation of the Body for the Small-pox; And the Manner of Receiving the Infection (Philadelphia, 1750).

Waterhouse, Benjamin, A Prospect of Exterminating the Small-pox; Being the History of the Variolae vaccinae, or Kine-Pox, Commonly Called the Cow-Pox, as it Appeared in England; with an Account of a Series of Inoculations Performed for the Kine-pox, in Massachusetts (Cambridge, MA, 1800).

Winslow, Ola Elizabeth, A Destroying Angel: The Conquest of Smallpox in Colonial Boston (Boston: Houghton Mifflin, 1974).

World Health Organization, The Global Eradication of Smallpox: Final Report of the Global Commission for the Certification of Smallpox Eradication (Geneva: World Health Organization, 1979).

–, Handbook for Smallpox Eradication Programmes in Endemic Areas (Geneva: World Health Organization, 1967).

–, Smallpox and Its Eradication (Geneva: World Health Organization, 1988).

Blackburn, Robin, «Haiti, Slavery, and the Age of the Democratic Revolution», William and Mary Quarterly 63, no. 4 (October 2006): 643–674.

Dubois, Laurent, Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution (Cambridge, MA: Belknap, 2005).

Dunn, Richard S., Sugar and Slaves (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1972). Geggus, David Patrick, Haitian Revolutionary Studies (Bloomington: Indiana University Press, 2002).

Gilbert, Nicolas Pierre, Histoire médicale de l'armée française, à Saint-Domingue, en l'an dix: ou mémoire sur la fièvre jaune, avec un apperçu de la topographie médicale de cette colonie (Paris, 1803).

Girard, Philippe R., «Caribbean Genocide: Racial War in Haiti, 1802–4», Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 138–161.

–, «Napoléon Bonaparte and the Emancipation Issue in Saint-Domingue, 1799–1803», French Historical Studies 32, no. 4 (September 2009): 587–618.

–, The Slaves Who Defeated Napoleon: Toussaint Louverture and the Haitian War of Independence (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2011).

Herold, J. Christopher, ed., The Mind of Napoleon: A Selection of His Written and Spoken Words (New York: Columbia University Press, 1955).

James, Cyril Lionel Robert, Black Jacobins: Toussaint L'Ouverture and the San Domingo Revolution (New York: Vintage, 1963).

Kastor, Peter J., Nation's Crucible: The Louisiana Purchase and the Creation of America (New Haven: Yale University Press, 2004).

Kastor, Peter J., and François Weil, eds., Empires of the Imagination: Transatlantic Histories and the Louisiana Purchase (Charlottesville: University of Virginia Press, 2009).

Lee, Debbi, Slavery and the Romantic Imagination (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2002).

Leroy-Dupré, Louis Alexandre Hippolyte, ed., Memoir of Baron Larrey, Surgeon-in-chief of the Grande Armée (London, 1862).

Marr, John S., and Cathey, John T., «The 1802 Saint-Domingue Yellow Fever Epidemic and the Louisiana Purchase, Journal of Public Health Management Practice 19, no. 1 (January–February 2013): 77–82.

–, «Yellow Fever, Asia and the East African Slave Trade, Transactions of the Royal Society of Tropical Medicine and Hygiene 108, no. 5 (May 1, 2014): 252–257.

McNeill, John Robert, Mosquito Empires: Ecology and War in the Greater Caribbean, 1620–1914 (New York: Cambridge University Press, 2010).

Rush, Benjamin, An Account of the Bilious Remitting Yellow Fever as It Appeared in the City of Philadelphia, in the Year 1793 (Philadelphia, 1794).

Scott, James, Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance (New Haven: Yale University Press, 1985).

Sutherland, Donald G., Chouans: The Social Origins of Popular Counter-Revolution in Upper Brittany, 1770–1796 (Oxford: Oxford University Press, 1982).

Teelock, Vijaya, Bitter Sugar: Sugar and Slavery in Nineteenth-Century Mauritius (Moka, Mauritius: Mahatma Gandhi Institute, 1998).

Tilly, Charles, The Vendée (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976).

Alekseeva, Galina, «Emerson and Tolstoy's Appraisals of Napoleon», Tolstoy Studies Journal 24 (2012): 59–65.

Armstrong, John, Practical Illustrations of Typhus Fever, of the Common Continued Fever, and of Inflammatory Diseases, &c. (London, 1819).

Austin, Paul Britten, 1812: Napoleon in Moscow (South Yorkshire: Frontline, 2012). Ballingall, George, Practical Observations on Fever, Dysentery, and Liver Complaints as They Occur among the European Troops in India (Edinburgh, 1823).

Bell, David Avrom, The First Total War: Napoleon's Europe and the Birth of Warfare as We Know It (Boston: Houghton Mifflin, 2007).

Bourgogne, Jean Baptiste François, Memoirs of Sergeant Bourgogne (1812–1813), trans. Paul Cottin and Maurice Henault (London: Constable, 1996). Русский перевод: Бургонь А. Ж.-Б. Мемуары. – М.: Наследие, 2003.

Burne, John, A Practical Treatise on the Typhus or Adynamic Fever (London, 1828).

Campbell, D., Observations on the Typhus, or Low Contagious Fever, and on the Means of Preventing the Production and Communication of This Disease (Lancaster, 1785).

Cirillo, Vincent J., «'More Fatal than Powder and Shot': Dysentery in the U. S. Army during the Mexican War, 1846–48», Perspectives in Biology and Medicine 52, no. 3 (Summer 2009): 400–413.

Clausewitz, Carl von, The Campaign of 1812 in Russia (London: Greenhill, 1992). Русский перевод: Клаузевиц К. фон. 1812 год. Поход в Россию. – М.: Захаров, 2004.

–, On War, trans. J. J. Graham (New York: Barnes and Noble, 1968). Русский перевод: Клаузевиц К. фон. О войне. – М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2007.

Collins, Christopher H., and Kennedy, David A., «Gaol and Ship Fevers», Perspectives in Public Health 129, no. 4 (July 2009): 163–164.

Esdaile, Charles J., «De-Constructing the French Wars: Napoleon as Anti-Strategist», Journal of Strategic Studies 31 (2008): 4, 515–552.

–, The French Wars, 1792–1815 (London: Routledge, 2001).

–, Napoleon's Wars: An International History, 1803–1815 (London: Allen Lane, 2007). Fezensac, Raymond A. P. J. de, A Journal of the Russian Campaign of 1812, trans. W. Knollys (London, 1852).

Foord, Edward, Napoleon's Russian Campaign of 1812 (Boston: Little, Brown, 1915). Hildenbrand, Johann Val de, A Treatise on the Nature, Cause, and Treatment of Contagious Typhus, trans. S. D. Gross (New York, 1829).

Larrey, Dominique Jean, Memoir of Baron Larrey (London, 1861).

Maceroni, Francis, and Joachim Murat, Memoirs of the Life and Adventures of Colonel Maceroni, 2 vols. (London, 1837).

Palmer, Alonzo B., Diarrhoea and Dysentery: Modern Views of Their Pathology and Treatment (Detroit, 1887).

Rose, Achilles, Napoleon's Campaign in Russia Anno 1812: Medico-Historical (New York: Published by the author, 1913).

Rothenberg, Gunther E., The Art of Warfare in the Age of Napoleon (Bloomington: Indiana University Press, 1978).

Ségur, Philippe de, History of the Expedition to Russia Undertaken by the Emperor Napoleon in the Year 1812, vol. 1 (London, 1840). Русский перевод: Сегюр Ф. П. История похода в Россию: мемуары генерал-адьютанта / Пер. с фр. А. Ю. Иванова. – М.: Захаров, 2014.

Talty, Stephan, The Illustrious Dead: The Terrifying Story of How Typhus Killed Napoleon's Greatest Army (New York: Crown, 2009).

Tarle, Eugene, Napoleon's Invasion of Russia, 1812 (New York: Oxford University Press, 1942). Русский оригинал: Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию, 1812 год. – М.: АСТ, 2009.

Tolstoy, Leo, The Physiology of War: Napoleon and the Russian Campaign, trans. Huntington Smith (New York, 1888).

–, War and Peace, trans. Orlando Figes (New York: Viking, 2006). Русский оригинал: Толстой Л. Н. Война и мир. – М.: Эксмо, 2020. Т. 1–2.

Virchow, Rudolf Carl, On Famine Fever and Some of the Other Cognate Forms of Typhus (London, 1868)

–, «Report on the Typhus Epidemic in Upper Silesia, 1848», American Journal of Public Health 96, no. 12 (December 2006): 2102–2105 (excerpt from R. C. Virchow, Archiv für pathologische Anatomie und Physiologie und für klinische Medicin, vol. 2 [Berlin, 1848]).

Voltaire, History of Charles XII, King of Sweden (Edinburgh, 1776). Русский перевод: Вольтер. История Карла XII, короля Швеции / Пер. с фр. Д. Соловьева. – СПб.: Лениздат, 2013.

Xavier, Nicolas, Hervé Granier, and Patrick Le Guen, «Shigellose ou dysenterie bacillaire», Presse Médicale 36, no. 11, pt. 2 (November 2007): 1606–1618.

Zamoyski, Adam, 1812: Napoleon's Fatal March on Moscow (London: HarperCollins, 2004). Русский перевод: Замойский А. 1812. Фатальный марш на Москву / Пер. с англ. А. Колина. – М.: Эксмо, 2013.

Ackerknecht, Erwin H., Medicine at the Paris Hospital, 1794–1848 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1967).

–, «Recurrent Themes in Medical Thought», Scientific Monthly 69, no. 2 (August 1949): 80–83.

Cross, John, Sketches of the Medical Schools of Paris, Including Remarks on the Hospital Practice, Lectures, Anatomical Schools, and Museums, and Exhibiting the Actual State of Medical Instruction in the French Metropolis (London, 1815).

Foucault, Michel, The Birth of the Clinic: An Archaeology of Medical Perception, trans.

A. M. Sheridan Smith (New York: Pantheon, 1973). Русский перевод: Фуко М. Рождение клиники / Пер. с фр. А. Ш. Тхостова, 2-е изд. – М.: Академический проект, 2014.

Hannaway, Caroline, and Ann La Berge, eds., Constructing Paris Medicine (Amsterdam: Rodopi, 1998).

Kervran, Roger, Laennec: His Life and Times (Oxford: Pergamon, 1960).

Locke, John, Essay Concerning Human Understanding (Oxford: Clarendon, 1924). Русский перевод: Локк Дж. Опыт о человеческом разумении / Пер. с англ. А. Н. Савина. – СПб.: Азбука; Азбука-Аттикус, 2022.Paracelsus, Theophrastus, Four Treatises of Theophrastus von Henheim, Called Paracelsus, trans. Lilian Temkin, George Rosen, Gregory Zilboorg, and Henry E. Sigerist (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1941).

Shakespeare, William, All's Well That Ends Well (Raleigh, NC: Alex Catalogue, 2001). Русский перевод: Шекспир У. Гамлет. Все хорошо, что хорошо кончается. Мера за меру / Пер. с англ. А. Кронеберга, Т. Щепкиной-Куперник, М. Зенкевича. – М.: Вече, 2017.

Somerville, Asbury, «Thomas Sydenham as Epidemiologist», Canadian Public Health Journal 24, no. 2 (February 1933): 79–82.

Stensgaard, Richard K., «All's Well That Ends Well and the Gelenico-Paraceslian Controversy», Renaissance Quarterly 25, no. 2 (Summer 1972): 173–188.

Sue, Eugène, Mysteries of Paris (New York, 1887). Русский перевод: Сю Э. Парижские тайны: в 2 т. – М.: Эксмо-Пресс, 2002.

Sydenham, Thomas, The Works of Thomas Sydenham, 2 vols., trans. R. G. Latham (London, 1848–1850).

Temkin, Owsei, «The Philosophical Background of Magendie's Physiology», Bulletin of the History of Medicine 20, no. 1 (January 1946): 10–36.

Warner, John Harley, Against the Spirit of System: The French Impulse in Nineteenth-Century Medicine (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2003).

Barnes, David S., The Great Stink of Paris and the Nineteenth-Century Struggle against Filth and Germs (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006).

Chadwick, Edwin, Public Health: An Address (London, 1877).

–, The Sanitary Condition of the Labouring Population of Great Britain, ed. M. W. Flinn (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1965; 1st ed. 1842).

Chevalier, Louis, Laboring Classes and Dangerous Classes in Paris during the First Half of the Nineteenth Century, trans. Frank Jellinek (New York: H. Fertig, 1973).

Cleere, Eileen, The Sanitary Arts: Aesthetic Culture and the Victorian Cleanliness Campaigns (Columbus: Ohio State University Press, 2014).

Dickens, Charles, The Adventures of Oliver Twist (London: Oxford University Press, 1949). Русский перевод: Диккенс Ч. Приключения Оливера Твиста / пер. с англ. А. Кривцовой, Е. Ламма. – М.: Эксмо, 2006.

–, Dombey and Son (New York: Heritage, 1957). Русский перевод: Диккенс Ч. Торговый дом Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт / Пер. с англ. А. Кривцовой. – СПб.: Азбука, 2018.

–, Martin Chuzzlewit (Oxford: Oxford University Press, 2016). Русский перевод: Диккенс Ч. Жизнь и приключения Мартина Чезлвита / пер. с англ. Н. Л. Дарузес. – Ростов н/Д: Кн. изд-во, 1956.

Douglas, Mary, Purity and Danger: An Analysis of the Concepts of Pollution and Taboo (London: Routledge & K. Paul, 1966).

Eliot, George, Middlemarch (New York: Modern Library, 1984). Русский перевод: Элиот Дж. Мидлмарч: картины провинциальной жизни / Пер. с англ. И. Гуровой, Е. Коротковой. – СПб.: Азбука, 2018.

Engels, Friederich, The Condition of the Working Class in England, trans. Florence Kelly Wischnewetsky (New York, 1887). Русский перевод: Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии: по собственным наблюдениям и достоверным источникам / 5-е изд. – М.: Прогресс, 1984.

