Валерий Даниленко

Картина мира в сказках русского народа

Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма.

А. С. Пушкин

Введение

Закреплению термина картина мира в науке способствовали в начале XX в. физики Г. Герц и М. Планк. Они стали его употреблять по отношению к физической природе. Но в дальнейшем он так полюбился учёным, что его стали употреблять и по отношению к живой природе, и по отношению к психике, и по отношению к различным сферам духовной культуры.

Термин картина мира в конечном счёте вырвался за пределы науки и стал достоянием всех сфер культуры. А.Эйнштейн следующим образом объяснил необходимость для человеческого сознания целостной картины мира:

«Человек стремится каким-то адекватным способом создать в себе простую и ясную картину мира для того, чтобы оторваться от мира ощущений, чтобы в известной степени попытаться заменить этот мир созданной таким образом картиной. Этим занимаются художник, поэт, теоретизирующий философ и естествоиспытатель, каждый по-своему. На эту картину и её оформление человек переносит центр тяжести своей духовной жизни, чтобы в ней обрести покой и уверенность, которые он не может найти в слишком тесном головокружительном круговороте собственной жизни» [Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 2. М., 1964. С. 136).

Культурологическая точка зрения на типологию картин мира предполагает, что основные типы картин мира связаны с шестью сферами духовной культуры – религией, наукой, искусством, нравственностью, политикой и языком. Каждый из этих компонентов предопределяет соответственный тип картины мира. В итоге мы получим шесть базовых картин мира – религиозную, научную, художественную, нравственную, политическую и языковую. Каждая из них строит свою модель мира, осваивая свой взгляд на мир.

Субъектами религиозной картины мира являются верующие, субъектами научной картины мира – учёные, субъектами художественной картины мира – художники, субъектами нравственной картины мира – моралисты, субъектами политической картины мира – политики и субъектами языковой картины мира – рядовые носители повседневного языка. Все они смотрят на один и тот же (хотя и меняющийся) объект – мир, но смотрят на него по-разному (см. подр.: Даниленко В. П., Даниленко Л. В. Эволюция в духовной культуре: свет Прометея. М.: КРАСАНД, 2012. 640 с.).

В голове каждого человека уживается несколько картин мира. Но у всех этих картин мира есть общий источник – реальный мир, который часто называют мирозданием.

В мироздании всего-навсего четыре этажа – физическая природа, живая природа, психика и культура. Первый из них изучается физикой, второй – биологией, третий – психологией и четвёртый – культурологией. Каждая из этих наук называется частной, поскольку она изучает отведённую ей часть мира. Но есть и общая наука. Это философия. Она обобщает достижения всех частных наук, чтобы создать единую картину мира – общенаучную или философскую (см. подр.: Даниленко В. П. От лжи – к истине. Введение в эволюционную философию. СПб.: Алетейя, 2016.436 с.).

Не только наука, как мы помним, создаёт картину мира. Её создают и другие сферы духовной культуры. Так, в области художественных картин мира мы можем обнаружить, с одной стороны, авторские картины мира – у Гомера, у Данте, у Ф.Рабле, у И.Гёте, у А.С.Пушкина и т. д., а с другой стороны, – народные или фольклорные. К последним разновидностям художественной картины мира принадлежит сказочная картина мира – та картина мира, которая создана в народных сказках.

1. Теоретические предпосылки

1.1. Краткая история собирания и изучения сказок

Сказки стали у нас любимым жанром народного искусства. Они были распространены уже в древней Руси (см. об этом подр.: Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 25–26). Несмотря на то, что православная церковь, усматривая в них языческую ересь, боролась с ними на протяжении нескольких веков, она не могла прервать их распространения. В уже упомянутой книге читаем:

«В исторической и мемуарной литературе XVI–XVII вв. можно найти ряд упоминаний о сказке, доказывающих, что в эти века сказка была распространена среди различных слоёв населения. Царь Иван IV не мог заснуть без рассказов бахаря. В опочивальне его обычно ожидали три слепых старца, которые посменно рассказывали ему сказки и небылицы… Иностранные путешественники (Олеарий, Самуил Маскевич) с изумлением говорят о сказках, которыми, по их наблюдениям, в XVII в. русские забавлялись во время пиров» (там же. С. 28).

Мы не можем сказать, какими сказками русские забавлялись в допетровской России, поскольку в печатном виде русские сказки появились довольно поздно – в XVIII в. Составители их первых сборников видели в сказках лишь «вымышленный вздор», ценность которого они усматривали только в развлечении. С этой установкой они и отбирали сказки для своих сборников, давая им соответственные заголовки: «Весёлая старушка, забавница детей, рассказывающая старинные были и небыли» (1790), «Собрание простонародных русских сказок, служащих увеселением и забавою любителям простого слова» (1790–1796) и т. п.

Составителем первого из этих сборников был Пётр Тимофеев. Он писал: «Любезный читатель! Причина, побудившая меня собрать сии сказки, есть следующая: известно, что много находится таких людей, которые, ложась спать, любят заниматься слушанием или читаемых каких-либо важных сочинений, или рассказывания былей и небылиц, а без сего никак не могут уснуть. Почему я, желая услужить охотникам до вымышленных вздоров, постарался собрать столько, сколько мог упомнить, и сказать оные в свет» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С.8).

Жанровый авторитет сказок в XIX веке был поднят на небывалую высоту А. С. Пушкиным. Известно, что от своей няни Арины Родионовны он записал семь сказок, три из которых были им использованы в его гениальных сказках – о царе Салтане, о попе и его работнике Балде и о мёртвой царевне. В этом же веке появились авторские сказки П. П. Ершова, С. Т. Аксакова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, Л. Н. Толстого и др.

Выдающимся собирателем русских сказок в XIX в. стал Александр Николаевич Афанасьев (1826–1871). В 1846–1849 гг. он учился на юридическом факультете Московского университета, однако своё имя он прославил вовсе не как юрист, а как публикатор русских народных сказок. В 1855–1863 гг. он издал восемь сборников, которые составили основу русского сказочного фонда. Этот фонд существенно пополнился благодаря деятельности Ивана Александровича Худякова и Дмитрия Николаевича Садовникова. Первый издал «Великорусские сказки» в двух томах в 1860–1862 гг., а второй – «Сказки и предания Самарского края» в 1884 г.

Самой плодоносной в собирании русских сказок оказалась первая половина XX в. По предположению В. Я. Проппа, число опубликованных русских народных сказок за это время увеличилось примерно до 20 тысяч. Поистине подвижническую работу в сказочном деле выполнили Н. Е. Ончуков и Д. К. Зеленин, братья Б. М. и Ю. М. Соколовы, А. И. Никифоров и М. К. Азадовский, В. И. Сидельников и В. Ю. Крупинская, И. В. Карнаухова и Н. И. Рождественская, Т. М. Акимова и Н. И. Савушкина и мн. др.

Наука о сказках – сказковедение – входит в фольклористику.

Фольклористика – наука о народном творчестве, которое иначе называется фольклором. Вот что мы можем прочитать об этом у Н. И. Кравцова: «Народное устно-поэтическое творчество – творчество трудовых масс народа. Для его обозначения в науке употребляются чаще всего два термина: русский термин “народное устно-поэтическое творчество” (или “народное поэтическое творчество”) и английский – “фольклор”, введённый Вильямом Томсом в 1846 г. Термин “фольклор” состоит из двух слов: фольк (folk) “народ” и лор (lore) “знание”, “мудрость”; в переводе на русский язык он обозначает “народное знание”, “народную мудрость”» (Кравцов Н. И. Славянский фольклор. М., 1976. С. 5).

Существует множество фольклорных жанров. Так, Н. И. Кравцов включил в свой сборник песни, потешки, заклички, приговоры, прибаутки, небылицы, считалки, скороговорки, загадки, сказки, былины, былички, пословицы и поговорки, а В. П. Аникин – в свой сборник «Русский фольклор» (М., 1986) – песни, сказки, былины, прибаутки, загадки, игры, гадания, сценки, причитания, пословицы и присловья. К фольклорным жанрам также относят легенды и исторические предания.

Анонимное народное творчество составляет параллель авторскому творчеству. Одни фольклорные произведения связаны с религией (например, былички – это рассказы об языческих персонажах, а легенды – о христианских), а другие – с наукой (приметы), искусством (сказки, былины, народный театр, песни), нравственностью (пословицы), политикой (исторические предания) и т. д. Мы можем найти у анонимных авторов фольклорных произведений свою версию по существу всей духовной культуры. Её можно назвать народной духовной культурой. Частью этой культуры, как блестяще показал М. М. Бахтин, является смеховая народная культура.

М. М. Бахтин писал: «В фольклоре первобытных народов рядом с серьёзными (по организации и тону) культами существовали и смеховые культы, высмеивавшие и срамословившие божество (“ритуальный смех”), рядом с серьёзными мифами – мифы смеховые и бранные, рядом с героями – их пародийные двойники-дублеры» (Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и ренессанса. М., 1990. С. 10).

Не все фольклорные жанры равноценны по своей значимости. Одно дело прибаутки, а другое, например, былины. Наибольшей значимостью обладают пословицы и сказки. Вот почему в области фольклористики сформировались особые научные дисциплины о них – паремиология и сказковедение.

В XIX в. сформировались две ведущих школы в сказковедении – мифологическая и миграционная. Представители первой сосредоточились на поиске мифологических корней у сказок, а представители второй – на миграции их сюжетов из одних стран в другие.

Зарождение мифологической школы в сказковедении связано в Европе с деятельностью братьев Гриммов – Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859). В 1812–1822 гг. они издали три тома подлинных сказок немецкого народа. В 1835 г. Якоб Гримм опубликовал книгу «Немецкая мифология», где он обосновывает религиозное (мифологическое) происхождение сказки. На подобную точку зрения у нас стал Фёдор Иванович Буслаев (1818–1897), которого можно считать основателем русского сказковедения.

Ф. И. Буслаев писал: «Как обломок доисторической старины, сказка содержит в себе древнейшие мифы, общие всем языкам индоевропейским, но эти мифы потеряли уже смысл в позднейших поколениях, обновлённых различными историческими влияниями, потому сказка относительно позднейшего образа мыслей стала нелепостью, складкой, а не былью. Но в отношении сравнительного изучения индоевропейских народностей она предлагает материал для исследования того, как каждый из родственных народов усвоил себе общее мифологическое достояние» (Буслаев Ф. И. Русская народная поэзия. СПб., 1861. С. 310).

А. Н. Афанасьев присоединился к мифологической школе в сказковедении. Его главный теоретический труд – «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1869) – навеян идеей происхождения сказки из мифа. Вот почему в любой сказке он стремился обнаружить обоготворение природы. Он писал: «Предметом её (сказки. – В. Д) повествований был не человек, не его общественные тревоги и подвиги, а разнообразные явления всей обоготворённой природы» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 123).

Основателем миграционной школы (или школы заимствования) в сказковедении стал немецкий санскритолог Теодор Бенфей (1809–1881). В 1859 г. он издал на немецком языке «Панчатантру» («Пятикнижие») – сборник индийских сказок, басен, притчей и т. п. В первом томе этого сборника Т.Бенфей излагает своё учение о миграции сюжетов из Индии не только в другие азиатские страны, но также в страны Африки, Америки и Европы. В числе этих сюжетов были и сказочные.

Идеи бенфеистов получили распространение в России. В той или иной мере они оказали влияние на А. Н. Пыпина, B. В. Стасова, Л. 3. Колмачевского и др. Мудрую позицию в споре между миграционистами и их противниками занял выдающийся филолог XIX в. Александр Николаевич Веселовский (1838–1906). Он советовал им заключить союз друг с другом.

«Усвоение пришлого сказочного материала, – писал А. Н. Веселовский, – немыслимо без известного предрасположения к нему в воспринимающей среде. Сходное притягивается сходным, хотя бы сходство было и неабсолютное. С этой точки зрения, в каждой сказке должно быть и своё, и чужое, теория заимствования подаёт руку теории самозарождения» (там же. C. 135).

Широкую известность в сказковедении у нас получили книги Владимира Яковлевича Проппа (1895–1970) – «Морфология сказки» (1928), «Исторические корни волшебной сказки» (1946), «Русская сказка» (1984), а также «Русская народная сказка» (1963) Эрны Васильевны Померанцевой (1899–1980) и «Русская народная сказка» (1977) Владимира Прокопьевича Аникина (род. в 1924 г.). Позднее появились работы таких наших сказковедов, как С. Б. Адоньева, В. Е. Добровольская, Т. Г. Дмитриева, И. П. Черноусова и др.

Вот какое определение народной сказки сформулировал В. П. Аникин: «Сказки – это коллективно созданные и традиционно хранимые народом устные прозаические художественные повествования такого реального содержания, которое по необходимости требует использования приёмов неправдоподобного изображения реальности» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 195).

Сказки имеют свою жанровую структуру. Стартовой площадкой здесь стала классификация сказок, выполненная

А. Н. Афанасьевым. Он выделил следующие сказочные жанры: 1) о животных; 2) о предметах, 3) о растениях; 4) волшебные; 5) былинные; 6) исторические сказания; 7) новеллистические или бытовые; 8) былички (о мертвецах, ведьмах, леших и проч.); 9) народные анекдоты; 10) докучные; 11) прибаутки.

В XX в. наше сказковедение пошло по пути сокращения числа сказочных жанров. Так, В. Я. Пропп, убрал из них былины, исторические сказания, былички и др. «Таким образом, – читаем в его последней книге, – получается всего четыре крупных разряда – о животных, волшебные, новеллистические, кумулятивные (или цепевидные типа “Колобок”. – В. Д.)» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 59).

Четыре сказочных жанра выделила и Э. В. Померанцева. Она писала: «Поскольку мы не имеем полностью удовлетворяющей нас классификации, то, оставляя в стороне докучные сказки и небылицы, являющиеся пародией на традиционную сказку и стоящие несколько особняком в фольклорной прозе, можно выделить четыре основные группы сказок: сказки о животных, волшебные сказки, авантюрные и бытовые. В каждый из этих видов входит довольно разнокачественный материал. К волшебным сказкам, например, при такой системе классификации должны быть отнесены легендарные и богатырские сказки, к авантюрным – так называемые исторические и часть новеллистических сказок, к бытовым – сатирические сказки и анекдоты и т. д. Предложенная нами классификация, конечно, не исчерпывает всех видов сказки и не претендует на то, чтобы считаться окончательной» [Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 24).

В своей книге «Русская народная сказка» В. П. Аникин поделил сказки всего на три жанра – о животных, волшебные и бытовые. Если мы изменим эту последовательность на волшебные, о животных и бытовые, то можем увидеть, что в основе этой классификации по существу лежит единственный критерий – степень отдалённости сказки от реального мира. Исходя из этого критерия, мы увидим, что волшебные сказки отдалены от реального мира в максимальной степени, а бытовые – в минимальной. Промежуточное положение между ними занимают сказки о животных. Несмотря на то, что в качестве их персонажей выступают животные, за этими персонажами, как правило, легко угадываются люди.

Русские волшебные сказки, сказки о животных и бытовые сказки вносят свой вклад в сказочную картину мира, созданную русским народом. Опираясь на них, я пытаюсь в своей книге в самых общих чертах обрисовать эту картину мира.

1.2. Термин картина мира в фольклористике

Термин картина мира забрезжил на горизонте русской фольклористики у В. Н. Топорова. Ещё в 1963 г. он высказал идею о воссоздании фольклорной картины мира. Эта идея получила поддержку у других фольклористов.

У И. П. Черноусовой читаем: «Идея изучения фольклорной картины мира (ФКМ), высказанная В. Н. Топоровым ещё в 1963 году, считается общепризнанной. В последнее время фольклорно-языковая картина мира находится в поле пристального внимания исследователей (Е. И. Алещенко, С. Ю. Аншаковой, С. С. Воронцовой, К. Г. Завалишиной, Н. Ю. Моспанова, В. А. Черваневой, Ю. М. Чуликова и др.)» [И. П.Черноусова. Фольклорно-языковая картина мира, представленная в диалоговой модели (на материале русской волшебной сказки) // Вестник Челябинского государственного университета. 2013. № 14 (305). Филология. Искусствоведение. Вып. 77. С. 114: http://www.lib.csu.ru/vch/305/024.pdf).

В этой же статье И. П. Черноусова приводит множество определений фольклорной картины мира. Её определяют то, как «моделирующую систему традиционной народной культуры» (Н. И. Толстой), то как «одно из воплощений картины мира традиционной народной культуры» (Е. И. Алещенко), то как «особую фольклорную реальность, выраженную с помощью языка традиционного народного творчества» (О. А. Петренко), то как «концептосферу, семантически перекодированную в систему культурных смыслов устно-поэтической картины мира» (Б. Н. Путилов) и т. д. (там же).

Фольклорную картину мира И. П. Черноусова отличает от фольклорно-языковой. В автореферате своей докторской диссертации «Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины)» (2015) она интерпретирует фольклорно-языковую картину мира как особую концептосферу. Она пишет:

«Фольклор как моделирующая система традиционной народной культуры отражает и воплощает социальный опыт, ментальные установки, духовные ценности носителя этой культуры в фольклорной концептосфере, представляющей собой систему традиционных культурно-этнических смыслов и выраженной в характерных для этнического мировидения данной культуры языковых формах, поэтому он выступает выразителем этнической ментальности. Концепты в фольклорно-языковой картине мира имеют отличное от общеязыковой картины мира когнитивное содержание, которое определяется выполняемой ими в фольклорном тексте функцией и воплощённой в них традиционной культурной информацией» (http://cheloveknauka.com/yazyk-folklora-kak-otrazhenie-etnicheskoy-mentalnosti).

В докторской диссертации И. П. Черноусовой мы можем найти анализ таких сказочных и былинных концептов и субконцептов, как красота, благословение, избушка, русский дух, еда, сон, баня, сила, стрельба, игра, печаль, служба, молитва, сон, утро, награждение, помощь, сон, заговор, бегство и погоня, богатырь, хвастовство, наказание, дарение, честь-хвала, женитьба, родина и др.), но мы не найдём в ней ни сказочной, ни былинной картин мира в целостном виде. Чтобы воссоздать их в таком виде, недостаточно вырвать из них те или иные концепты. Необходимо их систематизировать в соответствии с картиной реального мира. Основу этой картины мира составляет четырёхэтажное мироздание. Его модель лежит в основе любой картины мира. Концептологический подход в науке должен соединиться с универсально-системным подходом.

Религия, наука, искусство и другие сферы духовной культуры смотрят на мир с разных точек зрения. В результате они создают разные картины мира – религиозную, научную, художественную и т. д. Есть ли место среди этих картин мира единой фольклорной картине мира?

Смею утверждать, что единой фольклорной картины мира в сознании людей не существует, а существуют её особые, сравнительно независимые друг от друга, разные формы, входящие в базовые картины мира. С твёрдой уверенностью мы можем выделить две таких формы – пословичную картину мира и сказочную.

Сказочная картина мира соседствует в обыденном сознании с пословичной (см. подр.: Даниленко В. П. Картина мира в пословицах русского народа. СПб.: Алетейя, 2017. 374 с.). Их соседство вполне естественно, поскольку пословицы и сказки охватывают весь мир, а следовательно, создают свои картины мира. Главное отличие между ними – реалистичность пословичной картины мира и фантастичность – сказочной. Если в пословицах – реальная жизнь, то в сказках – фантастические вымыслы.

Разница между пословичной картиной мира и сказочной так велика, что гармонически объединить их в единую фольклорную картину мира не представляется возможным. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань» (А. С. Пушкин).

Из разницы между пословичной и сказочной картинами мира вовсе не следует, что мы должны возводить между ними непроходимую пропасть. Такой пропасти не существует, поскольку обе эти картины мира опираются на один и тот же фундамент – мироздание.

Несмотря на то, что сказочная картина мира отдалена от реального мира на значительно большее расстояние, чем пословичная, нелепо утверждать, что сказки не отражают реальности. От этой самой реальности никуда не уйдёт даже самая фантастическая сказка. Однако сказки, в отличие от пословиц, позволяют себе неизмеримо более вольное обращение с представлением о реальном мире, чем пословицы.

Исходя из степени отдалённости от реальности, мы можем соотнести друг с другом не только сказочные и пословичные картины мира, но также мифологические и научные. В результате мы можем построить такую цепочку картин мира: мифологические – сказочные – пословичные – научные. В начале – максимальный отрыв от реального мира, в конце – минимальный.

Каждая форма картины мира отражает мироздание, но мифологические картины мира построены на его мифизации, сказочные – фееризации, пословичные – паремизации и научные – сциентизации.

Мифизацию, фееризацию, паремизацию и сциентизацию можно расценивать в какой-то мере в качестве познавательных эволюционных ступеней, приближающих человечество ко всё более и более адекватному освоению мира. Каждая из этих ступеней закреплена в соответственных картинах мира – мифологических, сказочных, пословичных и научных.

Фееризация (осказочивание) превращает реальный мир в сказочный. Это происходит в первую очередь благодаря чудесным свойствам, которые приобретают в нём самые обыкновенные предметы. Эти свойства делают сказочный мир замысловатым и необыкновенным.

В. П. Аникин писал: «Сказка создала поразительно живой, замысловатый мир. Всё в нём необыкновенно: люди, земля, горы, реки, деревья, даже вещи, предметы, орудия труда, и те приобретают в сказках чудесные свойства. Топор сам рубит лес, дубина сама бьёт врагов, мельница мелет без человека. Из сумы выскакивают здоровенные парни, готовые оказать услугу. Взмывает в поднебесье ковёр-самолёт. В небольшом сундучке помещается большой город с жителями, домами, улицами» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 160).

В сказочном мире мы видим, по выражению Е. Н. Трубецкого, «подъём к чудесному над действительным» (Трубецкой Е. Н. Избранные произведения. Ростов-на-Дону, 1998. С. 445).

Что такое чудо? Событие, которое происходит не по естественным, а сверхъестественным причинам. По естественным причинам, например, люди не могут родиться от рыбки, а в сказке «Иван – коровий сын» читаем:

«Повара рыбку вычистили, вымыли, сварили, а помои на двор выплеснули. Проходила мимо корова, помои полизала. Девка-чернавка положила рыбку на блюдо – отнести царице – да дорогой оторвала золотое пёрышко и попробовала. А царица рыбку съела. И все три понесли в один день, в один час: корова, девка-чернавка и царица. И разрешились они в одно время тремя сыновьями: у царицы родился Иван-царевич, у девки-чернавки Иван-девкин сын; и корова родила человека, назвали его Иван-коровий сын» (Сказки народов мира в десяти томах. Т. 1. Русские народные сказки. Сост., вступит, ст. и примеч. В. П. Аникина. М., 1987 (в дальнейшем – РНС). С. 26).

По естественным причинам от разных матерей, одна из которых, к тому же, – корова, не могут родиться дети, как две капли воды, похожие друг на друга, а по сверхъестественным – пожалуйста: «Ребята уродились в одно лицо, голос в голос, волос в волос» (там же).

По естественным причинам не могут дети расти не по дням, а по часам и стать сверхсилачами в десять лет, а в сказке – пожалуйста:

«Растут они не по дням, а по часам; как тесто на опаре поднимается, так и они растут. Долго ли, коротко ли, стало им годков по десяти. Стали они с ребятами гулять, шутить шутки нехорошие. Какого парня возьмут за руку – рука прочь, возьмут за голову – голова прочь» (там же).

Чудеса, описываемые в сказках, составляют основу сказочной картины мира. Эта картина мира не порывает с реальным миром полностью и целиком. Реальный мир в той или иной степени присутствует в любой сказке, но в сказке он подвергается фееризации. Наряду с событиями, которые вполне возможны в реальной жизни, в ней описываются чудесные события. Они невозможны в реальном мире.

Чудеса, описываемые в сказках, составляют основу сказочного жанра. Эти чудеса отрывают сказку от реальной действительности. Они диктуют сказочному жанру свои законы, которые не могут быть выведены из законов, действующих в реальном мире. Вот почему исследование сказочного текста нельзя сводить к установлению его связей с реальностью непосредственно, минуя особенности сказочного жанра.

Наш выдающийся фольклорист Борис Николаевич Путилов (1919–1997) в связи с этим указывал: «Всякие попытки протянуть непосредственные связи от текста к реальности (исторической, социальной, бытовой), оставляя в стороне концептуальную, структурную, собственно языковую (кодовую) роль жанра, ведут в лучшем случае к поверхностным, вполне банальным заключениям» (Путилов Б. Н. Фольклор и народная культура. СПб., 2003. С. 178).

Б.Н.Путилов распространял мысль, высказанную в приведённой цитате, на все фольклорные жанры. Он писал: «Фольклорное творчество вбирает богатый мир этнографической действительности, подвергая его перекодировке» (Путилов Б. Я. Фольклор и народная культура. СПб., 1994, С. 117).

То, что автор приведённых слов называет перекодировкой, я называю фееризацией, имея в виду не все фольклорные жанры, а только один из них – сказочный. «Перекодировка» реального мира в сказках осуществляется в первую очередь за счёт изображения в них чудесных событий.

В мифах отражено вполне серьёзное отношение к самой возможности чудесных событий. На вере в реальность чуда держится любая религия. Совсем другое отношение к чуду мы обнаруживаем в сказке.

Чудо в сказке расценивается как событие вымышленное, нереальное и даже, выражаясь по-бахтински, смеховое. В его реальность ни сказочники, ни их слушатели уже не верят. Оно становится в сказке предметом развлечения. В восприятии чуда сказка превращается в антипод религии. Религиозная вера в реальность чуда в ней дискредитируется. Как явная насмешка над верой в реальность чуда звучит типичная сказочная концовка: «И я там был, мёд-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Сказка готовила почву для пословичного сознания. Вера в чудо в нём уже не играет существенной роли. Научное же сознание призвано поставить на вере в реальность чуда окончательный крест.

Чудо, между тем, время от времени догоняет науку. Даже в современной науке появляются гипотезы, которые строятся, скорее, на чудесах, чем на реальных фактах. Так, современные астрофизики предполагают, что больше 95 % вселенской материи является «тёмной», т. е. скрытой от наблюдения. Что это, как не чудо? Эти 95 % никто не видел и, самое главное, никогда не увидит. Это явное чудо. Его создали не богословы и не сказочники, а учёные мужи.

Вера в чудо очень живуча. Недаром Ф. И. Тютчев писал:

Чему бы жизнь нас ни учила,

А сердце верит в чудеса…

1.3. Мифологические истоки волшебной сказки

Волшебные сказки расцениваются в сказковедении как эталон, по которому судят о чертах, характерных для сказки вообще. Эти черты выражены в них в более яркой форме, чем в сказках о животных и бытовых. Реальный мир в волшебных сказках подвергается наибольшей фееризации.

У В. Я. Проппа мы находим такое определение волшебной сказки: «Здесь будет изучаться тот жанр сказок, который начинается с нанесения какого-либо ущерба или вреда (похищение, изгнание и др.) или с желания иметь что-либо (царь посылает сына за жар-птицей) и развивается через отправку героя из дома, встречу с дарителем, который дарит ему волшебное средство или помощника, при помощи которого предмет поисков находится. В дальнейшем сказка даёт поединок с противником (важнейшая форма его – змееборство), возвращение и погоню. Часто эта композиция даёт осложнение. Герой уже возвращается домой, братья сбрасывают его в пропасть. В дальнейшем он вновь прибывает, подвергается испытанию через трудные задачи и воцаряется и женится или в своём царстве или в царстве своего тестя. Это – краткое схематическое изложение композиционного стержня, лежащею в основе очень многих и разнообразных сюжетов. Сказки, отражающие эту схему, будут здесь называться волшебными» [Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 2014. С. 5).

Приведённое определение волшебной сказки является сюжетно-композиционным. Вся главная книга его автора подчинена сюжетно-композиционному анализу волшебных сказок. В своей книге я попытаюсь проанализировать сказки с другой точки зрения – категориальной.

Это означает, что пропповская сюжетно-композиционная схема в этой книге будет заменена на категориальную. При этом состав категорий будет определяться их местом в универсальной картине мира. Она включает в себя четыре части мира – физическую природу, живую природу, психику и культуру. Их объединяет всеобщая категория мир.

Предполагают, что волшебные сказки возникли раньше других. Предполагают также, что истоки волшебной сказки следует искать в мифологии – собрании мифов.

Как в мифах, так и в сказках действуют сверхъестественные силы. Эти силы имеют две главные особенности: они могущественны и чудотворны. В могуществе и чудотворности своего бога не сомневается ни иудей, ни мусульманин, ни христианин, ни представитель какой-либо другой религии.

Ни один бог немыслим без способности творить чудеса. На то он и бог. Для его обожествления мифотворцы трудились многие столетия. Так, для обожествления Будды им понадобилось окружить чудесами само его рождение. Вот что произошло сразу после этого рождения:

«Радость охватило всё живое в мире. Песни и танцы всколыхнули землю, эхом отозвались в небесах. Все деревья покрылись цветами и спелыми фруктами. С вышины пролился мягкий чистый свет. Больные избавились от страданий, голодные насытились, пьяницы протрезвели. К безумным вернулся разум, к больным – здоровье, к бедным – богатство. В тюрьмах распахнулись ворота, порочные люди очистились от грехов» (Жизнь Будды. Сост. С. А. Комиссаров. Новосибирск, 1994. С. 16).

Чудеса, изображаемые в волшебных сказках, связаны как с положительными героями, так и с отрицательными. Так, в русских волшебных сказках в качестве первых выступают Иван-царевич, Иван-крестьянский сын, Василиса Премудрая, Марья Моревна и др., а в качестве их врагов – Кощей Бессмертный, многоголовый змей, баба-яга и т. п.

Победе положительных героев над отрицательными в сказках способствуют волшебные силы. Эти силы, как и в мифах, сверхъестественны. Но в мифах они имеют божественную природу, а в сказках – художественную.

Миф принадлежит религии, а сказка – искусству. Совершенно справедливо В. Я. Пропп придавал этой разнице фундаментальное значение. В своём главном труде он писал: «Под мифом здесь будет пониматься рассказ о божествах или божественных существах, в действительность которых народ верит. Дело здесь в вере не как в психологическом факторе, а историческом. Рассказы о Геракле очень близки к нашей сказке. Но Геракл был божеством, которому воздавался культ. Наш же герой (герой волшебной сказки. – В. Д), отправляющийся, подобно Гераклу, за золотыми яблоками, есть герой художественного произведения» (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 2014. С. 13–14).

Первые волшебные сказки формировались на мифологической основе. Для приобретения своей жанровой самостоятельности сказка должна была утратить религиозные функции. Она должна была, в частности, открепиться от религиозного обряда. По этому поводу у В. Я. Проппа читаем:

«Процесс открепления от обряда Дорси (американский мифолог и фольклорист. – В. Д.) называет порчей. Однако сказка, уже лишённая религиозных функций, сама по себе не представляет собой нечто сниженное сравнительно с мифом, от которого она произошла. Наоборот, освобожденная от уз религиозных условностей, сказка вырывается на вольный воздух художественного творчества, движимого уже иными социальными факторами, и начинает жить полнокровной жизнью. Этим объяснено происхождение не только сюжета со стороны его содержания, но происхождение волшебной сказки как художественного рассказа» (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 2014. С. 313).

Е. М. Мелетинский уточнил: «Создатели волшебной сказки уже не мыслили мифологически, но активность волшебных сил, предполагающая относительную пассивность человеческого персонажа, легла в основу художественной формы волшебной сказки, в основу сказочной эстетики. Волшебные силы в сказке действуют уже “автоматически”, они стали воплощением социальных сил, защищающих справедливость. Счастливый конец сказки потерял магическое основание и стал выражать веру в победу справедливости» (Мелетинский Е. М. Герой волшебной сказки. М., 2005. С. 14).

В русских сказках сохранились лишь отголоски языческих верований. Лишь тонкий исследовательский взгляд опытного фольклориста в состоянии обнаружить преемственность между некоторыми героями в наших сказках и такими персонажами славянской мифологии, как водяной, леший, домовой и т. п.

На мифологические корни некоторых героев русских сказок указывала Э. В. Померанцева. Она писала: «Однако несомненно, что некоторые из дошедших до нас волшебных сказок, ещё не став сказками в нашем понимании, были связаны с мифологическими представлениями. Такие персонажи русской волшебной сказки, как Морозко и царь Морской – Водяной дедушка, как чудесные зятья Солнце, Месяц и Ветер или Орёл, Сокол и Ворон Воронович, несут в себе явные черты анимистического мировоззрения и связаны с обожествлением стихийных сил природы и почитание тотемного зверя. То же мы видим и в русской детской сказке об Иване-медвежьем сыне, в сказках о Волке-медном лбе» (Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 56).

Только такой блестящий фольклорист, как автор приведённых слов, в состоянии распознать мифологические корни русских сказок. Но рядовой читатель, как правило, уже не связывает персонажей славянской мифологии с героями русских сказок. Морской царь, например, из сказки «Морской царь и Василиса Премудрая» для него вовсе не бывший водяной, а только царь подводного царства. Не больше и не меньше.

О почти полном исчезновении мифологических персонажей из сказок писал В. П. Аникин:

«Повествование о сверхъестественной силе в волшебных сказках, казалось бы, должно привести к появлению в них мифических существ, характерных для русской демонологии: леших, полевиков, полудниц, водяных, русалок, домовых, овинников, баенников, гуменников, хлевников, клетников и прочих обитателей крестьянского двора и усадьбы. Однако в сказке почти нет этих существ, как нет и нечистой силы, олицетворённой в трясовицах, злыднях, кикиморах и в других злых духах. Если в волшебных сказках и встречаются иногда лешие, водяные, кикиморы, то потому, что они заменили настоящих персонажей чудесного (мифологического. – В. Д.) повествования. Так, например, в одном из вариантов сказки “Морозко” вместо всесильного хозяина зимних стихий Мороза представлен леший, который одарил падчерицу всем, чего только могла пожелать крестьянская девушка» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 88).

Место языческой веры в русских сказках заняла мечта. «Сказочная фантастика, выраженная в специфических формах, – писал в связи с этим В. П. Аникин, – с особой остротой выражает устремления народа, его мечты, желания, надежды. В сказках встретишь и дерзкую мечту об иной, светлой и справедливой жизни, и стремление отдаться очарованию яркого вымысла, забыв на миг неустроенную жизнь, и желание, хотя бы в фантазии, с нескрываемым наслаждением наказать барина, попа, купца, и, наконец, просто потребность, выслушав смешной рассказ о незадачливых героях, вернуть силы, истраченные днём. В фантастике сказок воплощалось всё, что волновало сердце и ум народа» (там же. С. 35).

Если не в жизни, то хотя бы в сказках, мечтал русский человек, пусть появится вода, исцеляющая раны и даже воскрешающая мёртвых. Если не в жизни, то хотя бы в сказках пусть появятся молодильные яблоки, возвращающие молодость. Если не в жизни, то хотя бы в сказках пусть появится топор, который рубит дрова сам по себе. Если не в жизни, то хотя бы в сказках пусть появятся у людей, оказавшихся в трудной ситуации, чудесные помощники.

Волшебные силы в сказках делятся на два вида. С одной стороны, их проводниками являются чудесные (волшебные) помощники, а с другой, – чудесные (волшебные) предметы.

Чудесные помощники

У Э. В. Померанцевой читаем: «Бок о бок с основными героями волшебной сказки стоят и их чудесные помощники. Они многообразны и многочисленны: Сват Разум, Опивало и Объедало, Горыня, Дубыня и Усыня, старушка-задворенка, Сивка-бурка – вещая каурка, Серый волк, Ногай-птица, Кот и Кобель и многие, многие другие. Одни из них фантастичны и чудесны, они целиком в тридевятом царстве, поэтому образы эти предельно обобщены и лишены индивидуального характера. Другие почти обыкновенны, живут земной жизнью, преодолевают реальные трудности; они рисуются сказочниками с мягким юмором, с применением характерных приёмов бытовой сказки, с помощью психологизации образа, индивидуализации речи и т. д.» [Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 64).

Сказочные помощники творят такие чудеса, которым могут позавидовать даже боги. Такие чудеса, например, творят волшебные помощники Василисы Премудрой. Чтобы понять их масштаб, приведу такой отрывок из сказки «Морской царь и Василиса Премудрая»:

«Идёт Иван-царевич от морского царя, сам слезами обливается. Увидала его в окно из своего терема высокого Василиса Премудрая и спрашивает:

– Здравствуй, Иван-царевич! Что слезами обливаешься?

– Как же мне не плакать? – отвечает царевич. – Заставил меня царь морской за одну ночь сровнять рвы, буераки и каменья острые и засеять рожью, чтоб к утру она выросла и могла в ней галка спрятаться.

– Это не беда, беда впереди будет. Ложись с богом спать, утро вечера мудренее, всё будет готово!

Лег спать Иван-царевич, а Василиса Премудрая вышла на крылечко и крикнула громким голосом:

– Гей вы, слуги мои верные! Ровняйте-ка рвы глубокие, сносите каменья острые, засевайте рожью колосистою, чтоб к утру поспела.

Проснулся на заре Иван-царевич, глянул – всё готово: нет ни рвов, ни буераков, стоит поле как ладонь гладкое, и красуется на нём рожь – столь высока, что галка схоронится» (РНС. С. 25).

В сказке «Волшебное кольцо» чудесные помощники служат хозяину волшебного кольца – Мартыну: «Ровно в полночь встал Мартын с постели, вышел на широкий двор, перекинул кольцо с руки на руку – и тотчас явились перед ним двенадцать молодцев, все на одно лицо, волос в волос, голос в голос.

– Что тебе понадобилось, Мартын, вдовин сын?

– А вот что: сделайте мне к свету на этом самом месте богатейший дворец, и чтоб от моего дворца до королевского был хрустальный мост, по обеим сторонам моста росли бы деревья с золотыми и серебряными яблоками, на тех на деревьях пели бы разные птицы, да ещё выстройте пятиглавый собор: было бы где венец принять, было бы где свадьбу справлять.

Отвечали двенадцать молодцев:

– К завтрему всё будет готово!» (РНС. С. 174).

В сказке «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» у Ивана-крестьянского сына три чудесных помощника – Студенец, Обжора и Колдун. Задумал царь их погубить. Сначала он хотел их уморить чрезмерным жаром в бане. Не вышло: Студенец не позволил. Потом он попытался их уморить чрезмерной едой в своём дворце. Снова не вышло: Обжора не позволил:

«Колдун велел наперед Студенцу идти. Студенец взошёл в баню и прохладил; вот они вымылись, выпарились и пришли к царю. Царь приказал большой обед подавать; множество всяких яств на стол было подано. Обжора принялся и всё поел» (Три царства – медное, серебряное и золотое. Русские сказки. Сост. Ю. Ильина. М.-Мн., 1992 (в дальнейшем – PC). С. 35).

Чудесные предметы

О чудесных предметах говорил А. М. Горький в докладе на Первом Всесоюзном съезде советских писателей 17 августа 1934 года. Через подобные предметы, отмечал писатель, люди выражали в древности свои мечты, многие из которых сбылись:

«Уже в глубокой древности люди мечтали о возможности летать по воздуху, – об этом говорят нам легенды о Фаэтоне, Дедале и сыне его – Икаре, а также сказка о „ковре-самолёте”. Мечтали об ускорении движения по земле – сказка о „сапогах-скороходах”, освоили лошадь; желание плавать по реке быстрее её течения привело к изобретению весла и паруса; стремление убивать врага и зверя издали послужило мотивом изобретения пращи, лука, стрел. Мыслили о возможности прясть и ткать в одну ночь огромное количество материи, о возможности построить в одну ночь хорошее жилище, даже „дворец”, то есть жилище, укреплённое против врага; создали прялку, одно из древнейших орудий труда, примитивный, ручной станок для тканья и создали сказку о Василисе Премудрой. Можно привести ещё десятки доказательств целесообразности древних сказок и мифов, десятки доказательств дальнозоркости образного, гипотетического, но уже технологического мышления первобытных людей, возвышавшегося до таких уже современных нам гипотез, как, например, утилизация силы вращения земли вокруг своей оси или уничтожение полярных льдов» [Горький А. М. Советская литература: http://gorkiy.lit-info.ru/ gorkiy/articles/article-266.htm).

В принципе нет такого предмета, который не мог бы выступить в сказке в качестве волшебного. В. Я. Пропп писал по этому поводу: «Если богат мир сказочных помощников, то количество волшебных предметов почти неисчислимо. Нет такого предмета, который при известных обстоятельствах не смог бы играть роль волшебного. Тут и орудия (дубины, топоры, палочки), и разное оружие (мечи, ружья, стрелы), и средства передвижения (лодочки, коляски), музыкальные инструменты (дудочки, скрипки), и одежда (рубашки, шапки, сапоги, пояса), и украшения (колечки), и предметы домашнего обихода (огниво, веник, ковёр, скатерть) и т. д.» [Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 190).

Во многих сказочных сюжетах нашёл отражение поиск чудесных предметов. И.П.Черноусова писала: «В целом ряде сказок объектом поисков являются не только золотые предметы, но и другие диковинки (невидаль, то, чего нет в этом мире), эликсиры (чудодейственные, волшебные напитки), способные сохранить молодость: живая и мёртвая (целющая) вода, молодильные яблоки для отца, тестя, царя, чудо чудное, диво дивное для жены, поющее (певучее) дерево и птица-говорунья (говорящая) для сестры, некоторые из которых явно восходят к соответствующему типу мифов о добывании предметов культуры, магических средств и т. д. Если золотые диковинки утратили свою магическую функцию, то такие чудесные предметы, как молодильные (моложавые) яблоки, молодая, живая и мёртвая вода обладают этой функцией: дают долголетие и бессмертие (способны вернуть старому царю молодость, силу, вылечить от болезней и слепоты). Здесь в сказке находит отражение космическая проблема, связанная с преодолением болезни, смерти и достижением бессмертия» [Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 114)

Чудесные свойства сказка приписывает не только продуктам природы и материальной культуры, но и продуктам духовной культуры. Такие свойства она приписывает, например, языку. Слово в ней может переходить в дело чудесным образом. Сказал сказочный герой волшебные слова – и река остановилась, и лес расступился, и муравьи сползлись со всей округи, и пчёлы слетелись со всего света. И т. д.

Сказочная картина мира, таким образом, вышла из недр мифологического мировоззрения. Из этого мировоззрения сказка унаследовала представление о чуде как сверхъестественном событии. Но она кардинальным образом изменила к нему своё отношение: если в религии в чудо верят как в реальное событие, то в сказке оно расценивается как выдумка.

Выдумка позволяет сказочникам создавать собственные чудеса. Такие чудеса идут не от волшебных помощников или предметов, а непосредственно от самих сказочников. Роль чудотворца в этом случае сказочник оставляет для самого себя. Реки по его воле становятся молочными, берега – кисельными, а куропатки, которые летают по полям, – жареными.

Другой пример: в бытовой сказке «Горе» рассказывается, как к бедному мужику привязалось горе. Это горе – вовсе не чувство, а живой человек, с которым главный герой пьянствует в кабаке. Что это, как не чудо? Разве можно превращать горе в живого человека? Между тем Горе ведёт себя в этой сказке как живой человек:

«Пришёл мужик домой, а Горе зовёт его в кабак. Тот говорит: “У меня денег нет!” – “Ох ты, мужичок! Да на что тебе деньги? Вишь, на тебе полушубок надет, а на что он? Скоро лето будет, всё равно носить не станешь! Пойдем в кабак, да полушубок по боку…” Мужик и Горе пошли в кабак и пропили полушубок» (Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. Л., 1983 (в дальнейшем – Аф.). С. 335).

2. Русская сказочная картина мира

2.1. Мир

2.1.1. Мир

Как в мифах, так в сказках и пословицах мироздание делится на три части – небесную, земную и подземную (загробную). Каждая из этих частей нашла отражение в соответственных картинах мира – мифологических, сказочных и пословичных. Между ними нет непроходимой пропасти, поскольку их объединяет один и тот источник – реальный мир. Но их творцы смотрели на него с разных точек зрения. Вот почему каждая из них имеет своеобразие – в частности, национальное.

Наши славянские предки заселили небо высшими божествами (Перуном – верховным богом и богом грома и молнии, Сварогом – богом огня, Стрибогом – богом ветра и т. п.), а землю – низшими (лешими, водяными, домовыми и т. п.). В загробный же мир, в отличие от древних греков, они поместили не души мёртвых, а уподобили его земному миру. Чтобы придать потустороннему миру своеобразие, они представляли тот свет как перевёрнутый посюсторонний мир.

Б. А. Успенский писал: «…на том свете правое и левое, верх и низ, переднее и заднее и т. п. меняются местами, т. е. правому здесь соответствует левое там, солнце движется в загробном мире с запада на восток, реки текут в обратном направлении, когда здесь день, там ночь, когда здесь зима, там лето и т. д. и т. п.: оба мира – посюсторонний и потусторонний – как бы видят друг друга в зеркальном отображении» (,Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. М., 1994. С. 321).

Сказочная картина мира в значительной мере отдалилась от мифологической и тем самым в какой-то мере приблизилась к пословичной. Сказочники стали изображать действительность в более реалистическом виде, чем создатели мифов. Гром и молния, солнце, ветер и т. д. изображаются в сказках уже как продукты природы, а не как деяния Перуна, Сварога, Стрибога и других мифологических персонажей.

О реалистической основе волшебной сказки прекрасно писал В. П. Аникин: «В волшебной сказке во всей вещественной предметности оживает чудесный мир, заполненный светом, солнечным сиянием, лесным шумом, посвистыванием ветра, ослепительным блеском молний, громыханием грома – всеми реальными чертами окружающего нас мира» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 165).

Отсюда не следует, что сказки вплотную приблизились к адекватному изображению реального мира. До пословичной картины мира им было ещё очень далеко. Реальный мир в сказках подвергается мощной фееризации. На место мифологических персонажей они помещают вымышленных сказочных персонажей, которые живут в двух мирах – реальном и нереальном (волшебном, чудесном, вымышленном, фантастическом).

В своей прекрасной книге «Русская сказка» В. Я. Пропп указывал: «Сказочная композиция в значительной степени построена на наличии двух миров: одного – реального, здешнего, другого – волшебного, сказочного, т. е. нереального мира, в котором сняты все земные и царят иные законы» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 191).

Что это за законы? В отношении к сказочному мирозданию можно назвать два таких закона. Первый из них можно обозначить как стирание границ, а другой – как неопределенность пространства и времени.

Стирание границ

Границы, разделяющие небо, землю и загробный мир, в сказках намного подвижнее, чем в пословицах. В последних мы находим, например, множество утверждений о том, что от смерти нет лекарства. Такие, в частности:

От смерти нет лекарства; От смерти нет зелья; От смерти не отлепишься.

Сказочники придумали лекарство от смерти. Это живая вода. Она обладает чудесным свойством – воскрешать из мёртвых. О ней упоминается в таких русских сказках, как «Иван-царевич и серый волк», «Марья Моревна», «Сказка о молодильных яблоках и живой воде», «Белая уточка» и мн. др.

Живая вода стирает границу между живыми и мёртвыми, между земным миром и загробным. Но подобным образом обстоит дело и с границей между землёю и небом. В сказках её может стереть чудесный конь. Реальный конь – вполне земное животное, а у сказочного имеются крылья, да такие мощные, что он может взлетать высоко в небо.

В своей яркой форме стирание границ в сказке заявляет о себе в оборотничестве. Оно стирает границы самым неожиданным образом – между живыми людьми и неживыми, между людьми и растениями, между людьми и животными и т. д. Вот какие чудесные превращения мы можем обнаружить в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая»: голубицы обращаются в красных девиц, кони – в зелёный луг, деревья, озеро, Иван-царевич – в старого пастуха, старенького попа, селезня, Василиса – в смирную овечку, церковь, утку, а морской царь – в орла.

Вот какой разговор подслушал главный герой сказки «Иван – коровий сын», обернувшись воробушком:

«А в палатах белокаменных сидела старая змеиха и три её снохи, чудо-юдовы жены, и говорили между собой, как бы им злодея Ивана-коровьего сына с братьями погубить.

– Я напущу на них голод, – младшая сноха говорит, – а сама обернусь яблоней с наливными яблоками. Они съедят по яблочку – их на части разорвёт.

Средняя сноха говорит:

– Я напущу на них жажду, сама обернусь колодцем, – пусть попробуют из меня выпить.

А старшая сноха:

– Я напущу на них сон, сама перекинусь мягкой постелью. Кто на меня ляжет – огнём сгорит.

А старая змеиха, чудо-юдова мать, говорит:

– Я обернусь свиньёй, разину пасть от земли до неба, всех троих сожру» (РНС. С. 59).

В сказке «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» царевна оборачивается не чем-нибудь, а булавкой. Она воткнулась в воротник Ивана-крестьянского сына. Он об этом и ведать не ведал:

«Ехал, ехал, остановился в чистом поле отдохнуть, разбил шатер и лёг опочив держать. Проснулся, хвать – подле него царевна лежит. Он обрадовался, начал её спрашивать:

– Как сюда угодила? Царевна сказала:

– Я оборотилась булавкою да в твой воротник воткнулась.

В туже минуту оборотилась она опять булавкою; Иван-крестьянский сын воткнул её в воротник и поехал дальше» (PC. С. 35).

Менее экзотические превращения описаны в сказке «Диво»:

1) колдун превращает человека в собаку, которая, тем не менее, сохранила человеческий ум;

2) колдун оборачивает собаку вороной;

3) ворона, которую главный герой пощадил, когда он был собакой, возвращает этому герою человеческий облик;

4) главный герой, которому ворона возвратила человеческий вид, превращает колдуна в вороного жеребца, а неверную жену – в кобылицу. Они работают у него на пашне.

В сказке «Диво» описано невообразимое чудо: передок поджаренного зайца вдруг ожил и убежал из дома охотника.

Неопределённость пространства и времени

В сказке описываются события, которых в действительности не было. Чтобы подчеркнуть их вымышленность, пространство и время в ней изображаются в нарочитой неопределённое™. Для указания на эту неопределённость в ней выработаны такие формулы: «В некотором царстве, в некотором государстве», «В некотором царстве», «В некотором государстве», «За тридевять земель, в тридесятом государстве», «Близко ли, далеко ли», «Низко ли, высоко ли», «Долго ли, коротко ли», «Много ли, мало ли», «Ни много, ни мало прошло времени» и т. п.

К подобным формулам приближены и такие зачины в сказках, в которых нет каких-либо подробных сведений об их действующих лицах, – такие, как «Жил да был крестьянин», «Жили-были старик со старухой», «Жили-были муж с женой, и была у них дочка», «В старые годы у одного царя было три сына» и т. п.

По мере развития сюжета первоначальная неопределённость в сказке в какой-то мере снимается, но всё равно она сохраняется в ней до её конца. В особенности ярко это заметно в сказках, где герой должен добраться до иного мира, который находится за тридевять земель в тридесятом царстве (государстве). Это царство – обитель Кощея Бессмертного, многоголового змея, морского царя и тому подобных сказочных персонажей.

Время, которое такой герой тратит на преодоление расстояния от своего местопребывания до иного мира, чаще всего неопределённо, но при этом это расстояние может быть преодолено им мгновенно. В этом ему помогают волшебные средства.

В. Я. Пропп писал: «Хотя этот иной мир очень далёк, но достичь его можно мгновенно, если обладать соответствующими средствами. Конь, орёл переносят героя через леса и моря, или он улетает на ковре-самолёте, или на воздушном корабле, или на лодочке, которая летит по воздуху» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 191).

Чтобы попасть на тот свет, герои сказок иногда обходятся без чудесных помощников. Такой герой изображён в сказке «Иван-царевич и Белый Полянин». С помощью Белого Полянина Иван-царевич добирается до того света через пропасть. Для этого ему понадобился длинный канат из ремней:

«Иван-царевич и Белый Полянин накупили быков многое множество, начали их бить, кожи снимать да ремни резать; из тех ремней канат свили – да такой длинный, что один конец здесь, а другой на тот свет достанет.

Говорит царевич Белому Полянину:

– Опускай меня скорей в пропасть, да назад каната не вытаскивай, а жди: как я за канат дёрну, тогда и тащи!

Белый Полянин опустил его в пропасть на самое дно. Иван-царевич осмотрелся кругом и пошёл искать бабу-ягу» (РНС. С. 215).

У тридесятого царства нет определённого местопребывания. Оно может находиться и на горе, и под землёй, и под водой. Но само по себе оно мало чем отличается от царства, родного для героя.

Сказка «Хрустальная гора» расположила тридесятое государство не на обычной горе, а на хрустальной: «Иван-царевич ударился о сырую землю, сделался ясным соколом, взвился и полетел в тридесятое государство; а того государства больше чем наполовину втянуло в хрустальную гору» (РНС. С. 141).

В сказке «Волшебное кольцо» тридесятое царство находится под землёй. Вход в него прикрыт камнем. Мартынке его показывает красная девица:

«“Ступай за мною!” – говорит красная девица и повела его под тот камень. Долго шли они подземным ходом, вдруг забрезжился свет – всё светлее да светлей, и вышли они на широкое поле, под ясное небо. На том поле великолепный дворец выстроен, а во дворце живёт отец красной девицы, царь той подземельной стороны» (РНС. С. 171).

В подземном мире всё, как на земле. В сказке «Окаменелое царство» солдат «упал в глубокую-глубокую пропасть, отшиб себе все печёнки и целые сутки лежал без памяти.

После опомнился, встал, осмотрелся. Что же? – и под землёй такой же свет.

“Стало быть, – думает, – и здесь есть люди!”» (РНС. С. 256).

В сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» читаем: «А Иван-царевич отправился в подводное царство; видит – и там свет такой же, как у нас; и там поля, и луга, и рощи зелёные, и солнышко греет» (РНС. С. 24).

Несмотря на то, что подземный мир мало чем отличается от земного, нельзя забывать, что первый есть не что иное, как загробный мир, но границы между этими мирами чрезвычайно размыты, поскольку, во-первых, загробный мир и земной очень похожи друг на друга, а во-вторых, живые люди могут проникать в загробный мир, оставаться там живыми и возвращаться живыми оттуда. Нередко появляются на земле и жители загробного мира – многоголовый змей, Кощей Бессмертный и т. п.

Вот как буднично объясняет Ивану шестиголовый змей свой перелёт из подземного царства на землю в сказке «Елена Премудрая»:

«…я полечу теперь кругом света, людей посмотрю, себя повеселю» (Аф. С. 256).

Иван из этой сказки легко перелетает из подземного царства шестиголового змея на землю на ковре-самолёте, а Елена Премудрая и её служанка – на крылышках. Елена Премудрая – на золотых, а её служанка – на серебряных.

Вот как Иван – главный герой обсуждаемой сказки – оказался в подземном царстве:

«Долго ли, коротко ли – набрёл Иван на подземный ход. Тем ходом спустился в глубокую пропасть и попал в подземное царство, где жил и царствовал шестиглавый змей» (Аф. С. 256).

Но что же он там увидел? Дворцовые палаты, в которых живёт змей. Эти палаты мало чем отличаются от земных. Выходит, разница между земным миром и подземным весьма относительна, как относительна и разница между живыми и мёртвыми. Об этом свидетельствует и та лёгкость, с какою Иван перемещается на ковре-самолёте, который ему подарил змей, из подземного царства в земное и наоборот:

1. «Иван сел на ковёр-самолёт, вылетел из подземного царства и не успел моргнуть, как очутился в прекрасном саду» (там же. 257).

2. «Глубоко вздохнул добрый молодец, распрощался с отцом с матерью, сел на ковёр-самолёт и полетел в подземное царство к шестиглавому змею» (там же. С. 258).

Тридесятые царства многообразны. Свои тридесятые царства у Кощея Бессмертного, морского царя, Елены Премудрой, медведя, орла, сокола, ворона и т. д. В сказке «Иван-царевич и Белый Полянин» мы вновь встречаемся со змеиным тридесятым царством. Царь-змей держит в плену в своём царстве прекрасную королевну. Её освобождает Иван-царевич и женится на ней:

«Долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли – скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается – приехал он в царство змеиное, убил царя-змея, освободил из неволи прекрасную королевну и женился на ней; после того воротился домой и стал с молодой женою жить-поживать да добра наживать» (РНС. С. 237).

В сказке «Волшебное кольцо» кот Васька и собака Журка проникают в мышье тридесятое государство. Им управляет мышиный царь. Вот как выглядят его подданные:

«Перебрались (Васька и Журка. – В. Д.) на другую сторону и пришли в тридесятое царство, в мышье государство. В том государстве не видать ни души человеческой, зато столько мышей, что и сосчитать нельзя: куда ни сунься, так стаями и ходят!» (РНС. С. 179).

* * *

Итак, сказочное мироздание включает в себя три части – подземный мир, земной и небесный. Для этого мироздания характерны две главные взаимосвязанные черты:

Стирание границ

Оно выражается прежде всего в относительности границ между подземным миром, земным и небесным, а также в оборотничестве («Иван-царевич и серый волк», «Марья Моревна», «Сказка о молодильных яблоках и живой воде», «Белая уточка», «Иван – коровий сын», «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» и др.).

Неопределенность пространства и времени

События, описываемые в сказках не связаны с какими-либо датами. Они происходит в неопределённое время. Таким же неопределенным в сказках выглядит и место, где они происходят. («Иван-царевич и Белый Полянин», «Хрустальная гора», «Волшебное кольцо», «Морской царь и Василиса Премудрая», «Елена Премудрая» и др.).

2.1.2. Параллели

Характерная черта европейской мифологии – эволюционизм. В ярчайшей форме он представлен в греческих мифах. Они изображают унигенез как теогенез. Это значит, что рождение богов совпадает в них с появлением тех или иных явлений – земли, солнца, луны и т. д.

Там, где речь идёт о рождении, нельзя обойтись без родителей. Прародителем Вселенной стал великий, бесформенный и беспредельный Хаос. Поскольку он был один, ему ничего не оставалось, как породить Землю (богиню Гею) из самого себя. Из Хаоса произошли также любовь (Эрос), вечный мрак (Эреб) и ночь (Нюкта).

В свою очередь Гея породила Тартар (будущее владение бога смерти Аида) и небо (Урана). Вот как описывает первый этап теогенеза (унигенеза) Гесиод в своей поэме «Теогония»: «Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный, сумрачный Тартар, в земных залегающих недрах глубоких, и, между вечными всеми богами прекраснейший, – Эрос, сладкоистомный – у всех он богов и людей земнородных душу в груди покоряет и всех рассуж-денья лишает. Чёрная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса. Ночь же Эфир родила и сияющий день, или Гемеру: их зачала она в чреве, с Эребом в любви сочетавшись. Гея же, прежде всего, родила себе равное ширью звездное небо, Урана, чтоб точно покрыл её всюду и чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных» (Античная литература. Греция. Антология. Ч. 1. / Сост. Н. А. Федоров, В. И. Мирошенкова. М., 1989. С. 71).

Если первый период теогенеза в греческой мифологии обязан своим осуществлением самозарождению, то последующий – брачным союзам. Так, от Урана с Геей родилось 12 тиранов – 6 сыновей и 6 дочерей. Благодаря им, появилось солнце (Гелиос), луна (Селена), заря (Аврора) и т. д. От брака Крона с Реей произошли Посейдон (море), Деметра (земледелие), Гестия (домашний очаг), Аид (смерть), Гера (супруга Зевса) и сам Зевс, который стал верховным богом на Олимпе. Он стал богом Вселенной, богом всего мироздания.

У коренных народов Африки, Австралии и Океании мифотворчество не достигло таких блестящих результатов, как в Европе. Те задачи, которые в Европе выполняла мифология, у этих народов стали выполнять сказки. Этим объясняется характерная черта этих сказок – их эволюционная направленность.

Потребность в знаниях о происхождении и истории земли, воды, огня, солнца, рыб, зверей, птиц, людей и т. д. побуждала народы, заселяющие Африку, Австралию и Океанию, сочинять эволюционные сказки, поскольку их мифы, в силу их неразработанности, эту потребность удовлетворить не могли.

Для русских сказок эволюционизм не характерен. У нас нет сказок, в которых говорится, например, о происхождении солнца, луны, гор, рек, первого человека и т. п. Но если мы обратимся к африканским, австралийским и океаническим сказкам, то будем поражены обилием среди них эволюционных сказок. Приведу названия лишь некоторых из этих сказок из сборника «Сказки народов мира. Т. 6. Сказки народов Африки, Австралии и Океании. Состав. К. И. Поздняков и Б. Н. Путилов. М., 1991 (в дальнейшем – ААО).

Африканские: «Как девушка сделала звёзды», «Как дети выбросили на небо солнце», «Как появился месяц», «Как на земле появились горы и реки», «Как люди добыли огонь», «Откуда пошли ослы», «Почему обезьяна живёт на деревьях», «Почему звери не доверяют людям», «Почему у свиньи нет рогов», «Почему змеи едят лягушек», «Слон и первый человек» и т. п.

Австралийские: «Как появились солнце и луна», «Как появилась на небе луна», «Как появился огонь», «Откуда взялись звери, птицы и рыбы», «Как у кенгуру появилась на животе сумка», «Как на свете появились чёрные утки и какаду», «О том, как змея стала ядовитой» и др.

Океанические: «Как появилась молния», «Как был принесён огонь», «Как жители островов Торресового пролива обрели огонь», «Откуда появились кокосы», «Как черепаха добыла себе панцирь» и др.

Имеются у народов, о которых идёт речь, сказки и о мироздании в целом. Оно делится, как и у других народов, на небо, землю и подземный мир. Вот как описывает представление о мироздании у папуасов киваи Б. Н. Путилов:

«Небо – это голубой каменный свод, по которому звёзды движутся подобно крабам. Глубоко под землей находится ещё одна земля. Впрочем, согласно другим информаторам Гуннара Ландтмана (финского учёного, жившего с 1878 г. по 1940. -В. Д.), земля людей просто плавает в море подобно лодке.

Небо заселяют аромо-руби, антропоморфные существа с маленьким телом и большими конечностями. Они бросают с высоты вниз верёвки, спускаются по ним и карабкаются наверх: эти их действия и вызывают молнию. Катая ствол дерева по небу, аромо-руби производят гром. Впрочем, о громе говорят также, что это барабанные удары луны, или ворчание Бигамы и Ваури, двух мифических псов, или даже голос мифического персонажа, бранящего свою жену. С представлением о роли собак, находящихся в земле умерших, в возникновении грома связана магическая вера в возможность с помощью известного колдовства рассеивать дождевые облака» (Сказки и мифы папуасов киваи (из сборника Г. Ландмана). Сост. Р. Л. Рыбкина. Отв. ред. Б. Н. Путилов. М., 1977. С. 17).

Подземный мир, по представлениям папуасов киваи, – это мир умерших, но он устроен так же, как земной, поскольку представляет собою вторую землю, находящуюся в первой, – в той, где мы с вами живём. В подземной же земле обитают мёртвые, которые мало чем отличаются от живых. В этой подземной земле по существу всё так же, как в надземной. Подобное представление о подземном мире мы видели в русских сказках.

Вспомним, как солдат в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» увидел «и там свет такой же, как у нас; и там поля, и луга, и рощи зелёные, и солнышко греет» (РНС. С. 24). А другой солдат, из сказки «Окаменелое царство», дополнил: «Что же – и под землёй такой же свет. Стало быть, и здесь есть люди!» (РНС. С. 256).

В немецкой сказке «Госпожа Метелица» падчерица оказывается на том свете после того, как она прыгнула в отчаянии в колодец, куда нечаянно уронила веретено. Что же она увидела на том свете?

«Вернулась девушка к колодцу и не знала, что ей теперь и делать; и вот прыгнула она с перепугу в колодец, чтоб достать веретено. И стало ей дурно, но когда она опять очнулась, то увидела, что находится на прекрасном лугу, и светит над ним солнце, и растут на нём тысячи разных цветов» (СНЕ. С. 513).

Если герои русских сказках добираются до неба на крылатом коне, то в сказке африканского племени манден «Как появился месяц» сообщается о том, что до неба в давние времена люди добирались по цепям, которые свисали с неба:

«Давным-давно, когда ещё не было луны, не было и смерти. Люди не умирали. Ведь с неба свисали цепи. Когда люди уставали от жизни, они взбирались по цепи на небо, выше облаков, и отдыхали там, сколько хотели» (ААО. С. 13).

Куда же они подевались, эти цепи? Их обрубили дочери кузнеца, которые забрались вместе с отцом на небо. Они это сделали для того, чтобы с ним никогда не расставаться. С тех пор люди стали смертными.

В центре сказочных представлений о вселенной в австралийских сказках, как и в русских, находится земля. Вполне эволюционный взгляд на её историю выражен в сказке «Как появилась на небе луна»:

«В далекие времена вся земля была покрыта морем. Потом морская вода начала понемногу уходить, и в разных местах вышли из воды острова. А там, откуда вода не успела убежать, образовались лагуны. Прошло ещё немного времени, и выросли на этих островах трава и деревья. А из моря вылезли звери и стали привыкать к жизни на суше. Пришли на эти острова и люди. Они ели рыб и крабов, черепах и ракушки, рвали плоды с деревьев» (ААО. С. 362).

2.2. Физическая природа

Четыре физических стихии воспринимаются в мифическом, сказочном и пословичном сознании как основные – земля, вода, воздух и огонь.

2.2.1. Земля

Земля – мать всего живого. На ней мы живём. Земля – кормилица. Вот почему наш народ говорит о ней с любовью и благодарностью как в мифах, так в сказках и пословицах.

Наши предки обожествляли землю.

Борцы с исконными языческими представлениями стремились вытравить из народного сознания культ земли. К таким борцам относился автор «Повести временных лет» (XII в.). Он обличал язычников за то, что землю и небо они воспринимали как мать и отца: «Паки же и землю глаголють матерью… Да ещё им есть земля мати, то отец им есть небо» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 193).

Землю иногда называли не только матерью, но сразу отцом и матерью. В указанном словаре читаем: «В заговоре из Нижегородской губернии земля представляется всеобщей матерью – и всего человечества в целом, и каждого человека в отдельности: “Гой еси сырая, земля матерая! Матерь нам еси родная. Всех еси нас породила…” В некоторых духовных стихах земля именуется не только матерью, но и отцом человека; “земля – мать сырая! Всем, земля, ты нам отец и мать”» (там же).

Свой путь к восхвалению земли нашли и сказки. В них мы найдём лишь отголоски её былого языческого культа. Но своеобразие сказочного образа земли не в этих отголосках, а в том, что их авторы стали наделять землю чудесными свойствами. На ней могут расти, например, чудесные сады, а в её недрах течь живая вода. Об этом рассказывается в «Сказке о молодильных яблоках и живой воде»:

«Слез Иван-царевич с коня, входит в сад и видит – стоит яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, а под яблоней колодец. Иван-царевич сорвал три яблока, а больше не стал брать да зачерпнул из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец» (РНС. С. 99–100).

О чудесных свойствах земли говорит её способность обращать людей в животных и наоборот. Чтобы превратиться в сокола, в сказке «Хрустальная гора» Ивану-царевичу понадобилось удариться о землю:

«Иван-царевич ударился о сырую землю, сделался ясным соколом, взвился и полетел в тридесятое государство» (РНС. С. 141).

В сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» земля творит новое чудо: за одну ночь она выращивает рожь, в которой галка может схорониться. Вот как дело было:

«Закричал на него (Ивана-царевича. – ЯД.) морской царь:

– Что так долго не бывал? За вину твою вот тебе служба: есть у меня пустошь на тридцать вёрст и в длину и поперёк – одни рвы, буераки да каменье острое! Чтоб к завтрему было там как ладонь гладко, и была бы рожь посеяна, и выросла б к раннему утру так высока, чтобы в ней галка могла схорониться. Если того не сделаешь – голова твоя с плеч долой!» (РНС. С. 24).

Если бы не Василиса Премудрая со своими чудесными помощниками, пришлось бы Ивану-царевичу со своею головою расстаться.

Земля помогает Ивану-царевичу и Василисе Премудрой в анализируемой сказке и как предвестник царской погони:

«Доложили царю, что молодые убежали; озлобился он и послал за ними погоню великую.

А Василиса Премудрая с Иваном-царевичем уже далеко-далеко! Скачут на борзых конях без остановки, без роздыху.

– Ну-ка, Иван-царевич, припади к сырой земле да послушай, нет ли погони от морского царя?

Иван-царевич соскочил с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:

– Слышу я людскую молвь и конский топ!

– Это за нами гонят! – сказала Василиса Премудрая и тотчас обратила коней зелёным лугом, Ивана-царевича – старым пастухом, а сама сделалась смирною овечкою» (там же. С. 28).

Не распознала погоня Василисы Премудрой и Ивана-царевича. Пришлось ей возвратиться к царю несолоно хлебавши.

В землю хоронят мёртвых. Но в сказках она может на некоторое время возвращать им жизнь. В сказке «Сивка-бурка» она расступается над могилой, где похоронен отец Ивана, чтобы он, превратившись на время в живого, выбрался из неё. Вот как этот эпизод описан в сказке:

«В полночь земля расступается, отец поднялся из могилы:

– Кто тут? Ты ли, мой младший сын Ваня? Скажи, что делается на Руси: собаки ли лают, волки ли воют, или чадо моё плачет?

Иван отвечает:

– Здесь твой сын Ваня. А на Руси всё спокойно» (там же. С. 137).

В русских пословицах образ земли вполне реалистичен. В них выражено любовное и бережное отношение к матушке-земле:

Матушка-земля – кормилица твоя; Мать сыра земля всех кормит, всех поит, всех одевает, всех своим телом пригревает; Земля кормит людей, как мать детей; Добра мать до своих детей, а земля – до всех людей; Из землицы всё родится; Держись за землю – трава обманет; Упал; так целуй мать сыру землю да становись на ноги; Береги землю родимую, как мать любимую; Земля родит оттого, что за ней ухаживают; Земелька чёрная, а хлебец белый родит; Кто мать сыру землю любит, тот голоден не будет.

2.2.2. Вода

Вода в народных представлениях тесно связана с землёй. Об этом свидетельствует выражение мать сыра земля.

А. Л. Топорков писал: «Выражение “Мать сыра земля” подразумевает связь со стихией воды: земля оплодотворена дождём и готова родить урожай» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 193).

В указанном словаре читаем: «ВОДА – в народных представлениях одна из основных стихий мироздания (наряду с землей, воздухом и огнём): опора, на которой держится земля; источник жизни и средство магического очищения. Вместе с тем водное пространство – граница между “этим” и “тем” светом, путь в загробное царство, место обитания душ умерших и нечистой силы» (там же. С. 96).

Представление о воде как границе между этим и тем светом в какой-то мере проникло из мифа в сказку. Так, в сказке «Девушка в колодце» по приказу мачехи падчерица бросается в колодец, чтобы достать веретенце, которое она в него уронила. Происходит чудо: девушка в нём не тонет, а попадает через него в потусторонний мир. Он похож на посюсторонний. На лугу она встречает овец, коров, жеребцов, а в избушке – старика со старушкой. После странствий по подземному миру героиня сказки со своим веретенцем и множеством драгоценных подарков от его обитателей возвращается через колодец на землю.

Духа воды восточные славяне называли водяным. Его называли также водяным дедушкой, водяным шутом, водяным чёртом, омутником и т. д. Злых качеств ему приписывали больше, чем добрых, поскольку он, по поверьям, топит людей в воде, чтобы сделать из них своих рабов. Водяной – владыка всех утопленников.

О внешности водяного у Э. В. Померанцевой читаем: «Чаще всего водяной в поверьях восточных славян изображался безобразным голым стариком – косматым, одутловатым, покрытым тиной, с большой бородой и длинными волосами. В некоторых местах портрет водяного уточнялся деталями: лапы вместо рук, хвост, рога на голове, гусиные лапы и т. д.» (Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975: www.e-puzzle.ru).

В сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» водяной эволюционировал в морского владыку. Он утратил зооморфные черты своего мифологического предшественника, но сохранил его злой дух. Только изверг рода человеческого может вести себя со своею дочерью Василисой и её мужем Иваном-царевичем так, как морской царь. Перед Иваном-царевичем он ставит такие задачи, выполнение которых в реальной жизни заведомо обречено на провал. Но в сказке чудесным образом побеждают добро и справедливость. Вот почему морской царь проигрывает в его борьбе с положительными героями. Об этом свидетельствует такой эпизод из обсуждаемой сказки:

«Оборотила Василиса Премудрая коней озером, Ивана-царевича – селезнем, а сама сделалась уткою. Прискакал царь морской к озеру, тотчас догадался, кто таковы утка и селезень; ударился о сыру землю и обернулся орлом. Хочет орёл убить их до смерти, да не тут-то было: что не разлетится сверху… вот-вот ударит селезня, а селезень в воду нырнёт; вот-вот ударит утку, а утка в воду нырнёт! Бился, бился, так ничего не смог сделать. Поскакал царь морской в своё подводное царство, а Василиса Премудрая с Иваном-царевичем выждали доброе время и поехали на святую Русь» (РНС. С. 29–30).

Морской царь – сказочное олицетворение разрушительной силы, имеющейся у водяной стихии, но вода изображается в сказках и как созидательная сила.

В сказке «Марья Моревна» вода возвращает силу Кощею Бессмертному, которого Марья Моревна приковала в чулане двенадцатью цепями, а Иван-царевич его пожалел:

«Просит Кощей у Ивана-царевича:

– Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло!

Царевич подал ему ведро воды, он выпил и ещё запросил:

– Мне одним ведром не залить жажды, дай ещё!

Царевич подал другое ведро; Кощей выпил и запросил третье, а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал» (РНС. С. 151–152).

Сказочная вода может служить убежищем для людей. Они могут находиться в такой воде долгое время и оставаться живыми. В сказке «Семь Симеонов» люди скрывались под водой несколько дней:

«Как увидали семь Симеонов, что погоня уж близко – вот-вот догонит! – нырнули и с царевной, и с кораблем. Долго плыли под водой и поднялись наверх тогда, как близко стало до родной земли. А царская погоня плавала три дня, три ночи; ничего не нашла, с тем и возвратилась» (РНС. С. 326).

Сказочная вода способна творить чудеса. Она может быть сильной и слабой, мёртвой и живой. Сильная даёт человеку неимоверную мощь, а слабая делает его бессильным. Мёртвая заживляет раны, а живая воскрешает из мёртвых.

В сказке «Медное, серебряное и золотое царства» рассказывается о том, как злой Вихрь, напившись сильной воды, похитил царицу Настасью и унёс её по воздуху в свой дворец, расположенный на высокой стеклянной горе. Чтобы спасти её, в этот дворец проник её младший сын Иван-царевич. Настасья попросила поменять местами в погребе кадки с сильной водой и слабой. Это позволило Ивану-царевичу одержать победу над Вихрем, поскольку вместо сильной воды он напился слабой. Вот как описывается эта победа в сказке:

«Рванулся Вихрь в окно – да в поднебесье. Уж он носил, носил Ивана-царевича… И над горами, и над морями, и над глубокими пропастями. Не выпускает царевич из рук палицы. Весь свет Вихрь облетел. Умаялся, из сил выбился. Спустился – и прямо в погреб. Подбежал к кадке, что по правой руке стояла, и давай воду пить. А Иван-царевич налево кинулся, тоже к кадке припал. Пьёт Вихрь – с каждым глотком силы теряет. Пьёт Иван-царевич – с каждой каплей силушка в нём прибывает. Сделался могучим богатырем. Выхватил острый меч и разом отсёк Вихрю голову» (РНС. С. 130).

В сказке «Королевич и его дядька» леший даёт королевичу такую воду, которая наполняет его фантастической силой:

«Привёл в свою избу, зачерпнул ему ковш воды. Королевич выпил.

– Много ль в себе силы чувствуешь? – спрашивает леший.

– Да если б была палица в пятьдесят пудов, я б её вверх подбросил да свою голову подставил, а удара и не почуял бы.

Дал ему другой ковш выпить:

А теперь много ли силы?

– Да если бы была палица во сто пудов, я б её выше облаков подбросил!

Зачерпнул ему третий ковш:

– А теперь какова твоя сила?

Да если бы утвердить столб от земли до неба, я бы всю вселенную повернул!» (РНС. С. 242).

Такая силища показалась лешему опасной. Он дал королевичу слабой воды: «Леший зачерпнул воды из другого чана и подал королевичу; королевич выпил – и поубавилось у него силы кабы на седьмую часть» (там же).

Вот как описана ситуация с мёртвой и живой водой в сказке «Иван-царевич и серый волк»:

«Лежит Иван-царевич мёртвый, над ним уже вороны летают. Откуда ни возьмись, прибежал серый волк и схватил ворона с воронёнком.

– Ты лети-ка, ворон, за живой и мёртвой водой. Принесёшь мне живой и мёртвой воды, тогда отпущу твоего воронёнка.

Ворон, делать нечего, полетел, а волк держит его воронёнка. Долго ли ворон летал, коротко ли, принёс он живой и мёртвой воды. Серый волк спрыснул мёртвой водой раны Ивану-царевичу, раны зажили; спрыснул его живой водой – Иван-царевич ожил.

– Ох, крепко же я спал!..

– Крепко ты спал, – говорит серый волк. – Кабы не я, совсем бы не проснулся. Родные братья тебя убили и всю добычу твою увезли. Садись на меня скорей!» (РНС. С. 69).

С подобной ситуацией мы встречаемся в сказке «Марья Моревна». Кощей изрубил Ивана-царевича на куски. Его оживили зятья Ворон и Сокол:

«Ворон брызнул мёртвою водою – тело срослось, соединилося; сокол брызнул живой водою – Иван-царевич вздрогнул, встал и говорит:

– Ах, как я долго спал!

– Ещё бы дольше проспал, если б не мы! – отвечали зятья. – Пойдем теперь к нам в гости» (РНС. С. 156).

Почему в наших сказках воду, которая позволяет телу срастись, называют мёртвой? Она же не делает, как смертельный яд, живое существо мёртвым. Вот какой ответ на поставленный вопрос дала И. П. Черноусова: «Мёртвая вода называется целю-щею, потому что она заживляет нанесённые раны, сращивает рассеченное тело, делает тело целым (целит его), но ещё не оживляет, оставляет бездыханным, мёртвым. Живая вода – то же, что “бессмертный напиток”» (Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 114).

Во избежание недоразумений в сказке «Белая уточка» мёртвая вода названа живящей, а живая – говорящей. С их помощью князь и княгиня оживляют своих деток, загубленных ведьмою:

«Тотчас поймали сороку, подвязали ей два пузырька, велели в один набрать воды живящей, в другой – говорящей. Сорока слетала, принесла воды. Сбрызнули деток живящею водою – они встрепенулись, сбрызнули говорящею – они заговорили» (РНС. С. 224).

В сказке «Два Ивана – солдатских сына» мёртвая (живящая) вода названа целящей:

«Тут Иван – солдатский сын вынул из седла два пузырька с водою целящей и живой; взбрызнул брата целящей водою – плоть-мясо срастается; взбрызнул живой водой – царевич встал и говорит:

– Ах, как же долго я спал!