Finer, Samuel Edward, The Life and Times of Sir Edwin Chadwick (London: Methuen, 1952).

Foucault, Michel, Discipline and Punish: The Birth of the Prison, trans. Alan Sheridan (New York: Vintage, 1979). Русский перевод: Фуко М. Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы / Пер. с фр. В. Наумова. – М.: Ад Маргинем Пресс; Garage, cop., 2021.

Frazer, W. A. A History of English Public Health, 1834–1939 (London: Baillière, Tindall & Cox, 1950).

Gaskell, Elizabeth Cleghorn, North and South (London: Smith, Elder, 1907). Русский перевод: Русский перевод: Гаскелл Э. Север и Юг / Пер. с англ. Т. Осиной. – М.: АСТ, 2019.

Goodlad, Lauren M. E., «'Is There a Pastor in the House?': Sanitary Reform, Professionalism, and Philanthropy in Dickens's Mid-Century Fiction», Victorian Literature and Culture 31, no. 2 (2003): 525–553.

Hamlin, Christopher, «Edwin Chadwick and the Engineers, 1842–1854: Systems and Antisystems in the Pipe-and-Brick Sewers War», Technology and Culture 33, no. 4 (1992): 680–709.

–, Public Health and Social Justice in the Age of Chadwick (Cambridge: Cambridge University Press, 1998).

Hanley, James Gerald, «All Actions Great and Small: English Sanitary Reform, 1840–1865», PhD diss., Yale University, 1998.

Hoy, Sue Ellen, Chasing Dirt: The American Pursuit of Cleanliness (New York: Oxford University Press, 1995).

La Berge, Ann F., «Edwin Chadwick and the French Connection», Bulletin of the History of Medicine 62, no. 1 (1988): 23–24.

Lewis, Richard Albert, Edwin Chadwick and the Public Health Movement, 1832–1954 (London: Longmans, 1952).

Litsios, Socrates, «Charles Dickens and the Movement for Sanitary Reform», Perspectives in Biology and Medicine 46, no. 2 (Spring 2003): 183–199.

Mayhew, Henry, London Labour and the London Poor (London, 1865).

McKeown, Thomas, The Modern Rise of Population (London: Edward Arnold, 1976).

–, The Role of Medicine: Dream, Mirage or Nemesis? (Princeton: Princeton University Press, 1976).

Pinkney, David H., Napoleon III and the Rebuilding of Paris (Princeton: Princeton University Press, 1958).

Richardson, Benjamin Ward, Hygeia: A City of Health (London, 1876).

Rosen, George, A History of Public Health (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1993).

Ruskin, John, Modern Painters, 5 vols. (London, 1873).

Sivulka, Juliann, «From Domestic to Municipal Housekeeper: The Influence of the Sanitary Reform Movement on Changing Women's Roles in America, 1860–1920», Journal of American Culture 22, no. 4 (December 1999): 1–7.

Snowden, Frank, Naples in the Time of Cholera, 1884–1911 (Cambridge: Cambridge University Press, 1995).

Southwood Smith, Thomas, A Treatise on Fever (Philadelphia, 1831).

Tomes, Nancy, The Gospel of Germs: Men, Women, and the Microbe in American Life (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988).

Bertucci, Paola, Artisanal Enlightenment: Science and the Mechanical Arts in Old Regime France (New Haven: Yale University Press, 2017).

Brock, Thomas D., Robert Koch: A Life in Medicine and Bacteriology (Washington, DC: ASM, 1999).

Budd, William, Typhoid Fever: Its Nature, Mode of Spreading, and Prevention (London, 1873).

Clark, David P., How Infectious Diseases Spread (Upper Saddle River, NJ: FT Press Delivers, 2010).

Conant, James Bryant, Pasteur's and Tyndall's Study of Spontaneous Generation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953).

Dobell, Clifford, Antony van Leeuwenhoek and His «Little Animals» (New York: Russell & Russell, 1958).

Dubos, René, Pasteur and Modern Science (Garden City, NY: Anchor, 1960).

–, Pasteur's Study of Fermentation (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1952).

Cheyne, William Watson, Lister and His Achievement (London: Longmans, Green, 1925). Gaynes, Robert P., Germ Theory: Medical Pioneers in Infectious Diseases (Washington, DC: ASM, 2011).

Geison, Gerald, The Private Science of Louis Pasteur (Princeton: Princeton University Press, 1995).

Guthrie, Douglas, Lord Lister: His Life and Doctrine (Edinburgh: Livingstone, 1949).

Harkness, Deborah, The Jewel House: Elizabethan London and the Scientific Revolution (New Haven: Yale University Press, 2007).

Kadar, Nicholas, «Rediscovering Ignaz Philipp Semmelweis (1818–1865)», Journal of Obstetrics and Gynecology (2018), https://doi.org/10.1016/j.ajog.2018.11.1084.

Knight, David C., Robert Koch, Father of Bacteriology (New York: F. Watts, 1961).

Koch, Robert, Essays of Robert Koch, trans. K. Codell Carter (New York: Greenwood, 1987).

Laporte, Dominique, History of Shit (Cambridge, MA: MIT Press, 2000).

Latour, Bruno, The Pasteurization of France, trans. Alan Sheridan and John Law (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988).

Lehoux, Daryn, Creatures Born of Mud and Slime: The Wonder and Complexity of Spontaneous Generation (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2017).

Long, Pamela O., Artisan/Practitioners and the Rise of the New Sciences, 1400–1600 (Corvallis: Oregon State University Press, 2011).

Metchnikoff, Elie, Founders of Modern Medicine: Pasteur, Koch, Lister (Delanco, NJ: Gryphon, 2006). Русский оригинал: Мечников И. И. Основатели современной медицины: Луи Пастер, Джозеф Листер, Роберт Кох / 2-е изд., репр. – М.: URSS, 2011.

Nakayama, Don K., «Antisepsis and Asepsis and How They Shaped Modern Surgery», American Surgeon 84, no. 6 (June 2018): 766–771.

Nuland, Sherwin B., Doctors: The Biography of Medicine (New York: Random House, 1988). Русский перевод: Нуланд Ш. Б. Врачи: восхитительные и трагичные истории о том, как низменные страсти, меркантильные помыслы и абсурдные решения великих светил медицины помогли выжить человечеству / Пер. с англ. н.в. Скворцовой. – М.: Эксмо; Бомбора, 2020.

–, The Doctors' Plague: Germs, Childbed Fever, and the Strange Story of Ignác Semmelweis (New York: W. W. Norton, 2004).

Pasteur, Louis, Germ Theory and Its Applications to Medicine and Surgery (Hoboken, NJ: BiblioBytes, n. d.).

–, Physiological Theory of Fermentation (Hoboken, NJ: BiblioBytes, n. d.). Русский перевод: Пастер Л. Избранные труды: в 2 т. – М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1960.

Radot, René Vallery, Louis Pasteur: His Life and Labours, trans. Lady Claud Hamilton (New York, 1885). Русский перевод: Валлери-Радо Р. Жизнь Пастера. – М.: Изд-во иностранной литературы, 1950.

Ruestow, Edward G., The Microscope in the Dutch Republic: The Shaping of Discovery (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

Schlich, Thomas, «Asepsis and Bacteriology: A Realignment of Surgery and Laboratory Science», Medical History 56, no. 3 (July 2012): 308–334.

Semmelweis, Ignác, The Etiology, the Concept, and the Prophylaxis of Childbed Fever, trans. F. P. Murphy (Birmingham, AL: Classics of Medicine Library, 1981).

Smith, Pamela H., The Body of the Artisan: Art and Experience in the Scientific Revolution (Chicago: University of Chicago Press, 2004).

Tomes, Nancy, The Gospel of Germs: Men, Women, and the Microbe in American Life (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998).

Andrews, Jason R., and Basu Sanjay, «Transmission Dynamics and Control of Cholera in Haiti: An Epidemic Model», Lancet 377, no. 9773 (April 2011): 1248–1255.

Belkin, Shimson, and Rita R. Colwell, eds., Ocean and Health Pathogens in the Marine Environment (New York: Springer, 2005).

Bilson, Geoffrey, A Darkened House: Cholera in Nineteenth-Century Canada (Toronto: University of Toronto, 1980).

Colwell, Rita R., «Global Climate and Infectious Disease: The Cholera Paradigm», Science 274, no. 5295 (December 20, 1996): 2025–2031.

Delaporte, François, Disease and Civilization: The Cholera in Paris, 1832 (Cambridge, MA: MIT Press, 1986).

Durey, Michael, The Return of the Plague: British Society and the Cholera, 1831–1832 (Dublin: Gill and Macmillan, 1979).

Echenberg, Myron, Africa in the Time of Cholera: A History of Pandemics from 1817 to the Present (Cambridge: Cambridge University Press, 2011).

Evans, Richard J., Death in Hamburg: Society and Politics in the Cholera Years (New York: Penguin, 2005).

–, «Epidemics and Revolutions: Cholera in Nineteenth-Century Europe», Past and Present, no. 120 (August 1988): 123–146.

Eyler, J. M., «The Changing Assessment of John Snow's and William Farr's Cholera Studies», Soz Praventivmed 46, no. 4 (2001): 225–232.

Fang, Xiaoping, «The Global Cholera Pandemic Reaches Chinese Villages: Population Mobility, Political Control, and Economic Incentives in Epidemic Prevention, 1962–1964», Modern Asian Studies 48, no. 3 (May 2014): 754–790.

Farmer, Paul, Haiti after the Earthquake (New York: Public Affairs, 2011).

Fazio, Eugenio, L'epidemia colerica e le condizioni sanitarie di Napoli (Naples, 1885).

Giono, Jean, The Horseman on the Roof, trans. Jonathan Griffin (New York: Knopf, 1954).

Hamlin, Christopher, Cholera: The Biography (Oxford: Oxford University Press, 2009).

Howard-Jones, Norman, «Cholera Therapy in the Nineteenth Century», Journal of the History of Medicine 17 (1972): 373–395.

Hu, Dalong, Bin Liu, Liang Feng, Peng Ding, Xi Guo, Min Wang, Boyang Cao, P. R. Reeves, and Lei Want, «Origins of the Current Seventh Cholera Pandemic», Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 113, no. 48 (2016): E7730–E7739.

Huq, A., S. A. Huq, D. J. Grimes, M. O'Brien, K. H. Chu, J. M. Capuzzo, and R. R. Colwell, «Colonization of the Gut of the Blue Crab (Callinectes sapidus) by Vibrio cholerae», Applied Environmental Microbiology 52 (1986): 586–588.

Ivers, Louise C., «Eliminating Cholera Transmission in Haiti», New England Journal of Medicine 376 (January 12, 2017): 101–103.

Jutla, Antarpreet, Rakibul Khan, and Rita Colwell, «Natural Disasters and Cholera Outbreaks: Current Understanding and Future Outlook», Current Environmental Health Report 4 (2017): 99–107.

Koch, Robert, Professor Koch on the Bacteriological Diagnosis of Cholera, Water-Filtration and Cholera, and the Cholera in Germany during the Winter of 1892–93, trans. George Duncan (Edinburgh, 1894).

Kudlick, Catherine Jean, Cholera in Post-Revolutionary Paris: A Cultural History (Berkeley: University of California Press, 1996).

Lam, Connie, Sophie Octavia, Peter Reeves, Lei Wang, and Ruiting Lan, «Evolution of the Seventh Cholera Pandemic and the Origin of the 1991 Epidemic in Latin America», Emerging Infectious Diseases 16, no. 7 (July 2010): 1130–1132.

Longmate, Norman, King Cholera: The Biography of a Disease (London: H. Hamilton, 1966).

McGrew, Roderick E., Russia and the Cholera, 1823–1832 (Madison: University of Wisconsin Press, 1965).

Mekalanos, John, Cholera: A Paradigm for Understanding Emergence, Virulence, and Temporal Patterns of Disease (London: Henry Stewart Talks, 2009).

Morris, J. Glenn, Jr., «Cholera – Modern Pandemic Disease of Ancient Lineage», Emerging Infectious Diseases 17, no. 11 (November 2011): 2099–2104.

Morris, Robert John, Cholera 1832: The Social Response to an Epidemic (London: Croom Helm, 1976).

Munthe, Axel, Letters from a Mourning City, trans. Maude Valerie White (London, 1887).

Pelling, Margaret, Cholera, Fever, and English Medicine, 1825–1865 (Oxford: Oxford University Press, 1978).

Pettenkofer, Max von, Cholera: How to Prevent and Resist It, trans. Thomas Whiteside Hine (London, 1875).

Piarroux, Renaud, Robert Barrais, Benoît Faucher, Rachel Haus, Martine Piarroux, Jean Gaudart, Roc Magloire, and Didier Raoult, «Understanding the Cholera Epidemic, Haiti», Emerging Infectious Diseases 17, no. 7 (July 2011): 1161–1168.

Pollitzer, R., Cholera (Geneva: World Health Organization, 1959).

Ramamurthy, T., Epidemiological and Molecular Aspects of Cholera (New York: Springer Science and Business, 2011).

Robbins, Anthony, «Lessons from Cholera in Haiti», Journal of Public Health Policy 35, no. 2 (May 2014): 135–136.

Rogers, Leonard, Cholera and Its Treatment (London: H. Frowde, Oxford University Press, 1911).

Rosenberg, Charles E., The Cholera Years: The United States in 1832, 1849, and 1866 (Chicago: University of Chicago Press, 1987).

Seas, C., J. Miranda, A. I. Gil, R. Leon-Barua, J. Patz, A. Huq, R. R. Colwell, and R. B. Sack, «New Insights on the Emergence of Cholera in Latin America during 1991: The Peruvian Experience», American Journal of Tropical Medicine and Hygiene 62 (2000): 513–517.

Shakespeare, Edward O., Report on Cholera in Europe and India (Washington, DC, 1890).

Snow, John, Snow on Cholera (New York: The Commonwealth Fund; and London: Oxford University Press, 1936).