Отвечает Иван – солдатский сын:

– Век бы тебе спать, если б не я!» (РНС. С. 320).

В приведённых сказках мёртвая вода позволяет разрубленному телу срастись, а живая его оживляет. Иная ситуация в сказке «Поющее дерево и птица-говорунья». Царица в ней с помощью мёртвой и живой воды оживляет окаменевших людей:

«Добралась до сказанного колодезя благополучно, почерпнула живой и мёртвой воды, взяла говорящую птицу и пошла назад. На возвратном пути все стоячие камни обрызгала; из тех камней поделались люди. Дальше она нашла ещё два такие же камня, побрызгала живой водой – из них сделались её братья. “Ах, милая сестрица! Как ты сюда и зачем зашла?” Она им сказала, что за живой и мёртвой водой и говорящей птицей, а больше того хотела их, милых братьев, отыскать. Воротились они домой и жили благополучно» (Аф. С. 318–319).

О чудесной силе воды речь идёт в сказке «Во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звёзды». Царевич в ней исцеляет глаза матери, которые ей выкололи злые люди, с помощью тёплой воды в бане: «…из земли выросла баня: двери сами растворились, печи затопились, и вода закипела. Вошли они, взял он веничек и стал тёплою водою промывать больные глаза матери.

– По моему прошенью, когда б моя матушка проглянула!

– Сынок! Я вижу, вижу, глаза открылись!» (РНС. С. 261).

Сказки занимает промежуточное положение между мифами

и пословицами. В последних вода обрисовывается во вполне реалистическом виде. В русских пословицах к ней выражено двойственное отношение.

С одной стороны, вода – благодатная сила:

Вода всему госпожа: воды и огонь боится; Хлеб – батюшка, водица – матушка; Не плюй в колодец: пригодится водицы напиться; Вода – сама себе царь; Вода сама себя кроет, а землю, знай, роет; Вода себе путь найдет; С водой и огнём не поспоришь; И тихая вода крутые берега подмывает.

С другой стороны, вода – губительная сила. Вот почему с водой надо быть осторожным:

Где вода, там и беда; От воды всегда жди беды; Жди большой беды от лихой воды; Пришла беда, разозлилась вода; Хороша вода с берегу; Упадёшь в воду – сухим не выйдешь; Не узнавши броду, не суйся в воду; Огню не верь и воде не верь.

2.2.3. Воздух

Слова воздух, дышать, душа, дух, дуть и т. п. имеют индоевропейское происхождение. О чём нам говорит их этимологическое родство? С одной стороны, воздух – одна из природных стихий, которой мы дышим, а с другой стороны, душа (дух) уходит из умершего тела в виде воздушной струи. Вот почему воздушное пространство над землёй, по мифологическим представлениям, – место, наполненное душами умерших людей.

В мифологическом словаре читаем: «ВОЗДУХ – в народных представлениях одна из основных стихий мироздания (как и земля, вода, огонь); сфера пребывания душ и невидимых демонических существ. В народных верованиях сближаются представления о воздухе и дыхании, дуновении, ветре. Пространство, заполняемое воздухом, обширнее, чем земля; на воздухе “покоится” или “висит” небо. Воздух служит проводником, средой, через которую насылается порча, распространяется болезнь. Появление “злого”, “нечистого” воздуха связывают с моментом полного затишья, затмением луны и т. д. Людям, оказавшимся в такое время под открытым небом, предписывается упасть лицом вниз на землю, чтобы “не ухватить этого воздуха”, и т. п.

В виде пара, воздуха или дыма душа покидает умирающего. У восточных славян об агонии человека говорят: “дух вон”, “дух вышел” или “пар вышел”. Воздух, пар, исходящий от покойного, может быть опасен для окружающих. В Полесье существует много быличек, в которых рассказывается, как прохожий видит над свежей могилой пар, принимающий образы женщины в белом платье, столба (или огненного воздушного столба); самого усопшего. Это привидение преследует человека, когда ветер дует тому в спину, а догнав, садится на пленника и убивает. Спасаясь от “духа”, нельзя останавливаться, следует ударить его наотмашь, бежать против ветра и прятаться за угол, но можно и “развеять” его одеждой, особенно белым платком» (там же. С. 99–100).

Воздух приобретает в сказках чудодейственную силу. Эта сила заявляет о себе в яркой форме, когда он превращается в ветер. Об этой силе ещё в детстве нам поведал А. С. Пушкин:

Ветер, ветер! Ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море,

Всюду веешь на просторе.

Не боишься никого,

Кроме бога одного.

Никакой природный ветер не может сравниться по своей мощи со сказочным ветром. В сказке он может перенести человека за тридевять земель в тридесятое царство с умопомрачительной скоростью. Таков ветер в сказке «Волшебное кольцо». Он уносит в ней в мышье государство королевну – нечаянную жену простого мужика Мартынки. Украв у него волшебное кольцо, она приказывает чудесным помощникам:

«Слушайте, ребята! Чтоб к утру не было здесь ни дворца, ни собора, ни моста хрустального, а стояла бы по-прежнему старая избушка. Пусть мой муж в бедности остаётся, а меня унесите за тридевять земель, в тридесятое царство, в мышье государство. От одного стыда не хочу здесь жить!» (РНС. С. 176).

Сказано – сделано: «В ту же минуту подхватило её ветром и унесло в тридесятое царство, в мышье государство» (там же).

Сказочный ветер может унести человека в тридесятое государство из-за нехорошего слова. Такое слово произносит другая королевна – из сказки «Заколдованная королевна». Она не могла разбудить своего мужа-солдата, которого черти опоили зельем. Дальше читаем:

«Рассердилась королевна и с сердцов проклятье промолвила:

– Чтоб тебя, соню негодного, буйным ветром подхватило, в безвестные страны занесло!

Только успела вымолвить, как вдруг засвистали-зашумели ветры, и в один миг подхватило солдата буйным вихрем и унесло из глаз королевны.

Поздно одумалась королевна, что сказала слово нехорошее, заплакала горькими слезами, воротилась домой и стала жить одна-одинехонька. А бедного солдата занесло вихрем далекодалеко, за тридевять земель, в тридесятое государство» (РНС. С. 277–278).

Ветры могут быть в услужении у бабы-яги. В анализируемой сказке одна из них повелевает ветрами:

«Вышла старуха на крыльцо, крикнула громким голосом, свистнула молодецким посвистом; вдруг со всех сторон поднялись-повеяли ветры буйные, только изба трясётся!

– Тише, тише! – кричит баба-яга. И как только собрались ветры, начала их спрашивать:

– Ветры мои буйные, по всему свету вы дуете, не видали ль где прекрасную королевну?

– Нет, нигде не видали! – отвечают ветры в один голос.

– Да все ли вы налицо?

– Все, только южного ветра нет. Немного погодя прилетает южный ветер» (там же. С. 280–281).

От южного ветра мы узнаём о его чудесной силе. На вопрос о том, как далеко до царства, где живёт жена солдата, этот ветер отвечает: «Пешему тридцать лет идти, на крыльях десять лет нестись; а я повею – в три часа доставлю» (там же. С. 281).

Южный ветер согласился доставить солдата к жене: «Вдруг зашумел-засвистал сильный вихорь, подхватило солдата на воздух и понесло через горы и моря под самыми облаками, и ровно через три часа был он в новом царстве, где жила его прекрасная королевна» (там же. С. 281–282).

В русских пословицах мы обнаруживаем двойственное отношение к ветру. С одной стороны, они указывают на его благотворную силу, а с другой – на разрушительную:

Ветер подул – урожай надул; Куда ветер дует, там и дождь идёт; Ветер и гору с места сдвинет; Ветром море колышет, молвою – народ; Не море топит корабли, а ветры; Пустился ветер сдуру в море; кому не думал, сделал горе.

2.2.4. Огонь

В славянской мифологии не было героя, подобного греческому Прометею, который похитил божественный огонь с Олимпа и передал его людям. Отсюда не следует, что славяне в меньшей мере почитали огонь, чем греки. У славян было четыре огненных бога – Сварог, Сварожич, Дажь-бог и Хорст. Эти боги были не только огненными, но и солнечными, поскольку солнце славяне воспринимали как огромный огненный костёр.

Почтительное отношение к огню у славян выражалось в разных формах. «Славяне, – пишут Т. А. Волошина и С. Н. Астахов, – как и другие древние народы, почитали огонь. Нельзя было на огонь плевать, бросать в него нечистоты, топтать его ногами, в противном случае, считали они, он может отомстить. Огню приписывались очистительные и целебные свойства. В древности больных проносили через огонь; существовал обычай провозить жениха и невесту между кострами» [Волошина Т. А., Астахов С. Н. Языческая мифология славян. Ростов н/Д, 1996. С. 98).

Огонь несёт не только благо, но и уничтожение. Вот почему отношение к нему было двойственным. В мифологическом словаре читаем: «Символика огня, как и воды, имела двойственный характер. На одном полюсе – образ грозного, яростного, мстительного пламени, грозящего смертью и уничтожением. На другом – стихия очищающего пламени, несущего свет и тепло, воплощаемого творческое, активное начало. Огонь воспринимался и как непосредственный объект языческого культа, и как посредник между человеком и божеством. Соответственно и молитвы, и жертвы огню, о которых сообщают древнерусские обличители язычества, могли быть адресованы и самому обожествленному огню, и языческим идолам и богам» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 284).

Культ огня в древнерусской мифологии был тесно связан с миром мёртвых: «Древнерусские язычники жгли костры на своих святилищах и поддерживали негасимый огонь перед идолом Перуна. Они сжигали своих мертвецов, веря, что с пламенем погребального костра те переносятся в рай. По свидетельству арабского автора ал-Масуди (10 в.), славяне “сожигают своих мёртвых, а также скот, оружие, украшения; когда умирает муж, сжигается с ним жена его… Жёны их стремятся к самосожжению, чтобы войти за мужьями в рай”» (там же).

По предположению нашего выдающегося сказковеда В. П. Аникина, мифический огонь в русских сказках трансформировался в образ сказочного многоголового змея. Вот как он обосновывал это предположение:

«Если змей – огонь, то нетрудно понять, почему сказочный змей наделяется множеством голов: это многочисленные огненные языки. На месте срубленных голов вырастает множество других: огонь, плохо затушенный в одном месте, вновь разгорался; на месте одного языкового пламени возникало множество других. Герой только тогда побеждает огонь, когда тушит все огни сразу. ”…Срубил чуду-юду девять голов; чудо-юдо подхватил их, черкнул огненным пальцем – головы опять приросли…”. Срубил герой огненный палец и тогда только убил змея. Так поздняя поэтическая подробность из сказок о героях-змееборцах по-своему традиционно восходит к реальному, естественному явлению природы. Почти все характерные особенности змея как сказочного персонажа объясняются реальным явлением огня.

Возникает вопрос: почему же люди уподобили огонь именно змею? Соединение понятий о змее и огне – Змей Горыныч – могло возникнуть на основе общего признака: при змеином укусе человек чувствовал острое жжение, сходное с ощущением ожога. Кроме того, огонь ползёт по земле – этого было вполне достаточно первобытному человеку, чтобы объяснить сложнейшее физическое явление природы невольным уподоблением его живому существу» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 123).

Неконтролируемый огонь – страшная разрушительная стихия. В сказке «Марья Моревна» она превращена в огненную реку, за которой живёт баба-яга. Чтобы через неё перебраться, Ивану-царевичу приходиться воспользоваться чудесным средством – платком. Он «доехал до той реки, махнул три раза платком в правую сторону – и вдруг, откуда ни взялся, повис через реку высокий, славный мост» (РНС. С. 159).

Огонь, как и вода, может приносить как благо, так и уничтожение. Вот почему, как гласит пословица: Огонь – друг и враг человека.

Огонь – друг:

Человек без огня не живёт ни единого дня; Огонь да вода – всему голова; При огне как при солнце светло, при огне и зимою тепло; С огнём воюют, а без огня горюют; Огонь – беда, вода – беда, а нет хуже беды, как нет ни огня, ни воды.

Огонь – враг:

Огонь да вода всё сокрушают; Огонь – не вода, охватит – не всплывёшь; В огне брода нет; Вор стены оставит, огонь и стен не оставит; Пожар с искры начинается; От огня и камень треснет.

2.2.5. Солнце

Солнце по славянским представлениям, – огромное огненное светило. Оно – главный источник не только тепла и света, но и жизни. Неудивительно поэтому, что его обожествляли. Православные богословы пытались заменить языческих солнечных богов Иисусом Христом.

«Византийская и древнерусская гимнография, – пишет А. Л. Топорков, – уподобляла Христа “праведному солнцу”, а христианство – исходящему от него свету. Иисуса именовали также “незаходимым”, “истинным”, “разумным”, “мысленным” солнцем, а иногда и “Богом-солнцем”» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 361).

Как ни старались православные церковники очистить сознание русских от языческих представлений, им это не удалось до конца сделать. Не удалось им это сделать, в частности, в отношении к солнцу. Его образ сохранился не только в религиозном сознании русских, как и других славян, но также и в фольклоре. Но христиане всё-таки оставили на этом образе свой отпечаток.

У А. Л. Топоркова читаем: «В фольклоре солнце называли ясным и красным, светлым и святым, божьим и праведным, добрым и чистым. Во многих славянских традициях солнцем клялись и упоминали его в проклятиях. Оно предстаёт в поверьях как разумное и совершенное существо, которое или само является божеством, или выполняет Божью волю. В народных представлениях солнце – это лицо, око или слово Бога, либо оконце, через которое Бог смотрит на землю» (там же. С. 362).

Если к земному огню у русских было двойственное отношение – как к другу и как к врагу, то отношение к небесному огню – солнцу – всегда положительное. Это отношение сказка унаследовала от славянской мифологии. Отголоски обожествления солнца мы обнаруживаем, в частности, в сказке «Ведьма и Солнцева сестра».

Двенадцатилетнего Ивана-царевича в этой сказке конюх предупреждает о том, что у него родится сестра-ведьма, которая съест своих родителей. Бедный царевич вынужден бежать из родного дома, чтобы сестра-людоедка не добралась и до него. В поисках приюта он обращается к Вертодубу и Вертогору, но они ему отказывают. Только Солнцева сестра с материнской любовью приютила Ивана-царевича:

«Долго-долго ехал; приезжает наконец к Солнцевой сестрице. Она его приняла к себе, кормила-поила, как за родным сыном ходила» (РНС. С. 185).

В образе Солнцевой сестрицы в анализируемой сказке мы застаём переход от мифизации к фееризации. От мифа в ней сохранено обожествление солнца. За этим образом скрывается само солнце. Недаром Иван-царевич, спасаясь от погони своей сестры-ведьмы, закричал Солнцевой сестре: «Солнце, Солнце! Отвори оконце» (РНС. С. 187).

С другой стороны, в образе Солнцевой сестры мы видим уже не мифологический, а сказочный персонаж. Этим объясняется появление сестры у солнца, которой нет в славянской мифологии. Более того, Солнцева сестра живёт в небесном тереме. Но самое главное, что делает её сказочным персонажем, состоит в том, что в её тереме живёт Иван-царевич. Такое чудо возможно только в сказке. Только в сказке человеку можно жить рядом с солнцем и не сгореть.

Как невозможно жить в одном доме с солнцем, так невозможно себе представить солнце во лбу. Между тем в сказке «Во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звёзды» солнце горит во лбу сыновей Ивана-царевича и его оболганной жены. Солнце здесь – символ правды, добра, красоты и т. п.

Подобная символика характерна и для наших пословиц о солнце. Таких, например:

Солнца не закроешь, а правду не скроешь; Мир освещается солнцем, а человек – знанием; При солнышке тепло, при матери добро; Солнце, как родная матушка, никогда не обидит; Придёт солнышко и к нашим окошечкам; Солнце не померкнет, народ не сломится; Солнышко на всех ровно светит.

В «Вакхической песне» солнце выступает у А. С. Пушкина как символ разума:

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Солнце в русском сознании – также и символ величия. Когда умер А. С. Пушкин, В. Ф. Одоевский воскликнул: «Солнце нашей поэзии закатилось!».

* * *

Итак, фееризация основных стихий физической природы в русских сказках имеет разнообразные формы. Она направлена на приобретение ими чудотворных свойств.

Земля

• Помогает людям обращаться в животных и наоборот.

• Может выращивать рожь и другую растительность за одну ночь.

• Может сообщать героям о приближающейся погоне.

• Может на время мёртвым возвращать жизнь.

Вода

• Может служить для людей в качестве убежища.

• Сильная вода даёт героям неимоверную силу.

• Слабая вода уменьшает силу.

• Мёртвая (живящая, целящая) вода излечивает раны.

• Живая вода воскрешает мёртвых.

Воздух

• Сказочный ветер обладает мощью, по которой он неизмеримо превосходит природный ветер.

• Ветры находятся на службе у отрицательных персонажей.

Огонь

• Может наделять героев чудотворными способностями.

• С огненной стихией невозможно справиться без чудесных средств.

• Солнце – небесный огонь, который приносит на землю чудесную животворную энергию.

2.2.6. Параллели

В сказках африканцев земля изображается как мать всего сущего. Она всех питает. Она всезнающа и могущественна. В неё возвращаются все живые существа после смерти.

В сказке племени лингала «Дерево и земля» земля спросила дерево, знает ли оно землю. Ответ был отрицательный. Это её возмутило:

«Земля сказала:

– Ты не знаешь меня?! Ты не знаешь, что я родила тебя, что ты вышло из моего чрева? Я же твоя мать, я даю тебе каждодневную пищу. И ты меня не знаешь? Это правда?

Дерево ответило:

– Правда, я тебя не знаю. Я здесь, наверху, ты же там, внизу. Я тебя совсем не знаю!

Земля сказала:

– Я земля. Я вижу рождение и смерть всех творений – людей, животных, птиц, деревьев. Ведь все возвращаются ко мне. И ты тоже. Верхушка твоя уходит в небо, а корни здесь, внизу. Не забывай этого» (ААО. С. 128).

В сказке африканского племени камба «Как на земле появились горы и реки» рассказывается о том, что первоначально земля была плоской равниной. На ней ещё не было гор и рек. Их творцом стал великан Мвука. Он победил грозное чудовище нзангамуйо. После победы над ним Мвука устроил священную пляску:

«В танце Мвука так сильно притопывал, что равнина сбилась в складки. Так на земле появились горы» (ААО. С. 24).

Что произошло дальше?

«Утомился великан, бросился на шкуру нзангамуйо и заснул. Во сне он так сильно храпел, что на небо набежали чёрные тучи. К утру они пролились неистовыми дождями. Дождевая вода собиралась в ущельях между гор и превращалась в бурные реки. До сих пор стоят эти горы. Во время дождей по ущельям текут полноводные реки, но в засуху их русла пересыхают. Люди смотрят на них и вспоминают о великой охоте Мвуки» (там же).

Сказочный великан Мвука, таким образом, участвовал в какой-то мере в эволюции земли – геогенезе. Во всяком случае, благодаря ему, на земле появились горы и реки.

В сказке океанийцев «Живая вода» мы обнаруживаем удивительную параллель с русскими сказками о живой воде – в частности, со сказками «Иван-царевич и серый волк», «Сказкой о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде» и др. Как и в последних, в сказке океанийцев рассказывается о том, как трое сыновей добывали живую воду для своего больного отца – знатного вождя. Двум старшим братьям это не удалось. Живую воду сумел раздобыть младший сын вождя. Он оживил этой водой погибших старших братьев, но они отплатили ему чёрной неблагодарностью. Они позавидовали младшему брату и задумали его убить. Но им, в отличие от старших братьев из русских сказок о живой воде, это не удалось:

«Задумали они убить его, но побоялись волшебной палицы, которая, наверное, охраняла своего хозяина. Тогда они перелили живую воду в свои калебасы, а калебасу младшего брата наполнили обычной морской водой. Утром все трое двинулись дальше и в тот же день добрались до родного дома.

Выступил младший брат вперёд и вручил отцу калебасу. Больной вождь глотнул морской воды, и ему стало так плохо, что он чуть не умер.

Тогда старшие братья обвинили младшего в том, что он пытался отравить отца, и протянули отцу свои калебасы. Тот выпил живой воды и сразу же стал сильным и здоровым.

Разгневался вождь на младшего сына и прогнал его от себя» (ААО. С. 675).

Как и в русских сказках, справедливость в конце концов восторжествовала: младшего сына вождя выручили три знатных господина, которым он помог во время своего путешествия за живой водой. Его старшие братья погибли, а младший женился на красавице, с которой «они стали мирно жить и справедливо править всей землёй. Их подданные были довольны и восхваляли вождя и его жену за благородство и мудрость» (там же. С. 617).

Подобный сюжет мы находим в других сказках о живой воде. Мы видим в них одну и ту же схему: болезнь отца – > поиск живой воды для его излечения тремя его сыновьями – » неудача старших братьев и удача младшего – » зависть старших братьев и их попытка загубить младшего брата – > их разоблачение и торжество младшего брата.

Эта схема конкретизируется в разных сказках о живой воде по-разному. Так, в немецкой сказке «Живая вода» чудесный карлик объясняет младшему сыну короля, как и где можно найти живую воду следующим образом:

«Эта вода течёт из родника во дворе заколдованного замка. Но ты туда пробраться не сможешь, если я не дам тебе железного прутика и двух маленьких коврижек хлеба. Ты ударь тем прутиком трижды в железные ворота замка, и они тогда распахнутся; лежат на дворе два льва, они разинут пасть, но если ты бросишь каждому из них по коврижке, они будут молчать; но ты не мешкай, набери себе живой воды, пока не пробьёт полночь, а не то ворота закроются и ты окажешься там взаперти» (Гримм Я., Гримм В. Сказки. Минск, 1983 (в дальнейшем – Гр.). С. 273).

В русских сказках о живой воде старшие братья убивают младшего, но в немецкой сказке, как и африканской, они только пытаются это сделать, однако это им не удаётся. Его спасает любимый егерь.

В прекрасной чешской сказке «Златовласка» тоже упоминается живая вода, но в ней мы не найдём той схемы, о которой шла речь выше. Иржик, главный герой этой сказки, получает приказ старого и злого короля добыть ему живой воды, чтобы помолодеть перед женитьбой на молодей невесте. Иржик выполняет этот приказ благодаря его чудесным помощникам – воронятам, которых он спас прежде.

Злой король не умеет быть благодарным: он приказывает отрубить Иржику голову на плахе. Златовласка оживляет Иржика:

«Златовласка приложила голову к телу, побрызгала живой водой – голова приросла, даже следа не осталось. Побрызгала она Иржика второй раз – и он вскочил живой, молодой и ещё более красивый, чем был до казни. И спросил Златовласку:

– Почему я так крепко уснул?

– Ты бы уснул навсегда, – ответила ему Златовласка, – если бы я не спасла тебя, милый» (СНЕ. С. 78).

Королю тоже захотелось помолодеть. Он приказал палачу отрубить ему голову. Тот охотно это сделал. Но на короля живая вода не подействовала:

«Палач с охотой отрубил голову старому королю. А воскресить его не удалось. Зря только вылили на него всю живую воду. Должно быть, было в короле столько злости, что никакой живой водой не поможешь» (там же. С. 79).

Характерная черта африканских сказок, отсутствующая в русских, – участие людей в космогенезе. В бушменской сказке «Как девушка сделала звёзды» читаем:

«В давние времена жила девушка. Взяла она однажды горсть золы из костра и забросила её на небо. Зола рассыпалась там, и по небу пролегла звёздная дорога. С тех пор эта яркая звёздная дорога ночью освещает землю мягким светом, чтобы люди возвращались домой не в полной темноте и находили свой дом. Но когда восходит солнце, звёздная дорога белеет, звёзды её блекнут и исчезают. Уйдёт солнце, вновь выплывает звёздная дорога, и опять проплывает она по старым следам. И так солнце и звёздная дорога ходят друг за другом вокруг земли» (ААО. С. 16).

В австралийской сказке «Как появились солнце и луна» солнце и луна появились из первых людей:

«Трудно приходилось людям, когда мир был ещё совсем молодым. Не было у них ни света, ни тепла, с большим трудом добывали они еду и ели её сырой, ведь огня у них тоже не было. В те далёкие времена жил человек по имени Пурукупали. Это был первый человек на земле. И была у него сестра Вуриупранала… Шло время, и на земле появилось много людей. Вуриупранала стала женщиной-Солнцем, а Джапара – мужчиной-Луной» (ААО. С. 360).

В русских сказках в большей мере делается упор на губительную силу огня. В анализируемых сказках, напротив, подчёркивается его польза.

Приручение огня людьми объясняется в разных сказках по-разному. Так, в только что упомянутой сказке его появление – плод человеческих усилий:

«Однажды Пурукупали и Джапара (третий первый человек. – В. Д.) взяли палки и стали тереть одну о другую. Эта работа согревала их, к тому же им было интересно узнать, что произойдет, если палки тереть долго-долго. Палки нагрелись, и вспыхнул огонь. Он осветил лица Пурукупали, Джапары и Вуриупраналы, и тотчас всё ощутили тепло, которое исходило от горящих палок» (ААО. С. 360).

Более будничную версию появления огня у людей мы находим в океанической сказке «Как появился огонь». В её начале читаем:

«Когда мир был совсем юным, огня у людей не было. Дичи было полным-полно, но ели её сырой, и она не доставляла людям особого удовольствия. Однажды человек Водяная Крыса глодал твёрдую ветку, и вдруг изо рта у него вылетела искра и упала на сухую траву. Трава вспыхнула ярким пламенем» (ААО. С. 401–402).

Неожиданно Водяная Крыса обнаружил, что жареное мясо намного вкуснее сырого:

«Человек Водяная Крыса удивился. Он стал бросать ветки в огонь, чтобы потушить его, но ветки загорелись и запылали жарким костром. А в ветках пряталась змея. Она зажарилась в огне, и запах жареного мяса так понравился человеку, что он съел змею, и это было вкусно» (там же. С. 402).

Со временем огонь стали использовать все племена Океании:

«Человек Водяная Крыса подбрасывал сучья в костёр, чтобы он не потух, и скоро все племена прослышали об этом чуде и пришли поглядеть на огонь.

Люди догадались, что можно унести с собой горящие ветки и зажечь новые костры. И вот повсюду люди разнесли горящие ветки, и теперь в каждом стойбище был свой огонь» (ААО. С. 401–402).

2.3. Живая природа

2.3.1. Растения

Растения, по народным поверьям, могут обладать магической силой. Такие растения называют оберегами, так как они оберегают людей от нечистой силы – леших, водяных, русалок и тому подобных персонажей русской мифологии. Вот что мы можем прочитать о них в словаре:

«РАСТЕНИЯ-ОБЕРЕГИ – различные деревья, кустарники, травы, цветы, используемые для защиты от нечистой силы. Магические функции значительная часть этих растений приобретает благодаря своим природным свойствам: сильному запаху (полынь, базилик), вкусу (чеснок), жгучести (крапива), наличию колючек (шиповник, боярышник, тёрн, ежевика, можжевельник) и др. Растения-обереги носят с собой, прикладывают или прикрепляют к охраняемым объектам и людям (колыбель ребёнка, загон для скота, одежда человека), окуривают ими людей, скот, постройки и др. Они используются в календарных обрядах, в магии, при гаданиях, в народной медицине и т. п.» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 331).

Лес

Растительный мир многообразен. Его средоточием на Руси был лес. Владыкой леса считался леший (лешак, лесовик, дедушка лесовой и т. д.). Находились люди, которые утверждали, что они видели лешего. Он представлялся им то в виде чёрта, то в виде человека вровень с высокое дерево, то, напротив, вровень с травой, то существом с козлиными ногами и длинной бородой и т. д.

О многоликости лешего у Э. В. Померанцевой читаем: «У лешего рога, козлячьи ноги (недаром он сплошь и рядом выступает как нечистый, как чёрт). Он меняет рост в зависимости от того, идёт ли он по лесу, – тогда он вровень с самыми высокими деревьями, или по лугу, – тогда он вровень с травой… Согласно поверьям, леший мог явиться зверем, жеребцом, птицей, человеком, даже грибом. Он пугает людей хохотом, бьёт в ладоши, уносит детей, “заводит” путников» (Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975: www.e-puzzle.ru).

Если хозяином леса в русской мифологии был леший, то в русских народных сказках хозяйкой леса стала баба-яга. Она не только хозяйка лесных зверей, но и их мать. Вот что мы можем причитать о ней у В. Я. Проппа:

«Яга снабжена всеми признаками материнства. Но вместе с тем она не знает брачной жизни. Она всегда старуха, причём старуха безмужняя. Яга – мать не людей, она – мать и хозяйка зверей, притом зверей лесных. Яга представляет стадию, когда плодородие мыслилось через женщину без участия мужчин. Гипертрофия материнских органов не соответствует никаким супружеским функциям. Может быть, именно потому она всегда старуха. Являясь олицетворением пола, она не живёт жизнью пола. Она уже только мать, но не супруга ни в настоящем, ни в прошлом. Правда, в сказке она нигде не названа матерью зверей. Зато она имеет над ними неограниченную власть. Вот как в северной сказке она скликает зверей: “Где вы есь, серые волки, все бежите и катитесь во едно место и во единой круг, выбирайте промежу собой, которой больше, которой едрёньше за Иваном-царевичем бежать”» [Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. М., 2014. С. 57).

В. Я. Пропп выделил три типа бабы-яги: «В основном сказка знает три разные формы яги. Она знает, например, ягу-дари-тельницу, к которой приходит герой. Она его выспрашивает, от неё он (или героиня) получает коня, богатые дары и т. д. Иной тип – яга-похитительница. Она похищает детей и пытается их изжарить, после чего следует бегство и спасение. Наконец, сказка знает ещё ягу-воительницу. Она прилетает к героям в избушку, вырезает у них из спины ремень и пр.» (там же. С. 36).

Между тем, все эти три типа бабы-яги объединяет одно немаловажное обстоятельство: баба-яга – мертвец. Она живёт в избушке на курьих ножках, которая находится не где-нибудь, а на том свете – в мире мёртвых. Вот что мы можем прочитать о ней у В. Я. Проппа:

«Яга-дарительница при приходе Ивана находится в избушке. Она, во-первых, лежит. Лежит она или на печке, или на лавке, или на полу. Далее, она занимает собой всю избу. “Впереди голова, в одном углу нога, в другом другая”. (Аф. 102). “На печке лежит баба-яга, костяная нога, из угла в угол, нос в потолок врос” (137). Но как понимать “нос в потолок врос?” И почему яга занимает всю избу? Ведь она нигде не описывается и не упоминается как великан. И, следовательно, не она велика, а избушка мала. Яга напоминает собой труп, труп в тесном гробу или в специальной клетушке, где хоронят или оставляют умирать. Она – мертвец» (там же. С. 52).

Этот мертвец, вместе с тем, действует в сказке как живой человек, поскольку загробный мир в сказках подобен земному, а стало быть, мёртвые в подземном мире подобны живым. Подобен земному лесу в подземный лес.

Подземный лес в сказках ничем не отличается от земного. В том и другом случае мы имеем дело со сказочным лесом. Этот лес, хотя и похож на реальный лес, всё-таки изображается в сказках не совсем так, как обычный лес. Сказочный лес всегда выглядит чересчур дремучим, тёмным и таинственным.

У В. Я. Проппа читаем: «Идя “куда глаза глядят”, герой или героиня попадает в тёмный, дремучий лес. Лес – постоянный аксессуар яги. Мало того, даже в тех сказках, где нет яги (например, в сказке “Косоручка”), герой или героиня всё же непременно попадают в лес. Герой сказки, будь то царевич или изгнанная падчерица, или беглый солдат, неизменно оказывается в лесу. Именно здесь начинаются его приключения. Этот лес никогда ближе не описывается. Он дремучий, тёмный, таинственный, несколько условный, не вполне правдоподобный» (там же. С. 52).

Мы наблюдаем в таком изображении леса лёгкую форму его фееризации. До его полной фееризации в сказках дело доходит тогда, когда он наделяется чудесными свойствами. Так, в сказке «Заколдованная королевна» лес чудесным образом вырастает в одно мгновение из семян, которые королевна дала своему мужу-солдату:

«Прощается она с мужем, даёт ему мешочек – сполна семечком насыпан – и говорит:

– По какой дороге поедешь, по обеим сторонам кидай это семя: где оно упадёт, там в ту же минуту деревья повырастут; на деревьях станут дорогие плоды красоваться, разные птицы песни петь, а заморские коты сказки сказывать.

Сел добрый молодец на своего заслуженного коня и поехал в дорогу; где ни едет, по обеим сторонам семя бросает, и следом за ним леса подымаются, так и ползут из сырой земли!» (РНС. С. 276).

В сказке «Баба-яга» лес вырастает за брошенным волшебным гребнем: «Достала девочка гребень и бросила через правое плечо. Вырос тут лес, дремучий да высокий: корни у деревьев на три сажени под землю уходят, вершины облака подпирают» (там же. С. 90).

В сказочном лесу могут расти деревья, которые достают до облаков. Такую сосну срубил главный герой в сказке «Летучий корабль»: «Взял дурень с собой топор и отправился в лес. Ходил-ходил по лесу и высмотрел высокую сосну: верхушкой в облака эта сосна упирается, обхватить её впору только троим» (там же. С. 115).

Сад

В сказочном саду могут расти деревья, обладающие чудесными особенностями. В сказке «Волшебное кольцо», например, речь идёт о саде, где растут деревья с золотыми и серебряными яблоками. Король и его министры «присудили так: пусть-де Мартынка за единые сутки построит богатейший дворец, и чтобы от того дворца до королевского был сделан хрустальный мост, а по обеим сторонам моста росли бы деревья с золотыми и серебряными яблоками, на тех же деревьях пели бы разные птицы» (РНС. С. 173).

На сказочной яблоне могут расти молодильные яблоки. Поел – и помолодел лет на двадцать. О таких яблоках речь идёт в «Сказке о молодильных яблоках и живой воде». О молодильных яблоках в ней возмечтал царь:

«Царь очень устарел и глазами обнищал, а слыхал он, что за тридевять земель, в тридесятом царстве есть сад с молодильными яблоками и колодец с живой водой. Если съесть старику это яблоко – помолодеет, а водой этой умыть глаза слепцу – будет видеть» (там же. С. 92).

В известных сказках «Гуси-лебеди» и «Хаврошечка» яблоня прекрасно справляется с ролью чудесной помощницы. В первой из этих сказок она укрывает своими ветвями девочку и её братца от гусей-лебедей. Они их преследуют, чтобы вернуть их бабе-яге:

«…гуси-лебеди воротились, летят навстречу, вот-вот увидят. Что делать? Беда! Стоит яблоня…

– Яблоня, матушка, спрячь меня!

– Поешь моего лесного яблочка.

Девочка поскорее съела и спасибо сказала. Яблоня её заслонила ветвями, прикрыла листами.

Гуси-лебеди не увидали, пролетели мимо» РНС. С. 190).

Яблоня – любимое дерево у русских сказочников. В сказке «Хаврошечка» рассказывается о яблоне, выросшей из костей коровы, которая была единственной отрадой для девочки-сироты и которую загубил её отчим по приказу своей жены. С какой любовью об этой яблоне рассказывает сказочник!

«Хаврошечка всё сделала, что коровушка ей завещала: голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки её зарыла и каждый день в саду поливала. И выросла из них яблонька, да какая! Яблочки на ней висят наливные, листья шумят золотые, веточки гнутся серебряные. Кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – заглядывается» (там же. С. 209).

Яблонька сделала девочку-сиротку счастливой. Только ей эта яблонька позволила сорвать с себя яблоки. Тем самым только она выполнила условие молодого человека, который пообещал жениться лишь на той девушке, которая угостит его наливными яблоками. Вот как заканчивается эта прекрасная сказка:

«На ту пору ехал мимо сильный человек – богатый, кудреватый, молодой. Увидел в саду наливные яблочки, стал затрагивать девушек:

– Девицы-красавицы, которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.

Три сестры и бросились одна перед другой к яблоне.

А яблочки-то висели низко, под руками были, а тут поднялись высоко, далеко над головами.

Сестры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучки косы расплетают. Как ни бились, ни метались – руки изодрали, а достать не могли.

Подошла Хаврошечка – веточки к ней приклонились и яблочки к ней опустились. Угостила она того сильного человека, и он на ней женился. И стала она в добре поживать, лиха не знать» (там же. С. 209–210).

Русские пословицы унаследовали от сказок доброе отношение к растениям со стороны нашего народа. Правда, в них мы видим исключительно практический интерес. В особенности это касается леса:

Лес поит, кормит, одевает, укрывает, согревает; В лесу – и грибной ряд, в лесу – и пушнина, в лесу – и куриная лавочка; Возле леса жить – голоду не видать; Лесная сторона не одного волка и мужика досыта кормит; Леса от ветра защищают, урожаю помогают; В лес не съездишь, так и на печке замерзнешь.

2.3.2. Животные

Животные нередко встречаются в волшебных сказках. Большинство сказковедов признаёт тотемистическое происхождение животных образов только в этих сказках, но отвергает их связь с тотемными животными в сказках о животных.

У В.Я.Проппа читаем: «Достоверно только тотемистическое происхождение животных мотивов волшебной сказки. Так, категория волшебного помощника, большей частью имеющего облик животного, явно тотемического происхождения. Такого же происхождения мотив благодарных животных. Мотив чудесного рождения от животных также частично восходит к тотемическим верованиям и представлениям. К ним же восходит мотив брака животного с человеком (женщина приживает ребенка от медведя). Но все эти мотивы относятся к волшебной сказке» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 313).

О тотемистическом происхождении сказок о животных говорить не приходится. В них мы имеем дело не столько с животными, сколько с людьми, изображёнными в животном обличье. Между тем нельзя ставить знак равенства между сказочными животными и их человеческими прототипами. Этого нельзя делать по двум причинам: во-первых, животные в сказках сохраняют свой животный вид, а во-вторых, они выступают в них как носители особых характеров (лиса – хитрая, волк – глупый, медведь – неуклюжий и т. д.).

В. Я. Пропп писал в связи с этим: «Изучая животный эпос, мы должны остерегаться очень распространённого заблуждения, будто сказки о животных действительно представляют собой рассказы из жизни животных. Как правило, они имеют очень мало общего с действительной жизнью и повадками зверей. Животные обычно не более, как условные носители действия. Правда, до некоторой степени животные действуют согласно своей природе: лошадь лягается, петух поёт, лиса живёт в норе (впрочем, далеко не всегда), медведь медлителен и сонлив и т. д. Все это придает сказкам характер реализма, делает их правдивыми и художественно убедительными. Обрисовка животных иногда настолько убедительна, что мы с детства привыкли подсознательно определять характеры животных по сказкам. Сюда относится представление, будто лиса – животное исключительно хитрое» (там же. С. 301–302).

У сказочных животных два прототипа – животный и человеческий. Разрыв между сказочным животным и настоящим намного больше, чем разрыв между сказочным животным и его человеческим прототипом.

О разрыве между сказочным животным и настоящим В. П. Аникин писал на примере волка: «Существо враждебное и опасное, волк вызывал почтение и страх. По опыту люди знали, что волк – существо хищное, хитрое, умное, изворотливое, злое. Между тем в сказках волк глуп, его легко обмануть. Нет, кажется, такой беды, в какую бы ни попал этот незадачливый, вечно голодный, вечно избиваемый зверь» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 49–50).

Другое дело – разрыв между сказочным животным и его человеческим прототипом. Этот разрыв мы воспринимаем не иначе, как художественный приём, характерный для сказок. Изображение людей в виде животных позволяет показывать человеческие характеры в неожиданно яркой форме.