Snowden, Frank, Naples in the Time of Cholera: 1884–1911 (Cambridge: Cambridge University Press, 1995).

Somma, Giuseppe, Relazione sanitaria sui casi di colera avvenuti nella sezione di Porto durante l'epidemia dell'anno 1884 (Naples, 1884).

Twain, Mark, Innocents Abroad (Hartford, CT, 1869). Русский перевод: Твен М. Простаки за границей, или Путь новых паломников / Пер. с англ. И. Гуровой и Р. Облонской. – М.: Текст, 2021.

United States Congress, House Committee on Foreign Affairs, Subcommittee on Western Hemisphere Affairs, The Cholera Epidemic in Latin America. Hearing before the Subcommittee on Western Hemisphere Affairs of the Committee on Foreign Affairs, House of Representatives, One Hundred Second Congress, First Session, May 1, 1991 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1991).

Van Heyningen, William Edward, Cholera: The American Scientific Experience (Boulder, CO: Westview, 1983).

Vezzulli, Luigi, Carla Pruzzo, Anwar Huq, and Rita R. Colwell, «Environmental Reservoirs of Vibrio cholerae and Their Role in Cholera», Environmental Microbiology Reports 2, no. 1 (2010): 27–35.

Wachsmuth, I. K., P. A. Blake, and Ø. Olsvik, eds., Vibrio cholerae and Cholera: Molecular to Global Perspectives (Washington, DC: ASM, 1994).

Wall, A. J., Asiatic Cholera: Its History, Pathology and Modern Treatment (London, 1893). World Health Organization, Guidelines for Cholera Control (Geneva: World Health Organization, 1993).

Abel, Emily K., Rima D. Apple, and Janet Golden, Tuberculosis and the Politics of Exclusion: A History of Public Health and Migration to Los Angeles (New Brunswick: Rutgers University Press, 2007).

Barnes, David S., The Making of a Social Disease: Tuberculosis in Nineteenth-Century France (Berkeley: University of California Press, 1995).

Bryder, Linda, Below the Magic Mountain: A Social History of Tuberculosis in Twentieth-Century Britain (Oxford: Oxford University Press, 1988).

Bulstrode, H. Timbrell, Report on Sanatoria for Consumption and Certain Other Aspects of the Tuberculosis Question (London: His Majesty's Stationery Office, 1908).

Bynum, Helen, Spitting Blood: The History of Tuberculosis (Oxford: Oxford University Press, 2012).

Carrington, Thomas Spees, Tuberculosis Hospital and Sanatorium Construction (New York: National Association for the Study and Prevention of Tuberculosis, 1911).

Chekov, Anton, Five Plays, trans. Marina Brodskaya (Stanford, CA: Stanford University Press, 2011). Русский оригинал: Чехов А. П. Рассказы и повести. Пьесы. – М.: Рипол Классик, 2002.

Comstock, George W., «The International Tuberculosis Campaign: A Pioneering Venture in Mass Vaccination and Research», Clinical Infectious Diseases 19, no. 3 (September 1, 1994): 528–540.

Condrau, Flurin, and Michael Worboys, Tuberculosis Then and Now: Perspectives on the History of an Infectious Disease (Montreal: McGill–Queen's University Press, 2010).

Connolly, Cynthia Anne, Saving Sickly Children: The Tuberculosis Preventorium in American Life, 1909–1970 (New Brunswick: Rutgers University Press, 2008).

Crowell, F. Elizabeth, Tuberculosis Dispensary Method and Procedure (New York: Vail-Ballou, 1916).

Day, Carolyn A., Consumptive Chic: A History of Beauty, Fashion, and Disease (London: Bloomsbury, 2017).

Dubos, René, and Jean Dubos, The White Plague: Tuberculosis, Man, and Society (Boston: Little, Brown, 1952).

Dutcher, Addison P., Pulmonary Tuberculosis: Its Pathology, Nature, Symptoms, Diagnosis, Prognosis, Causes, Hygiene, and Medical Treatment (Philadelphia, 1875).

Ellis, A. E., The Rack (Boston: Little Brown, 1958).

Fishbert, Maurice, Pulmonary Tuberculosis, 3rd ed. (Philadelphia: Lea & Febiger, 1922). Gide, André, The Immoralist, trans. Richard Howard (New York: Alfred A. Knopf, 1970). Русский перевод: Жид А. Имморалист // Жид А. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 2 / Пер. с фр. А. Радловой и др. – М.: Терра – Книжный клуб, 2002.

Goffman, Erving, Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates (Chicago: Aldine, 1961). Русский перевод: Гофман И. Тотальные институты: очерки о социальной ситуации психически больных пациентов и прочих постояльцев закрытых учреждений / Пер. с англ. А. Салина. – М.: Элементарные формы, 2019.

Hearing before the Subcommittee on Health and the Environment of the Committee on Energy and Commerce, House of Representatives, One Hundred Third Congress, First Session, «The Tuberculosis Epidemic», March 9, 1993 (3) (Washington, DC: US Government Printing Office, 1993).

Jacobson, Arthur C., Tuberculosis and the Creative Mind (Brooklyn, NY: Albert T. Huntington, 1909).

Johnson, Charles S., The Negro in American Civilization (New York: Holt, 1930). Jones, Thomas Jesse, «Tuberculosis among the Negroes», American Journal of the Medical Sciences 132, no. 4 (October 1906): 592–600.

Knopf, Sigard Adolphus, A History of the National Tuberculosis Association: The Anti-Tuberculosis Movement in the United States (New York: National Tuberculosis Association, 1922).

–, Pulmonary Tuberculosis (Philadelphia, 1899).

Koch, Robert, «Die Atiologie der Tuberkulose», Berliner Klinische Wochenschrift 15 (1882): 221–230.

Laennec, René, A Treatise of the Diseases of the Chest, trans. John Forbes (London, 1821). Lawlor, Clark, Consumption and Literature: The Making of the Romantic Disease (New York: Palgrave Macmillan, 2006).

Madkour, M. Monir, ed., Tuberculosis (Berlin: Springer-Verlag, 2004).

Mann, Thomas, The Magic Mountain, trans. H. T. Lowe-Porter (New York: Modern Library, 1992). Русский перевод: Манн Т. Волшебная гора / Пер. с нем. В. Куреллы, В. Станевич. – СПб.: Азбука-классика, 2005.

McMillen, Christian W., Discovering Tuberculosis: A Global History, 1900 to the Present (New Haven: Yale University Press, 2015).

Muthu, C., Pulmonary Tuberculosis and Sanatorium Treatment: A Record of Ten Years' Observation and Work in Open-Air Sanatoria (London: Baillière, Tindall and Cox, 1910).

National Tuberculosis Association, A Directory of Sanatoria, Hospitals, Day Camps and Preventoria for the Treatment of Tuberculosis in the United States, 9th ed. (New York: Livingston, 1931).

–, «Report of the Committee on Tuberculosis among Negroes» (New York: National Tuberculosis Association, 1937).

–, Twenty-five Years of the National Tuberculosis Association (New York: National Tuberculosis Association, 1929).

New York City Department of Health, What You Should Know about Tuberculosis (New York: J. W. Pratt, 1910).

Ott, Katherine, Fevered Lives: Tuberculosis in American Culture since 1870 (Cambridge, MA: Harvard University Press 1996).

Pope, Alton S., «The Role of the Sanatorium in Tuberculosis Control», Milbank Memorial Fund Quarterly 16, no. 4 (October 1938): 327–337.

Pottenger, Francis M., The Diagnosis and Treatment of Pulmonary Tuberculosis (New York: William Wood, 1908).

Ransome, Arthur, Researches on Tuberculosis (London, 1898).

–, «Tuberculosis and Leprosy: A Parallel and a Prophecy», Lancet 148, no. 3802 (July 11, 1896): 99–104.

Reinhardt, Charles, and David Thomson, A Handbook of the Open-Air Treatment (London: John Bale, Sons & Danielsson, 1902).

Rothman, Sheila M., Living in the Shadow of Death; Tuberculosis and the Social Experience of Illness in American History (New York: Basic, 1994).

Sontag, Susan, Illness as Metaphor (New York: Vintage, 1979). Русский перевод: Зонтаг С. Болезнь как метафора / Пер. с англ. М. Дадяна. – М.: Ад Маргинем Пресс; Музей современного искусства «Гараж», 2021.

Stowe, Harriet Beecher, Uncle Tom's Cabin, or Life among the Lowly (New York: Penguin, 1981; 1st ed. 1852). Русский перевод: Бичер-Стоу Г. Хижина дяди Тома / Пер. с англ. А. Е. Полозова. – М.: Эксмо, 2004.

Trudeau, Edward Livingston, An Autobiography (Garden City, NY: Doubleday, Page, 1916).

Tuberculosis Commission of the State of Maryland, Report of 1902–1904 (Baltimore: Sun Job Printing Office, 1904).

Vickery, Heather Styles, «'How Interesting He Looks in Dying': John Keats and Consumption», Keats-Shelley Review 32, no. 1 (2018): 58–63.

Villemin, Jean Antoine, De la propagation de la phthisie (Paris, 1869).

–, Études sur la tuberculose (Paris, 1868).

Walksman, Selman, The Conquest of Tuberculosis (Berkeley: University of California Press, 1964).

Walters, F. Rufenacht, Sanatoria for Consumptives (London: Swann Sonnenschein, 1902).

World Health Organization, Global Tuberculosis Control: WHO Report 2010 (Geneva: World Health Organization, 2010).

–, Global Tuberculosis Report 2015 (Geneva: World Health Organization, 2015).

Carson, Rachel, Silent Spring (Greenwich, CT: Fawcett, 1962).

Clyde, David F., Malaria in Tanzania (London: Oxford University Press, 1967).

Cueto, Marcos, Cold War, Deadly Fevers: Malaria Eradication in Mexico, 1955–1975 (Washington, DC: Woodrow Wilson Center Press, 2007).

Desowitz, Robert S., The Malaria Capers: Tales of Parasites and People (New York: W. W. Norton, 1993).

Faid, M. A., «The Malaria Program: From Euphoria to Anarchy», World Health Forum 1 (1980): 8–22.

Farley, John A., «Mosquitoes or Malaria? Rockefeller Campaigns in the American South and Sardinia», Parassitologia 36 (1994): 165–173.

Hackett, Lewis Wendell, Malaria in Europe: An Ecological Study (London: Oxford University Press, 1937).

Harrison, Gordon, Mosquitoes, Malaria, and Man: A History of the Hostilities since 1880 (New York: E. P. Dutton, 1978).

Humphreys, Margaret, Malaria: Poverty, Race, and Public Health in the United States (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001).

Litsios, Socrates, The Tomorrow of Malaria (Karori: Pacific Press, 1996).

Logan, John A., The Sardinian Project: An Experiment in the Eradication of an Indigenous Malarious Vector (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1953).

MacDonald, George, The Epidemiology and Control of Malaria (London: Oxford University Press, 1957).

Packard, Randall M., Making of a Tropical Disease: A Short History of Malaria (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2007).

Pampana, Emilio J., A Textbook of Malaria Eradication (London: Oxford University Press, 1963).

Ross, Ronald, Malarial Fever: Its Cause, Prevention and Treatment (London: Longmans, Green, 1902).

Russell, Paul, Man's Mastery of Malaria (London: Oxford University Press, 1955).

Sallares, Robert, Malaria and Rome: A History of Malaria in Ancient Italy (Oxford: Oxford University Press, 2012).

Sherman, Irwin W., Magic Bullets to Conquer Malaria from Quinine to Qinghaosu (Washington, DC: ASM, 2011).

Slater, Leo B., War and Disease: Biomedical Research on Malaria in the Twentieth Century (New Brunswick: Rutgers University Press, 2009).

Snowden, Frank M., The Conquest of Malaria: Italy, 1900–1962 (New Haven: Yale University Press, 2006).

Soper, Fred L., and D. Bruce Wilson, Anopheles Gambiae in Brazil, 1930–1943 (New York: Rockefeller Foundation, 1949).

Tognotti, Eugenia, La malaria in Sardegna: Per una storia del paludismo nel Mezzogiorno, 1880–1950 (Milan: F. Angeli, 1996).

Verga, Giovanni, Little Novels of Sicily, trans. D. H. Lawrence (New York: Grove Press, 1953). Русский перевод: Верга Дж. Избранные рассказы. – М.: Художественная литература, 1935.

Webb, James L. A., Jr., Humanity's Burden: A Global History of Malaria (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

Aylward, R., «Eradicating Polio: Today's Challenges and Tomorrow's Legacy», Annals of Tropical Medicine & Parasitology 100, nos. 5/6 (2006): 1275–1277.

Aylward, R., and J. Linkins, «Polio Eradication: Mobilizing and Managing the Human Resources», Bulletin of the World Health Organization 83, no. 4 (2005): 268–273.

Aylward, R., and C. Maher, «Interrupting Poliovirus Transmission: New Solutions to an Old Problem», Biologicals 34, no. 2 (2006): 133–139.

Closser, Svea, Chasing Polio in Pakistan: Why the World's Largest Public Health Initiative May Fail (Nashville, TN: Vanderbilt University Press, 2010).

Flexner, Simon, Nature, Manner of Conveyance and Means of Prevention of Infantile Paralysis (New York: Rockefeller Institute for Medical Research, 1916).

«Global Poliomyelitis Eradication Initiative: Status Report», Journal of Infectious Diseases 175, suppl. 1 (February 1997).

Jacobs, Charlotte, Jonas Salk: A Life (New York: Oxford University Press, 2015).

National Foundation for Infantile Paralysis, Infantile Paralysis: A Symposium Delivered at Vanderbilt University, April 1941 (New York: National Foundation for Infantile Paralysis, 1941).

New York Department of Health, Monograph on the Epidemic of Poliomyelitis (Infantile Paralysis) in New York City in 1916 (New York: Department of Health, 1917).

Offit, Paul A., The Cutter Incident: How America's First Polio Vaccine Led to the Growing Vaccine Crisis (New Haven: Yale University Press, 2005).

Oshinsky, David M., Polio: An American Story (New Haven: Yale University Press, 2005).

Paul, John., History of Poliomyelitis (New Haven: Yale University Press, 1971).

Renne, Elisha P., The Politics of Polio in Northern Nigeria (Bloomington: Indiana University Press, 2010).

Roberts, Leslie, «Alarming Polio Outbreak Spreads in Congo, Threatening Global Eradication Efforts», Science (July 2, 2018), http://www.sciencemag.org/news/2018/07/polio-outbreaks-congo-threaten-global-eradication.

Rogers, Naomi, Dirt and Disease: Polio before FDR (New Brunswick: Rutgers University Press, 1992).

Sabin, Albert, «Eradication of Smallpox and Elimination of Poliomyelitis: Contrasts in Strategy», Japanese Journal of Medical Science and Biology 34, no. 2 (1981): 111–112.

–, «Field Studies with Live Poliovirus Vaccine and Their Significance for a Program of Ultimate Eradication of the Disease», Academy of Medicine of New Jersey Bulletin 6, no. 3 (1960): 168–183.

–, «Present Status of Field Trials with an Oral, Live Attenuated Poliovirus Vaccine», JAMA 171 (1959): 864–868.

Salk, Jonas E., «Considerations in the Preparation and Use of Poliomyelitis Virus Vaccine», Journal of the American Medical Association 158 (1955): 1239–1248.

–, Poliomyelitis Vaccine in the Fall of 1955 (New York: National Foundation for Infantile Paralysis, 1956).

Seytre, Bernard, The Death of a Disease: A History of the Eradication of Poliomyelitis (New Brunswick: Rutgers University Press, 2005).

Shell, Marc, Polio and Its Aftermath: The Paralysis of Culture (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005).

Wilson, Daniel J., Living with Polio: The Epidemic and Its Survivors (Chicago: University of Chicago Press, 2005).

Wilson, James Leroy, The Use of the Respirator in Poliomyelitis (New York: National Foundation for Infantile Paralysis, 1940).

World Health Organization, Seventy-First World Health Assembly, «Eradication of Poliomyelitis: Report by the Director-General», March 20, 2018, http://apps.who.int/gb/ebwha/pdf_files/WHA71/A71_26-en.pdf.

Antonio, Gene, The AIDS Cover-Up? The Real and Alarming Facts about AIDS (San Francisco: Ignatius Press, 1986).

Baxen, Jean, and Anders Breidlid, eds., HIV/AIDS in Sub-Saharan Africa: Understanding the Implications of Culture and Context (Claremont: UCT Press, 2013).

Berkowitz, Richard, Stayin' Alive: The Invention of Safe Sex, a Personal History (Boulder, CO: Westview, 2003).

Berkowitz, Richard, and Michael Callen, How to Have Sex in an Epidemic: One Approach (New York: News from the Front Publications, 1983).

Bishop, Kristina Monroe, «Anglo American Media Representations, Traditional Medicine, and HIV/AIDS in South Africa: From Muti Killings to Garlic Cures», GeoJournal 77 (2012): 571–581.

Bonnel, Rene, Funding Mechanisms for Civil Society: The Experience of the AIDS Response (Washington, DC: World Bank, 2012).

Buiten, Denise, and Kammila Naidoo, «Framing the Problem of Rape in South Africa: Gender, Race, Class and State Histories», Current Sociology 64, no. 4 (2016): 535–550.

Decoteau, Claire Laurier, Ancestors and Antiretrovirals: The Bio-Politics of HIV/AIDS in Post-Apartheid South Africa (Chicago: Chicago University Press, 2013).

Dosekun, Simidele, «'We Live in Fear, We Feel Very Unsafe': Imagining and Fearing Rape in South Africa», Agenda: Empowering Women for Gender Equity, no. 74 (2007): 89–99.

Duesberg, Peter, Claus Koehnlein, and David Rasnick, «The Chemical Bases of the Various AIDS Epidemics: Recreational Drugs, Anti-Viral Chemotherapy and Malnutrition», Journal of Biosciences 28, no. 4 (June 2003): 383–422.

«The Durban Declaration», Nature 406, no. 6791 (July 6, 2000): 15–16.

Farmer, Paul, AIDS and Accusation: Haiti and the Geography of Blame (Berkeley: University of California Press, 2006).

Fourie, Pieter, The Political Management of HIV and AIDS in South Africa: One Burden Too Many? (New York: Palgrave Macmillan, 2006).

Gevisser, Mark, Thabo Mbeki: The Dream Deferred (Johannesburg: Jonathan Balo, 2007).

Gqola, Pumla Dineo, Rape: A South African Nightmare (Auckland Park: MF Books Joburg, 2015).

Grmek, Mirko, History of AIDS: Emergence and Origin of a Modern Pandemic (Princeton: Princeton University Press, 1990).

Gumede, William Mervin, Thabo Mbeki and the Battle for the Soul of the ANC (London: Zed Books, 2007).

Holmes, King, Disease Control Priorities: Major Infectious Diseases (Washington, DC: World Bank, 2016).

Hunter, Susan, Black Death: AIDS in Africa (New York: Palgrave Macmillan, 2003).

Johnson, David K., The Lavender Scare: The Cold War Persecution of Gays and Lesbians in the Federal Government (Chicago: University of Chicago Press, 2004).

Karim, S. S. Abdool, and Q. Abdool Karim, HIV/AIDS in South Africa (Cambridge: Cambridge University Press, 2010).

Koop, C. Everett, Understanding AIDS (Rockville, MD: US Department of Health and Human Services, 1988).

Kramer, Larry, The Normal Heart and the Destiny of Me (New York: Grove, 2000).

–, Reports from the Holocaust: The Story of an AIDS Activist (New York: St. Martin's, 1994).

Larson, Jonathan, Rent (New York: Rob Weisbach Books, William Morrow, 1997). McIntyre, James, and Glenda Gray, «Preventing Mother-to-Child Transmission of HIV: African Solutions for an African Crisis», Southern African Journal of HIV Medicine 1, no. 1 (July 25, 2000): 30–31.

Naidoo, Kammila, «Rape in South Africa – A Call to Action», South African Medical Journal 103, no. 4 (April 2013): 210–211.

Patton, Cindy, Globalizing AIDS (Minneapolis: University of Minnesota Press, 2002).

Pépin, Jacques, Origins of AIDS (Cambridge: Cambridge University Press, 2011).

Piot, Peter, No Time to Lose: A Life in Pursuit of Deadly Viruses (New York: W. W. Norton, 2012).

Powers, T., «Institutions, Power and Para-State Alliances: A Critical Reassessment of HIV/AIDS Politics in South Africa, 1999–2008», Journal of Modern African Studies 12, no. 4 (December 2013): 605–626.

Rohleder, Poul, HIV/ADS in South Africa 25 Years On: Psychosocial Perspectives (New York: Springer-Verlag, 2009).

Sangaramoorthy, Thurka, Treating AIDS: Politics of Difference, Paradox of Prevention (New Brunswick: Routledge, 2014).

Shilts, Randy, And the Band Played On: Politics, People, and the AIDS Epidemic (New York: St. Martin's, 1987).

Statistics South Africa, «Statistical Release P0302: Mid-Year Population Estimates, 2017» (Pretoria, South Africa, 2017).

UNAIDS, Global AIDS Update 2016 (Geneva: Joint United Nations Programme on HIV/AIDS, 2016), http://www.unaids.org/sites/default/files/media_asset/global-AIDS-update-2016_en.pdf.

–, Report on the Global AIDS Epidemic 2008 (Geneva: Joint United Nations Programme on HIV/AIDS, 2008), http://www.unaids.org/sites/default/files/media_asset/jc1510_2008globalreport_en_0.pdf.

–, UNAIDS Data 2017 (Geneva: Joint United Nations Programme on HIV/AIDS, 2017), http://www.unaids.org/sites/default/files/media_asset/20170720_Data_book_2017_en.pdf.

Vale, Peter, and Georgina Barrett, «The Curious Career of an African Modernizer: South Africa's Thabo Mbeki», Contemporary Politics 15, no. 4 (December 2009): 445–460.

Verghese, Abraham, My Own Country: A Doctor's Story (New York: Vintage, 1994).

Weinel, Martin, «Primary Source Knowledge and Technical Decision-Making: Mbeki and the AZT Debate», Studies in History and Philosophy of Science 38, no. 4 (2007): 748–760.

Whiteside, Alan, HIV/AIDS: A Very Short Introduction (New York: Oxford University Press, 2008).

Adams, Lisa V., Diseases of Poverty: Epidemiology, Infectious Diseases, and Modern Plagues (Hanover, NH: Dartmouth College Press, 2015).

African Development Fund, Agriculture and Agro-Industry Department, «Republic of Guinea: Completion Report on Diecke Oil Palm and Rubber Project, Phase III, SOGUIPAH III», April 2008, https://www.afdb.org/fileadmin/uploads/afdb/Documents/Project-and-Operations/ADF-BD-IF-2008–123-EN-GUINEA-PCR-SOGUIPAHIII.PDF.

Atlim, George A., and Susan J. Elliott, «The Global Epidemiologic Transition», Health Education & Behavior 43, no. 1 suppl. (April 1, 2016): 37S-55S.

Badrun, Muhammad, Milestone of Change: Developing a Nation through Oil Palm 'PIR' (Jakarta: Directorate General of Estate Crops, 2011).

Barani, Achmad Mangga, Palm Oil: A Gold Gift from Indonesia to the World (Jakarta: Directorate General of Estate Crops, 2009).

Beltz, Lisa A., Bats and Human Health: Ebola, SARS, Rabies, and Beyond (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2018).

–, Emerging Infectious Diseases: A Guide to Diseases, Causative Agents, and Surveillance (San Francisco: Jossey-Bass, 2011).

Brown, J., and P. Chalk, The Global Threat of New and Reemerging Infectious Diseases: Reconciling U. S. National Security and Public Health Policy (Santa Monica: RAND, 2003).

Bullard, Stephan Gregory, A Day-by-Day Chronicle of the 2013–2016 Ebola Outbreak (Cham: Springer International, 2018).

Burnet, Frank Macfarlane, Natural History of Infectious Diseases, 4th rev. ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 1972; 1st ed. 1953).

Centers for Disease Control and Prevention, The Road to Zero: CDC's Response to the West African Ebola Epidemic, 2014–2015 (Atlanta: US Department of Health and Human Services, 2015).

Childs, James E., ed., Wildlife and Emerging Zoonotic Diseases: The Biology, Circumstances, and Consequences of Cross-Species Transmission (Heidelberg: Springer-Verlag, 2007).

Close, William T., Ebola: A Documentary Novel of Its First Explosion (New York: Ivy Books, 1995).

Cockburn, Aidan, ed., The Evolution and Eradication of Infectious Diseases (Baltimore: Johns Hopkins, 1963).

–, ed. Infectious Diseases: Their Evolution and Eradication (Springfield, IL: C. C. Thomas, 1967).

Corley, R. H. V., and P. B. H. Tinker, The Oil Palm, 5th ed. (Chichester: John Wiley, 2016).

Davis, J. R., and J. Lederberg, eds., Public Health Systems and Emerging Infections: Assessing the Capabilities of the Public and Private Sectors (Washington, DC: National Academy Press, 2000).

Evans, Nicholas G., and Tara C. Smith, eds., Ebola's Message: Public Health and Medicine in the Twenty-First Century (Cambridge, MA: MIT Press, 2016).

Fidler, David P., SARS: Governance and the Globalization of Disease (New York: Palgrave Macmillan, 2004).

Fong, I. W., Antimicrobial Resistance and Implications for the Twenty-First Century (Boston: Springer Science and Business Media, 2008).

–, Emerging Zoonoses: A Worldwide Perspective (Cham, Switzerland: Springer International, 2017).

Garrett, Laurie, The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World Out of Balance (New York: Hyperion, 2000).

Green, Andrew, «Ebola Outbreak in the DR Congo: Lessons Learned», Lancet 391, no. 10135 (May 26, 2018): 2096, https://doi.org/10.1016/S0140–6736(18)31171–1.

Gross, Michael, «Preparing for the Next Ebola Epidemic», Current Biology 28, no. 2 (January 22, 2018): R51–R54.

Hinman, E. Harold, World Eradication of Infectious Diseases (Springfield, IL: C. C. Thomas, 1966).

Institute of Medicine, Emerging Infections: Microbial Threats to Health in the United States (Washington, DC: National Academy Press, 1992).

Knobler, Stacey, Adel Mahmoud, Stanley Lemon, Alison Mack, Laura Sivitz, and Katherine Oberholtzer, eds., Learning from SARS: Preparing for the Next Disease Outbreak (Washington, DC: National Academies Press, 2004).

Lo, Terence Q., Barbara J. Marston, Benjamin A. Dahl, and Kevin M. De Cock, «Ebola: Anatomy of an Epidemic», Annual Review of Medicine 68 (2017): 359–370.

Loh, Christine, At the Epicentre: Hong Kong and the SARS Outbreak (Baltimore: Project MUSE, 2012).

Maconachie, Roy, and Hilson, Gavin, «'The War Whose Bullets You Don't See': Diamond Digging, Resilience and Ebola in Sierra Leone», Journal of Rural Studies 61 (July 2018): 110–122, https://doi.org/10.1016/j.jrurstud.2018.03.009.

Malaysian Palm Oil Board, Going for Liquid Gold: The Achievements of the Malaysian Palm Oil Board (Kuala Lumpur: Ministry of Plantation Industries and Commodities, 2010).

McLean, Angela, Robert May, John Pattison, and Robin Weiss, eds., SARS: A Case Study in Emerging Infections (Oxford: Oxford University Press, 2005).

Médecins Sans Frontières, Pushed to the Limit and Beyond: A Year into the Largest Ever Ebola Outbreak, March 23, 2015, https://www.msf.org/ebola-pushed-limit-and-beyond.