Разрыв между сказочными животными и их человеческими прототипами настолько ничтожен, что при чтении сказок о животных мы забываем о том, что в сказках довольно часто соединяются животные, которые в реальной жизни несовместимы. Зайцев сказка может соединить с лягушками, ворону – с раком, дрозда – с лисой, кота с петухом и т. д. Мы этому даже не удивляемся! Причина одна: не животных по преимуществу мы видим в сказках, а людей в их обличье.

Э. В. Помернацева писала: «В сказках о животных животные наделены не только человеческой речью, но и людской сознательной жизнью, человеческими отношениями, потребностями, чувствами. В русских сказках о животных перед нами возникает и чисто русская обстановка: русские морозы и снега, избы, сени, русские обычаи…» (Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 76–77).

Степень антропоморфизации животных в сказках настолько велика, что при их чтении мы невольно забываем о том, что в них действуют животные, а не люди. Тем самым мы начинаем забывать о чуде, которое позволяют себе сказки. Это чудо состоит в том, что люди в них могут превращаться в животных.

Лиса

В славянской мифологии, как ни странно, образ лисы иногда сливается с Мокошью, которую наши мифологи называют то богиней любви и рукоделия, то богиней судьбы и урожая. Может быть, поэтому лиса в русских сказках всегда изображается в женском образе.

Лиса занимает очень скромное место в славянской мифологии. Мы не найдём статей о ней в таких фундаментальных книгах, как «Славянская мифология» (М., 1995) и «Символика животных в славянской народной традиции» А. В. Гуры (М., 1997). Между тем в русских сказках о животных она выдвинулась на первое место.

Мы привыкли воспринимать лису как необычайно хитрое животное. Хитрость – это порок, поскольку она держится на обмане. Вот почему сказочную лису мы воспринимаем как персонаж отрицательный. Это подтверждают наши сказковеды.

«Лиса, – пишет Э. В. Померанцева, – один из основных действующих лиц в сказках… Она рисуется в основном как льстивая, хитрая обманщица. И называет её сказка соответственно: лисичка-сестричка, кума-лиса, Лиса Патрикеевна, лиса-краса, лисица-масляная губица, лиса-ласковые словеса. Она обманывает волка, петуха, медведя, выманивает птенцов у дрозда, губит зверей в яме и т. д. Однако в ряде сказок её побеждает человек – в конце концов она вместо обманом вытребованной невесточки получает в мешке собаку, собаки её раздирают, человек её убивает и т. д. Народное нравственное чувство восстаёт против хитрости и обмана и приводит в сказке к победе над ними человека» (Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 78).

Ещё более непривлекательную характеристику сказочной лисы дал В. П. Аникин. Он писал: «Лиса – притворщица, воровка, обманщица, злая, неверная, льстивая, злопамятная, ловкая, мстительная, хитрая, корыстная, расчётливая, жестокая. В сказках она всюду верна этим чертам своего характера» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 62).

Автор этих слов подчёркивал исключительно отрицательную природу лисы в русских сказках. В другом месте он указывал: «Лисица всюду в сказках верна самой себе. Её хитрость передана в пословице: “Когда ищешь лису впереди, то она позади”. Она изворотлива и лжёт напропалую до той поры, когда лгать уже нельзя, но и в этом случае она нередко пускается на самую невероятную выдумку. Лисица думает только о своей выгоде. Если сделка не сулит ей приобретений, она не поступится ничем своим. Лиса мстительна и злопамятна» (там же. С. 57).

Кажется, что в этих убийственных словах мы слышим чистую правду. Но я позволю себе в этом усомниться. Образ лисы в наших сказках, на мой взгляд, не следует расценивать исключительно под знаком минус. Возьмём, например, сказку «Снегурушка и лиса».

В этой сказке рассказывается история о том, как единственная внучка старика со старухой заблудилась в лесу. Она влезла на дерево и стала горько плакать да припевать:

Ау! Ау! Снегурушка,

Ау! Ау! Голубушка!

У дедушки, у бабушки

Была внучка Снегурушка;

Её подружки в лес заманили,

Заманивши – покинули.

Услышали эту песенку медведь и волк. Предложили Снегурушке отнести её домой. Она испугалась. Зато лисы не испугалась:

«Идёт лисица:

– Чего ты, Снегурушка, плачешь?

– Как мне, Лиса-олисава, не плакать? Меня подружки в лес заманили, заманивши – покинули.

– Сойди, я тебя отнесу.

Снегурушка сошла, села на спину к лисице, и та помчалась с нею. Прибежала к дому и стала хвостом стучаться в калитку.

– Кто там?

Лиса отвечает:

– Я принесла вашу внучку Снегурушку!

– Ах ты наша милая, дорогая Лиса Олисава! Войди к нам в избу. Где нам тебя посадить? Чем нам тебя угостить?

Принесли молока, яиц, творогу и стали лисицу потчевать за её услугу. А потом простились и дали ей на дорогу ещё курочку» (РНС. С. 366–367).

Никакой хитрости и коварства у лисы в этой сказке мы не увидели! Выходит, не во всех русских сказках лиса выглядит такой, как нам её обрисовали Э. В. Померанцева и В. П. Аникин. Другой пример – сказка «Кузьма Скоробогатый».

В этой сказке лиса как будто соответствует её привычному образу: она здесь, как ей и полагается, очень хитра, но есть одна закорючка: с помощью своей неистощимой хитрости она ищет в ней выгоды не столько для себя, сколько для Кузьмы. Вот как начинается эта сказка:

«Жил-проживал Кузьма один-одинёшенек в тёмном лесу. Ни скинуть, ни надеть у него ничего не было, а постлать – и не заводил.

Вот поставил он капкан. Утром пошёл посмотреть – попала лисица.

– Ну, лисицу теперь продам, деньги возьму, на то и жениться буду.

Лисица ему говорит:

– Кузьма, отпусти меня, я тебе великое добро доспею, сделаю тебя Кузьмой Скоробогатым, только ты изжарь мне одну курочку с масличком – пожирнее.

Кузьма согласился. Изжарил курочку» (РНС. С. 359–360).

Лиса выполнила своё обещание: сделала Кузьму скоробогатым. Правда, для этого ей пришлось обмануть волка, медведя, соболя, куницу, пастухов, Змея Горыныча, а в конечном счёте – царя, который выдал за Кузьму свою дочь замуж. Вот как заканчивается эта сказка:

«Кузьма Скоробогатый стал жить-поживать с женой-царев-ной в палатах белокаменных и лисаньку всякий день угощать курочкой» (там же. С. 365).

Приведённые мною сказки о лисе показывают, что сказочный образ лисы несколько сложнее того её образа, какой обрисовали Э. В. Померанцева и В. П. Аникин. Эти сказки указывают на некоторую противоречивость этого образа. Вот почему его нельзя расценивать как исключительно отрицательный.

Более того, образ лисы, по моему мнению, не следует расценивать как исключительно отрицательный на материале даже и тех сказок, где лиса беззастенчиво обманывает всех, кто попадается на её пути, исключительно ради собственной выгоды. Всё дело в том, что она умна. Вот почему наши сказочники, с одной стороны, возмущаются её поведением, а с другой, в какой-то мере и любуются её хитроумными проделками. Тем более, если речь идёт о проделках, которые она устраивает с глупцами. Такие проделки выглядят как наказание этим глупцам.

В роли таких глупцов в сказках выступают многие животные – волк, медведь, козёл и др.

В сказке «Лисичка-сестричка и серый волк» лиса обманывает волка. Поделом ему! Только глупец мог поверить, что рыба может ловиться на хвост, опущенный в прорубь.

В сказке «Медведь и лиса» лиса обманывает медведя. Поделом ему! Только глупый медведь мог засомневаться в том, что бочонок с мёдом на его чердаке опустошила лиса.

В сказке «Лиса и козёл» лиса обманывает козла. Поделом ему! Вот как выглядит окончание этой сказки:

«Идёт козёл – умная (иронично. – В. Д.) голова; идёт, бородищей трясёт, рожищами мотает; заглянул от нечего делать в колодец, увидел там лису и спрашивает:

– Что ты там, лисанька, поделываешь?

– Отдыхаю, голубчик, – отвечает лиса, – там, наверху, жарко, так я сюда забралась. Уж как здесь прохладно да хорошо! Водицы холодненькой – сколько хочешь!

А козлу давно пить хочется.

– Хороша ли вода-то? – спрашивает козёл.

– Отличная, – отвечает лиса. – Чистая, холодная! Прыгай сюда, коли хочешь; здесь обоим нам место будет.

Прыгнул сдуру козёл, чуть лисы не задавил. А она ему:

– Эх, бородатый дурень, и прыгнуть-то не умел – всю обрызгал.

Вскочила лиса козлу на спину, со спины на рога, да и вон из колодца.

Чуть было не пропал козёл с голоду в колодце; насилу-то его отыскали и за рога вытащили» (РНС. С. 390).

Отсюда не следует, что в русских сказках хитрость и коварство лисы оправдываются. Разве они могут оправдать её поведение, например, в сказке «Звери в яме»? Курочка, петушок, заяц, лиса, волк и медведь спрятались от града в яме. По наущению лисы они поочерёдно съели курочку, петушка, зайца и волка. Остались лиса и медведь. Вот чем дело кончилось:

«Разорвал медведь волка. Стали они с лисой есть. Лиса часть съела, а другую-то припрятала. Сидели-сидели, опять проголодались. Лиса потихоньку начала есть припрятанное, а медведь спрашивает:

– Чем, лисанька, лакомишься?

– Кишочки свои достаю и ем.

– А как ты их достаёшь?

– Распорола брюхо и достаю.

Медведь поверил и распорол себе брюхо» (РНС. С. 395).

Оканчивается эта сказка вполне благополучно для лисы: с помощью птички-синички она выбралась из ямы и осталась безнаказанной за свои грехи.

Безнаказанной лиса осталась и в сказке «Лиса-странница». Она спровадила в яму в этой сказке медведя, волка и зайца. Они погибли. Лиса залезла в яму и всех съела.

Не во всех сказках лиса остаётся безнаказанной. В сказке «Лиса и журавль» она приглашает в гости журавля. Прикинувшись хлебосольной хозяйкой, лиса даёт журавлю тарелку с размазанной по ней манной кашей. Журавль ушёл от лисы несолоно хлебавши. Как ему удалось наказать лису? Пригласив её в гости, он налил окрошку в кувшин. Лиса не смогла до неё добраться.

В сказке «Лиса и кувшин» лиса тонет вместе с кувшином, который она украла у бабы на поле, чтобы попить из него молока. Всунула она в него голову, а снять не может:

«Ходит лиса, головой мотает и говорит:

– Ну, кувшин, пошутил, да и будет, – отпусти же меня, кувшинушко! Полно тебе, голубчик, баловать, – поиграл, да и полно!

Не отстаёт кувшин, хоть ты что хочешь.

Рассердилась лиса:

– Погоди же ты, проклятый, не отстаешь честью, так я тебя утоплю.

Побежала лиса к реке и давай кувшин топить. Кувшин-то утонуть утонул, да и лису за собой потянул» (там же. С. 373).

В некоторых сказках лису наказывают за её прегрешения её же оружием – хитростью. В сказках «Как лиса училась летать», «Лиса и тетерев» и «Лиса и рак» журавль, тетерев и рак оказываются хитрее лисы. Последняя сказка очень короткая:

«Лиса говорит раку:

– Давай перегоняться!

– Что же, лиса, давай.

Начали перегоняться.

Лиса побежала, а рак уцепился лисе за хвост.

Лиса до места добежала, обернулась посмотреть, вильнула хвостом, рак отцепился и говорит:

– А я уж давно тут тебя жду» (там же. С. 376).

Хитрость – главная черта, которую подчёркивают у лисы не только наши сказки, но и наши пословицы:

Хитрее лисы нет зверя; Лиса живёт хитростью, а заяц прыткостью; Старую лису хитростям не учить; Старую лису дважды не проведёшь; Лиса семерых волков проведёт; Лисица от дождя и под бороной схоронится; Старая лиса рыльцем роет, а хвостом след заметает.

Волк

Мифологическая судьба волка оказалась трудной. Ему выпала очень нелёгкая доля – быть посредником между этим светом и тем. А. В. Гура пишет: «Волку присущи функции посредника между “этим” и “тем” светом, между людьми и нечистой силой, между людьми и силами иного мира. Задирая скотину, он действует не по своей, а по Божьей воле» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 103).

Незавидная роль досталась волку и в русских сказках. «Прямой противоположностью лисе в сказках, – пишет Э. В. Померанцева, – рисуется волк – “дурень”, “серый дурак”, он всё время попадает впросак, не только имея дело с лисой, но и с другими персонажами сказки о животных. Так, он подвыпил в гостях у собаки и платится за это жизнью, его обманывают свинья, лошадь и овца, которых он хочет съесть; волки пугаются барана, достающего из мешка волчью голову; волка дружно прогоняют животные, устроившиеся на зимовьё, он доверчиво раскрывает пасть навстречу бегущему с горы барану и т. д.» (Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 78).

Как и в случае с лисой, мы снова встречаемся здесь с односторонним освещением образа волка в русских сказках. Односторонним потому, что у Э. В. Померанцевой оказались за бортом волшебные сказки, в которых действующим лицом выступает волк.

Волк в сказке «Иван-царевич и серый волк» – никакой не неудачник и далеко не глупый. Он – чудесный помощник Ивана-царевича. Но он – не только его чудесный помощник, но одновременно и его властный руководитель. Об отношениях между волком и Иваном-царевичем свидетельствует такой эпизод из сказки:

«Сел Иван-царевич на него верхом, серый волк и поскакал – синие леса мимо глаз пропускает, озёра хвостом заметает. Долго ли, коротко ли, добегают они до высокой крепости. Серый волк и говорит:

– Слушай меня, Иван-царевич, запоминай: полезай через стену, не бойся – час удачный, все сторожа спят. Увидишь в тереме окошко, на окошке стоит золотая клетка, а в клетке сидит Жар-птица. Ты птицу возьми, за пазуху положи, да смотри клетки не трогай!

Иван-царевич через стену перелез, увидел этот терем – на окошке стоит золотая клетка, в клетке сидит Жар-птица. Он птицу взял, за пазуху положил, да засмотрелся на клетку. Сердце его и разгорелось: “Ах, какая – золотая, драгоценная! Как такую не взять!” И забыл, что волк ему наказывал. Только дотронулся до клетки, пошёл по крепости звук: трубы затрубили, барабаны забили, сторожа пробудились, схватили Ивана-царевича и повели его к царю Афрону» (РИС. С. 64).

Таких эпизодов в этой сказке очень много. Всезнающий волк делает мудрые наказы царевичу, а тот их до конца не выполняет. Только после долгих злоключений с помощью волка младшему сыну царя Берендея всё-таки удаётся привезти к своему отцу Жар-птицу, а заодно и Елену Прекрасную. Заканчивается сказка так:

«Царь Берендей обрадовался, стал сына спрашивать. Стал Иван-царевич рассказывать, как помог ему серый волк достать добычу, да как братья убили его, сонного, да как серый волк их растерзал. Погоревал царь Берендей и скоро утешился. А Иван-царевич женился на Елене Прекрасной, и стали они жить-поживать да горя не знать» (там же. С. 69).

В сказке «Финист – ясный сокол» серый волк помогает Марьюшке добраться до Финиста, оказавшегося в тридевятом государстве:

«И видит Марьюшка – бежит навстречу серый волк.

– Не горюй, – говорит он, – а садись на меня и не оглядывайся.

Села Марьюшка на серого волка, и только её и видели. Впереди степи широкие, луга бархатные, реки медовые, берега кисельные, горы в облака упираются. А Марьюшка скачет и скачет. И вот перед Марьюшкой хрустальный терем. Крыльцо резное, оконца узорчатые, а в оконце царица глядит.

– Ну, – говорит волк, – слезай, Марьюшка, иди и нанимайся в прислуги» (РНС. С. 75–76).

Сказки о животных стали появляться позднее волшебных. Произошла метаморфоза: из мудрого помощника в волшебных сказках волк превращается в глупого неудачника в сказках о животных. Почему произошла такая метаморфоза? Изменилось отношение к волку. Если в волшебных сказках это отношение было почтительным, то в сказках о животных – сатирическим. Если в первом случае сказочники пытаются умилостивить страшного зверя, то во втором – издеваются над ним, чтобы отомстить ему за его злодеяния. Вот почему в сказках о животных он выставляется феноменальным глупцом и нередко приговаривается к смерти.

«Феноменальная глупость порочит волка, – писал В. П. Аникин. – В таком изображении выразились не столько реальные особенности того человеческого типа, которые собой олицетворяет волк, сколько отношение к нему. Задумаемся над тем, почему волк принимает удары от разгневанных баб, пришедших на реку по воду, почему, едва пережив одну беду, волк попадает в другую. Сказка кончается гибелью волка. Волк помирает жестокой смертью, чтобы в новой сказке ожить и вновь принять злую смерть» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 64–65).

Если в волшебных сказках самый кровожадный зверь – многоголовый змей, то в сказках о животных – волк. О его кровожадности русский народ сочинил много сказок – «Старая хлеб-соль забывается», «Волк-дурень», «Волк и козлята», «Ненасытный волк» и др.

В сказке «Старая хлеб-соль забывается» образ волка (бирюка) вызывает отвращение. В ней идёт речь, как мужик спас волка от охотников. Он спрятал его в мешок. Как же волк его отблагодарил?

«Охотники поскакали вперёд и скрылись из виду.

– Что, ушли мои злодеи? – спросил бирюк.

– Ушли.

– Ну, теперь выпусти меня на волю.

Мужик развязал мешок и выпустил его на вольный свет. Бирюк сказал:

– А что, мужик, я тебя съем!» (Аф. С. 23).

Не менее отвратителен волк в сказке «Волк-дурень». Чтобы собака, которую он собрался съесть, стала пожирнее, он её откармливает: приносит ей говядины, баранины и свинины. Но откормленная собака так расправляется с волком, что пришлось ему улепётывать от неё во всю свою волчью прыть. Еле живой остался.

Сказок, в которых волку достаётся от людей или других животных, очень много. Сказочники наказывают волка за его кровожадность и глупость безжалостно. Сюда относятся, например, сказки «Старик и волк», «Лисичка-сестричка и серый волк», «Как волк стал птичкой», «Овца, лиса и волк», «Как лиса шила волку шубу».

В первой из этих сказок старик охаживает волка кочергой, во второй его жестоко бьют бабы, в третьей он чуть было не сгорел, в четвёртой он попадает в капкан, в пятой его насмерть забивает своими копытами лошадь.

В сказке «Глупый волк» жеребёнок лягает волка изо всех сил по оскаленным зубам, портной его лупит аршином, а козёл нашёл свой способ отделаться от него и наказать:

«Вдруг видит – пасётся на горе большой козёл.

– Козёл, а козёл! Я тебя съем!

Ну что ж, коли тебе хочется. Только зачем понапрасну зубы ломать, ты лучше стань под горой и разинь пасть пошире, а я с горы разбегусь – да прямо к тебе в рот.

Волк стал под горой, разинул пасть и ждёт.

Козёл разбежался с горы и ударил волка в лоб, тот с ног свалился. А козёл и был таков» (РНС. С. 404–405).

Пословичный образ волка далёк от мифологического и сказочного. Он изображается в наших пословицах в первую очередь как опасный и страшный зверь:

Волк по-волчьи и рвёт; Волки рыщут – добычу ищут; Волки чуют, где овцы ночуют; Волк, где живёт, овец не крадёт; Пожалел волк кобылу – оставил хвост да гриву; Кабы волк заодно с собакой, так человеку и житья бы не было; Волк по утробе вор, а человек – по зависти.

Медведь

Чтобы почувствовать величие образа медведя в народных поверьях, я хочу процитировать такие слова А. В. Гуры: «Считается, что медведь близко знается с нечистой силой, что лешему он родной брат или подвластен ему как своему хозяину. В то же время чёрт боится и убегает от медведя; медведь может одолеть и изгнать водяного; снять чары, если его провести через дом, на который напущена порча. Ему присущи и функции охранителя скота. Например, медведь помогает обнаружить закопанную в хлеву конскую голову – причину порчи скота. Чтобы не допустить к скоту “лихого домового”, в конюшне вешали медвежью голову, а когда домовой шалил, в хлев вводили медведя» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 256).

По своей силе медведь в сказках, как в мифах и пословицах, находится на самом верху звериной иерархии. Огромная сила медведя, по мнению В. П. Аникина, ассоциировалась с необъятной властью государей и других владык: «В сознании любого человека, знакомого со сказками, медведь – зверь высшего ранга. Он самый сильный лесной зверь. Когда в сказках один зверь сменяет другого, медведь находится в положении самого сильного. Такова сказка о теремке, о зверях в яме и другие сказки. Надо думать, что это положение медведя в звериной иерархии по-своему объясняется связью с теми традиционными досказочными мифологическими преданиями, в которых медведь занимал самое важное место хозяина лесных угодий. Возможно, с течением времени в медведе стали видеть воплощение государя, владыки округа… Он давит всё, что попадает ему под ноги. Его тяжести не выдержал и хрупкий теремок – дом, в котором мирно жили самые разные лесные, болотные и полевые твари, зверюшки» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 66–67).

Сравнение людей власти с медведями вполне актуально. Леонид Анцилович пишет: «Из всех животных символом России власть выбрала медведя, и он же служит логотипом партии власти. Для полноты сходства возглавляет партию человек по фамилии Медведев. Не только члены этой партии имею сходство с косолапым мишкой, у депутатов остальных думских партий заметна очевидная с ним похожесть… Для медведей и депутатов характерен сезонный ритм жизни. Значительную часть жизни они проводят в спячке, у депутатов активность наступает в предвыборный период, а у медведей в тёплые времена года. Медведи и депутаты трепетно относятся к своему жилью. Свою берлогу медведь тщательно обустраивает, используя кору деревьев, ветки, мох и мелкий кустарник. Как обустраивает депутат свою берлогу, нетрудно найти в интернете. Некоторые медведи “подстраховываются”: на всякий случай готовят сразу несколько берлог, и многие депутаты поступают так же, но в отличие от мишек, которые строят берлоги на одной территории, народные избранники имеют “берлоги” в самых различных регионах и даже в других государствах» (Анцилович Л. Ждун // Forum.msk.ru. 26.04.17: http://forum-msk.org/material/ politic/13126476.html).

По глупости медведя часто сравнивают с волком. Но медвежья глупость намного симпатичнее волчьей. Медвежья глупость – это глупость простофили, а не хищника. Она олицетворяет чрезмерную человеческую доверчивость. Доверчивых людей у нас любят. Их легко обмануть. Это вызывает к ним жалость.

Как простофиля медведь изображён в сказке «Мужик и медведь». Он хоть и угрожает мужику, но его угроз мужик не боится. Вот почему он легко надувает медведя. Сначала подсовывает ему вершки от репы, забрав себе её корешки, а потом – корешки от ржи, оставив себе её вершки.

Как простофиля медведь изображён и в сказке «Бабка и медведь», где его легко надувает бабка, посулив ему вместо кобылки что-то непонятное – крепушку, теплушку и потомбайку.

Как простофиля медведь выглядит и в известной сказке «Маша и медведь», где его обманывает девочка, которую он взял к себе в плен. Чтобы освободиться из него, она забралась в короб, прикрывшись пирожками. Обманутый медведь принёс дедушке да бабушке этот короб, где они нашли свою любимую внучку.

Не во всех сказках медведь выглядит как простофиля. В сказке «Медведь», например, он съедает старика со старухой за то, что старик отрубил ему лапу в лесу.

У этой сказки есть осложнённый вариант – «Медведь – липовая нога». В ней старик тоже отрубает лапу медведю. Однако финал у этой сказки иной: старик со старухой спроваживают его в подполье и убивают.

В русских пословицах медведь предстаёт не как бедолага, а как мощное, хищное и опасное животное:

Кого медведь драл, тот и пенька в лесу боится; Хорошо медведя в окно дразнить; Медведь не умывается да все его боятся; Не балуйся с медведем – задавит; Раненый медведь – опасный зверь; Несподручно бабе с медведем бороться; того и гляди, юбка раздерётся.

Заяц

У А. В. Гуры читаем: «Заяц тесно связан с нечистой силой. Он находится в распоряжении лесных духов. Леший может проиграть зайцев соседнему лешему. В заговорах охотники просят леших нагнать зайцев в их ловушки. Как лесной зверь, находящийся в подчинении у лешего, заяц неподвластен водяному. Водяной не любит упоминания о зайце и, рассердившись, поднимает бурю. Поэтому рыбаки на озере называют зайца иначе: “кривень” или “лесной барашек”. Согласно некоторым поверьям, заяц создан чёртом и служит ему. В загадке заяц – косой бес, в детской дразнилке заяц “выводит” детей – косых чертей. Известны былички о зайце-оборотне: о чёрте или лешем в виде огромного, хромого или трёхногого зайца, которого не берут пули, который перебегает дорогу, бросается под ноги, заманивает в чащу, преследует человека или исчезает в вихре, с шумом, хохотом или зловонием. Чёрта иногда представляют себе с заячьим хвостом. Заячий хвост считают и отличительным признаком ведьмы. Облик зайца изредка могут принимать ведьмы и колдуны, в виде чёрного зайца может появляться домовой» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 191).

В образе сказочного зайца нет ничего мистического. Ему досталась в наших сказках жалкая роль – роль жертвы. Его главный враг – лиса. Мы помним, как немилосердно она обошлась с зайцем в сказке «Лиса и заяц». Она попросилась переночевать к зайцу в его лубяную избёнку, поскольку её ледяная избёнка весной растаяла. Заяц её пустил. Она взяла да и выгнала бедного зайчишку. Он горько жалуется на лису собаке, медведю и быку. Просит их помочь выгнать лису. Все они испугались лисьей угрозы: «Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по закоулочкам!». Один петух с косой не испугался и выдворил лису из заячьей избёнки.

В роли жалкой жертвы заяц выступает и в сказке «Лиса-странница». Вместе с медведем и волком лиса в этой сказке отправила в яму и зайца. Вот как дело было:

«Лиса говорит зайцу:

– Ты, зайчик-боботунчик, иди. У тебя ножки тоненькие, сам лёгонький. Скорёхонько пробежишь по жёрдочке.

Заяц пошёл – и бух в яму, убился» (РНС. С. 401).

Несчастному зайцу приходится жить в бесконечном страхе. В сказке «Зайцы и лягушки», пересказанной Л.Н.Толстым, читаем:

«Сошлись раз зайцы и стали плакаться на свою жизнь:

И от людей, и от собак, и от орлов, и от прочих зверей погибаем. Уж лучше раз умереть, чем в страхе жить и мучиться, давайте утопимся!

И поскакали зайцы на озеро топиться. Лягушки услыхали зайцев и забултыхали в воду.

Один заяц и говорит:

Стойте, ребята! Подождем топиться: вот лягушачье житье, видно, ещё хуже нашего: они и нас боятся!» (там же. С. 420).

У зайца сложилась репутация жалкого трусишки. Между тем в сказке «Заяц-хваста» он – храбрец:

«Раз сидела ворона на заборе, собаки её подхватили и давай мять, а заяц это увидел.

“Как бы вороне помочь?”

Выскочил на горочку и сел. Собаки увидали зайца, бросили ворону – да за ним, а ворона опять на забор. А заяц от собак ушёл.

Немного погодя ворона опять встретила этого зайца и говорит ему:

Вот ты молодец, не хваста, а храбрец!» (там же. С. 419).

Сказочный образ зайца по существу совпадает с пословичным. В большинстве русских пословиц заяц выглядит как символ трусости и проворности:

Заяц вилял-вилял – да к лисе на зуб попал; Пуганый заяц и пенька боится; Заяц самого себя боится; Зайца ноги кормят; В гору бегом, а с горы кувырком; Без собаки зайца не поймать; И заяц умён, да задним умом; Лучше биться орлом, чем зайцем жить.

Мышь

Если заяц, по славянским поверьям, только связан с нечистой силой, то мышь к этой силе принадлежит. Что это значит? Это значит, что она принадлежит миру леших, домовых, водяных и т. п. злых духов.

Животных, принадлежащих к миру нечистой силы, на Руси называли гадами. Вот что мы можем о них прочитать в словаре: «ГАДЫ – нечистые животные, выделяемые в традиционной народной культуре в особый класс хтонических животных. К гадам относятся в основном пресмыкающиеся (прежде всего змеи) и земноводные (лягушки, черепахи др.), но также насекомые и некоторые другие животные, например, мыши и змееподобные рыбы (вьюн, угорь), черви и гусеницы. Близки к ним и некоторые птицы. Для наименования животных этого класса используются слова “гады”, “щур”, “погань”, “нечисть” и другие… Различные “змеиные” названия, в том числе и “гад”, используются для обозначения червей, а “червяком” в заговорах называют змею, чтобы обезопасить себя от неё. Из червей, по поверью, могут возникать змеи. Словами “гад” и “гадина” нередко называют различных насекомых, особенно кусающих и паразитов: мух, оводов, слепней, комаров, мошку, вшей, блох, клопов» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 130).

В изображении мыши в сказках, как и в изображении волка, мы обнаруживаем противоречие между волшебными сказками и сказками о животных. В волшебных сказках мы находим положительный образ мыши, а в сказках о животных – отрицательный.

В волшебных сказках с мышкой произошло чудо! Она в них не гад, как в мифах, а чудесная помощница. Особенно удачно она исполняет эту роль в сказке «Дочь и падчерица».

Отправила злая мачеха старикову дочь в лесную землянку пряжу прясть. Откуда ни возьмись – мышка. Да не простая, а сказочная!

«Девица, девица! Дай мне ложечку кашки!

– Ой, моя мышенька! Разговори мою скуку – я тебе дам не одну ложку, а досыта накормлю.

Наелась мышка и ушла. Ночью вломился медведь:

– Ну-ка, девица, туши огни да давай в жмурки играть» (РНС. С. 203).

Мышка выручила. Стала играть в жмурки с медведем вместо девушки. Не поймал её медведь. Произошло чудо: медведь наградил падчерицу стадом коней да возом серебра.

Отправилась в лес Наташка, бабина дочь. Мышке в каше она, естественно, отказала. Что она, дура, что ли, – с мышью делиться? Медведь в жмурки её поймал и съел. Вот как это выглядит в сказке:

«Мышка убежала, а Наташка знай себе уписывает одна кашу. Съела полный горшок, огни позадула, прилегла в углу и заснула. Пришла полночь, вломился медведь и говорит:

– Эй, где ты, девица? Давай в жмурки играть.

Девица испугалась, молчит, только со страху зубами стучит.

А, ты вот где! На колокольчик, бегай, а я буду ловить.

Взяла колокольчик, рука дрожит, колокольчик бесперечь звенит, а мышка приговаривает:

– Злой девице живой не быть!

Медведь бросился ловить бабину дочку и, как только изловил её, сейчас задушил и съел» (там же. С. 204).

Доброе дело делает мышонок в сказке «Волшебное кольцо». Он добывает волшебное кольцо для своего царя, который передаёт его коту Ваське и собаке Журке:

«Мышонок дождался ночи, пробрался во дворец и залёг потихоньку в спальню. Смотрит – королевна крепко спит. Он вполз на постель, всунул королевне в нос свой хвостик и давай щекотать в ноздрях. Она чихнула – кольцо изо рта выскочило и упало на ковёр.

Мышонок прыг с кровати, схватил кольцо в зубы и отнёс к своему царю. Царь мышиный отдал кольцо сильномогучим богатырям коту Ваське да собаке Журке» (там же. С. 180).

В сказке «Про мышь зубастую и воробья богатого» мы имеем дело с мышью, которая является прямой противоположностью той, которая изображена в только что упомянутых сказках. Если в последних мышь служит добру и справедливости, то в первой она – носитель зла и несправедливости.

В сказке «Про мышь зубастую и воробья богатого» речь идёт о том, как мышь и воробей долго жили друг с другом тихо и мирно. Они делили амбарное зерно поровну. Но когда оно пошло на убыль, мышь пропустила его через дырку в подполье. Воробей остался без пропитанья. Между воробьём и мышью происходит такой диалог:

«– Ах ты, мышь подпольная, вишь, что затеяла; да где ж твоя правда? Уговор был: всё поровну, всё пополам, а ты это что делаешь? Взяла да и обобрала товарища!

– И-и, – пропищала мышка-норышка, – вольно тебе старое помнить, я так ничего знать не знаю и помнить не помню!

Нечего делать, стал воробей мышке кланяться, упрашивать, а она как выскочит, как начнет его щипать, только перья полетели!» (РНС. С. 575).

Пришлось воробью обратиться к лесному царю – Льву. Тот распорядился: всё зерно отдать воробью. Он разбогател. А мышь сбежала за тридевять земель в тридесятое государство.

В пословицах преобладает отрицательное отношение к мыши:

Мышь сыта – мука горька; Мышь гложет, что может; Не велика мышка, да зубок остёр; Под каждой крышей – свои мыши; Был бы хлеб, а мыши будут; Была бы щель, а мышь найдется; Мышь в амбаре не заморить; Дура мышь, коли в крупе сдохла.

Конь

Конь – священное животное у славян. Вот почему Хоре – один из солнечных богов – изображался у них в образе небесного коня. По славянским поверьям, конь обладает пророческой силой.

С мифологическом словаре читаем: «КОНЬ – в славянской традиции одно из наиболее мифологизированных священных животных. Конь – атрибут высших языческих богов (и христианских святых) и одновременно хтоническое существо, связанное с культом плодородия и смертью, загробным миром, проводник на “тот свет”. Соответственно конь наделялся способностью предвещать судьбу, прежде всего – смерть: ср. смерть Олега Вещего от коня и распространённый фольклорный мотив – конь предвещает смерть в бою своему хозяину» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 228).

Мифический конь передал свои чудотворные способности сказочному. Вот как красочно обрисовал образ сказочного коня

В. Я. Пропп: «Сказочный конь – гибридное существо, соединение лошади и птицы. Он крылат. Культовая роль птицы перешла к коню, когда человеком была приручена лошадь. Теперь уже не птица переносит души умерших, а конь. Но, чтобы летать по воздуху, он должен иметь крылья. Вместе с тем его природа огненная: из ушей валит дым, из ноздрей сыплются искры и т. д.» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 189).

Сказочный конь наделён многообразными чудесными функциями. «Функции коня – читаем у В.Я.Проппа – довольно разнообразны. Первая состоит в том, что он переносит по воздуху героя за тридевять земель в иное царство. В дальнейшем он помогает герою победить змея. Он мудрый, вещий, он верный друг и советчик героя» (там же. С. 189).

Сказочный конь – богатырский конь. Он обладает неслыханной силой и может перемещаться с неслыханной скоростью. Сила двух жеребцов из сказки «Два Ивана – солдатских сына» так велика, что их держат на торговой площади на нескольких железных цепях:

«Говорит один брат другому:

Пойдём на другой конец площади; глядь-ка, что народу там толпится – видимо-невидимо!

Пришли туда, протолкались вперёд – у дубовых столбов стоят два жеребца, на железных цепях прикованы: один на шести, другой на двенадцати; рвутся кони с цепей, удила кусают, роют землю копытами. Никто подойти к ним близко не смеет» (РНС. С. 308).

О том, с какой скоростью может перемещаться сказочный богатырский конь свидетельствует такой эпизод из «Сказки о молодильных яблоках и живой воде». Баба-яга подарила Ивану царевичу коня:

«Благодарит бабу-ягу за ночлег и поехал на её коне. Вдруг он и говорит коню:

– Стой! Перчатку обронил.

А конь отвечает:

– В кою пору ты говорил, я уже двести вёрст проскакал…» (там же. С. 97).

Другая баба-яга дала Ивану-царевичу нового коня:

«Иван-царевич не стал ночевать у этой старухи, а сел на её доброго коня и поехал в ночное время. Этот конь поскакивает, мхи-болота перескакивает, реки, озёра хвостом заметает.

Долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, доезжает Иван-царевич в середине ночи до высокой стены. У ворот стража спит – тридцать могучих богатырей. Прижимает он своего доброго коня, бьёт его плетью нехлёстанной. Конь осерчал и перемахнул через стену» (там же. С. 99).

Подобно волку, конь в сказках обладает чудесной способностью к оборотничеству. В сказке «Волшебный конь» он оборачивается то в сизокрылого орла, то в маленькую птичку, то в бедного старика. При этом один оборотень может превращаться сразу в другого:

«В тот же миг обернулся старик сизокрылым орлом, взвился с королевною и добрым молодцем высоко-высоко, перелетел через ограду, опустился на землю и сделался по-прежнему богатырским конём» (PC. С. 57).

В сказке «Конь, скатерть и рожок» мы встречаемся с оборотничеством особого рода. В ней идёт речь, как Иван, крестьянский сын, по наставлению старика купил лошадёнку худую и паршивую. Но произошло чудо её превращения в богатырского коня:

«Стал Иван водить свою лошадь каждое утро и каждый вечер в зелёные луга на пастбище, и вот как прошло двенадцать зорь утренних да двенадцать зорь вечерних – сделалась его лошадь такая сильная, крепкая да красивая, что ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке сказать, и такая разумная – что только Иван на уме помыслит, а она уж ведает. Тогда Иван крестьянский сын справил себе сбрую богатырскую, оседлал своего доброго коня, простился с отцом, с матерью и поехал в столичный город к царю-государю» (PC. С. 54).

В сказке «Конь, скатерть и рожок» мы встречаемся с таким оборотничеством, которое удивительно даже и для сказочного коня: он может рассыпаться в серебро:

«Дурак подкрался и поймал журавля.

О! – говорит. – Я тебя убью!

А журавль говорит ему:

– Нет, не бей меня, я тебе гостинчик дам.

– Давай! – сказал дурак, и журавль дал ему коня, говоря:

– Если тебе захочется денег, скажи этому коню: “Стой!” – а как наберёшь денег, скажи: “Но!”.

Вот дурак взял коня, стал садиться на него и сказал: “Стой!” Конь и рассыпался в серебро» (Аф. – С. 174).

Мало того, что конь в сказках может быть оборотнем. Он может ещё и оборачивать других. Такой конь изображён в сказке «Сивка-бурка». Он превращает в ней Ивана-дурака в молодца невиданной красоты. Вот как это описано в конце сказки:

«Иван вышел на двор и крикнул, как его отец учил:

– Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой!

Откуда ни возьмись, конь бежит, земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым столбом валит. Иван ему в правое ухо влез, из левого вылез и сделался опять таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Весь народ так и ахнул» (РИС. С. 140).

Всё это сказочные мечты! А в действительности конь был незаменимым помощником в жизни русских людей. Вот почему в своих пословицах они говорили:

Конь – не пахарь> не кузнец, не плотник, а первый на селе работник; Резвого коня и волк не берёт; Быстрая лошадь скорее станет; Старый конь борозды не испортит; Сердита кобыла на воз; а везёт его и в гору; и под гору.

Корова и бык

В словаре читаем: «КОРОВА – наиболее почитаемое из домашних животных, требующее особой защиты от нечистой силы, способной отобрать молоко. В древности славяне, по-видимому, не забивали коров на мясо. Коров не режут, а продают даже в случае болезни или старости. И фактическая, и условная продажа заболевшей коровы воспринимается как магическое средство, способствующее её выздоровлению» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 229).

Чудесными способностями русские сказки наделяют саму корову. В сказке «Хаврошечка» она помогает несчастной сиротке Крошечке-Хаврошечке. Вот один из эпизодов из этой прекрасной сказки:

«Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую коровку, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать.