Mehlhorn, Heinz, Arthropods as Vectors of Emerging Diseases (Berlin: Springer, 2012).

Mol, Hanneke, The Politics of Palm Oil Harm: A Green Criminological Perspective (Cham: Springer, 2017).

Monaghan, Karen, SARS: Down but Still a Threat (Washington, DC: National Intelligence Council, 2003).

Mooney, Graham, «Infectious Diseases and Epidemiologic Transition in Victorian Britain? Definitely», Social History of Medicine 12, no. 3 (December 1, 2007): 595–606.

Nohrstedt, Daniel, and Erik Baekkeskov, «Political Drivers of Epidemic Response: Foreign Healthcare Workers and the 2014 Ebola Outbreak», Disasters 42, no. 1 (January 2018): 412–461.

Olsson, Eva-Karin, SARS from East to West (Lanham, MD: Lexington Books, 2012). Omran, Abdel R., «A Century of Epidemiologic Transition in the United States», Preventive Medicine 6, no. 1 (March 1977): 30–51.

–, «The Epidemiologic Transition: A Theory of the Epidemiology of Population Change», Milbank Quarterly 83, no. 4 (2005): 731–757.

–, «The Epidemiologic Transition Theory: A Preliminary Update», Journal of Tropical Pediatrics 29, no. 6 (December 1983): 305–316.

Preston, Richard, Hot Zone (New York: Kensington, 1992).

Qureshi, Adnan I., Ebola Virus Disease (London: Academic Press, 2016).

Rulli, Maria Cristina, Monia Santini, David T. S. Hayman, and Paolo D'Odorico, «The Nexus between Forest Fragmentation and Ebola Virus Disease Outbreaks», Scientific Reports 7, 41613, doi: 10.1038/srep41613 (2017).

Satcher, David, «Emerging Infections: Getting Ahead of the Curve», Emerging Infectious Diseases 1, no. 1 (January–March 1995): 1–6.

United Nations Development Programme, Human Development Reports, 2016 Human Development Report,

United States Congress, Senate Committee on Health, Education, Labor and Pensions and Subcommittee on Labor, Health and Human Services, Education and Related Agencies of the Senate Committee on Appropriations, Joint Hearing Examining Ebola in West Africa, Focusing on a Global Challenge and Public Health Threat, September 2014 (Washington DC: US Government Printing Office, 2017).

United States Congress, Senate Committee on Labor and Human Resources, Emerging Infections: A Significant Threat to the Nation's Health (Washington, DC: US Government Printing Office, 1996).

United States Department of Defense, Addressing Emerging Infectious Disease Threats: A Strategic Plan for the Department of Defense (Washington, DC: US Government Printing Office, 1998).

Wallace, Robert G., and Rodrick Wallace, eds., Neoliberal Ebola: Modeling Disease Emergence from Finance to Forest and Farm (Cham, Switzerland: Springer International, 2016).

Washer, Peter, Emerging Infectious Diseases and Society (New York: Palgrave Macmillan, 2010).

World Bank, The Economic Impact of the 2014 Epidemic: Short and Medium Estimates for West Africa (Washington, DC: World Bank, 2014).

World Rainforest Movement, «Oil Palm and Rubber Plantations in Western and Central Africa: An Overview», WRM Briefing, December 15, 2008, https://wrm.org.uy/wp-content/uploads/2013/01/Western_Central_Africa.pdf.

Zuckerman, Molly, «The Evolution of Disease: Anthropological Perspectives on Epidemiologic Transitions», Global Health Action 7 (2014): 1–8.

Сноски

1

Куаммен Д. Зараза. – М.: АСТ, 2016.

2

Названия работ Гиппократа, а также цитаты из них здесь и далее даны в переводе В. И. Руднева. – Прим. пер.

3

Пс. 90:5–11. Синодальный перевод.

4

Пер. В. В. Вересаева.

5

Шекспир У. Укрощение строптивой. Акт IV, сцена 1. Пер. П. Мелковой.

6

Шекспир У. Ромео и Джульетта. Акт 5, сцена 2. Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

7

Пер. Н. М. Любимова.

8

Откр. 3:3.

9

Еккл. 1:2–4. Синодальный перевод.

10

Документально известно применение бомб с зараженными чумой блохами в районе города Нинбо в 1940 г. и в районе города Чандэ в 1941 г. – Прим. пер.

11

Пер. К. Н. Атаровой.

12

В английском anointers – это и помазанники Божьи, и «мазуны» из книги Мандзони, наносившие ядовитую мазь на двери домов. – Прим. пер.

13

Пер. Н. Г. Чернышевского.

14

Пер. М. Клягиной-Кондратьевой.

15

В переводах на русский эта особенность не сохранилась. – Прим. ред.

16

Здесь и далее цитаты из романа У. Теккерея приводятся в переводе Е. Калашниковой. – Прим. пер.

17

Здесь и далее цитаты из трудов Е. Тарле приводятся по оригинальному тексту. – Прим. пер.

18

Пер. А. Иванова.

19

Пер. А. К. Рачинского, М. П. Протасова.

20

Очень известный случай американской поварихи Мэри Маллон (1869–1938), у которой был брюшной тиф в бессимптомной форме. – Прим. пер.

21

Толстой Л. Война и мир. Т. III, ч. II, гл. XXVIII.

22

Толстой Л. Война и мир. Т. III, ч. III, гл. XXVI.

23

Пер. А. Иванова.

24

Пер. В. Пахомова.

25

Толстой Л. Война и мир. Т. IV, ч. II, гл. VIII.

26

Пер. А. Иванова.

27

Пер. А. Колина.

28

Пер. В. Пахомова.

29

Шекспир У. Все хорошо, что хорошо кончается. Акт II, сцена 1. Здесь и далее пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

30

Пер. М. Трескунова, Ф. Мендельсона и Я. Лесюк.

31

Малярия происходит от итальянского выражения mala aria – «плохой воздух». – Прим. пер.

32

Фамилия Крэппер (Crapper) похожа на английское грубое слово crap, обозначающее испражнения. – Прим. пер.

33

Ухудшение состояния пациента, ненамеренно спровоцированное медицинским работником. – Прим. ред.

34

Morbus (лат.) – «болезнь».

35

Верга Д. Мастро дон Джезуальдо. – Л.: Художественная литература. Ленинградское отделение, 1980.

36

На русском языке неоднократно издавалась под названием «Любовь во время чумы». – Прим. пер.

37

По официальным данным, последний случай холеры на Гаити произошел в январе 2019 г. – Прим. пер.

38

Использованы русские переводы В. Набокова и В. Левика. – Прим. пер.

39

Пер. А. Анненской.

40

Гематозис – устар. «образование крови».

41

Американский эвфемизм для обозначения рабства. – Прим. пер.

42

Пер. В. Левика.

43

Пер. В. Микушевич.

44

Русский вариант цитируется по оригинальному тексту Чехова. – Прим. пер.

45

Пер. А. Радловой.

46

Зонтаг С. Болезнь как метафора. – М:. Ад Маргинем Пресс, 2016. – Прим. ред.

47

Слово «диспансер» восходит к латинскому глаголу dispensare – распределять. – Прим. пер.

48

В России известен как Владимир Аронович Хавкин. – Прим. пер.

49

Название «лентивирус» происходит от лат. lentus – медленный. – Прим. пер.

50

От англ. homelands – «родные земли».

51

Здесь и далее «Манифест…» цитируется по коллективному переводу Института марксизма-ленинизма. – Прим. пер.

52

Престон Р. Эпидемия. Настоящая и страшная история распространения вируса Эбола. – М:. Бомбора, 2020. – Прим. ред.

Комментарии

1

Homer, The Iliad, Book I, trans. Samuel Butler, http://classics.mit.edu/Homer/iliad.1.i.html, accessed September 20, 2017.

2

«The Rev. Jerry Falwell,» Guardian, May 17, 2007, https://www.theguardian.com/media/2007/may/17/broadcasting.guardianobituaries..

3

«Luther's Table Talk,» Bartleby.com, https://www.bartleby.com/library/prose/3311.html, accessed August 16, 2018.

4

Hippocrates, «On the Sacred Disease,» trans. Francis Adams, http://classics.mit.edu/Hippocrates/sacred.html, accessed September 17, 2017.

5

Charles-Edward Amory Winslow, The Conquest of Epidemic Disease: A Chapter in the History of Ideas (Princeton: Princeton University Press, 1943), 55–56.

6

Vivian Nutton, «Healers and the Healing Act in Classical Greece,» European Review7, no. 1 (February 1999): 31.

7

Ц Vivian Nutton, «The Fortunes of Galen,» in R. J. Hankinson, ed., The Cambridge Companion to Galen (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), 361.

8

Там же, 355.

9

Procopius, Medieval Sourcebook: Procopius: The Plague, 542, «History of the Wars, II.xxi–xxxiii» (scanned from History of the Wars, trans. H. B. Dewing, Loeb Library of the Greek and Roman Classics [1914]), https://sourcebooks.fordham.edu/source/542procopius-plague.asp, accessed September 20, 2017.

10

William Chester Jordan, The Great Famine: Northern Europe in the Early Fourteenth Century (Princeton: Princeton University Press, 1997), 24.

11

Per Lagerås, Environment, Society and the Black Death: An Interdisciplinary Approach to the Late-Medieval Crisis in Sweden (Oxford: Oxbow, 2016), 8.

12

Там же, 7.

13

Procopius, Medieval Sourcebook: Procopius: The Plague, 542, «History of the Wars, II.xxi–xxxiii» (scanned from History of the Wars, trans. H. B. Dewing, Loeb Library of the Greek and Roman Classics [1914]), https://sourcebooks.fordham.edu/source/542procopius-plague.asp, accessed September 20, 2017.

14

Цит. по: Andrew Cunningham and Ole Peter Grell, The Four Horsemen of the Apocalypse: Religion, War, Famine and Death in Reformation Europe (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), 283.

15

См. для примера описание 1903 г. в Giles F. Goldsbrough, ed., British Homeopathic Society 11 (London, 1903), 256; так же в 2012, Theresa J. Ochoa and Miguel O'Ryan, «Etiologic Agents of Infectious Diseases,» in Principles and Practice of Pediatric Infectious Diseases, 4th ed. (Elsevier, 2012) (См. ScienceDirect, «Bubo,» https://www.sciencedirect.com/topics/medicine-and-dentistry/bubo, accessed August 17, 2018).

16

Jane L. Stevens Crawshaw, Plague Hospitals: Public Health for the City in Early Modern Venice (Farnham: Ashgate, 2012), 143.

17

Rodrigo J. Gonzalez and Virginia L. Miller, «A Deadly Path: Bacterial Spread during Bubonic Plague,» Trends in Microbiology 24, no. 4 (April 2016): 239–241, https://doi.org/10.1016/j.tim.2016.01.010.

18

Rachel C. Abbott and Tonie E. Rocke, Plague, U.S. Geological Survey Circular 1372, National Wildlife Health Center 2012, p. 7, https://pubs.usgs.gov/circ/1372/, last modified November 23, 2016.

19

Michael of Piazza цитировано по Susan Scott and Christopher J. Duncan, Return of the Black Death: The World's Greatest Serial Killer (Chichester: Wiley, 2004), 14–15.

20

Roger D. Pechous, Vijay Sivaraman, Nikolas M. Stasulli, and William E. Goldman, «Pneumonic Plague: The Darker Side of Yersinia pestis,» Trends in Microbiology 24, no. 3 (March 2016): 194, 196.

21

M. Drancourt, «Finally Plague Is Plague,» Clinical Microbiology and Infection 18, no. 2 (February 2012): 105.

22

Giovanni Boccaccio, Medieval Sourcebook: Boccaccio: The Decameron–Introduction (scanned from The Decameron, trans. M. Rigg [London, 1921]), https://sourcebooks.fordham.edu/source/boccacio2.asp, accessed August 18, 2018.

23

Daniel Defoe, Journal of the Plague Year (Cambridge: Chadwyck-Healey, 1996), 111–112.

24

Молитва из позднесредневековых источников цит. по: Rosemary Horrox, ed., The Black Death (Manchester: Manchester University Press, 1994), 125.

25

Цит. по: Michael B. A. Oldstone, Viruses, Plagues, and History (Oxford: Oxford University Press, 2000), 8. Оригинальная цитата: Medawar P. B., Medawar J.S. Aristotle to Zoos: A Philosophical Dictionary of Biology (Harvard University Press, 1983), 275

26

Donald R. J. Hopkins, Princes and Peasants: Smallpox in History (Chicago: University of Chicago Press, 1983), 3.

27

Цит. по: C. W. Dixon, Smallpox (London: J. & A. Churchill, 1962), 8–11.

28

Thomas Babington Macaulay, The Complete Works of Lord Macaulay, vol. 8 (Boston: Houghton, Mifflin, 1900), 272

29

Charles Dickens, Bleak House (London: Bradbury and Evans, 1953), 354.

30

William Makepeace Thackeray, The Works of William Makepeace Thackeray, vol. 14: Henry Esmond (New York: George D. Sproul, 1914), 91. 4.

31

Там же, 103

32

Edward Jenner, On the Origin of the Vaccine Inoculation (London: D. N. Shury, 1801), 8.

33

Цит. по: Sam Kean, «Pox in the City: From Cows to Controversy, the Smallpox Vaccine Triumphs,» Humanities 34, no. 1 (2013), https://www.neh.gov/humanities/2013/januaryfebruary/feature/pox-in-the-city.

34

United States Congress, Committee on Appropriations, Subcommittee on Departments of Labor, Health and Human Services, Education, and Related Agencies, Global Eradication of Polio and Measles, S. Hrg. 105–883, Special Hearing, United States Senate, One Hundred Fifth Congress, Second Session (Washington, DC: US Government Printing Office, 1999), 2.

35

«The Haitian Declaration of Independence: 1804,» Duke Office of News & Commu-nications, https://today.duke.edu/showcase/haitideclaration/declarationstext.html, accessed August 21, 2018.

36

Life and Correspondence of Robert Southey, vol. 2, 1850, quoted in Flávia Florentino Varella, «New Races, New Diseases: The Possibility of Colonization through Racial Mixing in History of Brazil (1810–1819) by Robert Southey,» História, Ciencias, Saúde-Manguinhos 23, suppl. 1 (2016), https://www.scielo.br/scielo.php?pid=S0104-59702016000900015&script=sci_arttext&tlng=en.

37

Robin Blackburn, «Haiti, Slavery, and the Age of the Democratic Revolution,» William and Mary Quarterly 63, no. 4 (2006): 647–648.

38

Цит. по: Philippe R. Girard, «Caribbean Genocide: Racial War in Haiti, 1802–4,» Patterns of Prejudice 39, no. 2 (2005): 144.

39

Laurent Dubois, Avengers of the New World: The Story of the Haitian Revolution (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004), 113.

40

«Decree of the National Convention of 4 February 1794, Abolishing Slavery in All the Colonies,» Liberty, Equality, Fraternity, https://chnm.gmu.edu/revolution/d/291/, accessed August 21, 2018.

41

Цит. по: Girard, «Caribbean Genocide,» 145–146.

42

Цит. по: Philippe R. Girard, «Napoléon Bonaparte and the Emancipation Issue in Saint-Domingue, 1799–1803,» French Historical Studies 32, no. 4 (Fall 2009): 604.

43

John S. Marr and John T. Cathey, «The 1802 Saint-Domingue Yellow Fever Epidemic and the Louisiana Purchase,» Journal of Public Health Management Practice 19, no. 1 (2013): 79.

44

«History of Haiti, 1492–1805: General Leclerc in Saint-Domingue,» https://library.brown.edu/haitihistory/9.html, last updated October 27, 2015.

45

Gilbert, Histoire médicale de l'armée française en l'an dix; ou mémoire sur la fièvre jaune (Paris: Guilleminet, 1803), 55.

46

Цит. по: Girard, «Napoléon Bonaparte,» 614.

47

Philippe R. Girard, The Slaves Who Defeated Napoleon: Toussaint Louverture and the Haitian War of Independence (Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2011), 165.

48

Цит. по: Girard, «Napoléon Bonaparte,» 615.

49

Цит. по: Girard, The Slaves Who Defeated Napoleon, 272.

50

Eugene Tarle, Napoleon's Invasion of Russia, 1812 (New York: Oxford University Press, 1942), 3.

51

Там же, 54.

52

Там же, 46–47.

53

Цит. по: J. Christopher Herold, ed., The Mind of Napoleon: A Selection of His Written and Spoken Words (New York: Columbia University Press, 1955), 270.

54

Philippe de Ségur, History of the Expedition to Russia Undertaken by the Emperor Napoleon in the Year 1812, vol. 1 (London, 1840), 135.

55

Raymond A. P. J. de Fezensac, A Journal of the Russian Campaign of 1812, trans.W. Knollys (London, 1852), 38.

56

Ségur, History of the Expedition, 258.

57

Carl von Clausewitz, The Campaign of 1812 in Russia (London: Greenhill, 1992), 11–12.

58

Fezensac, Journal, 39.

59

Ségur, History of the Expedition, 258.

60

Там же, 233.

61

Dominique Jean Larrey, Memoir of Baron Larrey (London, 1861), 120.

62

George Ballingall, Practical Observations on Fever, Dysentery, and Liver Complaints as They Occur among the European Troops in India (Edinburgh, 1823), 49.

63

Ségur, History of the Expedition, 195.

64

Там же, 184.

65

Stephan Talty, The Illustrious Dead: The Terrifying Story of How Typhus Killed Napoleon's Greatest Army (New York: Crown, 2009), 156.

66

Leo Tolstoy, The Physiology of War: Napoleon and the Russian Campaign, trans. Huntington Smith (New York, 1888), 41–43.

67

Ségur, History of the Expedition, 339.

68

Fezensac, Journal, 53.

69

Tarle, Napoleon's Invasion, 201.

70

Tolstoy, Physiology of War, 56–57.

71

Ségur, History of the Expedition, 79.

72

Jean Baptiste François Bourgogne, Memoirs of Sergeant Bourgogne (1812–1813), trans. Paul Cottin and Maurice Henault (London: Constable, 1996), 56–57.

73

Tolstoy, Physiology of War, 84.

74

Larrey, Memoir, 135.

75

Ségur, History of the Expedition, 231.

76

Talty, Illustrious Dead, 205.

77

Цит. по: Adam Zamoyski, 1812: Napoleon's Fatal March on Moscow (London: Harper Collins, 2004), 51.

78

Larrey, Memoir, 167.

79

D. Campbell, Observations on the Typhus, or Low Contagious Fever, and on the Means of Preventing the Production and Communication of This Disease (Lancaster, 1785), 35.

80

Цит. по: Talty, Illustrious Dead, 167.

81

Rudolf Carl Virchow, On Famine Fever and Some of the Other Cognate Forms of Typhus (London, 1868), 9.

82

Fezensac, Journal, 88, 126. 34.

83

Там же, 148–149.

84

Bourgogne, Memoirs, 77.

85

Charles Esdaile, Napoleon's Wars: An International History, 1803–1815 (London: Allen Lane, 2007), 13–14.

86

Цит. по: Asbury Somerville, «Thomas Sydenham as Epidemiologist,» Canadian Public Health Journal 24, no. 2 (February 1933), 81.

87

Цит. по: Charles-Edward Amory Winslow, The Conquest of Epidemic Disease: A Chapter in the History of Ideas (Princeton: Princeton University Press, 1943), 166.

88

George Weisz, «Reconstructing Paris Medicine: Essay Review,» Bulletin of the History of Medicine 75, no. 1 (2001): 114.

89

Abstract of «Inaugural Lecture at the Paris School of Medicine by M. Gubler, Professor of Therapeutics,» Lancet 93, no. 2382 (1869): 564–565.

90

Eugène Sue, The Mysteries of Paris, vol. 3 (London, 1846), 291–292.

91

Edwin Chadwick, Report on the Sanitary Condition of the Labouring Population of Great Britain, ed. M. W. Flinn (Edinburgh: Edinburgh University Press, 1965; 1st ed. 1842), 210.

92

Thomas Southwood Smith, Treatise on Fever (Philadelphia, 1831), 205, 212.

93

Там же, 206

94

Chadwick, Sanitary Report, 80.

95

Там же, 81

96

Там же, 84-85

97

Там же, 266–267.

98

Там же, 268.

99

Цит. по: Socrates Litsios, «Charles Dickens and the Movement for Sanitary Reform,» Perspectives in Biology and Medicine 46, no. 2 (Spring 2003): 189.

100

John Snow, On the Mode of Communication of Cholera (1855), available at UCLA Department of Epidemiology, Fielding School of Public Health, «The Pathology of Cholera Indicates the Manner in Which It Is Communicated,» http://www.ph.ucla.edu/epi/snow/snowbook.html.

101

Там же, «Instances of the Communication of Cholera through the Medium of Polluted Water in the Neighborhood of Broad Street, Golden Square,» http://www.ph.ucla.edu/epi/snow/snowbook2.html.

102

Цит. по: Emily C. Parke, «Flies from Meat and Wasps from Trees: Reevaluating Francesco Redi's Spontaneous Generation Experiments,» in Studies in History and Philosophy of Science, Part C: Studies in History and Philosophy of Biological and Biomedical Sciences 45 (March 2014): 35.

103

Цит. по Robert Gaynes, Germ Theory: Medical Pioneers in Infectious Diseases (Washington, DC: ASM, 2011), 155.

104

Цит. по: Nancy Tomes, The Gospel of Germs: Men, Women, and the Microbe in American Life (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), 26–27.

105

Thomas Schlich, «Asepsis and Bacteriology: The Realignment of Surgery and Laboratory Science,» Medical History 56, no. 3 (July 2012), 308–334. Available at https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3426977/.

106

Цит. по: Tomes, Gospel of Germs, 184.

107

A. J. Wall, Asiatic Cholera: Its History, Pathology and Modern Treatment (London, 1893), 39.

108

Frank Snowden, Naples in the Time of Cholera (Cambridge: Cambridge University Press, 1995), 17.

109

Mark Twain, Innocents Abroad (Hartford, CT, 1869), 316.

110

Axel Munthe, Letters from a Mourning City, trans. Maude Valerie White (London: J. Murray, 1887), 35.

111

«The Sanitary Condition of Naples,» London Times, September 27, 1884.

112

Отчет о бюджете 1881 г. от 14 июля 1881 г., Atti del consiglio comunale di Napoli, 1881, 371.

113

Giuseppe Somma, Relazione sanitaria sui casi di colera avvenuti in sezione Porto durante la epidemia dell'anno 1884 (Naples, 1884), 4; «Plague Scenes in Naples,» New York Times, September 14, 1884.

114

«Un mois à Naples pendant l'épidémie cholérique de 1884,» Gazette hebdomadaire des sciences médicales de Montpellier 7 (1885): 125.

115

«Southern Italy,» London Times, September 4, 1884.

116

Цит. по: Roger Atwood, «Cholera Strikes 1500 a Day in Peru,» Los Angeles Times, March 24, 1991, p. A8.

117

Цит. по: «Peruvian Cholera Epidemic Spreading through Lima Slums,» Globe and Mail, February 15, 1991, p. A12.

118

Nathaniel C. Nash, «Cholera Brings Frenzy and Improvisation to Model Lima Hospital: Amid Poverty, a Disease Is Growing Fast,» New York Times, February 17, 1991, p. 3.

119

United States Congress, House Committee on Foreign Affairs, Subcommittee on Western Hemisphere Affairs, The Cholera Epidemic in Latin America, Hearing before the Subcommittee on Western Hemisphere Affairs of the Committee on Foreign Affairs, House of Representatives, One Hundred Second Congress, First Session, May 1, 1991 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1991).

120

Цит. по: Nathaniel C. Nash, «Fujimori in the Time of Cholera: Peru's Free Fall,» New York Times, February 24, 1991, p. E2.

121

Цит. по: Atwood, «Cholera Strikes 1500 a Day in Peru.»

122

«Fact Sheet: Cholera,» World Health Organization, February 1, 2018, http://www.who.int/en/news-room/fact-sheets/detail/cholera.

123

UN Offices for the Coordination of Humanitarian Affairs, «Haiti: Cholera Figures (as of 27 April 2018),» April 27, 2018, ReliefWeb, https://reliefweb.int/report/haiti/haiti-cholera-figures-27-april-2018.

124

J. Glenn Morris, Jr., «Cholera–Modern Pandemic Disease of Ancient Lineage,» Emerging Infectious Diseases 17, no. 11 (November 2011): 2099–2104, https://www.nc.cdc.gov/eid/article/17/11/11-1109_article.

125

Maurice Fishbert, Pulmonary Tuberculosis, 3rd ed. (Philadelphia: Lea & Febiger, 1922), 68.

126

John Bunyan, The Life and Death of Mr. Badman (London, 1808).

127

Fishbert, Pulmonary Tuberculosis, 72, 92.

128

Там же, 397.

129

Charles L. Minor, «Symptomatology of Pulmonary Tuberculosis,» in Arnold C. Klebs, ed., Tuberculosis (London: D. Appleton, 1909), 172.

130

Francis Pottenger, The Diagnosis and Treatment of Pulmonary Tuberculosis (New York: William Wood, 1908), 77.

131

Addison P. Dutcher, Pulmonary Tuberculosis: Its Pathology, Nature, Symptoms, Diagnosis, Prognosis, Causes, Hygiene, and Medical Treatment (Philadelphia, 1875), 168.

132

Fishbert, Pulmonary Tuberculosis, 523.

133

Dutcher, Pulmonary Tuberculosis, 293.

134

John Keats, «La Belle Dame sans Merci: A Ballad,» доступно на сайте https://www.poetryfoundation.org/poems/44475/la-belle-dame-sans-merci-a-ballad, accessed August 10, 2018.

135

Carolyn A. Day, Consumptive Chic: A History of Beauty, Fashion, and Disease (London: Bloomsbury, 2017), 86.

136

Там же, 108.

137

Harriet Beecher Stowe, Uncle Tom's Cabin, or Life among the Lowly (New York: Penguin, 1981; 1st ed. 1852), 424.

138

Arthur C. Jacobson, Tuberculosis and the Creative Mind (Brooklyn, NY: Albert T. Huntington, 1909), 3, 5, 38.

139

Dutcher, Pulmonary Tuberculosis, 271.

140

Цит. по: Charles S. Johnson, The Negro in American Civilization (New York: Holt, 1930), 16.

141

John Keats, «When I Have Fears that I May Cease to Be,» доступно на сайте https://www.poets.org/poetsorg/poem/when-i-have-fears-i-may-cease-be, accessed September 10, 2017.

142

Katherine Ott, Fevered Lives: Tuberculosis in American Culture since 1870 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996), 31.

143

Anton Chekov, The Cherry Orchard, in Anton Chekov, Five Plays, trans. Marina Brodskaya (Stanford: Stanford University Press, 2011), 236.

144

O. Amrein, «The Physiological Principles of the High Altitude Treatment and Their Importance in Tuberculosis,» Transactions of the British Congress on Tuberculosis for the Prevention of Consumption, 1901, vol. 3 (London: William Clows and Sons, 1902), 72.

145

André Gide, The Immoralist, trans. Richard Howard (New York: Alfred A. Knopf, 1970), 21–22, 24–25.

146

Цит. по: Linda Bryder, Below the Magic Mountain: A Social History of Tuberculosis in Twentieth-Century Britain (New York: Oxford University Press, 1988), 20.

147

«Disease from Books,» New York Tribune, February 5, 1906, p. 4.

148

«Vanity, Greed and Hygiene Combine to Banish the Beard,» Atlanta Constitution, February 23, 1902, p. A4.

149

«Exclusion of Consumptives,» New York Tribune, December 22, 1901, p. 8.