– Коровушка-матушка! Меня бьют-журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрашнему дню мне велено пять пудов напрясть, наткать, побелить и в трубы покатать.

А коровушка ей в ответ:

– Красная девица, влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – всё будет сработано.

Так и сбывалось. Влезет Хаврошечка коровушке в одно ушко, вылезет из другого – всё готово: и наткано, и побелено, и в трубы покатано» (РНС. С. 207).

Отношение к быку в наших сказках не отличается такой неподкупной любовью, как отношение к корове. Недаром в сказке «Баба-яга» быки служат бабе-яге, но вот что примечательно – безрезультатно:

«Подскочила баба-яга к реке, от злости зубами заскрипела – не может через реку перебраться.

Воротилась она домой, собрала своих быков и погнала к реке:

– Пейте, мои быки! Выпейте всю реку до дна!

Стали быки пить, а вода в реке не убывает.

Рассердилась баба-яга, легла на берег, сама стала воду пить. Пила, пила, пила, пила, до тех пор пила, пока не лопнула» (РНС.

С. 90).

Не надо забывать, что не только кони, но и быки использовались в старину в качестве тягловой силы. Образ быка-трудяги выведен в сказке «Зимовье зверей». В ней рассказывается, как бык, баран, гусь, петух и свинья убежали в лес, чтобы старик их не зарезал. Привольно им жилось в лесу! Но стала приближаться зима. Надо было избу рубить. Только один работник сыскался – бык, а все остальные отказались. У каждого нашлись отговорки. Баран заявил, что холод ему не страшен, потому что у него шуба тёплая, свинья – потому что может зарыться в землю, гусь – потому что он одно крыло расстелит, а другим накроется, а петух: «Нет, не пойду. Я зиму и так под елью просижу» (РНС. С. 397).

А зима в тот год завернула свирепая. Все лентяи поочерёдно просят быка пустить их в избу. Испугался бык их угроз развалить зимовьё и пустил. Волк и медведь попробовали добраться до быка, барана, гуся, петуха и свиньи, но они дружно их отвадили.

Наши пословицы поют дифирамбы корове, а не быку:

Корова рогата, да молоком богата; Была бы коровушка, будет и молочко; Корова черна, да молоко у неё белое; От чёрной коровки да белое молочко; Корова во дворе, так еда на столе; Пусти бабу в рай: она и корову за собой поведёт.

Собака

В славянской мифологии собака связана с Симарглом – крылатой собакой. Б. А. Рыбаков пришёл к выводу о том, что Симаргла в Древней Руси называли Переплутом и считали охранителем посевов.

Если конь и корова в русских сказках – исключительно положительные герои, то с собакой дело обстоит иначе. Она выступает в них то как носитель зла, то как проводник добра. Так, в сказке «Баба-яга» собаки – злые животные, готовые разорвать на куски несчастную падчерицу. Слава богу, она спаслась от них хлебом:

«Бросились на неё собаки, хотели её рвать, кусать, – она им хлеба дала. Собаки её и пропустили» (РНС. С. 88).

Но всё-таки положительное в сказочной собаке преобладает над отрицательным. В сказке «Финист – ясный сокол» собака поддерживает Марьюшку:

«Поблагодарила Марьюшка бабу-ягу и пошла. А в лесу стук, гром, свист, черепа лес освещают. Страшно стало Марьюшке. Глядь, собака бежит:

– Ав, ав, Марьюшка, не бойся, родная, иди! Будет ещё страшнее, не оглядывайся.

Сказала и была такова» (там же. С. 74).

Истина познаётся в сравнении. Сравним собаку Журку с котом Васькой из сказки «Волшебное кольцо». Они играют роль чудесных помощников своего хозяина Мыртынки, которого король посадил в высокий каменный столб. Его можно спасти, если вернуть ему волшебное кольцо. За выполнение этой задачи и взялись Журка и Васька.

Журка в этой сказке выглядит благороднее Васьки. Когда волшебное кольцо оказалось у последнего, в его уме зародилась такая думка: «Прибегу я к хозяину, отдам ему кольцо и похвалюсь, что один всё устроил. Будет меня хозяин и любить, и жаловать больше, чем Журку!» (там же. С. 182).

Журке такие низкие мысли и в голову не могли прийти! Она попыталась отомстить Ваське, но через три дня они помирились и передали волшебное кольцо своему хозяину.

В наших пословицах образ собаки вполне реалистичен. Как и образы многих других животных, он в них раздваивается. В одной группе пословиц собаки и люди, уподобляемые ей, расцениваются под знаком плюс, а в другой – под знаком минус.

Под знаком плюс:

Собака человеку – неизменный друг; При верной собаке сторож спит; Старая собака на пустое дерево не лает; Добрая собака три раза в ночь просыпается, чтобы за своим хозяином доглядеть; Добрая собака лучше худого человека.

Под знаком минус:

С жиру собака бесится; Собака и на свой хвост лает; Глупая собака и на небо лает; Собака лает – ветер носит; Собака лает, а караван идёт; Маленькая собачка до старости щенок; Чёрного кобеля не отмоешь добела; Собаке – собачья смерть.

Кот

По языческим славянским поверьям, кот – верный спутник скотьего бога Велеса. Его воспринимали то как хранителя домашнего очага, а то и как проводника в потусторонний мир.

Двойственным у кота оказался не только мифологический, но и сказочный образ. Но всё-таки положительное в нём преобладает над отрицательным.

Поистине чудесен сибирский кот учёный, описанный в сказке «Семь Симеонов»: «А Симеон меньшой взял с собою в путь сибирского кота учёного, что может по цепи ходить, вещи подавать, разны немецки штуки выкидывать» (РНС. С. 323).

Верный признак доброго расположения к животному в сказке – назначение его на должность чудесного помощника. В этой должности кот выступает в сказке «Баба-яга». Как и собака, он помогает в ней спастись девочке от бабы-яги, которая собиралась её съесть. Он даёт ей такие спасительные советы:

«Вон на столе лежит полотенце да гребешок, возьми их и беги поскорее: не то баба-яга съест! Будет за тобой гнаться ба-ба-яга – ты приложи ухо к земле. Как услышишь, что она близко, брось гребешок – вырастет густой дремучий лес. Пока она будет сквозь лес продираться, ты далеко убежишь. А опять услышишь погоню – брось полотенце: разольется широкая да глубокая река» (там же. С.88).

Как и собака, кот помогает Марьюшке справиться со страхом в сказке «Финист – ясный сокол»:

«Потемнел лес, страшно стало Марьюшке, боится и шагнуть, а навстречу кот. Прыгнул к Марьюшке и замурлыкал:

– Не бойся, Марьюшка, иди вперёд. Будет ещё страшнее, а ты иди и иди, не оглядывайся.

Потёрся кот спинкой и был таков, а Марьюшка пошла дальше» (там же. С. 73–74).

В юмористическом духе изображается кот в сказке «Кот и лиса». Его достоинства в ней иллюзорны. Иллюзию его величия ему создаёт лиса. Она вышла за него замуж и объявила лесным зверям, что её муж Котофей Иванович – грозный воевода. Лиса есть лиса. Она сумела выставить кота в этой роли. Он исполнил эту роль, сам того не ведая. Вот как неожиданно он напугал, например, волка:

«Захотелось и волку (как и медведю. – В. Д.) посмотреть на Котофея Ивановича, да сквозь листья не видать. И начал волк потихоньку разгребать листья. Кот услыхал, что листья шевелятся, подумал, что это мышь, да как кинется – и прямо волку в морду вцепился когтями. Волк перепугался, вскочил и давай утекать» (там же. С. 389).

В русских пословицах кот фигурирует редко. Его вытеснила кошка. Несмотря на то, что её воспринимают как хранительницу домашнего очага, русские пословицы её изображают как отрицательный персонаж. В метафорических пословицах она выступает по преимуществу как основа для отрицательной оценки человека:

Трусливый, как заяц, пакостливый, как кошка; Кошка скребёт на свой хребёт; Отчего кот гладок: поел да и на бок; Не всё коту масленица – будет и великий пост; Кошка на мышей храбра; Отольются кошке мышкины слезы; Знай кошка своё лукошко!

Орёл

Русские сказки наделяют птиц разными чудесными способностями. Выделю среди них основные.

Пророческая способность. В сказке «Птичий язык» соловей способен предрекать будущее. Он напрочествовал шестилетнему Васе, что через несколько лет его родители будут ему прислуживать. Так оно и вышло: отец стал подавать ему воду, а мать – полотенце.

Способность к чудесному созиданию. В сказке «Чивы, чивы, чивычок…» маленькая птичка, подобно пушкинской золотой рыбке, дарит старику и старухе дрова и новую избу, превращает их в чиновников и даже в царя и царицу. Но всему же есть предел!

«Взял старик топор, пошёл к дереву и хочет рубить его под корень. Выскакивает птичка:

– Чивы, чивы, чивычок, чего надо, старичок?

– Сделай милость, птичка, сотвори меня богом.

– Ладно, ступай домой – будешь ты быком, а старуха твоя свиньей.

Старик тут же обратился быком. Приходит домой и видит стала его старуха свиньей» (РНС. С. 212).

Способность к роли чудесного помощника. В сказке «Чернушка» в роли чудесных помощников для падчерицы-золушки Маши выступают два голубка:

«Вот уехала мачеха с дочерьми на княжий праздник, а падчерице оставила целую меру ячменя, муки и сажи – всё вместе перемешано – и приказала до их приезда разобрать всё по зернышку, по крупинке.

Маша вышла на крыльцо и горько заплакала; прилетели два голубка, разобрали ей ячмень, и муку, и сажу, потом сели ей на плечи – и вдруг очутилось на девушке прекрасное новое платье.

– Ступай, – говорят голубки', – на праздник, только не оставайся там долее полуночи» (там же. С. 214).

Способность к оборотничеству. В сказке «Марья Моревна» сокол, орёл и ворон могут легко оборачиваться добрыми молодцами, за которых вышли замуж сёстры Ивана-царевича. Вот как, например, дело было с орлом:

«Ударился орёл об пол и сделался добрым молодцем.

– Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я гостем ездил, а теперь пришёл сватом.

И посватал Ольгу-царевну.

Отвечает Иван-царевич:

– Если ты люб Ольге-царевне, то пусть за тебя идёт, я с неё воли не снимаю.

Ольга-царевна согласилась и вышла за орла замуж. Орел подхватил её и унёс в своё царство» (там же. С. 150).

Орлу и петуху, как мне кажется, принадлежит наиболее заметное место среди птиц в русских сказках.

Орёл – птица высокого полёта Он, по народным представлениям, – владыка небес и царь птиц. В мифологическом словаре читаем: «ОРЁЛ – особо почитаемая, божья птица, царь птиц и владыка небес. Большинство мотивов, связанных с орлом в народной традиции, имеет книжное происхождение. Орла считают старшим и главным среди птиц. В белорусской загадке орёл наделён царскими и божественными атрибутами: “Под дубом райским, под крыжом царским два орлы орлу-ють, одно яйцо балують” (Крещение). В песенных текстах орёл как царь и хозяин устраивает свадьбу птиц. Согласно поверью, все орлы происходят от царей» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 288).

Как царь птиц орёл изображён в сказке «Про мышь зубастую и воробья богатого». К нему с челобитной обращаются воробьи, одного из которых надула мышь:

«Туча тучей поднялася стая воробьиная с челобитной к Орлу на звериного царя да на его холопку-мышь. Выслушал царь Орел да как гаркнет орлиным клектом:

– Позвать сюда трубача!

А грач-трубач уж тут как тут, стоит пред Орлом тише воды ниже травы.

– Труби, трубач, великий сбор моим богатырям: беркутам, соколам, коршунам, ястребам, лебедям, гусям и всему птичьему роду, чтобы клювы точили, когти вострили: будет-де вам пир на весь мир» (РНС. С. 576).

В сказке «Чудесная рубашка», как и в сказке «Марья Моревна», орёл – оборотень. Он здесь не такой грозный, как в предшествующей сказке. С Иваном, купеческим сыном, он говорит ласково:

«Вдруг прилетел орёл, ударился о землю и сделался молодцем…

Говорит орёл:

Покажись-ка нам! Коли ты старый старичок – будешь нам родной батюшка, коли добрый молодец – будешь родной братец, коли ты старушка – будешь мать родная, а коли красная девица – назовём тебя родной сестрицею» (там же. С. 162).

Русские пословицы награждают орла и людей, которых ему уподобляют, соответственными качествами – величием, бесстрашием, превосходством перед другими и т. д.:

Орёл – всем птицам птица; Орёл границ себе не знает и выше облаков взлетает; Орёл не мигаючи на солнце смотрит; Неучи орла летать> а соловья петь; На то и орёл в небе, чтобы воробей не дремал.

Петух

Петуху славян считался птицей священной. Его связывали с самим солнцем. Это неудивительно, поскольку он начинает кукарекать с его восходом.

В сказках петуха опустили на надлежащее ему место: с одной стороны, он в них необучаем, а с другой – герой.

В известной сказке «Петушок – золотой гребешок» петух ведёт себя как безнадёжно необучаемый. Три раза его спасали от лисы кот и дрозд. Три раза они его умоляли не высовываться из окна, когда лиса начнёт петь свои песенки. Не тут-то было! Бесполезно! Необучаемый! Вот как дело было в последний раз:

«Петушок сидит помалкивает. А лиса – опять:

Бежали ребята,

Рассыпали пшеницу,

Курицы клюют,

Петухам не дают…

Петушок всё помалкивает. А лиса – опять:

Люди бежали,

Орехов насыпали,

Куры-то клюют,

Петухам не дают…

Петушок и выставил головку в окошко:

– Ко-ко-ко! Как не дают?!

Лиса схватила его в когти плотно, понесла в свою нору, за тёмные леса, за быстрые реки, за высокие горы…» (там же. С. 378–379).

Спасибо коту и дрозду! Они сумели и на этот раз отнять необучаемого петуха у лисы.

Необучаемость – одна сторона сказочного петуха, но у его образа есть и другая – героическая. Эта другая сторона обнаруживается в сказках, где петух противостоит лисе. Ему удаётся, например, обхитрить лису в сказке «Лиса-исповедница» и даже её убить в сказке «Лиса и заяц».

В последней из этих сказок не могут выгнать лису из заячьей лубяной избёнки ни собака, ни медведь, ни бык. Они её испугались. Героем оказался петушок – золотой гребешок. Вот как заканчивается эта сказка:

«…Петух в третий раз:

Ку-ка-ре-ку! Иду на пятах,

Несу косу на плечах,

Хочу лису посечи,

Слезай, лиса, с печи,

Поди, лиса, вон!

Лиса без памяти выбежала, петух её тут и зарубил косой.

И стали они с зайчиком жить-поживать в лубяной избёнке» (там же. С. 372).

Как герой петух ведёт себя и в сказке «Коза-дереза». На этот раз он выгоняет из заячьей избушки наглую козу:

«А петух как вскочит на порог да как закричит:

Я иду в сапожках,

В золотых сережках,

Несу косу,

Твою голову снесу

По самые плечи,

Полезай с печи!

Коза испугалась да со страху упала с печи и убилась…

А заинька с петушком стали в избушке жить да быть да рыбку ловить» (там же. С. 415).

Ничего героического нет в русских пословицах о петухе:

Петуху ячменное зернышко жемчужины дороже; Наш петушок не нажил гребешок, а туда же – кукарекает; Петух прокукарекал, а там – хоть не рассветай; Петуха на зарез несут, а он кричит кукареку.

Щука

Рассмотренные образы сказочных животных принадлежат к двум классам – млекопитающим и птицам. А как обстоит дело в русских сказках с другими классами животных?

Иногда в них действуют пресмыкающиеся, среди которых на первом месте находится змея. Она выведена, например, в таких сказках, как «Царевна-змея» и «Волшебное кольцо». Иногда в них действуют земноводные. Все мы помним сказку «Царевна-лягушка». Иногда в них действуют насекомые. В качестве чудесных помощников Василисы Премудрой в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая», например, выступают муравьи и пчёлы. Она обращается к ним так:

«Гей вы, муравьи ползучие! Сколько вас на белом свете ни есть – все ползите сюда и повыберите зерно из батюшкиных скирдов чисто-начисто… Гей вы, пчелы работящие! Сколько вас на белом свете ни есть – все летите сюда и слепите из чистого воску церковь божию, чтоб к утру была готова!» (РНС. С. 26).

Среди пресмыкающихся, земноводных, насекомых и тому подобных классов животных, вместе с тем, мы не найдём в русских сказках более или менее разработанных образов, как среди млекопитающих и птиц. Исключение составляет щука. Её образ в русских сказках имеет две стороны – отрицательную и положительную.

Первая из этих сторон отражена в сказке «О щуке зубастой». Она здесь соответствует своей реальной хищной природе. Нет от неё в Шексне житья другим рыбам!

«В ночь на Иванов день родилась щука в Шексне, да такая зубастая, что боже упаси.

Лещи, окуни, ерши собрались глазеть на неё и дивовались такому чуду:

– Экая щука уродилась зубастая!

И стала она расти не по дням – по часам: что ни день, то на вершок прибавится.

И стала щука в Шексне похаживать да лещей, окуней полав-ливать: издали увидит леща и хватит его – леща как не бывало, только косточки на зубах хрустят.

Экая оказия случилась на Шексне!» (С. 452).

По совету Ерша Ершовича, окуни, лещи и ерши, перебрались из Шексны в другие речки. Пришлось щуке питаться червяками. Дело кончилось тем, что она попалась на крючок.

Положительное в образе сказочной щуки, несмотря на её хищную природу, преобладает над отрицательным. Покажу это на примере трёх сказок.

«По щучьему веленью». В этой сказке, как мы помним, щука выступает в роли чудесного помощника для Емели. Повезло дураку, что он поймал волшебную щуку. Только он скажет «По щучьему веленью, по моему хотенью…», загадает желание и оно сразу исполняется: вёдра с водой сами идут домой, топор сам колет дрова, сани без лошади отвозят их домой и готовые поленья сами в печь лезут и т. д. Чего ещё Емеле нужно? «Пускай царская дочь – Марья-царевна – меня полюбит», – отвечает герой (РНС. С. 469). Так оно и происходит: полюбила.

«Сказка о Ерше Ершовиче; сыне Щетинникове». Щука в этой сказке даёт честные показания против Ерша Ершовича, который так разгулялся, что другим рыбам житья от него не стало.

Выбрали они судью – рыбу-сома – и стали его судить за то, что он завладел Ростовским озером. В своё оправдание этот ёрш выдвинул такое нелепое утверждение:

«Потому, – говорит, – я вашим озером завладел, что ваше озеро Ростовское горело снизу и доверху, с Петрова дня и до Ильина дня, выгорело оно снизу и доверху и запустело» (там же. С. 581).

Среди рыб, выступивших против проходимца, оказалась и щука. Она предстаёт здесь в роли защитницы угнетённых. Об этом свидетельствует такой эпизод из сказки:

«Щука-рыба, не дошедши рыбы-сом, кланялась:

– Здравствуй, ваше величество!

– Здравствуй, щука-рыба, вдова честная, притом же ты и не мотыга! – говорит сом. – Гарывало ли наше озеро Ростовское с Петрова дня до Ильина дня?

Щука-рыба отвечает:

– Ни вовек-то не гарывало наше озеро Ростовское! Кто ерша знает да ведает, тот всегда без хлеба обедает!» (там же. С. 582–583).

«Лев, щука и человек». В этой сказке щука – философ. Она делает в ней совершенно справедливый вывод о том, что самое хитрое существо на этом свете – никто иной, как человек.

В пословичном образе щуки преобладает её хищная природа:

На то и щука в море, чтобы карась не дремал; На то и наука, – сказала карасю щука; Щука постится, а пескарь, не дремли; Щука знает свою науку; Щуке дремать – добычи не поймать; Не думай, щука, как в бредень влезть: думай, как вылезть; Уснула щука, да зубы живы.

* * *

Итак, сделаю выводы.

Растения

• Лес может вырастать в одно мгновение.

• В сказочном лесу могут расти деревья, которые достают до облаков.

• В сказочном саду растут чудесные деревья (например, с золотыми и серебряными яблоками).

• Яблоня – любимое дерево у русских сказочников. Вот почему роль чудесной помощницы они дают ей очень охотно.

• На сказочной яблоне могут расти молодильные яблоки.

Животные

• В русских сказках мы имеем дело не столько с животными, сколько с людьми, изображёнными в человеческом обличье.

• Исключительно положительную характеристику мы находим в русских сказках в образах коня, коровы и орла.

• С преобладанием отрицательных качеств в русских сказках изображены лиса, волк, медведь и заяц.

• С преобладанием положительных качеств в русских сказках изображены мышь, бык, собака, кот, петух и щука.

2.3.3. Параллели

Своеобразие растительного и животного мира, изображаемого в сказках разных народов, зависит от их географического местопребывания. В сказках, сочинённых в тёплых странах, например, упоминаются растения и животные, о которых нет речи в сказках, созданных в других странах (кокосовые деревья, пальмы, тигры, пантеры, павианы и т. п.).

Растения

В европейских сказках чаще всего речь идёт о растениях, что и в русских сказках, – яблонях, сливах, берёзах, соснах и т. п. Так, в чешской сказке «Про кошечку и про собачку» рассказывается о таком эпизоде:

«Покатился колобок и докатился до яблони. Смотрит Аничка, весь ствол у яблоньки мохом оброс. Нагнулась Аничка колобок поднять и слышит – яблонька просит её:

– Очисть меня, девица, очисть меня, милая! Аничка за дело взялась, живо от мха ствол очистила. Яблонька обрадовалась, благодарить стала, а после и говорит:

– Когда понадобится тебе помощь, вспомни про меня, я тебе пригожусь» (СНЕ. С. 80).

В сказочном лесу растут необыкновенные деревья. В черногорской сказке «Волшебный лес» говорится:

«Пошли они в лес. Путь длинный. Должник впереди идёт, юноша за ним. Наконец пришли. Видят, деревья высокие – до самого месяца, листья на них золотые, стволы серебряные» (СНЕ. С. 226).

В венгерской сказке «Дерево-до-небес» чудо-дерево растёт посередине сада, в котором любила гулять красавица королевна:

«Очень любила королевна цветы свои, а того пуще любила дерево, что росло посредине сада и – хотите верьте, хотите не верьте – доросло до самого неба. Нет, ни за что не пойдёт она замуж, потому что такого сада, такого дерева нет в целом свете!

– Не бойся, мой садик любимый, и ты не бойся, моё дерево-до-небес, не покину я вас, покуда жива!» (СНЕ. С. 233).

Животные

В русских сказках о животных по существу отсутствуют эволюционные сказки, зато очень много таких сказок создано в Африке. В них объясняются те или иные особенности животных. Приведу здесь примеры только некоторых африканских сказок из этой группы.

«Почему обезьяна живёт на деревьях». Кот попросил обезьяну поискать у него блох. Обезьяна согласилась. Но когда кот уснул, она выкинула такую штуку: привязала кота за хвост к дереву, а сама убежала. Кота освободила улитка. Чтобы отомстить обезьяне, кот оповестил всю округу о том, что через пять дней он умрёт.

«Вот прошло пять дней. Кот улёгся на землю, вытянулся и притворился мёртвым. Звери приходят и видят: кот-то мёртвый. А среди зверей была и обезьяна. Подошла она поближе – проститься с котом, а он как вскочит! Как бросится на неё! Обезьяна наутёк! Только тем и спаслась от кота, что на дерево вспрыгнула.

Вот с тех самых пор обезьяна живёт на деревьях и не любит ходить по земле. Это потому, что она очень боится лесного кота» (ААО. С. 632).

«Почему павиан таращит глаза». Отправились однажды звери в плавание по морю. Случилась беда: поднялся сильный ветер. В лодке, в которой они плыли, воды становилось всё больше и больше. Рулевой решил, что надо из лодки кого-нибудь выбросить. Три раза он проходил мимо павиана Кона и каждый раз тот дрожал от страха, что выбросят именно его. Но выбросили свинью.

«Тут рулевой увидел дикую свинью. У неё был приплюснутый пятачок, короткие ноги, а глазки совсем маленькие! Рулевой подал знак гребцам, и они выбросили свинью за борт. Так павиан Кон спас себе жизнь.

С тех пор все павианы грозно таращат налитые кровью глаза и скалятся, словно спрашивают: “Ты меня?” И это их часто спасает» (ААО. С. 38).

«Почему змеи едят лягушек». Лягушка провела змею, когда змея её поймала:

«– Не глотай меня, – попросила змею лягушка. – Приоткрой немного рот и скажи “а”.

Сказала змея “а”, но только она раскрыла рот – лягушка как бросится в воду!» (ААО. С. 42).

С тех пор змея возненавидела лягушек и приказала своим детям, чтобы они никогда не щадили лягушек и проглатывали их «всегда целиком, чтобы они ускакать не успели» (там же. С. 43).

В приведённых сказках в объяснении поведения животных мы видим эволюционную подоплёку, но она, конечно, имеет сказочную природу. Подобные объяснения, тем не менее, всё-таки лучше, чем ничего. Но главное в другом: эволюционные сказки интересны, увлекательны, остроумны.

Много сказок о животных у китайцев. Они ближе к русским сказкам о животных, чем сказки народов Африки, Австралии и Океании. В китайских сказках, как и в русских, в животном обличье изображаются в большей мере люди, чем животные. Между тем в некоторых из них тоже имеются сказочные эволюционные объяснения определённых отношений между животными.

Удивительное сходство имеется между русской сказкой «Волшебное кольцо» и китайской «Как собака с кошкой враждовать стали». В упомянутой русской сказке кот Васька и собака Журка помогают раздобыть Мартыну волшебное кольцо, которое у него украла коварная жена. После того, как им это удалось сделать, они рассорились, поскольку собака хотела выслужиться перед хозяином и заявила, что это она одна достала кольцо. В нашей сказке кот и собака в конце концов мирятся. Другой финал в китайской сказке.

В китайской сказке кот и собака возвращают старику со старухой не волшебное кольцо, а волшебную шкатулку, в которой не переводятся медные монеты. Когда им это удалось сделать, кошка повела себя неподобающим образом: она схватила шкатулку и принесла её старику первой (собака в это время спала), солгав ему, что только она одна эту шкатулку добывала. Старик накупил коту вкусных кушаний и стал его расхваливать, а собаку бранить. Финал у этой сказки такой:

«Уселась кошка поудобнее, но не успела за еду приняться, как видит – бежит собака.

– Ах ты дармоедка! Только и знаешь, что брюхо набивать! – накинулся на неё хозяин.

А кошка знай уплетает. Хоть бы словечко вымолвила. Так хотелось собаке попить да поесть, но ничего вкусного ей не досталось, пришлось довольствоваться остатками супа и риса. С тех пор возненавидела собака кошку. Как увидит, сразу норовит схватить за горло. Так и пошла у них вражда» (Сказки народов мира. Т. 3. Сказки народов Азии. Состав. Н. И. Никулин. М., 1988 (в дальнейшем – СНА).

Сравнение русских сказок с китайскими показывает, что они по существу не расходятся друг с другом в трактовке, по крайней мере, образов трёх животных – коня, лисы и волка. Первый из этих образов сугубо положительный, а два других – сугубо отрицательные (лиса – хитрая, а волк – глупый).

Поистине великолепен конь в китайской сказке «Голубой жеребец»! Он – чудесный помощник молодого пастуха Худоржа. Этот пастух полюбил девушку Шандон, но князь воспротивился любви Худоржа и Шандон. Он потребовал от пастуха выполнить три его задания. Одно из них состояло в том, чтобы пастух достал с вершины высокой горы чудесный подснежник. Голубой жеребец помог Худоржу:

«Подскакал пастух на своём голубом жеребце к подножию горы, жеребец велел ему зажмуриться и в мгновение ока перелетел на самую вершину. Сорвал пастух чудесный подснежник, вернулся к князю» (Китайские сказки. М., 1993. С. 19).

Князю этого мало. Он велит пастуху достать со дна озера драгоценную жемчужину.

«Печальный пошёл Худорж к голубому жеребцу, но тот его успокоил:

– Не горюй, я сам достану эту жемчужину!

Заржал он – и прыг в озеро. Вскоре возвращается, а в зубах жемчужина горит. Взял князь жемчужину, но тут же объявил, будто Худорж – оборотень. Тогда голубой жеребец раскидал князя и его свиту, снова заржал, и воды озера потопили княжеский двор. А Худорж с Шандон на волшебном жеребце вернулись к себе домой» (там же).

Волк и лиса в китайских сказках отодвинуты на второй план, а на первом оказались заяц и мышонок. В их трактовке китайские сказки отличаются от русских. В большинстве китайских сказок заяц выглядит героем, а не трусишкой. В сказке «Заяц и волк» он побеждает волка. В сказке «Как заяц спас козлёнка и барашка» он снова изображён как герой. В сказке «Умный заяц» он спасает слона от леопарда. И т. д.

Неожиданную для нас значимость в китайских сказках приобрёл мышонок. В русских сказках он появляется лишь в эпизодах, а в китайских он, как и заяц, очень популярен. В большинстве сказок он выглядит, как и заяц, настоящим героем. В сказке «Умный мышонок» он подарил коту-проповеднику колокольчик, который тот повесил себе на шею. С этого времени мыши стали успевать прятаться от кота.

В сказке «Никчемный мышонок» мы вновь видим смышлёного мышонка. Он прогрыз дырку в мешке, в который его упрятал волк вместе с петухом, уткой и ежом, и тем самым спас себя и своих друзей по несчастью от волка. О том, каков сказочный мышонок у китайцев говорит одно название такой сказки: «Как мышонок победил тигра и слона».

Европейские сказки о животных близки к русским. Мы можем это увидеть на примере двух самых популярных в русских сказках персонажах – лисе и волке. В испанской сказке «Как волк луну за головку сыра принял», например, лиса, как всегда, оставляет волка в дураках. Он помирал с голоду. По дороге ему попалась лиса. Он решил её съесть. Не тут-то было! Лиса спровадила его в колодец, в котором, по её словам, есть еда. Он принял отражение луны в колодце за кусок сыра и сиганул в этот колодец. Больше его никто не видел.

В русских сказках о животных нет упоминаний об обезьяне. Но итальянцы вставили это животное в сказку «Обезьяний двор». Она напоминает русскую сказку «Царевна-лягушка». Только вместо нашей лягушки у итальянцев изображена обезьяна.

Два королевских сына-близнеца не знали, кто из них первым появился на свет. Не помнил об этом и их отец. Чтобы решить вопрос о том, кого из них – Джовани или Антонио – сделать наследником, король отправил их поискать себе жён и заявил:

«Какая жена сделает мне лучший подарок, тому и корона достанется» (СНЕ. С. 367).

Невестой Джовани оказалась девушка, а невестой Антонио – обезьяна. Но она была не настоящей обезьяной. Она была заколдованной девушкой. Когда колдовские чары на неё перестали действовать, она превратилась в белокурую красавицу, высокую и стройную. Просто загляденье! К тому же она сумела приготовить для свёкра такой подарок, который оказался лучше, чем подарок, приготовленный женой Джовани.

«Когда король открыл ларчик жены Антонио, оттуда выпорхнула живая птичка. В клювике у неё была ящерка – и как только она там умещалась! А во рту у ящерки был орешек – и как только он туда попал! А внутри орешка лежало сто локтей узорчатого тюля!» (СНЕ. С. 371).

Наследником короля стал всё-таки не Антонио, а Джовани. Последний остался дома, а первый стал править в королевстве своей жены.

2.4. Психика

2.4.1. Чувства

В русских сказках мы встречаемся с чудесами, которые связаны со зрением и слухом.

В сказке «Королевич и его дядька» средняя дочь лешего дарит Ивану-царевичу волшебное зеркальце. Оно показывает будущее. Это зеркальце у него украла царевна. Она попросила зеркальце показать её будущее и увидела себя невестой Ивана-царевича.

Увидела в зеркальце царевна и беду, грозящую её будущему мужу:

«Царевна глянула в зеркальце, видит – беда. Села в коляску – и поскорей к морю, а на берегу уж леший сидит да невод вяжет» (РНС. С. 243).

Благодаря зеркальцу, царевна успела вытащить из моря неводом лешего Ивана-царевича, которого пытался утопить в нём его злой дядька.

У героини сказки «Елена Премудрая» тоже имеется волшебное зеркало:

«У Елены Премудрой есть такое зеркало: стоит только заглянуть в него, так вся вселенная и откроется; разом узнаешь, где и что в белом свете творится» (Аф. С. 259).

В сказке «Летучий корабль» рассказывается о третьем сыне старика со старухой, которого все считают дурачком. Но с помощью чудесного старика именно он сумел построить из сосны летучий корабль. На этот корабль он подсадил необыкновенного человека – Стреляло. Он видит цель для стрельбы, которая находится от него за тысячу вёрст. Вот какой диалог состоялся между главным героем и Стреляло:

«Много ли, мало ли пролетели, глядь – стоит человек с ружьём, целится. А во что целится – неведомо.

– Здорово, дядюшка! В кого это ты целишься – ни зверя, ни птицы кругом не видно.

– Экие вы! Да я и не стану близко стрелять. Целюсь я в тетёрку, что сидит на дереве вёрст за тысячу отсюда. Вот такая стрельба по мне.

– Садись с нами, полетим вместе!» (РНС. С. 118).

В этой же сказке изображён и другой необыкновенный человек – Слухало. Вот как выглядит знакомство дурня с этим человеком:

«Летел-летел дурень и видит: лежит на дороге человек – ухом к сырой земле припал. Спустился он и говорит:

– Здорово, дядюшка!

– Здорово, молодец!

– Что это ты делаешь?

– Слушаю я, что на том конце земли делается.

– А что же там делается, дядюшка?

– Поют-заливаются там пташки голосистые, одна другой лучше!

– Экой ты, какой слухменный! Садись ко мне на корабль, полетим вместе» (там же. С. 117).

В науке считается общепризнанным превосходство зрения над слухом в познании. То же самое мы видим и в наших пословицах: глазам русский человек верит больше, чем ушам. Об этом свидетельствуют такие пословицы:

Глаза ушей вернее; Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать; Не верь ушам, а верь глазам; В одноухо впускай, а в другое – выпускай; Не всё слушай, иное и мимо ушей пропускай; Глаза верят самим себе, уши – другим людям.

2.4.2. Ум и глупость

Сказки об уме и глупости делятся на две полярные группы – об очень умных и очень глупых. Между ними располагаются сказки об умных дураках.

Очень умные

Семилетнюю девочку из сказки «Дочь-семилетка» мало назвать очень умной. Точнее её следует назвать очень мудрой. Её мудрость – чудо, возможное только в сказке.

Царь задал её отцу четыре загадки:

«Что всего на свете сильнее и быстрее? Что всего на свете жирнее? Что всего мягче? И что всего милее?» (РНС. С. 472–473). Семилетка ответила:

«Ступай, батюшка, и скажи царю: сильнее и быстрее всего ветер, жирнее всего земля: что ни растёт, что ни живёт, земля питает! Мягче всего рука: на что человек ни ляжет, а всё руку под голову кладёт; а милее сна нет ничего на свете!» (там же. С. 474).

Не менее мудрой семилетка оказалась и в выполнении царских заданий. Так, одно из них состояло в том, чтобы из полутораста яиц к завтрему вывести полтораста цыплят. Девочка не растерялась и отплатила царю той же монетой. Она говорит отцу:

«Скажи ему, что цыплятам на корм нужно однодённое пшено: в один бы день было поле вспахано, просо засеяно, сжато и обмолочено. Другого пшена наши цыплята и клевать не станут» (там же. С. 475).

Видит царь: такой девочке палец в рот не клади. Даёт новое задание:

«Когда дочь твоя мудра, пусть наутро сама ко мне явится ни пешком, ни на лошади, ни голая, ни одетая, ни с гостинцем, ни без подарочка» (там же).

И на этот раз девочка оказалась очень мудрой. Вот как она вышла из положения:

«На другой день поутру сбросила семилетка всю одежду, надела на себя сетку, в руки взяла перепёлку, села верхом на зайца и поехала во дворец.

Царь её у ворот встречает. Поклонилась она царю.

– Вот тебе, государь, подарочек! – и подаёт ему перепёлку.

Царь протянул было руку, перепёлка – порх – и улетела!

– Хорошо, – говорит царь, – как приказал, так и сделано» (там же).

Повезло государю: дождался он, когда девочка подросла, и женился на ней.

Блещет умом и девица в сказке «Мудрая дева». В ней рассказывается о том, как дядя, чтобы проверить ум-разум у своего племянника, даёт ему такое задание:

«Вот тебе сотни баранов, гони их на ярмонку да продай с барышом, чтобы и бараны были целы, и деньги сполна выручены» (там же. С. 482).

Пригорюнился племянник. Мудрая дева помогла:

«Ну, это хитрость не великая! Найми-ка ты баб да остриги баранов, а шерсть отнеси на ярмонку и продай; вот у тебя и деньги, и бараны в целости!» (там же. С. 483).

О, брат, как! Поистине неисчерпаемы возможности ума человеческого! Поразила девица дядю и его племянника и ответом на вопрос о том, как её отец сто рублей на пятнадцать копеек поменяет:

«Он поехал зайцев травить; зайца-то затравит – всего пятнадцать копеек заработает, а лошадь загонит – сто рублей потеряет» (там же. С. 484).

Авторами русских народных сказок были по преимуществу выходцы из крестьянской бедноты. Вот почему они не могли не воспеть мужицкой смекалки. Так, в сказке «Как мужик гусей делил» изображён бедный крестьянин, который оказался умнее богатого. Последний не мог догадаться, как пять гусей разделить на шесть человек поровну, а бедный нашёл такое красивое решение:

«Бедный мужик взял одного гуся дал барину с барыней и говорит:

– Вот вас трое с гусем.

Одного дал сыновьям:

– И вас, – говорит, – трое.

Одного дал дочерям:

– И вас трое.

А себе взял двух гусей:

– Вот, – говорит, – и нас трое с гусями, всё поровну.

Барин посмеялся и дал бедному мужику ещё денег и хлеба, а богатого прогнал» (РНС. С.335).

В сказке «Чего на свете не бывает» один богатый барин решил позабавиться. Он вызвал к себе бедного мужика и заявил:

«Слушай, мужик. Дам я тебе денег целую маленку, только скажи мне, чего на свете не бывает. Нынче люди до всего дошли: и на чёрте ездят, и по небу летают, и в Питер по проволоке лапти послать можно. Скажи же: чего на свете не бывает?» (там же. С. 547).

Думал, думал мужик и придумал:

«– Одного, барин, не бывает: топором никто не подпоясывается, ног за топорище не заткнёт.

Усмехнулся барин, усмехнулись и гости; видят – мужик-то сер, да ум-то у него не волк съел» (там же. С. 548).

Пожалел барин денег. Отговорился немцами. Снова повторяет вопрос: «Чего на свете не бывает?». Мужичок на этот раз так ответил:

«– … баба попом не бывает, красная девка обедни не служит.

Усмехнулись все, только барин опять ему денег не дал» (там же).

Но на третий раз мужик вынудил барина раскошелиться. Он сказал, что побывал на том свете и видел там отца барина.

«– Ну, что он там делает? – допрашивает барин.

А мужик-то, не будь плох, догадался и говорит:

– Что покойный барин делает? Да после моих ребятишек постилки моет.

– Врёшь, мужик-дурак! – закричал барин. – Того на свете не бывает, чтобы барин у холопа нянчился! Бери деньги, да не мели околесицы» (там же. С. 549).