150

Цитаты ниже взяты из справочника Национальной ассоциации по борьбе с туберкулезом: A Directory of Sanatoria, Hospitals, Day Camps and Preventoria for the Treatment of Tuberculosis in the United States, 9th ed. (New York: Livingston, 1931).

151

Sigard Adolphus Knopf, Pulmonary Tuberculosis (Philadelphia, 1899), 35–36.

152

Там же, 58.

153

Там же, 213.

154

Charles Reinhardt and David Thomson, A Handbook of the Open-Air Treatment (London: John Bale, Sons & Danielsson, 1902), 19.

155

Francis M. Pottenger, The Diagnosis and Treatment of Pulmonary Tuberculosis (New York: William Wood, 1908), 216.

156

Thomas Spees Carrington, Tuberculosis Hospital and Sanatorium Construction (New York: National Association for the Study and Prevention of Tuberculosis, 1911), 14.

157

Pottenger, Diagnosis and Treatment, 216.

158

Knopf, Pulmonary Tuberculosis, 211.

159

F. Rufenacht Walters, Sanatoria for Consumptives in Various Parts of the World (London, 1899), 2.

160

A. E. Ellis, The Rack (Boston: Little Brown, 1958), 342.

161

Там же, 142.

162

Tuberculosis Dispensary Method and Procedure (New York: Vail-Ballou, 1916), 10–11.

163

Цит. по: Cynthia Anne Connolly, Saving Sickly Children: The Tuberculosis Preventorium in American Life, 1909–1970 (New Brunswick: Rutgers University Press, 2008), 27.

164

Цит. по: Jeanne E. Abrams, «'Spitting Is Dangerous, Indecent, and against the Law!': Legislating Health Behavior during the American Tuberculosis Crusade,» Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 68, no. 3 (July 2013): 425.

165

Tuberculosis Commission of the State of Maryland, Report of 1902–1904 (Baltimore: Sun Job Printing Office, 1904), n.p.

166

Цит. по: Transactions of the British Congress on Tuberculosis for the Prevention of Consumption, 1901, vol. 3 (London: William Clowes and Sons, 1902), 2–4.

167

Цит. по: Tuberculosis Dispensary, 59.

168

Цит. по: Hearing before the Subcommittee on Health and the Environment of the Committee on Energy and Commerce, House of Representatives, One Hundred Third Congress, First Session, «The Tuberculosis Epidemic,» March 19, 1993 (3), Serial No. 103-36 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1993), 1.

169

Там же.

170

Цит. по: Christian W. McMillen, Discovering Tuberculosis: A Global History, 1900 to the Present (New Haven: Yale University Press, 2015), 131.

171

«Concerning Plague in Oporto,» Public Health Reports 14, no. 39 (September 29, 1899): 1655–1656.

172

Frank G. Carpenter, «The Black Death,» Los Angeles Times, July 15, 1894.

173

«The 'Black Death' in China,» The Interior 25, no. 1266 (August 30, 1894): 1095.

174

Там же.

175

The Bubonic Plague (Washington, DC: Government Printing Office, 1900), 10.

176

«The Black Death in China,» New York Tribune, June 26, 1894, p. 6.

177

«Life in Hong Kong,» Austin Daily Statesman, October 8, 1894, p. 7.

178

«Black Plague,» St. Louis Post-Dispatch, July 29, 1894, p. 21.

179

«The Plague in Hong Kong,» British Medical Journal 2, no. 1758 (September 8, 1894): 539–540.

180

Там же.

181

Цит. по: Christos Lynteris, «A 'Suitable Soil': Plague's Urban Breeding Grounds at the Dawn of the Third Pandemic,» Medical History 61, no. 3 (July 2017): 348.

182

«Fighting the Black Plague,» Globe, September 12, 1894, p. 6.

183

«Plague Haunts: Why the Poor Die,» Times of India, May 1, 1903, p. 4.

184

«British Give Up Fight on Plague,» Chicago Daily Tribune, November 29, 1903, p. 15.

185

«Plague Commission in Bombay,» Times of India, February 15, 1899, p. 3.

186

«The Bubonic Plague in India,» Chautauquan, March 26, 1898, p. 6.

187

«The Report of the Indian Plague Commission,» British Medical Journal 1, no. 2157 (May 3, 1902): 1093.

188

Там же, 1094.

189

«A Floating Population: Novel Plague Specific,» Times of India, June 4, 1903, p. 5.

190

«India's Fearful Famine,» New York Times, July 1, 1905, p. 5.

191

«India Like a Volcano: Widespread and Threatening Discontent,» New York Tribune, July 3, 1897, p. 7.

192

«The Recent Riots in Bombay,» Times of India, June 8, 1898, p. 5.

193

Giovanni Verga, «Malaria,» in Little Novels of Sicily, trans. D. H. Lawrence (New York: Grove Press, 1953), 73–74.

194

W. L. Hackett, Malaria in Europe: An Ecological Study (Oxford: Oxford University Press, 1937), 15–16, 108; «atomic bomb»: quoted in Margaret Humphreys, Malaria: Poverty, Race, and Public Health in the United States (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001), 147.

195

John Logan, «Estimates 1949, Malaria,» October 25, 1948, Rockefeller Archive Center, Record Group 1.2, Series 700 Europe, box 12, folder 101, «Rockefeller Foundation Health Commission–Typus, Malaria, 1944» (February–October).

196

Eugenia Tognotti, Per una storia della malaria in Italia: Il caso della Sardegna, 2nd ed. (Milan: Franco Angeli, 2008), 23.

197

Relazione dell'Ufficio Centrale composto dei senatori Pantaleoni, Moleschott, Verga e Torelli, «Bonificamento delle regioni di malaria lungo le ferrovie d'Italia,» Atti parlamentari: Senato del Regno, sessione del 1880-81-92, documenti, n. 19-A, Appendix 13 (my translation).

198

Цит. по: Tognotti, Per una storia, 230–231.

199

«Mosquito Eradication and Malaria Control,» excerpt from Trustees' Confidential Report, January 1, 1954, Rockefeller Archive Center, Record Group 1.2, Series 700 Europe, box 12, folder 101, p. 17.

200

Письмо Джона Логана, Sardinia Anopheles Eradication Project, August 1948, Rockefeller Archive Center, Record Group 1.2, Series 700 Europe, box 13, folder 113.

201

Письмо Пола Рассела Альберто Миссироли, November 3, 1949, Rockefeller Archive Center, Record Group 1.2, Series 700 Europe, box 14, folder 116.

202

Silvio Sirigu, «Press Digest: UNRRA Assistance to Sardinia,» from Il Nuovo Giornale d'Italia, December 12, 1946, United Nations Archive, United Nations Relief and Rehabilitation Administration, 1943–1949, PAG-4/3.0.14.0.0. 2:1.

203

B. Fantini, «Unum facere et alterum non omittere: Antimalarial Strategies in Italy, 1880–1930),» Parassitologia 40, nos. 1–2 (1998): 100.

204

David Oshinsky, Polio: An American Story (New York: Oxford University Press, 2005), 53.

205

Paul De Kruif, «Polio Must Go,» Ladies' Home Journal 52, no. 7 (July 1, 1935): 22.

206

Jonas E. Salk, «Considerations in the Preparation and Use of Poliomyelitis Virus Vaccine,» Journal of the American Medical Association 158 (August 6, 1955): 1239–1240.

207

De Kruif, «Polio Must Go,» 22.

208

Salk, «Considerations,» 1239.

209

«Polio Victory May Spell End of All Virus Diseases,» New York Herald Tribune, April 17, 1955, p. A2.

210

Bonnie Angelo, «Salk, Sabin Debate How to Fight Polio,» Newsday, March 18, 1961, p. 7.

211

Alexander Langmuir, «Epidemiological Considerations,» US Department of Health, Education, and Welfare, «Symposium on Present Status of Poliomyelitis and Poliomyelitis Immunization,» Washington, DC, November 30, 1960, Albert Sabin Archives, Series 7, box 7.5, folder 10.

212

Paul A. Offit, «The Cutter Incident, 50 Years Later,» New England Journal of Medicine 352 (April 7, 2005): 1411–1412.

213

Цит. по: Alison Day, «'An American Tragedy': The Cutter Incident and Its Implications for the Salk Polio Vaccine in New Zealand, 1955–1960,» Health and History 11, no. 2 (2009): 46.

214

Слова Зафран цит. по: Leslie Roberts, «Alarming Polio Outbreak Spreads in Congo, Threatening Global Eradication Efforts,» Science, July 2, 2018, http://www.sciencemag.org/news/2018/07/polio-outbreaks-congo-threaten-global-eradication.

215

Suzanne Daley, «AIDS in South Africa: A President Misapprehends a Killer,» New York Times, May 14, 2000, p. WK4.

216

«Parliamentary Speeches of Mr. P. W. Botha,» National Archives, United Kingdom, FCO 45/2369/73, p. 2.

217

«New Figures Show Staggering Rate of Urbanisation in SA,» Rand Daily Mail, May 26, 2015.

218

Jeremy Seekings, Policy, Politics and Poverty in South Africa (London: Palgrave Macmillan, 2015), 2.

219

Greg Nicolson, «South Africa: Where 12 Million Live in Poverty,» Daily Maverick, February 3, 2015, http://www.dailymaverick.co.za/article/2015-02-03-south-africa-where-12-million-live-in-extreme-poverty/#.V5zS7I5ErVo.

220

Seekings, Policy, Politics, 7.

221

Jason M. Breslow, «Nelson Mandela's Mixed Legacy on HIV/AIDS,» Frontline, December 6, 2013, http://www.pbs.org/wgbh/frontline/article/nelson-mandelas-mixed-legacy-on-hivaids/.

222

Peter Duesberg, Claus Koehnlein, and David Rasnick, «The Chemical Bases of the Various AIDS Epidemics: Recreational Drugs, Anti-Viral Chemotherapy and Malnutrition,» Journal of Biosciences 28, no. 4 (June 2003): 383.

223

Цит. по: Declan Walsh, «Beetroot and Spinach the Cure for AIDS, Say Some in S Africa,» Irish Times, March 12, 2004, https://www.irishtimes.com/news/beetroot-and-spinach-the-cure-for-aids-say-some-in-s-africa-1.1135185.

224

Это письмо доступно на сайте программы Frontline: «Thabo Mbeki's Letter,» April 3, 2000, https://www.pbs.org/wgbh/pages/frontline/aids/docs/mbeki.html.

225

Makgoba: Chris McGreal, «How Mbeki Stoked South Africa's Aids Catastrophe,» Guardian, June 11, 2001, https://www.theguardian.com/world/2001/jun/12/aids.chrismcgreal; Kaunda: André Picard, «AIDS Summit Convenes at Ground Zero,» Globe and Mail, July 8, 2000, p. A2.

226

Цит. по: André Picard, «AIDS Deniers Should Be Jailed: Head of AIDS Body Slams Fringe Movement,» Globe and Mail, May 1, 2000, p. A3.

227

«Mandela's Only Surviving Son Dies of AIDS,» Irish Times, January 26, 2005, p. 10.

228

UNAIDS, Report on the Global AIDS Epidemic 2008, August 2008, http://www.unaids.org/sites/default/files/media_asset/jc1510_2008globalreport_en_0.pdf.

229

Цит. по Celia W. Dugger, «Study Cites Toll of AIDS Policy in South Africa,» New York Times, November 25, 2008, https://www.nytimes.com/2008/11/26/world/africa/26aids.html.

230

Karl Marx and Frederick Engels, Manifesto of the Communist Party (1848), available at https://www.marxists.org/archive/marx/works/download/pdf/Manifesto.pdf, p. 16, accessed June 10, 2016.

231

Там же.

232

Randy Shilts, And the Band Played On: Politics, People, and the AIDS Epidemic (New York: St. Martin's, 1987), 15.

233

Цит. по: Marlene Cimons, «Ban on Explicit AIDS Education Materials to End,» Los Angeles Times, December 15, 1991, http://articles.latimes.com/1991-12-15/news/mn-993_1_aids-educational-materials.

234

The Federal Response to the AIDS Epidemic: Information and Public Education, Hearing before a Subcommittee of the Committee on Government Operations, House of Representatives, One Hundredth Congress, First Session, March 16, 1987 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1987), 18–19.

235

Там же, 4.

236

Там же, 2.

237

Там же, 16, 19.

238

Hearing before the Human Resources and Intergovernmental Relations Subcommittee of the Committee on Government Operations of the House of Representatives, One Hundred Third Congress, Second Session, «AIDS and HIV Infection in the African-American Community,» September 16, 1994 (Washington, DC: US Government Printing Office, 1995), 14.

239

Centers for Disease Control and Prevention, «HIV/AIDS among African Americans,» 2003, http://permanent.access.gpo.gov/lps63544/afam.pdf.

240

Paul Denning and Elizabeth NiNenno, «Communities in Crisis: Is There a Generalized HIV Epidemic in Impoverished Urban Areas of the United States?,» Centers for Disease Control and Prevention, last updated August 28, 2017, https://www.cdc.gov/hiv/group/poverty.html.

241

NAACP, «Criminal Justice Fact Sheet,» http://www.naacp.org/pages/criminal-justice-fact-sheet, accessed August 16, 2016.

242

Centers for Disease Control and Prevention, «HIV/AIDS among African Americans.»

243

Hearing before the Human Resources and Intergovernmental Relations Subcommittee, 75.

244

Там же, 76, 80.

245

Jon Cohen, «The Sunshine State's Dark Cloud: New Efforts Aim to Curb Florida's Startlingly High HIV Infection Rate,» Science 360, no. 6394 (June 15, 2018): 1176–1179, http://science.sciencemag.org/content/360/6394/1176.

246

Там же.

247

Эта глава во многом основана на моей ранней публикации: «Emerging and Reemerging Diseases: A Historical Perspective,» Immunological Reviews 225 (2008): 9–26. Copyright © 2008 The Author.

248

Aidan Cockburn, The Evolution and Eradication of Infectious Diseases (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1963), 133.

249

Там же, 150.

250

Cockburn, ed., Infectious Diseases: Their Evolution and Eradication (Springfield, IL: C. C. Thomas, 1967), xi–xiii.

251

Frank Macfarlane Burnet, Natural History of Infectious Disease, 4th rev. ed. (Cambridge: Cambridge University Press, 1972; 1st ed. 1953), 1.

252

Там же, 263.

253

Robert G. Petersdorf, «An Approach to Infectious Diseases,» in Harrison's Principles of Internal Medicine, 7th rev. ed. (New York: McGraw-Hill, 1974), 722.

254

US Department of Health, Education, and Welfare, Healthy People: The Surgeon General's Report on Health Promotion and Disease Prevention, 1979 (Washington, DC: US Public Health Service, 1979).

255

The White House, Office of Science and Technology Policy, «Fact Sheet: Addressing the Threat of Emerging Infectious Diseases,» June 12, 1996, http://fas.org/irp/offdocs/pdd_ntsc7.htm.

256

United States Congress, Senate Committee on Labor and Human Resources, Emerging Infections: A Significant Threat to the Nation's Health (Washington, DC: US Government Printing Office, 1996), 3.

257

J. Brooke, «Feeding on 19th Century Conditions, Cholera Spreads in Latin America,» New York Times, April 21, 1991, sec. 4, p. 2.

258

L. K. Altman, «A 30-year Respite Ends: Cases of Plague Reported in India's Largest Cities,» New York Times, October 2, 1994, sec. 4, p. 2.

259

C. J. Peters and J. W. LeDuc, «An Introduction to Ebola: The Virus and the Disease,» Journal of Infectious Diseases 179, suppl. 1 (1999): x.

260

«Author Richard Preston Discusses the Deadly Outbreak of the Ebola Virus in Zaire,» CBS News transcripts, May 15, 1995, Journal of Infectious Diseases 179, suppl. 1 (1999): 1.

261

J. R. Davis and J. Lederberg, eds., Public Health Systems and Emerging Infections: Assessing the Capabilities of the Public and Private Sectors (Washington, DC: National Academy Press, 2000), 1.

262

Institute of Medicine, Emerging Infections: Microbial Threats to Health in the United States (Washington, DC: National Academy Press, 1992), 2.

263

Centers for Disease Control and Prevention, Addressing Emerging Infectious Disease Threats: A Prevention Strategy for the United States (Atlanta: CDC, 1994), 3.

264

United States Congress, Emerging Infections, 30.

265

Joshua Lederberg, «Infectious Disease as an Evolutionary Paradigm,» speech given at the National Conference on Emerging Foodborne Pathogens," Alexandria, VA, March 24–26, 1997; published in Emerging Infectious Diseases 3, no. 4 (1997), https://www.nc.cdc.gov/eid/article/3/4/97-0402_article.

266

R. J. Rubin, C. A. Harrington, A. Poon, K. Dietrich, J. A. Greene, and A. Molduddin, «The Economic Impact of Staphylococcus aureus Infection in New York City Hospitals,» Emerging Infectious Diseases 5, no. 1 (1999), 9.

267

B. J. Marshall, «Helicobacter Connections,» Nobel Lecture, December 8, 2005, http://nobelprize.org/nobel_prizes/medicine/laureates/2005/marshall-lecture.html.

268

Kate E. Jones, Nikkita G. Patel, Marc A. Levy, Adam Storeygard, Deborah Balk, John L. Gittleman, and Peter Daszak, «Global Trends in Emerging Infectious Diseases,» Nature 451(2008): 990–993.

269

United States Department of Defense, Addressing Emerging Infectious Disease Threats: A Strategic Plan for the Department of Defense (Washington, DC: US Government Printing Office, 1998), 1.

270

Central Intelligence Agency, «The Global Infectious Disease Threat and Its Implications for the United States,» NIE 99-17D, January 2000, http://permanent.access.gpo.gov/websites/www.cia.gov/www.cia.gov/cia/reports/nie/report/nie99-17d.html.

271

Jennifer Brown and Peter Chalk, The Global Threat of New and Reemerging Infectious Diseases: Reconciling U.S. National Security and Public Health Policy (Santa Monica: RAND Corporation, 2003).

272

J. Lederberg «Infectious Disease–A Threat to Global Health and Security,» Journal of the American Medical Association 275, no. 5 (1996): 417–419.

273

The White House, Office of Science and Technology Policy, «Fact Sheet: Addressing the Threat of Emerging Infectious Diseases,» June 12, 1996, http://www.fas.org/irp/offdocs/pdd_ntsc7.htm.

274

United Nations, «Declaration of Commitment on HIV/AIDS: Global Crisis–Global Action,» UN Special Session on HIV/AIDS, June 25–27, 2001, http://un.org/ga/aids/conference.html.

275

P. Caulford «SARS: Aftermath of an Outbreak,» Lancet 362, suppl. 1 (2003): 2.

276

The Ebola Epidemic: The Keys to Success for the International Response, Hearing before the Subcommittee on African Affairs of the Committee on Foreign Relations, US Senate, December 10, 2014, S. Hrg. 113–625, p. 13, https://www.foreign.senate.gov/imo/media/doc/121014_Transcript_The%20Ebola%20Epidemic%20the%20Keys%20to%20Success%20for%20the%20International%20Response.pdf.

277

Derek Byerlee, Walter P. Falcon, and Rosamond L. Naylor, The Many Dimensions of the Tropical Oil Revolution (Oxford: Oxford University Press, 2016), 2.

278

James Grundvig, 'The Ebola Bats: How Deforestation Unleashed the Deadly Outbreak," Epoch Times, October 23, 2014, p. A17.

279

Там же.

280

Maria Cristina Rulli, Monia Santini, David T. S. Hayman, and Paolo D'Odorico, "The Nexus between Forest Fragmentation in Africa and Ebola Virus Disease

281

Цит. по: Stephan Gregory Bullard, A Day-by-Day Chronicle of the 2013–2016 Ebola Outbreak (Cham: Springer International Publishing AG, 2018), 32.

282

United Nations Development Programme, UN Human Development Report, 2016: Human Development for Everyone, Table 6, «Multidimensional Poverty Index: Developing Countries,» p. 218, http://hdr.undp.org/sites/default/files/2016_human_development_report.pdf.

283

Adam Nossiter, «Epidemic Worsening, Sierra Leone Expands Quarantine Restrictions,» New York Times, September 26, 2014, p. A10.

284

Alison Healy, «Cost of Treating Ebola Three Times What It Would Cost to Build a Health Service,» Irish Times, March 26, 2015, p. 11.

285

Christopher Logue, «Everyone Has Underestimated This Outbreak: Ebola Is Not Going Away,» Irish Times, September 16, 2014, p. B6.

286

Цит. по: Adam Nossiter, «Ebola Reaches Guinean Capital, Stirring Fears,» New York Times, April 2, 2014, p. A4.

287

MSF, «Ebola: Pushed to the Limit and Beyond,» March 23, 2015, available at https://www.msf.org/ebola-pushed-limit-and-beyond.

288

Цит. по: Nana Boakye-Yiadom, «UN Seeks to Calm Ebola Fears in West Africa,»Globe and Mail, July 3, 2014, p. A6.

289

Lisa O'Carroll, «West Blamed for 'Almost Zero' Response to Ebola Outbreak Crisis in West Africa,» Irish Times, August 20, 2014, 10.

290

Editorial Board, «A Painfully Slow Ebola Response,» New York Times, August 16, 2014, p. A18.

291

Borneo Post online, «Ebola Outbreak under Control, Says Guinea President,» May 1, 2014, http://www.theborneopost.com/2014/05/01/ebola-outbreak-under-control-says-guinea-president/.

292

David Quammen, «Ebola Is Not the Next Pandemic,» New York Times, April 10, 2014, p. A25.

293

Цит. по: Kelly Grant, «Canadian Doctor Describes Heartbreaking Scene of Ebola Outbreak,» Globe and Mail, August 20, 2014, last updated May 12, 2018, https://www.theglobeandmail.com/life/health-and-fitness/health/canadian-doctor-describes-heart-breaking-scenes-of-ebola-outbreak/article20148033.

294

Andrew Siddons, «U.S. and Global Efforts to Contain Ebola Draw Criticism at Congressional Hearing,» New York Times, August 8, 2014, p. A11.

295

«Ebola Demands Urgent US Action,» Washington Post, September 5, 2014, p. A20.

296

Adam Nossiter, «Ebola Epidemic Worsening: Sierra Leone Expands Quarantine Restrictions,» New York Times, September 26, 2014, p. A10.

297

David Lewis and Emma Farge, «Liberia Shuts Schools, Considers Quarantine to Curb Ebola,» Reuters, July 30, 2014, https://www.reuters.com/article/us-health-ebola-liberia-idUSKBN0FZ22H20140730.

298

Stephen Douglas, «In Sierra Leone, We've Stopped Shaking Hands,» Globe and Mail, August 5, 2014, p. A9.

299

Цит. по: Bullard, Day-by-Day Chronicle, 82.

300

Miles Johnson and Davide Ghiglione, «Coronavirus hits Italy's social model hard,» Financial Times, 16 March 2020. По данным https://www.ft.com/content/a9b2eea2-6791-11ea-800d-da70cff6e4d3. По состоянию на 5 октября 2020 г.

301

Timothy W. Martin and Dasl Yoon, «How South Korea Successfully Managed the Coronavirus,» The Wall Street Journal, September 25, 2020. По данным https://www.wsj.com/articles/lessons-from-south-korea-on-how-to-manage-covid-11601044329. По состоянию на 7 октября 2020 г.

302

Jason Horowitz, «'We Take the Dead from Morning Til Night,'» New York Times, March 27, 2020 https://www.nytimes.com/interactive/2020/03/27/world/europe/coronavirus-italy-bergamo.html. По состоянию на 12 августа 2020 г.

303

Anna Bonalume, «Devastated by coronavirus, did Bergamo's work ethic count against it?», The Guardian, 6 April 2020. По данным https://www.theguardian.com/world/commentisfree/2020/apr/06/coronavirus-bergamo-work-ethic-lockdown. По состоянию на 4 октября 2020 г.

304

Denise Chow and Emmanuelle Saliba, «Italy has a world-class health system. The coronavirus has pushed it to the breaking point,» March 18, 2020. По данным https://www.nbcnews.com/health/health-news/italy-has-world-class-health-system-coronavirus-has-pushed-it-n1162786. По состоянию на 5 октября 2020 г.

305

Sharon Begley, «A plea from doctors in Italy: To avoid Covid-19 disaster, treat more patients at home,» Statnews, March 21, 2020 По данным https://www.statnews.com/2020/03/21/coronavirus-plea-from-italy-treat-patients-at-home/.

306

«This is the bleak heart of the world's deadliest coronavirus outbreak: Bergamo Italy,» NY Times, Marchy 27, 2020. По данным https://www.nytimes.com/interactive/2020/03/27/world/europe/coronavirus-italy-bergamo.html. По состоянию на 27 сентября 2020 г.

307

«The Massacre of Bergamo & the Questions that Remain,» n.d. По данным https://www.coronaviruschronicles.com/blog/the-massacre-of-bergamo. По состоянию на 27 сентября 2020 г.

308

Цит. по: Benjamin Dodman, «'Never give up': volunteers raise hospital, and spirits, in Italy's virus-wracked Bergamo,» France 24, April 13, 2020. По данным https://advance.lexis.com/document/?pdmfid=1516831&crid=1ef66499-7aa7-4407-9f40-dbb9f864b988&pddocfullpath=%2Fshared%2Fdocument%2Fnews%2Furn%3AcontentItem%3A5YN8-VF21-JDJN-629R-00000-00&pdcontentcomponentid=407771&pdteaserkey=sr123&pditab=allpods&ecomp=tzg2k&earg=sr123&prid=87450b7a-be0e-4a42-a3bb-b970f941c364. По состоянию на 5 октября 2020 г.

309

Luisa Cortesi, «What Will Italy Become Without Its Elders?» Sapiens, 9 April 2020. По данным https://www.sapiens.org/culture/coronavirus-bergamo/. По состоянию на 12 августа 2020 г.

310

Lorenzo Tondo, «Coronavirus Italy: PM extends lockdown to entire country,» The Guardian, 10 March 2020. По данным https://www.theguardian.com/world/2020/mar/09/coronavirus-italy-prime-minister-country-lockdown. По состоянию на 2 октября 2020 г.

Content

Фрэнк Сноуден
Эпидемии и общество: от Черной смерти до новейших вирусов

Предисловие ко второму изданию

Предисловие

Глава 1 Введение

Глава 2 Гуморальная медицина Наследие Гиппократа и Галена

Глава 3 Обзор трех пандемий чумы 541 – ок. 1950

Глава 4 Чума как заболевание

Глава 5 Реакция на чуму

Глава 6 Оспа до Эдварда Дженнера

Глава 7 Историческое влияние оспы

Глава 8 Война и болезнь Наполеон, желтая лихорадка и Гаитянская революция

Глава 9 Война и болезнь 1812 год, Наполеон в России, дизентерия и сыпной тиф

Глава 10 Парижская школа медицины

Глава 11 Гигиеническое движение

Глава 12 Микробная теория заболеваний

Глава 13 Холера

Глава 14 Туберкулез в романтическую эпоху чахотки

Глава 15 Туберкулез в неромантичную эру передачи инфекций контактным путем

Глава 16 Третья пандемия чумы Гонконг и Бомбей

Глава 17 Малярия и Сардиния История и ее искажение

Глава 18 Полиомиелит и проблема ликвидации

Глава 19 ВИЧ/СПИД Введение и пример Южной Африки

Глава 20 ВИЧ/СПИД Опыт США

Глава 21 Новые и повторно возникающие инфекции

Глава 22 Генеральные репетиции XXI века SARS и лихорадка Эбола

Эпилог Ломбардия в эпицентре COVID-19 с января по май 2020 года

Рекомендуем книги по теме

Выборочная библиография

Сноски