Очень глупые

Очень глупых людей наши сказочники чаще всего высмеивают с помощью юмора. Так, в сказке «Как Иван-дурак дверь стерёг» очень глупый изображён в комическом виде. В ней идёт речь о том, как старшие братья наказали своему младшему брату стеречь дверь в доме, пока они будут на работе. Но дальше произошло вот что:

«Остался дурак один дома. Поздно вечером снял он с петель дверь, взвалил её на спину и понёс.

Пришёл на пашню. Братья спрашивают:

– Зачем пришёл?

– Я есть захотел.

– Мы же тебе наказывали стеречь дверь.

– Да вот она!» (РНС. С. 516).

В сказке «Набитый дурак» речь идёт о сыне старика со старухой, которого невозможно ничему научить. Мать ему говорит:

«Ты бы, сынок, пошёл, около людей потёрся да ума набрался» (Аф. С. 406).

Сынок не понял метафорического смысла слова «потёрся» и стал тереться об мужиков, которые горох молотили, по-настоящему. Те попробовали его прогнать. Не вышло. Опять трётся. Пришлось надавать ему тумаков.

Мать утешает своего глупого ребёнка:

«Ах, сынок, куда ты глупёшенек! Ты бы сказал им: бог помочь, добрые люди! Носить бы вам – не переносить, возить бы – не перевозить! Они б тебе дали гороху; вот бы мы сварили да и поели» (там же).

Снова набитый дурак попал в просак: на другой день он сказал эти слова людям, которые несли покойника:

«На другой день идёт дурак по деревне; навстречу несут покойника. Увидал и давай кричать:

– Бог помочь! Носить бы вам – не переносить, возить бы – не перевозить!

Опять его избили» (там же).

Сюжет о набитом дураке так понравился Л. Н. Толстому, что он написал стихотворную сказку «Дурень». В начале этой сказки дурень увидел в подполье чертей. Говорит им: «Бог да помощь вам, добрым людям» (Сказки народов мира. Т. 7. Сказки русских писателей. Сост. В. П. Аникин. М., 1989. С. 470). Дома его отругали: надо было сказать чертям: «Будь ты, враг проклят, имеем господним!» (там же. С. 471).

Дальше дело было так:

Увидел дурень

Четырёх братов, —

Ячмень молотят.

Он братьям молвил:

«Будь ты, враг, проклят

Имем господним!»

Как сграбят дурня

Четыре брата,

Зачали бити,

Еле живого

Дурня пустили.

Нелёгкая жизнь у дурака! Его и пожалеть можно. Как это делает сказка «Дурак и берёза». Повёл дурак своего быка продавать. Проходил мимо берёзы. Услышал её скрип. Решил, что берёза торгуется с ним насчёт быка. Денег от берёзы не дождался. Решил, что она их потом отдаст. Привязал быка к берёзе и ушёл. Пришёл на следующий день к берёзе. Быка волки съели. Братья над ним смеются. Дурак рассердился и разрубил берёзу топором:

«В той березе было дупло, а в том дупле разбойники спрятали полный котёл золота. Распалось дерево надвое, и увидел дурак чистое золото; нагрёб целую полу и потащил домой» (РНС. С. 514).

Не всем дуракам везёт. Некоторым из них надо помогать умным. Такого умного мы находим в сказке «Лутонюшко». Лутоня в этой сказке встречает на своём пути то одних дураков, то других. По мере возможности старается им помогать. Вот некоторые эпизоды из этой сказки:

1. «Шёл, шёл и видит: мужики на избу тащат корову.

– Зачем вы тащите корову? – спросил Лутоня.

Они сказали ему:

– Да вот видишь, сколько выросло там травы-то!

– Ах, дураки набитые! – сказал Лутоня. Взял залез на избу, сорвал траву и бросил корове» (там же. С. 518).

2. «Вот в одном селе увидел он толпу мужиков у избы: привязали они в воротах хомут и палками вгоняют в этот хомут лошадь, умаяли её до полусмерти.

Что вы делаете? – спросил Лутоня.

– Да вот, батюшка, хотим запрячь лошадку.

– Ах вы дураки набитые! Пустите-ка, я вам сделаю.

Взял и надел хомут на лошадь» (там же).

3. Вот идёт Лутоня и видит: два мужика над бревном трудятся, что есть силы за концы тянут.

– Что это вы, братцы, делаете?

– Да вот, – говорят, – бревно коротко – вытянуть хотим.

Посмеялся Лутоня и дальше пошёл» (там же).

В сказке «За дурной головой – ногам работа» баба напустила дыма в избу. Побежала по деревне искать решето, чтобы его из избы вынести. А дверь забыла закрыть. Пришла, а дыма след простыл. Дурная голова ногам покоя не даёт.

Не перечесть всех глупостей, о которых наши сказочники рассказывали с юмором. То мы узнаём от них о мужике, принявшем кочергу за человека («Батюшка, отпусти!»), то о женихе, который говорил в доме невесты только одно слово – колесо, поскольку его научили говорить с невестой покруглее («Глупый жених»), то о мужике, который рубил сук, на котором сидел («Глупый мужик») и т. д.

О дураках наши сказочники рассказывают по преимуществу с радушным юмором, но в сказке «Иванушка-дурачок» повествование ведётся с чёрным юмором. Она состоит из шести частей.

1. Иванушка-дурачок понёс своим братьям в поле горшок с супом. По дороге он увидел свою тень и принял её за человека, который его преследует. Обеда он братьям не донёс: сначала он всё содержимое разбросал из горшка в свою тень, а потом запустил в неё и горшок.

2. Братья пошли обедать домой, а дурака оставили пасти овец. Овцы стали разбегаться. Не долго думая, он повыдолбил овцам глаза. Перестали разбегаться.

3. Дурачок везёт из города покупки. Не довёз. Стол выбросил с телеги потому, что он и сам может дойти до дома, поскольку у него четыре ножки. Блюда с яствами отдал воронам. Шапки надел на обгоревшие пни. Лошадь вдобавок убил из-за того, что она отказалась пить воду, в которую он насыпал соли.

4. Оставили братья дурака домовничать. Он и здесь отличился: выпустил из кадки пиво, поскольку оно чересчур громко бурлило. Ему показалось, что своим бурлением оно его дразнит.

5. Положили братья дурака в куль, а сами пошли искать прорубь, в которой его можно утопить. Везёт дуракам! Проезжал мимо барин. Он освободил дурачка из куля. Тот сообразил и засадил этого барина в куль, а сам уехал на его тройке.

6. Сбросили братья куль с барином в прорубь. Увидели на тройке дурака. Он сообщил им, что нашёл тройку в воде. Залезли братья в кули. Их родной братец Иванушка-дурачок радостно спровадил их в прорубь.

Это не смешно. Этот Иванушка-дурачок – готовый пациент для дурдома.

Умные дураки

Очень умные герои в русских сказках вызывают у нас восхищение, а очень глупые – насмешку, а иногда и отвращение. Первые воспринимаются как герои бесспорно положительные, а другие – как бесспорно отрицательные. Но есть в наших сказках дураки, отношение к которым не выглядит столь однозначным. Такие дураки изображены во многих сказках – «Сивко-бурко», «Летучий корабль», «Емеля-дурак», «По щучьему веленью», «Волшебное кольцо», «Соль» и др.

Чаще всего главного героя в подобных сказках именуют Иваном-дураком, но он может иметь и другие имена – Емеля, Мартынка и др. В отличие от очень глупых сказочных героев, среди которых также встречаются Иваны (о них шла речь выше), глупость героев, о которых идёт речь, вызывает сомнение.

Более того, в сказках эти Иваны и Емели, несмотря на то, что их называют дураками, оказываются в конечном счёте умнее умных. Вот почему в борьбе со своими врагами они становятся победителями.

А. М. Горький писал о таких дураках: «Герой фольклора – “дурак”, презираемый даже отцом и братьями, всегда оказывается умнее их, всегда – победитель всех житейских невзгод» (Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 63).

Умнее своих старших братьев оказался, например, Иван-купеческий сын в сказке «Соль». Его все считают дураком. Между тем этот «дурак» сумел, в отличие от своих «умных» братьев, продать царю соль. Этому царю так понравилась солёная пища, что он с радостью купил соль у Ивана-купеческого сына. В результате «Иван насыпал полон корабль серебром да золотом» (Аф. С. 271).

Подобных сказочных героев можно назвать умными дураками. Как умного дурака расценивают Ивана-дурака В. И. Иванов и В. Н. Топоров в словаре «Славянская мифология»:

«ИВАН-ДУРАК, Иванушка-дурачок мифологизированный персонаж русских волшебных сказок. Воплощает особую сказочную стратегию, исходящую не из стандартных постулатов практического разума, но опирающегося на поиск собственных решений, часто противоречащих здравому смыслу, но в конечном счёте приносящих успех» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 199).

Эти слова, очевидно, надо понимать так: в том, что Иван-дурак способен на поиск собственных решений, он умён, а в том, что он не признаёт постулатов практического разума, он глуп. Короче говоря, он – умный дурак.

На умных дураков, изображённых в русских сказках, имеется две точки зрения – положительная и отрицательная. Последняя преобладает у В. И. Иванова и В. Н. Топорова. Они выдвигают на первый план две черты Ивана-дурака – лишённость разума (глупость) и устранённость от дел (лень):

«Нередко подчёркивается бедность, которая вынуждает Ивана-дурака идти в люди, наниматься “в службу”. Но в большей части сказок ущербность Ивана-дурака не в бедности, а в лишённости разума, наконец, в том, что он последний, третий, самый младший брат, чаще всего устранённый от каких-либо “полезных” дел. Целые дни Иван-дурак лежит на печи, ловит мух, плюёт в потолок или сморкается, иногда он копается бесцельно в золе» (там же).

Исключительно отрицательную оценку нашему сказочному дураку мы находим в книге Андрея Донатовича Синявского (Абрама Терца) «Иван-дурак: очерк русской народной веры». Несмотря на то, что её автор гребёт всех дураков из наших сказок под одну гребёнку, по его суждениям о русском сказочном дураке вообще, мы видим, что речь идёт не столько о всех дураках, которые изображены в наших сказках, сколько об умных и удачливых дураках. Недаром свои выводы о сказочном дураке он подтверждает чаще всего на примере Емели-дурака.

Вот выводы А. Д. Синявского, о которых идёт речь:

1. «Разумеется, сказочный Дурак – не мудрец, не мистик и не философ. Он ни о чём не рассуждает, а если и рассуждает, то крайне глупо. Но, можно заметить, он тоже находится в этом состоянии восприимчивой пассивности. То есть – в ожидании, когда истина придёт и объявится сама собою, без усилий, без напряжения с его стороны, вопреки несовершенному человеческому рассудку» (Синявский А. Д. Иван-дурак: очерк русской народной веры. М., 2001. С. 42).

2. «Назначение Дурака – и всем своим поведением, и обликом, и судьбой доказать (точнее говоря, не доказать, поскольку Дурак ничего не доказывает и опровергает все доказательства, а скорее наглядно представить), что от человеческого ума, учёности, стараний, воли – ничего не зависит. Все это вторично и не самое главное в жизни» (там же).

3. «Дурак не умеет и не любит работать. Он по природе своей ленив и старается большую часть времени лежать на печи и спать» (там же. С. 37).

Мы видим, что в этих словах речь идёт не обо всех русских сказочных дураках, а только об умных дураках. Очень глупые герои наших сказок к этим выводам имеют очень отдалённое отношение. О какой пассивности можно говорить, например, по отношению к дураку из сказки «Иванушка-дурачок»? Герой этой сказки – отпетый дурак, но он отнюдь не пассивен и отнюдь не лентяй. Он с энтузиазмом разбрасывает клёцки из горшка с супом в собственную тень, с энтузиазмом выдавливает глаза овцам, а в конце концов с энтузиазмом топит в кулях своих братьев.

А. Д. Синявский ушёл в своих прозрениях очень далеко. Он утверждал, что наш сказочный дурак олицетворяет такие черты русского народа, как «пассивность, леность ума, надежду на авось, расчёт на то, что кто-то придёт со стороны и всё за нас сделает» (там же. С. 40).

Наш сказочный дурак, таким образом, предстаёт у А. Д. Синявского как носитель типичных свойств русского народа вообще. А свойства, которые он ему приписывает, оказываются не самыми радужными – глупость и пассивность (лень).

На только что процитированной странице А.Д.Синявский заявляет: «Русский сказочный дурак – это ведь не просто выражение каких-то типичных свойств русского народа, но явление куда более сложное и многосторонное».

С тем, что русский сказочный дурак – «явление куда более сложное и многостороннее», нельзя не согласиться. Увы, никакой сложности и многосторонности в том сказочном дураке, которого А. Д. Синявский изобразил в своей книге, её читатели не найдут. Вся «сложность и многосторонность» образа русского сказочного дурака сведена у него всего к двум ведущим чертам этого образа – беспросветной глупости и неискоренимой пассивности. Никакого ума и никакой активности наш знаменитый диссидент в Иване-дураке не приметил.

Наш сказочный дурак в книге А. Д. Синявского предстаёт перед её читателем вовсе не «сложным и многосторонним», а как отпетый дурак и неисправимый лентяй. Только и всего! Что же касается утверждений её автора о том, что образ сказочного дурака выглядит привлекательным для русских людей, вызывает у них симпатии и т. п., то это в подтексте означает только одно: рыбак рыбака видит издалека.

В. И. Иванов, Н. Н. Топоров и А. Д. Синявский сошлись на том, что наш сказочный дурак, чаще всего именуемый Иваном-дураком, – персонаж отрицательный. Другую – положительную – оценку ему дал наш прекрасный сказковед В. П. Аникин.

Он писал: «Иван чужд корысти, праведен и чист душой, никого не обидит, не побьёт, ни у кого не украдёт, не совершит насилия. Эти черты внутреннего душевного благородства героя возвышают Ивана над другими персонажами сказки. Народ одаривает его счастьем, делает удачливым. Герой – носитель тех социальных качеств, которые высоко ценятся народом: его незлобивость, душевная доброта и сердечность становятся мерилом социальных качеств остальных людей» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 172).

В этой характеристике Ивана-дурака намного больше сложности и многосторонности, чем у А. Д. Синявского. Здесь речь идёт о целом комплексе достоинств, которыми обладает наш сказочный Иван-дурак, – бескорыстности, правдивости, душевной чистоте, незлобивости, честности, благородстве, доброте и сердечности.

Положительная точка зрения на образ сказочного Ивана-дурака у нас преобладает над отрицательной. В обобщённом виде она выражена в «Википедии»:

«С помощью волшебных средств и особенно благодаря своему уму Иван-дурак успешно проходит все испытания и достигает высших ценностей: он побеждает противника, женится на царской дочери, получает и богатство, и славу… Иван-дурак – поэт и музыкант; в сказках подчёркивается его пение, его умение играть на чудесной дудочке или гуслях-самогудах, заставляющих плясать стадо… Иван-дурак связан в сюжете с некоей критической ситуацией, завершаемой праздником (победа над врагом и женитьба), в котором он главный участник».

Итак, существует две точки зрения на сказочного Ивана-дурака – отрицательная и положительная. Если в первом случае этот герой охарактеризовывается как глупый и пассивный (ленивый), то во втором – как умный и активный. Какая же из этих точек зрения ближе к истине? Вторая.

Большая часть сказок из цикла умный дурак начинаются с утверждения о том, что их главный герой – дурачок. Вот как начинается, например, сказка «Летучий корабль»:

«Жили-были старик да старуха. У них было три сына – два старших умниками слыли, а младшего все дурачком звали. Старших старуха любила – одевала чисто, кормила вкусно. А младший в дырявой рубашке ходил, чёрную корку жевал.

– Ему, дурачку, всё равно: он ничего не смыслит, ничего не понимает!» (РНС. С. 114).

Сказка «Сивко-бурко» из сборника А. Н. Афанасьева начинается с ещё более безрадостной картинки:

«Жил-был старик; у него было три сына, третий-от Иван-дурак, ничего не делал, только на печи в углу сидел да сморкался» (PC. С. 171).

В этой зарисовке мы обнаруживаем объяснение, почему Иван – дурак. Потому что бездельник. Это объяснение его глупости выглядит в сказках об умном дураке вполне естественным для трудящихся людей. Как можно жить без работы? Какой смысл в такой жизни?

К этим вполне резонным вопросам, между тем, можно присоединить и такой неожиданный вопрос: а какой смысл в работе, если она ничего не приносит? Какой смысл в работе Сизифа? Такая работа бессмысленна. К подобным размышлениям, между прочим, пришёл Емеля из сказки «По щучьему веленью» в афанасьевском варианте.

Эта сказка, между прочим, начинается не с обычного для рассматриваемого цикла утверждения о том, что в ней речь пойдёт о дураке, а с утверждения бессмысленности труда для бедного мужичка:

«Жил-был бедный мужичок; сколько он ни трудился, сколько ни работал – всё нет ничего! “Эх, – думает сам с собой, – доля моя горькая! Все дни за хозяйством убиваюсь, а того и смотри – придётся с голоду помирать; а вот сосед мой всю свою жизнь на боку лежит, и что же? – хозяйство большое, барыши сами в карман плывут”» (Аф. С. 164).

Попробовал Емеля богу молиться, но результат оказался всё тот же:

«“Видно, я богу не угодил; стану я с утра до вечера молиться, авось господь и смилуется”. Начал он богу молиться; по целым дням голодает, а всё молится. Наступил светлый праздник, ударили к заутрене. Бедный думает: “Все люди станут разгавли-ваться, а у меня ни куска нету!”» (там же).

Мы видим в Емеле из этой сказки вовсе не бездельника, а человека трудящегося, но протестующего против бессмысленного труда, да к тому же способного на осмысленный поиск своего пути к благополучию. Для такого поиска требуется ум. Между тем окружающие люди считают его убогим.

Всё дело в том, что у этих окружающих свой взгляд на жизнь – исключительно прагматический. Вот почему главные герои из сказок обсуждаемого цикла им представляются дураками. На поступки людей они смотрят по преимуществу с корыстной точки зрения. Если поступок того или иного человека не подразумевает какой-либо выгоды, то этот поступок, по их мнению, следует расценивать как исключительно дурацкий.

Практические люди вполне закономерно считают дурацкими такие поступки, в основе которых лежит не стремление к собственной выгоде, а стремление к высшим духовным ценностям (истине, красоте, добру, справедливости и т. п.). Эти ценности им непонятны. Они живут постулатами практического разума. Но именно эти постулаты Иван-дурак игнорирует. Вот почему, с их точки зрения, он – несомненный дурак.

С иронией об этом написал В. П. Аникин:

«Он явный дурак, когда завещанные ему отцом сто рублей отдаёт за собаку, спасая её от побоев жестоких мясников. Он дурак, когда спасает кота, которого несли в мешке, чтобы утопить. С точки зрения трезвых людей, погрязших в корыстных расчётах, Иван, действительно, дурак: он непохож на окружающих» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1977. С. 172).

Возьмём случай с собакой из сказки «Волшебное кольцо». Эту собаку Мартынка купил у мясников, чтобы они её не убили:

«Едет он мимо мясных лавок – шум, брань, толпа народу. Что такое?

А то мясники изловили охотничью собаку, привязали к столбу и бьют её палками; собака рвётся, визжит, огрызается… Мартынка подбежал к тем мясникам и спрашивает:

– Братцы! За что вы бедного пса так бьёте немилостиво?

– Да как его, проклятого, не бить, – отвечают мясники, – когда он целую тушу говядины испортил!

– Полно, братцы! Не бейте его, лучше продайте мне.

– Пожалуй, купи, – говорит один мужик шутя, – давай сто рублей.

Мартынка вытащил из-за пазухи сотню, отдал мясникам, а собаку отвязал и взял с собой.

Пёс начал к нему ластиться, хвостом так и вертит: понимает, кто его от смерти спас» (PC. С. 62–63).

Если исходить из постулатов практического разума, мы видим здесь явный дурацкий поступок, который совершил Мартынка. Какие в этом могут быть сомнения? Ему с матерью есть нечего, а он купил втридорога какую-то собаку… Между тем этот Мартынка лучше тех, кто так думает. Он спас собаке жизнь! А со временем и она спасёт его вместе с котом Васькой, которого он купил у злого мальчишки на последние деньги.

Наш сказочный умный дурак – белая ворона. Среди чуждого ему окружения он слишком недальновиден и непредприимчив. Он не умеет, как это окружение, загребать под себя. Он говорит правду, совершает добрые и справедливые поступки, но в глазах других людей они выглядят нерасчётливыми и смешными. Эти другие его «умнее». В общем, всё, как в жизни.

Выходит, что «глупость» нашего сказочного умного дурака состоит в том, что он лучше других. Именно те, кто человечнее, бескорыстнее, чище, безобиднее, честнее, добрее и т. д., у нас часто и слывут за дурачков. Те же, кто видит в этих «дурачках» самих себя, радуются не нарадуются: если уж не в жизни, то хоть в сказке «дуракам» везёт; если уж не в жизни, то хоть в сказке «дуракам» помогают чудесные помощники – щука, Журка и Васька, Опивало, Объедало, Стреляло и т. п.

Иван-дурак, как он изображён в «Сказке об Иване-дураке и его двух братьях…» Л. Н. Толстого, не нуждается в чудесных помощниках. Он сам справляется с чертенятами, которые пытаются отбить у него охоту к труду. Им это не удаётся. Вот что рассказал о неиссякаемом трудовом энтузиазме Ивана-дурака один из чертенят:

«Наплевал я ему первым делом в кувшин с квасом, чтобы у него живот болел, и пошёл на его пашню, сбил землю, как камень, чтоб он не осилил. Думал я, что он не вспашет, а он, дурак, приехал с сохой, начал драть. Кряхтит от живота, а сам всё пашет. Изломал я ему одну соху – поехал дурак домой, переладил другую, подвои новые подвязал и опять принялся пахать. Залез я под землю, стал за сошники держать, не удержишь никак – налегает на соху, а сошники вострые: изрезал мне руки все» (Толстой Л. Н. Собр. соч. в 10 т. Т. IX. М., 1984. С. 314).

Русский народ создал множество пословиц об уме и глупости. В этих пословицах восхваляется ум и порицается глупость. Вот лишь некоторые русские пословицы об уме и глупости:

Ум и за золото не купишь; Разумный видит, что к чему идёт; Сумным разговаривать – ума набраться; На то человек родится, чтобы жить своим умом; Чужим умом в люди не выйдешь; Умная голова сто голов кормит, а худая и себя не прокормит; Много худа на свете; а нет хуже худого разума; Дураков не сеют и не жнут, они сами родятся; От дурака не жди добра; Дурак делает всё наоборот; От дурака ни творогу; ни молока – одна сыворотка; Посади дурака за стол, а он и ноги на стол; Заставь дурака богу молиться – они лоб расшибёт.

Есть, как ни странно, у нас пословицы, которые если напрямую и не восхваляют дураков, то в какой-то мере их оправдывают. Приведу некоторые примеры:

Временем и дурак правду скажет; С умом жить – мучиться, а без ума – тешиться; Без ума житьё – рай; Где умному горе, там глупому веселье; Один дурак, а пятерых умных перессорит; Дурак в воду камень закинет, десятеро умных не вытащат; От большого ума сходят сума; Глупому не страшно и сума сойти.

* * *

Сделаем выводы.

Чувства

• Чудеса, связанные с органами чувств, в русских сказках немногочисленны.

• Возможности зрения и слуха в сказках непомерно увеличиваются за счёт чудесных предметов (зеркало, показывающее будущее или отражающее весь мир) и чудесных помощников (Стреляло, Слухало).

Ум и глупость

• По уму герои в русских сказках делятся на очень умных и очень глупых. Между ними находятся умные дураки.

• Очень умным сказочным героям приписываются сверхъестественные умственные способности («Дочь-семилетка», «Мудрая дева» и др.).

• Очень глупым сказочным героям приписывается сверхъестественная глупость («Набитый дурак», «Глупый мужик», «Иванушка-дурачок» и др.).

• Умные дураки ведут себя крайне непредприимчиво. Вот почему они воспринимаются окружающими как дурачки, однако по своим нравственным качествам они намного лучше своего окружения («Емеля-дурак», «Сивко-бурко», «Волшебное кольцо» и др.).

2.4.3. Параллели

В зарубежных сказках, как и в наших, восхваляется ум и высмеивается глупость. Высшее проявление ума – мудрость. Обратимся здесь к родине мудрого учителя – Будды Шакьямуни – Индии.

В сказке «О мудреце и хлебосольном хозяине» рассказывается о мудреце, который приехал в незнакомый ему город, в котором шла слава о щедром хлебосоле. Мудрец решил проверить, так ли щедр этот хлебосол, как о нём говорят. Он явился к этому хлебосолу в старой, истрёпанной одежде. И что же? Мудрец ушёл от расчётливого хлебосола несолоно хлебавши.

В другой раз мудрец пришёл к хлебосолу в новой одежде. Хлебосола будто подменили. Он встретил мудреца с почётом и стал потчевать его разными лакомствами. Вот каким был финал этой сказки:

«А мудрец сел на дастархан (напольную скатерть. – В. Д.) и давай совать куски еды в складки своей одежды.

– Что ты делаешь?

Мудрец ответил:

– Вчера я пришёл сюда в старой, поношенной одежде, и мне ни крошки не пришлось съесть. А нынче я вижу, что всеми этими вкусными яствами меня угостили благодаря моей новой одежде; вот я её и потчую» (Сказки попугая. Индийские сказки и легенды. Сост. М. Салганик. М., 1992. С. 276).

В сказке «О бадшахе и его шуте» речь идёт о правителе, который заранее дал купцу сто тысяч рупий, чтобы этот купец пригнал ему лошадей за уже полученные им деньги. Шут бад-шаха в своём списке дураков поместил своего хозяина на первое место.

«– Почему так? – удивился бадшах.

– Потому, государь, – воскликнул шут, – что вы изволили отдать тому иноземному купцу сто тысяч рупий без всякого залога и, если он коней не пригонит, вы не сможете его наказать.

– Ну, а если пригонит, что ты тогда будешь делать? – спросил бадшах.

– Тогда, – сказал шут, – я на место вашего почтенного имени поставлю его имя» (там же. С. 273).

В сказке «О царе Сулаймане и мудром журавле» некий мудрец принёс для царя Сулаймана из загробного мира полную чашу с живой водой. Казалось бы, пользуйся и радуйся! Но царь засомневался. Он созвал других мудрецов, чтобы они дали совет. Те в один голос советовали ему пользоваться живой водой, поскольку в этом случае царь может творить добро до бесконечности. Но царь продолжал сомневаться. Он сыскал ещё одного мудреца – журавля. Он рассеял сомнения царя:

«И вот журавль спросил Сулаймана:

– Ты будешь пить живую воду один или напоишь ею всех своих друзей и помощников?

– Воду принесли мне одному, – ответил царь, – а другим её пить не позволено. Как же мне поить ею других?

– О прибежище мира! – сказал тогда журавль. – На что тебе жизнь, если ты останешься без друзей и сторонников?» (там же. С. 267).

Царь отказался пить живую воду.

Сказок о глупцах в зарубежных сказках, как и в русских, намного больше, чем сказок о мудрецах. В этом нет ничего удивительного, потому что и в жизни дураков намного больше, чем мудрецов.

В китайской сказке «Глупый чиновник и его умный сын» один важный чиновник собрался на рыбалку. Своим слугам он приказал сделать удочку длинную-предлинную. Сделали. Отправился чиновник со своим сыном на рыбалку, но он не смог пронести свою удочку через городские ворота. Она не проходила ни стоймя, ни поперёк.

Сын чиновника забрался на ворота, и отец передал ему удочку. Отец был в восторге от ума сына: «В целом мире не найдёшь другого такого умного сына!» (СНА. С. 169).

«А народ громко смеялся им вслед: ведь самое простое – закинуть удочку на плечо – ни отец, ни сын не сообразили» (там же).

Очень распространён в зарубежных сказках сюжет о дураке, который лежит в основе русской сказки «Набитый дурак».

В сказке африканского народа хауса «Глупый мальчик» мать отправляет своего сына купить иголку. Купил. Не знает, куда её положить. Приятель ему посоветовал положить её в корзину с отрубями. Положил. Пришёл домой – не может найти иголку. Мать сетует:

«Какой ты недогадливый! – надо было воткнуть иглу в рукав рубашки. Вот и не потерял бы её» (ААО. С. 305).

В другой раз мать отправляет сына за маслом. Он положил его в рукав. Оно всё растаяло.

Мать рассердилась: «Нужно было положить масло в кувшин!» (там же).

В третий раз женщина попросила мальчика купить щенка. Он положил его в кувшин. Принёс его домой. Щенок задохнулся в кувшине.

Во французской сказке «Жан-дуралей» глупый мальчишка купил свинью, но до дома её не довёл. Сбежала. Мать ему говорит:

«Простачок ты мой, её же надо было за ногу привязать!» (Сказки народов мира. Т.4. Сказки народов Европы. Сост. А. Л. Налепин. М., 1988. С. 497 (в дальнейшем – СНЕ).

В другой раз мальчик купил горшок. Он привязал его верёвкой и потащил по дороге. Горшок разбился. Мать ему говорит, что надо было взять горшок на спину. Понял! Купил кусок масла и положил его на спину. Оно всё на жаре растаяло. Видно, дурака учить – что горбатого лечить.

Подобная сюжетная схема положена и в основу датской сказки «Глупый работник». Советы, которые этому работнику дают люди по отношению к одной ситуации, он применяет к другой. В результате его дубасят. Приведу только один пример из этой сказки.

Увидел глупый работник, как ему навстречу везут дохлую кобылу. Он кричит: «Таскать вам не перетаскать!» (СНЕ. С.572). Эти слова ему советовали сказать людям, которые несли мешки с рожью. А тут – о дохлой кобыле. Посоветовали ему сказать о дохлой кобыле «Такую кобылу везут! Такую кобылу везут!» (там же).

Новая ситуация: попалась ему пышная процессия – бургомистрова дочка с венчания едет. Дурак закричал: «Такую кобылу везут! Такую кобылу везут!». Что ни говори, а дурака учить – всё равно что в решете воду носить.

В наших сказках много сказок об умных дураках. Но подобные сказки есть и у других народов. Возьмём для начала венгерскую сказку «Глупый Ишток».

У бедного человека было три сына – два умных, а третий – дурак. Он умер. В наследство детям он оставил одного быка. Как его делить на троих? Ишток предложил продать, а деньги разделить. «Умные» братья отказались. Решили по-другому: каждый построит для быка хлев. Старшие построили для него настоящие хоромы, а бык зашёл в убогий сарайчик, который соорудил Ишток. Так ему достался отцовский бык.

В новом эпизоде повторяется русская сказка «Дурак и берёза». Снова Иштоку повезло: хоть берёза ему никаких денег за быка не дала, зато он нашёл в ней золото. Старшие братья это золото у Иштока украли. Но он на них не сердится. В ведро, из которого братья вытащили золото, он насыпал гнилой пшеницы. Закричал на всю округу: «Покупайте пшеничное снадобье! Покупайте!» (СНЕ. С. 268). Купили.

Принёс Ишток домой денег больше прежнего. Добродушно рассказал братьям, откуда деньги. Те пошли продавать гнилую пшеницу. Их раскусили и надавали им тумаков. Подобные удачи привели Иштока к богатству. Он явно напоминает нашего умного дурака Ивана. Он, как и русский Иван-дурак, простодушен, добр, доверчив и удачлив.

Подобный герой изображён в немецкой сказке «Золотой гусь». Мы видим в ней ситуацию, подобную той, которая часто повторяется в русских сказках: в семье три сына, два старших – умные, а третий – дурень.

Вот как начинается эта сказка:

«Жил-был человек. Было у него три сына, звали младшего дурнем; его презирали, смеялись над ним и всегда обижали» (Гр. С. 204).

Старшие братья, как водится в сказках, не отличаются особой щедростью. Вот и в этой сказке они оказались жадными. Пошёл старший брат в лес дрова рубить. По дороге ему попался старый человечек. Этот человечек попросил старшего брата поделиться с ним едой. Не тут-то было! Та же история повторилась и со средним братом:

«Дам я тебе – мне меньше достанется. Ступай своей дорогой» (Гр. С. 205).

Дурень не был таким расчётливым, как его старшие братья. Он поделился с человечком пирогом и вином. А человечек-то оказался не простой! Он наградил дурня гусем с золотыми перьями. Кто к этим перьям прикоснётся, сразу прилипает к ним. Но и к тем, кто прилип, нельзя прикасаться – тоже прилипнешь. К этому гусю в конце концов наприлипало семь человек.

Взял дурень гуся под мышку и пошёл в город, а за ним почимчиковала целая ватага прилипал. В том городе правил король, у которого была дочка-несмеяна – такая же, как в нашей сказке «Царевна-несмеяна». Король распорядился: кто её рассмешит, тот на ней и женится. Её рассмешил дурень – своей несуразной ватагой. Пришлось королю, как он ни сопротивлялся, исполнить своё обещание: отдать свою дочь за мужика. Этот немецкий мужик, как и венгерский Ишток, сродни умным дуракам из русских сказок.

Сказок об умных дураках русский народ сочинил больше, чем другие народы. Но из выше сказанного следует, что подобные сказки нельзя рассматривать как приобретение исключительно русских сказочников. Свои Иваны-дураки и Емели-дураки были в сказках и других народов.

2.5. Культура

2.5.1. Материальная культура

2.5.1.1. Пища

Люди, в отличие от животных, сумели превратить пищу в продукт культуры. В течение долгих тысячелетий они совершенствовали созданные ими способы получения пищевых продуктов и изготовления из них всё более и более доброкачественной и вкусной пищи. Но такая пища доставалась далеко не всем. Большей части рода человеческого на протяжении этих тысячелетий приходилось жить впроголодь.

По пословице Не до жиру – быть бы живу жил в старые времена наш русский крестьянин. Его ненасытные хозяева не могли его лишить, вместе с тем, способности к мечтам. Он мечтал о сытой жизни. Он мечтал, например, о тридесятом царстве, где реки текут молочные или медовые, берега у них – кисельные, а по небу жареные куропатки летают.

Чуть ли не весь мир голодный человек готов в своём воображении сделать съедобным. В сказке «Стоит река – вся из молока, берега – из киселя» читаем:

«Стоит река – вся из молока, берега – из киселя. Вот я, добрый молодец, киселя наелся, молока нахлебался…

Пошёл я по берегу, по берегу всё не нашему; стоит церковь – из пирогов складена, оладьями повершена, блином накрыта.

Вступил я на паперть, вижу двери – калачом двери заперты. Тут я, добрый молодец, догадался, калач переломил да съел. Вошёл я в церковь, в ней всё не по-нашему: паникадило-то репяное, свечи морковные, образа пряничные» (РНС. С. 635).

Самой почитаемой пищей у восточных славян был хлеб. В словаре читаем: «Наиболее сакральной пищей у восточных славян считается хлеб. Представления о том, что он вмещает в себя счастье и благополучие дома, во многом определили правила обращения с хлебом во время еды» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 177).

Что это за правила обращения с хлебом? «Буханка хлеба и каждый его кусок (особенно первый) или крошка воплощали собой долю человека; считалось, что от обращения с ними зависят его сила, здоровье и удача. Не разрешалось, чтобы один человек доедал хлеб за другим – заберёшь его счастье, силу. Нельзя есть за спиной другого человека – тоже съешь его силу. Давшего во время еды хлеб со стола собакам ожидает бедность. Нельзя оставлять кусок хлеба на столе, иначе похудеешь – “он тебя есть будет” или станет гоняться за тобой на том свете. Если во время еды крошки валятся изо рта, это предвещает скорую смерть едока. Когда упадёт хлебная крошка, нужно поднять её, поцеловать и съесть или бросить в огонь» (там же. С. 385).

Бедный человек мечтал о том, чтобы хлеба ему хватило на целый век. Такой была мечта у Василия – второго сына убогого старика из сказки «Скорый гонец». Именно хлеба на целый век он попросил у двух чудесных старцев. Вот какой диалог состоялся между ним и этими старцами:

«– Чего же ты у судьбы попросишь?

– Вот кабы было у меня хлеба на век!

– Хорошо, поди домой, выруби новину и посей: будет тебе хлеба на целый век!» (РНС. С. 264).

Глядел бедный человек на краюху чёрствого хлеба и мечтал: вот если бы эта краюха взяла да и превратилась в мягкий каравай. Мечты этого человека сбылись в сказке «Летучий корабль»:

«– А ну-ка, дитятко, – говорит старичок, – дай сюда свою краюху!

Дурень подал ему краюху. Старичок взял её в руки, осмотрел, пощупал да и говорит:

– Не такая уж чёрствая твоя краюха!

И подал её дурню. Взял дурень краюху – глазам своим не верит: превратилась краюха в мягкий да белый каравай» (там же. С. 116–117).

Бедный человек мечтал о том, чтобы мысль о пище превратилась в самоё пищу. Такая мечта нашла отражение в сказке «Царевна-змея». Главный герой этой сказки добрался до оловянного царства. Первый вопрос, который пришёл ему в голову, был такой: «Кто меня кормить и поить будет?»:

«“Эх, – думает казак, – куда я заехал? Кто меня кормить и поить будет? Видно, придётся помирать голодною смертью!”

Только подумал, глядь – перед ним стол накрыт, на столе и пить, и есть – всего вдоволь» (РНС. С. 272).

Сказочное воображение додумалось до чудесного предмета – скатерти-самобранки. В сказке «Скатерть, баранчик и сума» такую скатерть подарил бедному старику журавль, которого он освободил из рыбной сети. Журавль его щедро отблагодарил:

«Вынес журавль полотняную скатерть и говорит:

Вот, старичок, тебе подарок. Как захочешь есть-пить, разверни эту скатёрочку и скажи:

– Напои-накорми, скатёрочка! – всё у тебя будет.

Поблагодарил старик журавля и пошёл домой.

Захотелось ему по дороге есть. Сел он под кусток, развернул

скатерть и говорит:

– Напои-накорми, скатёрочка!

Только сказал – и сразу на скатерти всё появилось: и жареное и пареное, ешь – не хочу!» (РНС. С. 343).

Скатерть-самобранка – награда за добрые дела. В сказке «Королевич и его дядька» скатерть-самобранку подарила королевичу дочь лешего, которую он освободил из железного столба:

«Дочь говорит:

– Дам ему скатерть-самобранку.

Вышел королевич от лешего с подарком, смотрит – кони все тут; развернул скатерть – чего хочешь, того просишь: явились и питьё, и еда!» (там же. С. 240).

У сытой жизни есть и оборотная сторона – ненасытность. Мы находим в русских сказках два отношения к ней – добродушное и зловещее. Первое из них нашло воплощение в Объедале – чудесном помощнике Ивана-дурачка из сказки «Летучий корабль». У него был сказочный аппетит:

«Привезли двенадцать быков жареных да столько хлебов, сколько в сорока печах испечено.

Объедало давай быков поедать – одного за другим. А хлебы так в рот и мечет каравай за караваем. Все возы опустели.

– Давайте ещё! – кричит Объедало. – Почему так мало припасли? Я только во вкус вошёл!

А у царя больше ни быков, ни хлебов нет» (там же. С. 122).

Зловещий образ ненасытности нашёл отражение в сказке «Глиняный парень». Её главный герой – чудовище, пожирающее всё, что ему попадается на пути. Вот перечень его «яств», о которых он сообщает козлу:

«Съел я хлеба пять мякушек, молока пять кадушек, бабку с прялкой, дедку с клюшкой, быка с рогами, дроворубов с топорами, мужиков с косами, баб с граблями – и тебя, козёл, съем!» (РНС. С. 359).

Сказка имеет такой конец:

«А козёл ему говорит:

– Да ты не трудись, стань под горку, а я стану на горку, разбегусь да тебе в рот и прыгну.

Стал Глиняный парень под горку, а козёл разбежался с горы да рогами в брюхо как ударит! Тут и рассыпался Глиняный парень.

И вышли из брюха бабка с прялкой, дедка с клюшкой, бык с рогами, дроворубы с топорами, мужики с косами да бабы с граблями.

Всех козёл избавил» (там же. С. 359).

Пище посвящено множество русских пословиц. С особым почтением их авторы относились к хлебу:

Хлеб всему голова; Хлеб – батюшка, водица – матушка; Хлеб наш насущный, хоть чёрный, да вкусный; Хлеб бросать – труд не уважать; Хлеб на стол, так и стол престол, а хлеба ни куска – и стол доска; Каков ни будь урод, а хлеб несёт в рот; Не будет хлеба, не будет и обеда; Хлеб да соль, и обед пошёл.

2.5.1.2. Одежда

Первоначально одежда выполняла только одну функцию – служить в качестве защиты от холода, ветра, солнца и т. д. Эту функцию можно назвать практической. Но со временем она стала приобретать и другие функции, среди которых можно выделить религиозную, сословную и эстетическую.

Особой популярностью у русских пользовался обряд ряжения. Его смело можно расценивать по М. М. Бахтину как одну из форм карнавально-смеховой культуры у наших предков. Он имеет языческие истоки. «Об обычае рядиться, – читаем в словаре, – упоминают древнерусские памятники начиная с XII в. В них осуждаются язычники, надевающие на себя “личины” и “скураты”, участвующие в игрищах с “дьявольскими обличьями”, с косматыми козьими “харями” и т. п. В народных обрядах ряженые чаще всего изображали:

Животных (козу, коня, тура, медведя, журавля, аиста).

Персонажей потустороннего мира (“деда”, “бабу”, смерть, покойника, страшилищ и др.) или нечистой силы (чёрта, ведьму, русалку, кикимору, шуликунов).

Святых (Андрея, Люцию, Варвару, Николая, ангелов).

“Чужих”, представителей других этнических, социальных и профессиональных групп (цыгана, еврея, арапа, немца, барина, солдата, нищего, странника и т. п.)» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 343–344).

Сословная функция у одежды состоит в том, чтобы с её помощью указывать на социальный статус её носителя: одна одежда, например, у крестьянина и другая – у царя.

Эстетическая функция у одежды в свою очередь состоит в том, что она воспринимается как носитель красоты. У Е. В. Киреевой читаем: «Одежда появилась в самые отдалённые времена существования культуры, ещё в первобытном обществе. Она была необходима для укрытия тела от палящих лучей солнца, от ветра, холода… Постепенно человек начинает вносить в создаваемые им предметы, в том числе в предметы одежды, своё представление о красоте» (Киреева Е. В. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в. Изд. 2. М., 1976. С. 3).

Своё представление о красоте передавали через одежду и русские сказочники. В сказке «Медное, серебряное и золотое царства», например, описано подвенечное платье, которое заказала башмачнику коварная Елена Прекрасная:

«Говорит Елена Прекрасная царю:

– Пусть сделает мне этот башмачник к завтрему без мерки платье подвенечное, да чтобы золотом было шито, каменьями самоцветными приукрашено, жемчугами усеяно. Иначе не пойду замуж за Петра-царевича» (РНС. С. 133).

Приуныл башмачник. Иван-царевич выручил:

«Ночью достал Иван-царевич из золотого царства подвенечное платье, на стол к башмачнику положил.

Утром проснулся башмачник – лежит платье на столе, как жар горит, всю комнату освещает» (РНС. С. 133).

В сказках у одежды есть особая функция – чудодейственная. Мы имеем дело с нею во многих сказках. Возьмём для начала сказку «Чудесная рубашка». Её главный герой – Иван – купеческий сын. Побратался он с тремя молодцами, которые могут оборачиваться орлом, соколом и воробьём. Последний подарил Ивану чудесную рубашку:

«Возьми, – говорит, – эту рубашку пуля не берёт; коли наденешь её, никто тебя не осилит!» (там же. С. 164).

Прознала об этой рубашке неверная и злобная жена Ивана – Елена Прекрасная. Она сошлась со Змеем Горынычем и решила отнять чудесную рубашку у простодушного Ивана. Ей это удалось:

«Елена Прекрасная напоила мужа крепким зельем и снова стала его выспрашивать:

– Скажи, милый, где твоя мудрость, где твоя сила?

Иван-купеческий сын и выдал ей тайну:

– Моя сила и мудрость вот в этой рубашке.

После того уснул.

Елена Прекрасная сняла с него рубашку, а самого изрубила в мелкие куски и приказала выбросить в чистое поле, а сама стала жить с Змеем Горынычем» (там же. С. 165).

Ивана оживили мёртвой и живой водой его названые братья – орёл, сокол и воробей. Он сумел вернуть себе чудесную рубашку, расправился со Змеем Горынычем и прогнал из дворца Елену Прекрасную.

В некоторых сказках чудодейственной функцией наделяется платок. О таком платке рассказывается, например, в сказке «Марья Моревна». С его помощью над огненной рекой выстраивается высокий-высокий мост. У этого платка такая история:

«Кощей сказал:

– За тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою живёт баба-яга. У ней есть такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света облетает. Много у неё и других славных кобылиц. Я у неё три дня пастухом был, ни одной кобылицы не упустил, и за то баба-яга дала мне одного жеребёночка.

– Как же ты через огненную реку переправился?

– А у меня есть такой платок – как махну в правую сторону три раза, сделается высокий-высокий мост, и огонь его не достанет.

Марья Моревна выслушала, пересказала всё Ивану-царевичу. И платок унесла да ему отдала» (там же. С. 156–157).

В сказке «Ведьма и Солнцева сестра» с помощью платка совершается другое чудо: махнёшь волшебным платочком – и появится целое озеро:

«Долго ли, коротко ли – приехал Иван-царевич к старухам, дал им по яблочку; они съели, вмиг помолодели и подарили ему платочек: как махнёшь платочком – станет позади целое озеро!» (там же. С. 186).

Очень удобны для выполнения роли чудесного предмета перстни, кольца и гребешки. В сказке «Чудесная рубашка» Иван, купеческий сын, надевает на палец волшебный перстень и в одно мгновение превращается в богатырского коня.

В сказке «Волшебное кольцо» у чудесного кольца намного больше возможностей, чем у перстня в упомянутой сказке:

«То кольцо не простое: если перекинуть его с руки на руку – тотчас двенадцать молодцев явятся, и что им ни будет приказано, всё за единую ночь сделают» (там же. С. 171).

Владельцем этого кольца стал Мартынка. Он живёт после смерти отца-охотника в крайней бедности со своей матерью. Его считают дураком. Но он – умный дурак. Он нашёл верный способ расстаться со своей бедностью: перво-наперво он решил жениться на королевской дочери. Благодаря волшебному кольцу, он выполнил все немыслимые задания, которые перед ним поставил король, и женился на его дочери.

Чтобы не ударить лицом в грязь, Мартын основательно подготовился к свадьбе:

«Вот, пока королевна умывалась, притиралась, в дорогие уборы рядилась, Мартын, вдовьин сын, вышел на широкий двор и перекинул своё колечко с руки на руку – и вдруг двенадцать молодцев словно из земли выросли:

– Что угодно, что надобно?

– А вот, братцы, оденьте меня в боярский кафтан да приготовьте расписную коляску и шестёрку лошадей.

– Сейчас будет готово!

Не успел Мартынка три раза моргнуть, а уж притащили ему кафтан; надел он кафтан – как раз впору, словно по мерке сшит. Оглянулся – у подъезда коляска стоит, в коляску чудные кони запряжены – одна шерстинка серебряная, а другая золотая. Сел он в коляску и поехал в собор. Там уже давно к обедне звонят, и народу привалило видимо-невидимо. Вслед за женихом приехала и невеста со своими няньками и мамками и король со своими министрами. Отстояли обедню, а потом, как следует, взял Мартын, вдовьин сын, прекрасную королевну за руку и принял закон с нею. Король дал за дочкой богатое приданое, наградил зятя большим чином и задал пир на весь мир» (там же. С. 175).

В сказке «Царь-медведь» бычок-дрючок дал Ивану-царевичу чудесный гребешок. Он помог ему вместе с сестрой убежать от царя-медведя:

«Оглянулся Иван-царевич, а за ними царь-медведь гонится: вот-вот схватит! Взял он гребешок и бросил позадь себя – вдруг вырос, поднялся такой густой, дремучий лес, что ни птице не пролететь, ни зверю не пролезть, ни пешему не пройти, ни конному не проехать» (PC. С. 91).

Поразительное достижение сказочной фантазии – шапка-невидимка и сапоги-скороходы. Подробно о них рассказывается в сказке «Вещий сон». Главный герой этой сказки – Иван-купеческий сын. Он помогает царевичу жениться на хитроумной Елене Прекрасной. Чтобы отделаться от царевича, она даёт ему невыполнимые задания. Но эти задания оказываются посильными для Ивана, поскольку он использует шапку-невидимку и сапоги-скороходы.

Одно из заданий Елены Прекрасной было такое:

«Будет у меня завтра, а что – не скажу; ухитрись-ка, царевич, да принеси к моему незнаемому своё под пару» (РНС. С. 286).

Иван, купеческий сын, выручил царевича:

«Царевич лег спать, а Иван – купеческий сын надел шапку-невидимку да сапоги-скороходы – и марш во дворец к Елене Прекрасной; вошёл прямо в почивальню и слушает. Тем временем Елена Прекрасная отдавала такой приказ своей любимой служанке:

– Возьми эту дорогую материю и отнеси к башмачнику; пусть сделает башмачок на мою ногу, да как можно скорее.

Служанка побежала куда приказано, а следом за ней и Иван пошёл.

Мастер тотчас же за работу принялся, живо сделал башмачок и поставил на окошко; Иван – купеческий сын взял тот башмачок и спрятал потихоньку в карман» (там же. С. 287).

Этот украденный башмачок и составил пару, которую имела в виду Елена Прекрасная. Благодаря шапке-невидимке и сапогам-скороходам, Иван, купеческий сын, разгадал и другие загадки коварной Елены Прекрасной. Тем самым он выполнил её задания вместо царевича, за которого ей пришлось выйти замуж против её воли.

В сказке «Ночные пляски» шапкой-невидимкой воспользовался бедный дворянин. Ему подарила её чудесная бабушка. Он отважился выполнить просьбу короля, состоящую в том, чтобы узнать, почему каждый день ему приходиться покупать для его двенадцати дочерей башмачки. Утром приходит к ним – они все до одного вконец изношены!

Бедный дворянин сумел разгадать эту загадку. Каждую ночь дочери короля спускались в подземное царство к проклятому царю. Там они до упаду танцевали. Вот поэтому-то их башмачки и изнашивались.

Об этом узнал бедный дворянин. Надев шапку-невидимку, он спустился с королевскими дочерьми в подземное царство к проклятому царю. Там он увидел бешеные ночные пляски королевских дочерей. Доложил королю. Тот велел зарыть ход в подземное царство, выдал за бедного дворянина замуж младшую дочь и отдал ему полцарства.

В наших пословицах одежде придаётся второстепенное значение. На первом месте стоят качества её носителя. Об этом свидетельствует множество пословиц:

Положительные качества:

На мужике кафтан хоть сер, да ум у него не волк съел; Хоть весь в заплатках, зато с ухваткой; Хоть голый, да весёлый; Не суди об арбузе по корке, а о человеке по платью; Не одежда красит человека, а человек одежду; По одёжке не суди, по делам гляди; Хороший человек в любой одежде хорош.

Отрицательные качества:

В наряде хорош, а без него на пень похож; Видом пышный, а нутром никудышный; Поглядишь – картина, а разглядишь – скотина; Ни рожи, ни кожи, да в богатой одёже; Сверху шик, а внутри пшик; Рубашка беленькая, да душа чёрненькая; Обезьяна и в золотом наряде обезьяна.

2.5.1.3. Жилище

Жилище (дом) – средоточие жизненных ценностей.

«ДОМ – в народной культуре, – пишет А. Л. Топорков, – средоточие основных жизненных ценностей, счастья, достатка, единства семьи и рода (включая не только живых, но и предков). Целая система бытовых запретов направлена на то, чтобы удержать счастье и не дать ему покинуть жилище. Важнейшая символическая функция дома – защитная. Нарисованные или вырезанные на дверях и над окнами кресты, заткнутые над ними серпы и другие металлические предметы и освящённые травы обеспечивали дому надежную защиту от нечистой силы» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 168).

Русские крестьяне в старые времена верили, что в любом доме живёт свой домовой. Он – покровитель дома. Его называли также хозяином, дедушкой, сысоем, кормильцем, карнаухим и т. д. Место его жительства представлялось по-разному: то под печкой, то под порогом, то в подполье, то на чердаке, то в печной трубе и т. д. Домовой помогает трудолюбивым хозяевам и наказывает ленивых и распутных. Внешне его обычно представляли в виде маленького старичка, а иногда и в облике умершего или живущего хозяина дома. Но, по поверьям, он может превращаться в кошку, корову и других животных.

Э. В. Померанцева писала: «Отличительным признаком домового, раскрывающим его сущность и объясняющим отношение к нему рассказчиков, является то, что он прежде всего хозяин, причём не в том смысле, как водяной или легший являются хозяевами водного или растительного мира, который они оберегают от враждебного им человека, а как глава дома, того узкого хозяйственного мирка, с которым связаны все помыслы и заботы крестьянина. Он выступает как рачительный и заботливый хозяин того дома, в котором живёт, и принимает деятельное участие в жизни обитающей в нём семьи; этим определяются и его заботы о скотине, что является наиболее часто упоминаемой в информациях его функцией. Именно этим качеством домового – тем, что он хозяин, – определяется и его плохое отношение к нерадивым, недружным семьям. Тесной связью домового с семьей, в доме которой он живёт, объясняется и его функция “вещуна”, предсказывающего “добро” или “худо”, свадьбу, смерть, пожар, рекрутчину и т. д.» (Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975: www.e-puzzle.ru).

В русских сказках на первый план выдвинуто два рода жилищ – дворцы и избы.

Поистине фантастических высот в изображении дворцов достигла сказка «Медное, серебряное и золотое царства». Она поместила их на высокой горе, да не на обычной горе, а на стеклянной. Главный герой этой сказки, как водится, – Иван-царевич. Он разыскивает свою мать Настасью-царицу, которую унёс в своё царство злой Вихрь. В отличие от старших братьев Петра и Василия, Ивану удалось забраться на стеклянную гору. Вначале он добрался до медного царства:

«Шёл-шёл, шёл-шёл. Видит – медный дворец стоит. У ворот страшные змеи на медных цепях прикованы, огнём дышат. А подле колодец, у колодца медный ковш на медной цепочке висит. Рвутся змеи к воде, да цепь коротка.

Взял Иван-царевич ковшик, зачерпнул студеной воды, напоил змей. Присмирели змеи, улеглись. Он и прошёл в медный дворец» (РНС. С. 126).

Подобным образом выглядели и два других царства – серебряное и золотое. Разница только в металле, из котрого сделаны их дворцы. Но в этих трёх царствах Иван-царевич не нашёл своей матушки. Он нашёл её в четвёртом дворце – самого Вихря. Вот как он выглядит:

«Шёл, шёл и пришёл к такому дворцу, что ни в сказке сказать, ни пером описать – так и горит скатным жемчугом и камнями драгоценными. У ворот шипят шестиглавые змеи, огнём палят, жаром дышат.

Напоил их царевич. Присмирели змеи, пропустили его во дворец. Прошёл царевич большими покоями. В самом дальнем нашёл свою матушку. Сидит она на высоком троне, в царском наряде разукрашенном, драгоценной короной увенчана» (там же. С. 128).

В сказке «Царевна-змея» мы встречаемся с оловянным царством. Семь лет его пришлось разыскивать казаку. Таким было повеление царевны-змеи:

«Провещала змея человеческим голосом:

– Не бойся, добрый молодец! Носи меня на шее семь лет да разыскивай оловянное царство, а приедешь в то царство – останься и проживи там ещё семь лет безвыходно. Сослужишь эту службу, счастлив будешь!

Поехал казак разыскивать оловянное царство.

Много ушло времени, много воды утекло, на исходе седьмого года добрался до крутой горы; на той горе стоит оловянный замок, кругом замка высокая белокаменная стена» (там же. С. 271).

В этой же сказке рассказывается о дворце, который может то чудесным образом появляться, то исчезать:

«Вдруг откуда ни взялась – явилась красная девица:

– Здравствуй, добрый молодец! Семь лет окончилось – избавил ты меня от конечной погибели. Знай же: я королевская дочь. Унёс меня Кощей Бессмертный от отца, от матери, хотел взять за себя замуж, да я над ним насмеялася; вот он озлобился и оборотил меня лютой змеёю. Спасибо тебе за долгую службу! Теперь поедем к моему отцу; станет он награждать тебя золотой казной и камнями самоцветными, ты ничего не бери, а проси себе бочонок, что в подвале стоит.

– А что за корысть в нём?

– Покатишь бочонок в правую сторону – тотчас дворец явится, покатишь в левую – дворец пропадёт» (там же. С. 273).

Главный герой сказки «Окаменелое царство» – солдат. Он очутился в подземном городе, где всё, как в обычном городе: да только люди в нём окаменелые, но еда во дворце – неокаменелая:

«Шёл, шёл – перед ним большой город, у ворот караульня, при ней часовой; стал его спрашивать – часовой молчит, не движется; взял его за руку – а он совсем каменный!

Вошёл солдат в караульню. Народу много – и стоят, и сидят, – только все окаменелые; пустился бродить по улицам – везде то же самое: нет ни единой живой души человеческой, все как есть камень! Вот и дворец – расписной, вырезной. Марш туда, смотрит – комнаты богатые, на столах закуски и напитки всякие, а кругом тихо и пусто» (там же. С. 257).

Избы в наших сказках выглядят вполне реалистически, но есть среди них одна – самая примечательная. Это избушка на курьих ножках. В ней обитает баба-яга.

По поводу этой чудо-избушки у И. П. Черноусовой читаем: «В образе сказочной избушки “на курьих ножках” присутствует зооморфизм (избушка сохраняет признаки живого существа – курицы, которая во всей системе этнографии и фольклора восточных славян символизировала плодородие, она слышит обращённые к ней слова). Избушку нельзя обойти и войти с другой стороны, потому что она стоит на грани двух миров (посюстороннего и потустороннего. – В.Д), через которую герой никак не может перешагнуть. Попасть на эту грань можно только через, сквозь избушку, и её нужно повернуть, чтобы зайти и выйти» (Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 156).

Иначе говоря, избушку на курьих ножках нельзя обойти: перебраться с этого света на тот свет можно только через эту избушку. Она – вход в иной мир – подземный, загробный, тридесятое царство. Чтобы в неё войти, герою сказки надо произнести заветные слова. В сказке «Царевна-лягушка» читаем:

«Стоит та избушка на курьих ножках, кругом себя поворачивается. Говорит Иван-царевич:

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!

Избушка по его слову повернулась к лесу задом, а к нему передом. Вошёл Иван-царевич в избушку и видит: лежит на печи баба-яга – костяная нога» (РНС. С. 85).

Слова, адресованные избушке на курьих ножках, могут варьироваться. В сказке «Финист – ясный сокол» к ним добавляется новая фраза:

«И вот выходит Марьюшка на поляну и видит: стоит избушка на курьих ножках – вертится. Говорит Марьюшка:

– Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом! Мне в тебя лезть, хлеба есть.

Повернулась избушка к лесу задом, к Марьюшке передом. Зашла Марьюшка в избушку и видит: сидит там баба-яга – костяная нога, ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос» (РНС. С. 73).

Между прочим, у избушки, о которой идёт речь, может быть только одна нога, а не две. На одной ноге держится избушка бабы-яги в «Сказке о молодильних яблоках и живой воде»:

«Стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к Ивану-царевичу передом. Зашёл он в неё, а там сидит баба-яга, старых лет, шёлковый кудель мечет, а нитки через грядки бросает.

– Фу, фу, – говорит, – русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл» (там же. С. 95–96).

Слова, которые баба-яга произносит при встрече с гостями, в разных сказках звучат не всегда одинаково. Они могут звучать вот так, например:

1. «Фу, фу! Русской коски слыхом было не слыхать и видом не видать, а нынче русска коска сама на двор пришла! Куда, Иван-царевич, пошёл?».

2. «Фу-фу! Доселева русского духа видом не видано, слыхом не слыхано, а нониче русский дух в виду является, в уста мечется! Что, добрый молодец, дела пытаешь иль от дела лытаешь?»

В своих пословицах русский человек чаще всего говорит о своей избе. Даже худому дому он рад-радёшенек:

Всего дороже честь сытая да изба крытая; Своя хатка – родная матка; Хоть не пышно, да затишно; Дома и солома съедома; Дома и стены помогают; В гостях хорошо, а дома лучше; Хоть худ дом, да крыша крепка; Домой и кони веселей бегут.

2.5.1.4. Техника

Особым почтением в народных поверьях пользовалась земледельческая техника. На первом месте здесь оказалась борона. В старые времена она была деревянной.

В словаре читаем: «БОРОНА – земледельческое орудие, использующееся в народной традиции в ритуально-магических целях. Символика бороны определяется её внешним строением. Борона используется в качестве оберега, что отражено и в самом её названии, связанном по происхождению с обороной, защитой. Так, с целью оберега от нечистой силы обходили село с бороной на голове в купальскую ночь или ставили борону в хлеву возле коровы, чтобы уберечь скот от ведьмы» (Славянская мифология. Под ред. В. Я. Петрухина, Т. А. Агапкиной и др. М., 1995. С. 63).

Земледельческой технике пел дифирамбы русский крестьянин в своих сказках. На первом месте здесь оказалась соха. Подлинный гимн сохе мы находим в сказке «Никита Кожемяка». В ней описывается, как киевский богатырь Никита победил змея. Но этот змей попытался его уговорить разделить между собой весь свет. Вот как отреагировал богатырь:

«– Хорошо, – сказал Никита. – Надо же прежде межу проложить, чтобы потом спору промеж нас не было.

Сделал Никита соху в триста пудов, запряг в неё змея и стал от Киева межу прокладывать, борозду пропахивать; глубиной та борозда в две сажени с четвертью. Провёл Никита борозду от Киева до самого Чёрного моря и говорит змею:

– Землю мы разделили – теперь давай море делить, чтобы о воде промеж нас спору не вышло.

Стали воду делить – вогнал Никита змея в Чёрное море, да там его и утопил» (РНС. С. 328).

В сказке «Царевна-змея» изображён чудо-меч – меч-саморуб. Старик предложил казаку обменять его на бочонок:

«Вышли из дворца; казак покатил свой бочонок в левую сторону – и дворца как не бывало.

– Давай поменяемся, – говорит старик казаку, – я тебе меч отдам, а ты мне бочонок.

– А что толку в мече?

– Да ведь этот меч – саморуб; только стоит махнуть – хоть какая будь сила несметная, всю побьёт! Вон видишь – лес растёт; хочешь, пробу сделаю?

Тут старик вынул свой меч, махнул им и говорит:

– Ступай, меч-саморуб, поруби дремучий лес!

Меч полетел и ну деревья рубить да в сажени класть; порубил и назад к хозяину воротился» (там же. С. 274).

В сказке «Емеля-дурак» мы видим сани-самокаты и топоры-саморубы:

«– По щучьему, – говорит, – веленью, по моему прошенью катитесь сани, в лес!

Сани покатились скоро да шибко, словно кто погоняет их… Дурак въехал в лес, вышел из саней, сел на колодину и сказал:

– Один топор, руби с корня, другой – дрова коли! Вот дрова нарубились и наклались в сани» (Аф. С. 163).

В этой же сказке, как мы помним, Емеля-дурак превратил свою печь в транспорт. О транспортных чудесах – особый разговор.

На помощь героям в русских сказках приходят не только сапоги-скороходы, но и ковёр-самолёт. В сказке «Вещий сон» им воспользовался царевич со своей новоявленной женой Еленой Прекрасной:

«Вышли они за город, разостлали ковёр-самолет, сели и поднялись выше облака ходячего; летели, летели и опустились как раз у того дремучего леса, где своих добрых коней покинули» (РНС. С. 292).

В русских пословицах восхваляется техника, без которой крестьянину невозможно было жить:

Сохой да бороной деревня стояла; Соха кормит, веретено одевает; Крестьянин не языком работает, а плугом; Топор – всему делу голова; Топором тесать – не пером писать; С топором весь свет пройдёшь; Владей лопатой, как ложкой за столом.

* * *

Сделаю краткие выводы о фееризации материальной культуры в русских сказках.

Пища

• В сказках «Скорый гонец», «Летучий корабль», «Царевна-змея» и др. выражены мечты бедного человека о сы

той жизни.

• Высшее достижение сказочной фантазии о пище, возникающей чудесным образом, – скатерть-самобранка («Королевич и его дядька», «Скатерть, баранчик и сума» И ДРО-

Одежда

• Одежда в русских сказках наделена чудесными свойствами:

1) она может быть несказанно красивой («Медное, серебряное и золотое царства»);

2) она может давать человеку необыкновенную силу («Чудесная рубашка»);

3) предметам туалета (платку, кольцу и др.) в сказках приписывается чудодейственная сила («Марья Моревна», «Ведьма и Солнцева сестра», «Волшебное кольцо» и др.).

• Поразительное достижение сказочного воображения – шапка-невидимка и сапоги-скороходы.

Жилище

• В русских сказках выдвинуты на первый план два рода жилищ – дворцы и избы.

• Сказочные дворцы изображены в фантастическом виде («Медное, серебряное и золотой царства», «Царевна-змея», «Хрустальная гора», «Окаменелое царство» и др.).

• Примечательное изобретение русских сказочников – избушка на курьих ножках.

Техника

• Чудесными свойствами в наших сказках наделяется главным образом земледельческая, военная и транспортная техника («Никита Кожемяка», «Царевна-змея», «Емеля-дурак», «Деревянный орёл», «Летучий корабль» И ДРО-

• Удивительное достижение сказочного технического воображения – ковёр-самолёт.

2.5.1.5. Параллели

Русский народ – народ евразийский. Иначе говоря, он народ европейский и азиатский. Особенно много параллелей в области культуры между сказками русского народа и сказками других европейских народов.

Пища

В европейских сказках, как и в русских, отражена мечта бедного человека о сытой жизни. Он мечтал о пончиках с неба (испанская сказка «Когда пончики с неба падали»). Он мечтал о бобах-великанах (английская сказка «Джек и бобовый росток»). Он мечтал о скатерти-самобранке («норвежская сказка «Как мальчик к северному ветру за своей мукой ходил»). И т. д.

Бобы-великаны в упомянутой английской сказке выросли из пяти бобов, которые внешне ничем не отличались от обычных бобов, но те, которые оказались у Джека, были чудесными: «Джек спрыгнул с постели и выглянул в окошко.

Что за чудеса! Перед самыми его глазами колыхался целый лес стеблей, листьев и свежих зелёных побегов. За ночь бобовые ростки вымахали до самого неба невиданная чудесная лестница высилась перед Джеком – широкая, мощная, зелёная, сверкающая на солнце» (СНЕ. С. 647).

Северный ветер в упомянутой норвежской сказке подарил мальчику скатерть-самобранку:

«Дам я тебе скатерть, да такую, что стоит тебе только сказать: “Скатерть, расстелись и угости меня самыми вкусными вещами!” – и будет у тебя всё, что твоей душе угодно. Ну что ж, обрадовался мальчик и пошёл домой. Да только дорога была долгая, за день не дойти, и зашёл он переночевать на постоялый двор, а когда там собрались ужинать, положил он на стол свою скатерть и говорит: “Скатерть, расстелись и угости меня самыми вкусными вещами!” Не успел он это сказать, как скатерть всё исполнила, и все стали хвалить её – хвалят не нахвалятся» (СНЕ. С.613).

Скатерть-самобранка сродни столику-самобранке из немецкой сказки «Столик-накройся, золотой осёл и дубинка из мешка»:

«И только столяр вымолвил: “Столик, накройся!”, – он уже и скатертью был покрыт, и весь богато уставлен самыми прекрасными блюдами.

Тут начался пир, – и не было за всю жизнь у портного в доме такого обеда, и вся родня засиделась до самой поздней ночи, и все были веселы и довольны» (Гр. С. 113).

Одежда

В немецкой сказке «Ранец, шапочка и рожок» изображена чудо-шапка. Вот что о ней рассказал угольщик:

«Да, вот лежит у меня наверху на полке старая, поношенная шапка, но у ней чудесные свойства: стоит её надеть да повернуть на голове, и вмиг явятся пушки, и будет наведено их целых двенадцать в ряд, и они всё перестреляют, – никто перед ними не устоит» (Гр. С. 162).

В венгерской сказке «Чудо-мельница» речь идёт о стреляющей шляпе:

«Взошёл тогда бедняк на высокую гору, снял шляпу, повернул её в сторону чужеземного войска и приказал:

– Шляпа, стреляй!

Ещё и палку (тоже волшебную. – В. Д.) на подмогу послал.

– Колоти их, – сказал, – прямо по головам, ведь эдаким дурням жадным голова так и так без надобности.

Немного времени прошло, ни одной вражьей души не осталось» (СНЕ. С. 285).

В итальянской сказке «Волшебное кольцо» чудесными свойствами, как и в одноимённой русской сказке, наделено кольцо. Юноша помог старушке донести вёдра с водой. В знак благодарности она подарила ему волшебное кольцо со словами:

«Кольцу этому нет цены. Если ты пожелаешь чего-нибудь, поверни его вокруг пальца, тут всё и сбудется. Только смотри не потеряй его, не то худо будет. А для верности дам я тебе кота и собаку, они пойдут за тобою повсюду. Животные они сильные и не сегодня, так завтра тебе пригодятся» (СНЕ. С. 361).

В русской сказке «Волшебное кольцо» Мартынка купил кота Ваську и собаку Журку, а в итальянской их подарила юноше чудесная старушка. Благодаря этому кольцу, итальянский юноша, как и русский Мартынка, построил прекрасный дворец, но, как и нашему Мартынке, жена юноше досталась коварная: она у него волшебное кольцо украла. Его вернули ему, как и в русской сказке, кот и собака.

Жилище

Чудесным образом появляется дворец на месте бедной хатки у деда Павла в болгарской сказке «Бесценный камушек». Это произошло благодаря волшебному камушку, который ему подарила царевна-ящерица в знак благодарности за то, что он её спас от огня:

«Дед Павел взял камушек, стукнул им три раза о землю и говорит:

– Стань передо мной, белокаменный дворец!

Не успел он это сказать, как хатка его сдвинулась и куда-то пропала, а на её месте появился дивный белокаменный дворец. Стены в покоях были зеркальные, посуда из чистого золота, а столы и стулья из слоновой кости» (СНЕ. С. 142).

Наша избушка на курьих ножках имеет в венгерской сказке «Дерево-до-небес» своего собрата. Это дворец на петушиной ноге:

«Долго-долго шёл Янош, брёл через горы и долы, леса и поля, а на седьмой день увидел перед собою алмазный дворец. Никогда ещё не случалось ему такие дворцы видеть. Стоял дворец на петушиной ноге, не стоял, а вертелся, и было в нём тысяча окон и крылечек столько же. И вертелся он быстро-быстро, что твой смерч, даже ещё быстрее. Хотел было Янош на крылечко ступить, а оно, глядишь, уже на другой стороне. Он было вскочил на другое с лету, а его вмиг отшибло, наземь бросило, так что гул пошёл» (СНЕ. С. 238).

Техника

В венгерской сказке «Чудо-мельница» рассказывается о чудесном техническом достижении сказочной фантазии. Маленькая мельничка в ней творит чудеса. Она может производить всё, что вашей душе угодно. Королевич так рассказал об этой чудо-мельнице деду Павлу:

«Дома поставьте мельничку на стол и скажите: “Намели мне, чудо-мельничка, золотых монет да снеди всякой, жареного-па-реного!” Увидите, она исполнит любое ваше желание, всего вам намелет, сколько потребуется. А потом ей скажите: “Достаточно, чудо-мельничка!” Она тотчас и остановится» (СНЕ. С. 261).

Бедный пастух дед Павел стал богачом. Но он кормил не только себя, но и своих односельчан:

«Что я вам скажу? Позабыл с той поры бедняк про горе-печаль, и дома, и в деревне его почитали: всех накормил он со своей чудо-мельничкой, и своих, и чужих, а сам так разбогател, что на шести волах пахал, собаке и той не корку чёрствую, а калач бросал» (там же. С. 264).

2.5.2. Духовная культура

2.5.2.1. Религия

Некоторые религиозные персонажи встречаются в русских сказках, но из религиозных они превращены в них в сказочные. Выражаясь по-учёному, фееризация мифологических героев в сказках осуществляется через их демифологизацию.

Язычество

Водяной, леший, домовой и т. п. мифологические персонажи утрачивают в сказках свою религиозную природу и оказываются в одном ряду с другими сказочными героями – Кощеем Бессмертным, бабой-ягой и др. В их существование ни сказочники, ни их слушатели уже не верят.

Некоторые черты бывших мифологических персонажей не могут в какой-то мере не сохраниться в сказках. Возьмём, например, сказку «Солнце, месяц и Ворон Воронович». В этой сказке солнце и месяц выступают, с одной стороны, как продукты природы, а с другой, как живые существа.

А как обстояло дело с солнцем, ветром и т. п. явлениями природа в языческой мифологии? Вспомним, как Ярославна в «Слове о полку Игореве» обращается к ветру и солнцу:

«Ярославна рано поутру плачет в Путивле на стене зубчатой, причитая: “О ветер-Ветрило! Зачем, господин, навстречу веешь? Зачем наносишь стрелы хиновцев на своих лёгких крылах на воинов моего милого? Мало ли тебе было в вышине под облаками веять, лелеять корабли на синем море? Зачем, господин, моё веселие по степи ковыльной развеял?” […] Ярославна рано поутру плачет в Путивле на стене зубчатой, причитая: “Светлое и пресветлое Солнце! Для всех тепло и красно ты! Зачем, господин, простёр свои лучи на воинов милого; в степи безводной зноем им луки повёл, горем им колчаны заплёл?”» (Хрестоматия по древнерусской литературе. Сост. М. Е. Фёдорова, Т. А. Сумникова. М., 1994. С. 57).

Обращаясь к ветру и солнцу, Ярославна верит в то, что они её слышат. Они для неё подобны живым существам. Но при этом они для неё божественны.

Другая ситуация с солнцем и месяцем в сказке «Солнце, месяц и Ворон Воронович». Как сказочники, так и их слушатели понимают, что солнце и месяц как живые существа в действительности не существуют. Они для них – плод сказочного воображения, а не мифологические персонажи, в существование которых верят религиозные люди.

Читая сказку, о которой идёт речь, мы оказываемся не в мифологическом, а в сказочном мире. Приведу здесь лишь один эпизод из этой сказки:

«Пришёл старик домой, сказал старшей дочери:

– Оденься хорошенько да выйди на крылечко.

Она оделась, вышла на крылечко; Солнце и утащило её.

Средней дочери также велел одеться хорошенько и выйти на крылечко. Она оделась и вышла; Месяц схватил и утащил вторую дочь» (РНС. С. 356).

Ещё большей демифологизации и фееризации подверглись в сказках низшие духи славянского язычества – леший, домовой, водяной и т. п. В сказке «Королевич и его дядька» изображён леший. Но он выглядит вовсе не как мифологический персонаж, а как сказочный персонаж. Правда, некоторые отголоски из его мифологического прошлого мы в нём можем обнаружить. Они связаны с его былым могуществом. Оно выражено, в частности, в том, что его дочери дарят королевичу скатерть-самобранку, волшебное зеркальце и чудесную дудку. Мы видим перед собою типичные сказочные предметы.

Но могущество лешего в сказке явно не так безгранично, как в мифологии. С ним очень легко справляется король. Он ловит его и заковывает в железный столб. Только благодаря королевичу он получает свободу.

Как откровенная насмешка над верой в домового звучит сказочка «Иванушка и домовой»:

«Иванушка ходил в лаптях. Заходит он в свою избу. Матери дома не было. Услыхал – кто-то в избе пыхтит. Испугался он, дверями хлопнул и побежал. У него оборка от лаптя на ноге развязалась. Прищемило её в дверях, он и упал. И закричал:

– Батюшки! Спасите! Домовой меня держит!

Прибежали соседи, подняли Иванушку, а он чуть жив. И тут разобрали, в чём дело: испугался он лаптя на своей ноге, оборки и квашни. То-то смеху было!» (РНС. С. 504).

Если вера в реальное существование леших, домовых и т. п. мифологических персонажей в сказках по существу полностью утрачена, то вера в существование ведьм и колдунов в них оказалась более живучей.

В сказке «Арысь-поле» ведьма превращает свою падчерицу в зверя, а в сказке «Ведьма и Солнцева сестра» ведьма – злобная людоедка. Она съедает своих родителей и пытается съесть своего двенадцатилетнего брата Ивана-царевича. С великим трудом он спасается от её погони. Ему помогают в этом говорящий мышонок и Вертодуб. Вот как действовал Вертодуб:

«Понеслась она ещё быстрее… вот уж близко! Вертодуб угадал, что царевич от сестры спасается, и давай вырывать дубы да валить на дорогу – целую гору накидал! Нет ведьме проходу! Стала она путь прочищать, грызла, грызла, насилу продралась, а Иван-царевич уж далеко. Бросилась догонять, гнала, гнала, ещё немножко… и уйти нельзя! Вертогор увидал ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул её как раз на дорогу, а на ту гору поставил другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван-царевич ехал да ехал и далеко очутился» (РНС. С. 186–187).

Пословиц, связанных с язычеством, до нашего времени дошло очень мало:

Домовой тешится, леший заводит, а водяной топит; Леший пошутит – домой не пустит; водяной пошутит – утопит; Дом домом, а домовой даром; Домовой лешему ворог; Лес без лешего не стоит; В лесу жить – лешим слыть; В лесу леший, а дома мачеха.

Христианство

Демифологизации в сказках подвергаются не только языческие персонажи, но и христианские. Сказка «С того свету выходец» замахнулась на фееризацию самого бога. Он демифологизирован и изображён в сказочном духе.

Главный герой этой сказки – солдат-обманщик. Он выдаёт себя чересчур доверчивой старухе за выходца с того света, где он якобы встречался с её покойным сыном. Между ним и этой старухой происходит такой диалог:

– Здравствуй, бабушка!

– Кормилец, откуда ты?

– Я с того свету выходец.

– А мой сынок? В Егорьев день его хоронили. Может, видел?

– Видел, бабушка! Твой сын у бога коров пасёт, да коровушку потерял: вот бог у него двадцать пять рублей требует, а где он возьмёт?

– Вот у меня, – говорит старуха, – двадцать рублей есть, а больше нет. У меня в этом сундуке много денег, да хозяина нет…

– Бабушка, бог не мужик, попросим, за пятёркой не погонится. Давай сюда!

– Сапоги его ещё возьми… снаряды все…

– Возьму, бабушка, всё снесу! (РНС. С. 519).

Иисус Христос демифологизируется в сказке «Волк-дурень». Его фееризация осуществляется за счёт сказочного контекста. В качестве его просителя в сказке выступает волк. Он изображён как типичный персонаж из сказок о животных – чересчур доверчивый и неудачливый.

Сначала волк обращается к Христу с такими словами: «Господи! Мне есть хочется!» (Аф. С. 42). Христос ему отвечает: «Поди, съешь кобылу» (там же). Съесть кобылу волку не удаётся. Чересчур он доверчивый. Кобыла попросила его стать сзади да так треснула его по зубам своими копытами, что тот еле жив остался.

Волк обращается к Христу во второй раз. «Ступай, – говорит Христос, – съешь барана» (там же). Баран, как и кобыла, обманывает доверчивого волка. Пообещал сам ему запрыгнуть в рот, разбежавшись с горы, а сам ударил его своим бараньим лбом и был таков.

В третий раз обращается волк кХристу. Тот отвечает: «Поди, съешь портного» (там же). Но и с портным у волка вышла промашка. Эта промашка стоила ему жизни. Не помог ему Христос. Его разорвали на куски собратья-волки.

Не помогает Иисус Христос и многим его служителям. Сплошь и рядом они не следуют его заповедям. Многим из них до христианских идеалов так же далеко, как до солнца. Недаром

B. Г. Белинский писал Н. В. Гоголю:

«Неужели Вы, автор “Ревизора” и “Мёртвых душ”, неужели Вы искренно, от души, пропели гимн гнусному русскому духовенству, поставив его неизмеримо выше духовенства католического?.. Неужели же и в самом деле Вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа? Про кого русский народ рассказывает похабную сказку? Про попа, попадью, попову дочь и попова работника. Кого русский народ называет: дурья порода, колуханы, жеребцы? – Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства?» (Белинский В. Г. Письмо к Н. В. Гоголю: http: //www.newreferat.com/ref-15795-2.html).

Эти слова наш великий критик писал ещё до отмены крепостного права в России в 1861 г. В своей мемуарной книге «Пошехонская старина» М. Е. Салтыков-Щедрин вспоминал: «Попы в то время находились в полном повиновении у помещиков, и обхождение с ними было полупрезрительное. Церковь, как и всё остальное, была крепостная, и поп при ней – крепостной. Захочет помещик – у попа будет хлеб, не захочет – поп без хлеба насидится. Наш поп был полуграмотный, выслужившийся из дьячков; это был домовитый и честный старик, который пахал, косил, жал и молотил наряду со всеми крестьянами. Обыкновенно он вёл трезвую жизнь, но в большие праздники напивался до безобразия. Обращались с ним нехорошо (даже в глаза называли Ванькой). Я помню, что нередко, во время чтения Евангелия, отец через всю церковь поправлял его ошибки» (Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. Т.17.М., 1975. С. 36–37).

О невежестве русского духовенства нам рассказывают русские сказки. В сказке «Неграмотная деревня» читаем: «Деревня была неграмотна; поп неграмотный, дьякон неграмотный, да и дьячок неграмотный. А церковь была, приход служили» (РНС.

C. 596). Эту церковь решил посетить архиерей. Поп и дьякон были в панике. Они не имели понятия о церковной службе.

«А дьякон сказал: “А как-нибудь, сваракосим как-нибудь”» (там же. С. 597). Сваракосили они песенку, которая никакого отношения к религии не имеет:

О-о-о! Из-за острова Кельястрова

Выбегала лодочка осиновая,

Нос-корма раскрашенная,

На середке гребцы-молодцы,

Тура-мара и пара.

Как же отреагировал на такую церковную, с позволения сказать, службу архиерей?

«Архиерей вышел да рукой махнул:

– Служите как служили!

Да и уехал прочь» (там же).

О том, как неграмотный мужичок стал попом, рассказывает сказка «Поп Пахом». Этот мужичок выдал себя за тёзку умершего попа. «Такя, – говорит, – братцы, Пахом!» (там же. С. 598). Ему ответили: «Коли ты Пахом, так будь же у нас попом!» (там же).

Как же этот поп-авантюрист читал службу? А вот как:

«Шёл мимо этого места, и увидел я народу толпа, и спросил: “Что же, братцы, у вас за толпа?” – “А вот у нас – толпа, нет у нас в приходе попа. Был отец Пахом, да унесло прахом”. – “Так я, братцы, Пахом”. – “Если ты Пахом, так будь же у нас попом!” Служил у них пятнадцать лет, ну и накопил денег три тысячи рублей. Первая тысяча архиерею, вторая тысяча мне, а третья тысяча певчим» (там же).

В сказке «Топанье и ляганье» описывается другой вариант «службы» попа Пахома:

«Вот дьячок подаёт попу кадило, а в кадиле углей много, так и горит. Взял он кадило и начал махать. Махал, махал, уголёк калёный выскочил из кадила да прямо ему в голенище. И пошёл поп стучать ногами. Он топчет, и миряне все топчут ногами. Уголёк дальше забирается. Ничего нельзя сделать! Поп хлоп наземь, ноги кверху и лягает ногами. И все миряне хлопнулись наземь и залягались» (там же. С. 593).

Очень послушный народ, эти миряне! Веруют до потери рассудка. В сказке «Старухина молитва» высмеивается старуха, которая каждый день молилась большой иконе. Эта старуха была очень скупая. Её слуга жил у неё впроголодь. Он нашёл выход из своего бедственного положения: спрятался за иконой и вступил с богомольной старухой в диалог:

«Старуха встала утром и молится:

– Пресвята ты богородица, сохрани и помилуй!

А парень говорит:

– Не помилую, зачем худо слугу кормишь.

Старуха опять молится:

– Очисти мою душу грешную!

Слуга говорит:

– Очищу, очищу.

– И мужа очисти!

– Очищу, очищу» (там же. С. 596).

Парень оказался не промах. Он и в самом деле «очистил» и старуху, и её мужа: украл у них деньги:

«Старуха ушла, слуга старухины деньги, сколько было, взял и у мужа взял… Старуха спохватилась – денег нет:

– Ах, это, верно, меня господь очистил, ему, доброхоту, занадобилось!

А слугу стала кормить хорошо.

Слуга и хорошей пищи добился, и деньги взял» (там же).

Как видим, наши сказочники бичевали пороки не только церковных служителей, но и их прихожан. Но больше всего, конечно, доставалось первым. Служители православной церкви в русских сказках творят чудеса глупости, невежества, лживости, воровства, скупости и других пороков. Презрение к ним со стороны их врагов было так велико, что они не считали для себя зазорным мстить им за их пороки, не пренебрегая недозволенными методами.

В сказке «Поп и батрак» мужик нанялся на работу к очень скупому попу. Чтобы проучить попа, этот мужик его обманывает. Вместо того, чтобы косить для попа траву, он ложился на некошеную траву и спал на ней до вечера. При этом он не забывал про хлеб и сало, которые каждый день ему давал поп. Сказка заканчивается неожиданным образом:

«И вот раз батрак говорит:

– Больше я у тебя работать не буду, давай мне расчёт. Траву я у тебя всю скосил до единой травинки.

Дал ему поп всего несколько копеек. Работник остался недоволен и говорит:

– Прибавь ещё хоть кусок сала.

Но поп ему отказал наотрез:

– Я и то тебе переплатил, дал больше обещанного.

– Ну, раз ты мне не дашь сала, сказал работник, – так пусть вся твоя травонька обратно встанет как некошеная!

И уехал. А поп пошёл на луга, посмотрел и удивился:

“Этот батрак не простой, а колдун: в самом деле стоит трава как некошеная”» (РНС. С. 590–591).

Фомка-шут в одноимённой сказке не только обманывает попа и попадью, но и обворовывает. Он сказал попадье, будто её муж велел ей передать ему семьсот рублей, чтобы купить семь сёл. Та поверила. Дала ему деньги. Вот как заканчивается эта сказка:

«Попадья встречает:

– Что, батька, купил семь сёл, семь деревень?

– Каких, свет?

– Как же, Фомка-шут от тебя приезжал да семьсот рублей денег взял!

– Ах он вор этакой! Нечего сказать: славную сшутил шутку!» (РНС. С. 592).

Фомка-шут обворовал попа, но в контексте других сказок о попах это выглядит как месть за их собственное воровство. Так, в сказке «Поп и дьякон» речь идёт о воровстве попа и дьякона. Последний воровал у мужиков лошадей и прятал их в лесу, а первый указывал по чёрной книге, в каком месте находятся украденные лошади. За это мужики выкладывали попу-воро-жею сотенку.

«Мужики сотенку вынимали, алчному попу в руки давали. Сотенку поп взял, про лошадей им рассказал:

– Идите в поле, лошади в рву стоят, аржану соломушку едят.

Мужики в поле пошли и лошадушек нашли» (там же. С. 595).

В наших пословицах отражено двойственное отношение к богу.

С одной стороны:

Бог не как свой брат, скорее поможет; Ни отец до детей, как Бог до людей; Божья любовь безгранична; С верой нигде не пропадёшь; Во времени подождать: у Бога есть, что подать; Кто перекрестясь работает, тому божья помощь; Сей, рассевай, да на небо взирай.

С другой стороны:

На Бога надейся, а сам не плошай; Святой Боже пахать не поможет; Паши не для Иисуса, а ради хлеба куса; Бог не велит хвостом шевелить, а только кончиком; Что Богу дали; то, считай, уже потеряли; Вот тебе, Боже, что нам негоже; Где страх, там и Бог; За Богом пойдёшь – ничего не найдёшь; Бог и перстов на руке, и листа на дереве не изровнял; Взял бы боженьку за ноженьку да и об пол.

Досталось от наших пословиц и попам:

Попу лишь палец покажи, а уж он найдёт, какой в том грех; Людское горе попов кормит; Поп что клоп – людскую кровь пьёт; Поп в церковь идёт – о девках думает, поп в трапезу ковыляет – о рюмочке помышляет; Храбрых в тюрьме, мудрых на кабаке, а глупых искать в попах; Попа и дурака в один угол сажают; Из ста попов – девяносто девять дураков.

Особенно возмущался наш народ ненасытностью и жадностью попов:

Поповские глаза завидущи, руки загребущи; Попово брюхо из семи овчин сшито; У попа брюхо легче пуха – на свадьбе поел, на поминки полетел; Родись, крестись, женись, умирай – за всё попу деньгу подавай; Попу да вору дай хоть золота гору – им всё мало; Поповские карманы – бездонная бочка.

Смешение язычества с христианством в образе чёрта

Особое место среди мифологических и сказочных персонажей занимает чёрт. В нём смешаны черты, унаследованные им, с одной стороны, от языческих персонажей – водяного, лешего и тому подобной нечисти, а с другой, от библейского дьявола (сатаны).

С одной стороны: «Образ чёрта в народных представлениях и связанных с ними фольклорных рассказах нередко соединяется с образом водяного, лешего, даже домового. “Народ думает, что черти живут в болотах, мельницах, банях. Они приходят в деревню ночью и уносят то, что не благословясь положено, иногда проклятых детей”, – писал новгородский краевед К. Черемхин в конце XIX в.» (Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975: www.e-puzzle.ru).

С другой стороны: «Дуализм этих легенд (о боге и дьяволе. – В. Д.), противопоставляющих доброе и злое начало, очень ярко сказался в следующей легенде, записанной А. Филимоновым в той же Пензенской губернии: “Долго бог носился по воздуху и вот один раз заметил, что он не один на свете, что в воде плавает что-то. Это был сатана. „Ты как сюда попал?” – спрашивает сатану бог. – „А ты как?” – „Да я всемогущий бог”, – отвечал господь. – „Да и я не бессильный”, – сказал сатана. – „Ну, давай каждый сотворим для себя помощников”, – сказал бог. Господь велел сатане достать со дна моря земли, камня. Сатана достал. Тогда бог ударил о камень своим жезлом. Из камня вылетели искры, из которых бог и сотворил архангелов и ангелов, которые и полетели на небо. Сатана тоже ударил посохом об куски земли, из неё вылетели брызги, и эти брызги он обратил в бесчисленную силу бесов, которые и рассеялись всюду”» (там же).

Бесы – это черти. Их характерная черта – многоликость. Они представлялись людям то в образе человекообразных обезьян с длинным хвостом и рожками, то в образе обычных людей, то в образе змей, собак или свиней и т. д.

О многоликости чёрта у Э. В. Померанцевой читаем: «Чёрт чаще всего в легендах и сказках является человеку в образе антропоморфном (странника, соседа, женщины и т. д.), реже в образе змеи, собаки, свиньи и т. д. Например, в Саратовской губернии было записано несколько рассказов о том, как чёрт приходил к женщинам в образе уехавшей или умершей матери. В образе мужа он являлся к солдатке, которая в результате этого родила урода с двумя головами, четырьмя ногами и руками. К старухе Е. Колпачёвой чёрт летал огненным змеем, принимая в доме облик её покойного старика» (Померанцева Э. В. Мифологические персонажи в русском фольклоре. М., 1975: www.e-puzzle.ru).

В сказке «Заколдованная королевна» солдат встречает чертей, которые выглядят как купцы. Правда, котёл, в котором они готовят своё варево, ключом кипит, хотя огня под ним и в помине нет:

«Едет день, другой, третий и увидал: в чистом поле караван стоит, на травке, на муравке купцы сидят, в карты поигрывают, а возле них котёл висит; хоть огня и нет под котлом, а варево ключом кипит.

“Экое диво! – подумал солдат. – Огня не видать, а варево в котле так и бьёт ключом; дай поближе взгляну”. Своротил коня в сторону, подъезжает к купцам:

– Здравствуйте, господа честные!

А того и невдомек, что это не купцы, а все черти» (РНС. С. 276–277).

Несмотря на то, что чёрти – нечисть, а стало быть, их следует бояться, в сказках они изображаются в жалком виде. Так, в сказке «Чёрт-заимодавец» чёрт выступает в роли незадачливого заимодавца. Он дал мужику взаймы целую тысячу. Отправился чёрт на следующий день возвращать долг, но мужик стал кормить его завтраками:

«Мужик опять велел прийти завтра. Так ходил он сряду несколько дней. Мужик однова говорит ему:

– Чем тебе часто ходить ко мне, то я вывешу на воротах моих доску и напишу на ней, когда тебе приходить за долгом.

Ладно, – ответил чёрт и ушёл.

Мужик написал на доске: “Приходи завтра” – и повесил её к воротам» (там же. С. 608).

В конце концов мужик оставил чёрта с носом:

«Чёрт раз пришёл, два пришёл – на воротах всё одна надпись.

“Дай, – говорит он сам с собой, – не пойду завтра к мужику!”

И не пошёл.

На третий день идёт к нему и видит на воротах другую надпись: “Вчера приди”.

– Эко мне не повезло! – сказал чёрт. – Не мог вчера я прийти… Видно, пропали мои денежки!» (там же).

В жалком виде изображён чёрт и в сказке «Чёрт и мужик». Чёрт в этой сказке повадился каждую ночь выходить из озера на берег и кричать: «Год года хуже! Год года хуже!».

«Надоело это мужику – он жил недалеко от берега. Припас мужик берёзовую дубину и стал ждать.

Вот наступила полночь, выходит из воды чёрт. Сел на берег, поджал ноги под себя и ну кричать:

– Год года хуже! Год года хуже!

А мужик подкрался сзади да как тяпнет дубиной чёрта по затылку, тот только и крикнул:

– Хуже не будет!

И скрылся в воде.

Больше с той поры чёрт не выходил на берег» (РНС. С. 588–589).

В очень жалком виде изображён чёрт в сказке «Солдат и чёрт». Он напросился в этой сказке в ученики к солдату. Тот согласился, но учил он чёрта своеобразно: не столько учил его военному делу, сколько нещадно бил. Чёрт терпел и даже платил солдату большие деньги.

«Долго возился он с чёртом, много надавал ему тузанов и колотушек и таки выучил нечистого делать ружьём: и на плечо, и к ноге, и на-краул. “Ну, – говорит, – теперь ты хоть к самому сатане на ординарцы, так и то не ударишь лицом в грязь! Только в том маленькая фальшь будет, что хвост у тебя назади велик. Ну-ка, повернись налево кругом!” Нечистый повернулся, а солдат вынул из кармана шейный крестик да потихоньку и нацепил на чёрта. Как запрыгает чёрт, как закричит благим матом!» (Аф. С. 389).

Чёрту, чтобы освободиться от крестика, пришлось свозить солдата из Питера в Иркутскую область, где жили его родные.

«Уселся на него верхом и крепко-крепко ухватился за рога. Чёрт как свистнет, как понесётся – словно молния! Солдат только посматривает, как мелькают перед ним города и села: “Ай да молодец! Люблю за прыть!” И не успел ещё проговорить всего, глядь – уж и приехал» (там же. С. 390).

Мы помним, как жалок бесёнок в «Сказке о попе и о его работнике Балде» А. С. Пушкина. Этот бесёнок очень похож на чёртёнка из народной сказки «Шабарша». Он – внук водяного, у которого был припрятан на дне реки сундучок с золотом и серебром. Этот сундучок и вынес из воды его внучек для батрака Шабарши в конце сказки. Он его проиграл в соревновании с Шабаршой.

В первый раз водяной дедушка предложил чертёнку с Шабаршой побороться. Шабарша ему говорит:

«О, да где ж тебе со мною бороться! Да ты не сладишь с моим средним братом Мишкою» (PC. С. 195).

Этим Мишкой оказался медведь. Он скрутил чертёнка так, что у него все кости затрещали. Насилу вырвался из его лап.

Во второй раз водяной дедушка предложил своему внучку побегать с Шабаршой наперегонки. Тот пустил вместо себя маленького брата – Заиньку. Снова проиграл чертёнок.

Проиграл чертёнок Шабарше и в третий раз: он его «пере-свистел»:

«Свистнул чертёнок, да так громко, что Шабарша насилу на ногах устоял, а с дерев так листья и посыпались.

– Хорошо свистишь, – говорит Шабарша, – а всё не по-моему! Как я свистну – тебе на ногах не устоять, и уши твои не вынесут… Ложись ничком наземь да затыкай уши пальцами.

Лег чертёнок ничком на землю и заткнул уши пальцами; Шабарша взял дубину да со всего размаху как хватит его по шее, а сам – фю-фю-фю!.. – посвистывает.

– Ох, дедушка, дедушка! Да как же здорово свистнул Шабарша – ажно у меня искры из глаз посыпались; еле-еле с земли поднялся, а на шее да на пояснице, кажись, все косточки поломались!» (там же. С. 196).

Пришлось водяному дедушке раскошелиться. «С той поры, с того времени зажил батрак на славу, – рассказывает сказочник, – звали меня к нему мед-пиво пить, да я не пошёл: мед, говорят, был горек, а пиво мутно» (там же. С. 198).

Не всегда чёрт в наших сказках выглядит в жалком виде. В сказке «Правда и кривда» один из чертей показан в благородном виде. Он даёт Правде, глаза у которой выколола Кривда, чудесную травку, которая позволяет Правде возвратить её глаза:

«Осталась Правда безглазая, пала лицом наземь и поползла ощупью. Доползла до болота и легла в траве. В самую полночь собрались туда черти. Набольшой стал всех спрашивать: кто и что сделал? Кто говорит: я душу загубил; кто говорит: я того-то обманул; а Кривда в свой черед похваляется:

– А я у Правды сто рублей выспорила да глаза выколола!

– Что глаза! – говорит набольшой. – Стоит потереть тутошней травкою – глаза опять будут!» (РНС. С. 499–500).

Вот как дальше дело было:

«Вдруг крикнули петухи, и черти разом пропали. Правда нарвала травки и давай тереть глаза: потёрла один, потёрла другой – и стала видеть по-прежнему; захватила с собой этой травки и пошла в путь-дорогу» (там же. С. 500).

Каково отношение к чёрту в наших пословицах?

С одной стороны, в них выражено осторожное к нему отношение:

Чем чёрт не шутит, пока Бог спит; Чёрт дырку найдёт; Чёрт силён: и горами качает, а людьми что веником трясёт; Дай чёрту волю – живьём проглотит; Жди; когда чёрт сдохнет, а он ещё и хворать не собирался.

Но с другой стороны, особого страха перед чёртом мы в русских пословицах не обнаруживаем:

Есть и на чёрта гроза; Чёрт му дёр, а наш брат мудрей чёрта; Чёрт Ваньку не обманет, а Ванька барину всех грехов не расскажет; Чёрт много мелет, да сыпать не умеет; Держи чёрта за рога: и то находка; Стриг чёрт свинью: визгу много, а шерсти нет.

2.5.2.2. Наука

Развитие науки в Древней Руси затормаживалось по трём главным причинам – набеги кочевников, внутренние усобицы, недрёманное церковное око. Русскую землю без конца опустошали кочевые народы – печенеги, половцы, монголы и др.

По поводу двух последних причин у Н. Хлебникова читаем: «После Ярослава ни один из государей, даже Владимир Мономах, не заботится об умножении школ, тогда как на Западе в это время уже начинают образовываться университеты. Где же причина этого явления? Она заключается отчасти в бесконечных усобицах, которыми занято общество, отчасти в церковных идеалах, которые царили в нём» (Размышления о России и русских. Штрихи к истории русского национального характера. Вып. II. Сост. С. К. Иванов. М., 1996. С. 108).

Отсюда следовал вывод: «Таким образом, если мы будем сравнивать нашу умственную и нравственную жизнь за это время, то мы не можем не заметить, что она отстала от современной жизни Западной Европы» (там же).

России понадобилось ещё несколько веков, чтобы попытаться стать в науке на один уровень с Западной Европой. В первой четверти XVIII в. окно в Европу прорубил Пётр I. Он взял под личный контроль, в частности, приобщение русских к европейскому образованию. Это приобщение велось двумя путями – отправкой русской молодёжи на учёбу в европейские страны и наймом учёных иностранцев для работы в России.

По поводу этих путей в подготовительных материалах к «Истории Петра» А. С. Пушкин писал: «Пётр послал в чужие края на казённый счёт не только дворян, но и купеческих детей, предписав каждому являться к нему для принятия нужного наставления. Мещанам указал он учиться в Голландии каменному мастерству, жжению кирпичей etc. Дворянам приказал в Амстердаме, Лондоне, Бресте, Тулоне etc. Обучаться астрономии, военной архитектуре etc. Своим послам и резидентам подтвердил он о найме и высылке в Россию учёных иностранцев, обещая им различные выгоды и своё покровительство. Русским начальникам предписал принимать их и содержать. Возвращающихся из чужих краев молодых людей сам он экзаменовал. Оказавшим успехи раздавал места, определял их в разные должности. Тех же, которые по тупости понятия или от лености ничему не выучились, отдавал он в распоряжение своему шуту Педриеллу (Pedrillo?), который определял их в конюхи, в истопники, несмотря на их породу» (Пушкин А. С. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 8. М., 1981. С. 61).

Пётр I был великим реформатором. Его усилия, направленные на просвещение русского народа, дали реальные плоды. Не следует, вместе с тем, их преувеличивать. Н. И. Костомаров писал в связи с этим: «Русский, одевшись по-европейски, перенявши кое-какие приёмы европейской жизни, считал себя уже образованным человеком, смотрел с пренебрежением на свою народность: между усвоившими европейскую наружность и остальным народом образовалась пропасть, а между тем в русском человеке, покрытом европейским лоском, долго удерживались все внутренние признаки невежества, грубости и лени; русские стремились более казаться европейски образованными, чем на самом деле быть ими. Это печальное свойство укоренилось в русском обществе и продолжает господствовать до сих пор» (Размышления о России и русских. Штрихи к истории русского национального характера. Вып. П. Сост. С. К. Иванов. М., 1996. С. 148).

Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Не следует, вместе с тем, думать, что политика Петра I в области просвещения вообще не коснулась простого народа. Достаточно вспомнить в связи с этим о М. В. Ломоносове. Но он – исключительная личность. Подавляющее большинство русского народа вплоть до советских времён оставалось неграмотным. Представление о науке у него было смутным. Оно сводилось по существу к освоению грамоты. Это представление нашло отражение в сказке «Два Ивана – солдатских сына».

В этой сказке мы можем прочитать такие слова:

«Пошли мальчики в рост; как пшеничное тесто на опаре, так кверху и тянутся. Стукнуло ребяткам десять лет, отдала их мать в науку; скоро они научились грамоте и боярских, и купеческих детей за пояс заткнули – никто лучше их не сумеет ни прочитать, ни написать, ни ответу дать» (РНС. С. 307).

Жило, вместе с тем, в простом народе и другое представление о науке. Это представление было связано с колдовством. Многим русским людям казалось, что колдуны обладают высшими знаниями, которые недоступны обычным людям. Это представление нашло отражение в сказке «Хитрая наука».

По этой сказке мы можем судить об уважительном отношении бедных людей к науке. Об этом свидетельствует первый абзац этой сказки:

«Жили себе дед да баба, был у них сын. Старик-то был бедный; хотелось ему отдать сына в науку, чтоб смолоду был родителям своим на утеху, под старость на перемену, да что станешь делать, коли достатку нет! Водил он его, водил по городам – авось возьмёт кто в ученье; нет, никто не взялся учить без денег» (РНС. С. 336).

Но старик не сдался: опять пошёл в город. Ему повстречался человек. Он попросил старика отдать сына ему в учение:

«Только пришли они в город, попадается им навстречу человек и спрашивает деда:

– Что, старичок, пригорюнился?

– Как мне не пригорюниться! – сказал дед. – Вот водил, водил сына, никто не берёт без денег в науку, а денег нетути!

– Ну так отдай его мне, – говорит встречный, – я его в три года выучу всем хитростям. А через три года, в этот самый день, в этот самый час, приходи за сыном; да смотри: коли не просрочишь, придёшь вовремя да узнаешь своего сына – возьмёшь его назад, а коли нет, так оставаться ему у меня» (там же. С. 337).

Старик так обрадовался, что даже не спросил встречного, каким хитростям он будет учить его сына. Отдал ему сына в учение, а встречный-то был колдун. Он научил нового ученика не чему-нибудь, а оборотничеству. Его ученик освоил не только эту хитрую науку, но и сумел освободиться от колдуна-учителя.

Освобождение главного героя от колдуна в анализируемой сказке составляет её главное содержание. Ему пришлось пройти через множество испытаний, чтобы достичь своей цели – соединиться со своей семьёй. В достижении этой цели ему помогла «хитрая наука» – способность к оборотничеству. Он оборачивается то птичкой, то собачкой, то лошадью, то ершом. В конце концов он победил колдуна, которого в конце сказки задрал ястреб, когда этот колдун превратил себя в петуха.

В сказке «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» мы встречаемся с добрым колдуном. Вместе со Студенцом и Обжорой он помогает Ивану-крестьянскому сыну разыскать богатырского коня, которого у него украл мужичок сам с перст, усы на семь верст. Но первую скрипку в этом играет Колдун. Он творит сказочное чудо:

«Старички были не простые люди: это был Студенец, Обжора и Колдун. Колдун вышел на берег, нарисовал на песке лодку и говорит: “Ну, братцы, видите вы эту лодку?” – “Видим!” – “Садитесь в неё”. Сели все четверо в эту лодку. Говорит колдун: “Ну, лёгкая лодочка, сослужи мне службу, как прежде служила”.

Вдруг лодка поднялась по воздуху и мигом, словно стрела, из лука пущенная, привезла их к большой каменистой горе» (PC. С. 34).

В сказке «Вещий сон» мы встречаемся с новой «хитрой наукой». Эта наука таится в волшебной книге. Её хозяйка – коварная Елена Прекрасная. Чтобы отделаться от жениха – царевича – она устраивает ему испытания. Но выдерживает он эти испытания не благодаря себе, а благодаря купеческому сыну Ивану.

Благодаря помощи Ивана, царевич достигает своей цели – женится на Елене Прекрасной. Но эта цель далась помощнику царевича с великим трудом. Всё дело в том, что у Елены Прекрасной была волшебная книга, по которой она узнавала о поступках Ивана. После его победы над нею, она заглянула в эту книгу:

«Рассердилась Елена Прекрасная, побежала в свою почивальню и стала смотреть в волшебную книгу: сам ли царевич угадывает или кто ему помогает? И видит по книге, что не он хитёр, а хитёр его слуга, Иван – купеческий сын» (РНС. С. 290).

Не помогла Елене Прекрасной её волшебная книга. Пришлось ей выходить замуж за царевича:

«С досады ухватила она свою волшебную книгу и забросила в печь» (там же. С. 292).

Волшебная книга – источник знаний, которые достигаются чудесным образом. Подобным образом приобрёл знания старичок из сказки «Летучий корабль». Он помог Ивану, которого окружающие несправедливо выставляют за дурня, изготовить новое техническое чудо – летучий корабль:

«Старичок показывает, дурень старается, на совесть всё делает – и паруса готовы, прилажены.

– Садись теперь в свой корабль, – говорит старичок, – и лети, куда тебе надобно. Да смотри, помни мой наказ: по пути сажай в свой корабль всякого встречного!

Тут они и распрощались. Старичок своей дорогой пошёл, а дурень на летучий корабль сел, паруса расправил. Надулись паруса, взмыл корабль в небо, полетел быстрее сокола. Летит чуть пониже облаков ходячих, чуть повыше лесов стоячих…» (там же. С. 117).

В этой сказке мы имеем дело со знаниями, которые позволяют людям осуществить свою мечту – изготовить летучий корабль.

В сказке «Деревянный орёл» речь идёт об осуществлении новой мечты. В ней рассказывается о том, как искусный столяр по заданию царя изготовил из дерева такого орла, на котором этот столяр взлетел на воздух, как на самолёте:

«Сел столяр на орла и повернул винтик. Поднял его орёл и мигом вылетел по воздуху из царской палаты. Кинулись все к окнам, смотрят, рты разинули, а столяр над царским двором в воздухе разные круги делает. Влево повернёт винтик – орёл книзу летит, вправо повернёт – подымается. У царя от удивления корона на затылок съехала, глядит он в окошко, оторваться не может. А все кругом словно замерли. Такого мастерства никто не видывал» (там же. С. 110).

В своих пословицах наш народ славит науку:

Наука (ученье) – свет, а безнаучность (неученье) – тьма; Наука глаза открывает; Наука даёт крылья уму; Наука украшает разум; Науки разум изощряют; Наука людей обогащает, а сама не скудеет; Наука хлеба не просит, а сама хлеб даёт; Без наук как без рук.

Наш мудрый народ славит знание:

Мир освещается солнцем, а человек – знанием; Красна птица перьями, а человек – знанием; Не насытится око зрением, а человек – знанием; Самое ценное богатство – знание; Люди тянутся к знаниям, как растение к солнцу; Знание человека возвышает, а невежество унижает.

Наш народ славит учение:

Учение – вот лучшее богатство; Учение лучше богатства; К мягкому воску – печать, а к юному – ученье; Век живи, век учись; Повторенье – мать ученья; Ученье в детстве – как резьба на камне; Учи других – и сам поймёшь; Учить – ум точить; За одного учёного двух неучёных дают.

2.5.2.3. Искусство

Красота – вот базовая эстетическая категория. Носительницей высшей красоты в русских сказках чаще всего выступает невеста. Вот какие формулы для описания её красоты обнаружила в наших сказках И. П. Черноусова: «[За тридевять земель, в тридесятом царстве / государстве /королевстве] есть такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером описать /ни вздумать, ни взгадать, (только в сказке сказать) / в белом свете не видать, во всем царстве не сыскать / лучшей нигде не сыщешь / вообразить лучшей нельзя / такой красоты / красавицы во всем свете нет /не найти» (Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 132).

В своей монографии И. П. Черноусова также отмечает прилагательные, с помощью которых в наших сказках описывается красавица: ненаглядная, невообразимая, неописанная, неописуемая, неслыханная, невиданная, несказанная, неоценённая, непокрытая красота (краса).

Вот как описана царевна в сказке «Семь Симеонов»:

«…у окна в далёком тереме сидит красавица царевна, румяна, белолица и тонкокожа: видно, как мозги переливаются по косточкам» (РНС. С. 323).

Носительницами красоты в сказках могут быть не только царевны, но и другие девушки. Так, в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» описываются девушки-голубицы:

«Вдруг прилетают двенадцать голубиц; ударились о сыру землю и обернулись красными девицами, все до единой красоты несказанной: ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать! Поскидали платья и пустились в озеро: играют, плещутся, смеются, песни поют.

Вслед за ними прилетела и тринадцатая голубица; ударилась о сыру землю, обернулась красной девицей, сбросила с белого тела сорочку и пошла купаться; и была она всех пригожее, всех красивее!» (там же. С. 23).

Не всегда внешняя красота сочетается с внутренней. Яркий пример – Елена Прекрасная. С одной стороны, она оправдывает свой титул – Прекрасная – не только по внешней красоте, но и внутренней. Такова она, например, в сказках «Иван-царевич и серый волк» и «Василий-царевич и Елена Прекрасная», но, с другой стороны, в таких сказках, как «Медное, серебряное и золотое царства», «Вещий сон» и «Чудесная рубашка» она прекрасна лишь внешне, но внутренне – безобразна. Она изображена в них как особа хитрая, коварная и злобная.

Особенно отвратительна Елена Прекрасная в сказке «Чудесная рубашка». Она вышла замуж за Ивана – купеческого сына. Но, недолго думая, сошлась со Змеем Горынычем. Он приглянулся ей больше, чем Иван. Последний по доброте душевной пощадил Змея Горыныча в битве и сделал его поваром. Этот повар приказал Елене Прекрасной разведать, отчего Иван так силён. Она выполнила приказ Змея Горыныча: напоила своего мужа крепким зельем и распознала от него, что его сила в его чудесной рубашке. Эту рубашку она с него сняла, а самого изрубила на мелкие куски.

Такие царевны, как Елена Прекрасная, нетипичны для русских сказок. И. П. Черноусова утверждает:

«В волшебной сказке объектом эстетической оценки является царевна, которая выступает как потенциальный брачный партнёр героя, то есть невеста, основная функция которой стать в будущем матерью. (Сказка хранит жизненно важную идею продолжения человеческого рода). Отсюда и семиотический смысл элементов её портрета – “исключительность внешности” царевны. Красота будущей жены осмысляется как важное условие счастливого многодетного брака. Красавица и царевна заключает в себе предел возможных желаний героя» (Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 132).

Женская красота производит на человека чарующее впечатление. Такое же впечатление призвано производить на него искусство. Особое внимание в русских сказках уделено музыкальному искусству.

Чаще всего в наших сказках упоминаются три музыкальных инструмента – гусли, труба и дудочка.

В сказке «Царица-гусляр» чудесная игра на гуслях помогает царице освободить из плена её мужа. Его схватил проклятый король и посадил в темницу.

«Много у него в темнице всяких невольников; по ночам в цепях сидят, а по утрам надевает на них проклятый король хомуты и пашет пашню до вечера» (РНС. С. 484).

Нарядилась царица гусляром и добралась до земли, где правил проклятый король. Её игра на гуслях очаровала этого короля:

«Гусляр остался; день-деньской перед королем играет, а тот всё досыта не наслушается. Экая славная музыка! Всякую скуку, всякую тоску как рукой снимает» (там же. С. 485).

Разомлел король. Решил исполнить любое желание гусляра. Он (она) попросила освободить из темницы одного невольника. Король согласился. Этим невольником, конечно, оказался муж царевны. Вот так чудесная игра на гуслях помогла царевне-гусляру освободить своего мужа из неволи.

В сказке «Неосторожное слово» рассказывается другая история об игре на гуслях:

«Один молодой промышленник остался зимовать на Груманте. Каждый вечер ложился он в своей гальете и играл в гусли, и как только заиграет – слышно было, что кто-то невидимкой перед ним пляшет, только платье шумит. Захотелось ему увидать, кто такой пляшет. Однако что ни делал, как ни ухитрялся – всё даром!» (PC. С. 153–154).

Парень поставил по совету приятеля свечу и накрыл её черепком. На этот раз невидимка стала видимой, как только он заиграл на гуслях и снял черепок со свечи:

«Открыл огонь – а перед ним девица красоты неописанной.

– Ну, добрый молодец, – сказала она, – догадался ты меня подсмотреть, буду ж я тебя любить по правде» (PC. С. 184).

В сказке «Царь-девица» одна баба-яга предупреждает Ивана, купеческого сына, о своей младшей сестре:

«Коли она на тебя рассердится да захочет съесть тебя, ты возьми у ней три трубы и попроси поиграть на них: в первую трубу негромко играй, в другую погромче, а в третью ещё громче» (PC. С. 85).

Иван, купеческий сын, так и сделал. Когда он заиграл на третьей трубе, подлетела жар-птица и унесла его от людоедки подальше.

В сказке «Пастушья дудочка» на дудочке играет пастушок Иванушка. Его игра на дудочке производила на окружающих чарующее впечатление:

«С малых лет любил он на дудочке играть. И так-то он хорошо играл, что все слушали – наслушаться не могли. Заиграет Иванушка грустную песню – все пригорюнятся, у всех слёзы катятся. Заиграет плясовую – все в пляс идут, удержаться не могут» (РИС. С. 487).

Нанялся Иванушка к одному хозяину овец пасти. Этот хозяин был очень жадный. Он предъявил новому пастушку условие: если из стада пропадёт хоть одна овца, платить ему он не будет. Так он поступал со всеми прежними пастухами и оставлял их без оплаты. Но Иванушку выручила его дудочка. Она была не простая, а чудесная:

«Ходят овцы по полянке, щиплют траву. А Иванушка за ними посматривает. Как увидит, что какая овца хочет в лес забежать, сейчас на дудочке заиграет. Все овцы к нему и бегут» (РИС. С. 489).

Прознал об этой дудочке хозяин. Как бы ему не пришлось раскошеливаться! Рассказал он о дудочке своей жене. Та заявила, что её никакая дудочка не проймёт. Но вышло иначе:

«Вынул он дудочку и стал плясовую наигрывать. А хозяйка в это время тесто месила. Не удержалась она и пошла плясать. Пляшет, а сама переваливает тесто с руки на руку.

А Иванушка всё быстрее да быстрее, всё громче да громче играет. И хозяйка всё быстрее да быстрее пляшет» (там же. С. 491).

К ней сначала присоединился хозяин, а потом пустились в пляс и овцы, и куры, и коровы, и собаки.

Вот как заканчивается эта сказка:

«До самого вечера играл Иванушка. Утром получил он своё жалованье и ушёл к отцу, к матери. А хозяин с хозяйкой в избу спрятались. Сидят и показаться людям на глаза не смеют» (там же. С. 492).

В сказке «Волшебная дудочка» мы встречаемся с новым чудом: дудочка в ней поёт. Она поёт голосом девушки, которую утопила в гнилом болоте по наущению матери её сводная сестра, чтобы получить всё приданое, которое оставила утопленнице её покойная мать. Её спасла волшебная дудочка. Как только отец девушки приложился губами к этой дудочке, она запела голосом его родной дочери:

Поиграй, поиграй, мой батюшка,

Поиграй, поиграй, родимый.

Нас было две сводные сестрицы,

И вот меня загубили,

За красные ягодки

Да за матушкино приданое

В гнилом болоте утопили!

(РНС. С. 228).

Сказка есть сказка: утопленницу вытащили из болота, и она ожила.

«Тут она открыла глаза, промолвила:

– Ой, как долго мне спалось да много во сне виделось! Не держи, родимый батюшка, ни бабы-лиходейки, ни дочери-злодейки. Не будет от них житья ни тебе, ни мне.

Простил отец на радости злую бабу и падчерицу-злодейку, прогнал их со двора:

– Ступайте, откуда пришли!» (там же. С. 228).

Чудодейственной силой наделил сказочник песни королевича в сказке «Звериное молоко». Красавица жена этого королевича снюхалась со Змеем. Чтобы погубить своего мужа, она отправляла его то за волчьим молоком, то за медвижьим, то за львиным. Но он выполнил все её приказы, поскольку звери и птицы были ему послушны.

Змей оказался удачливее своей любовницы. Ему удалось пленить Ивана-королевича. Он приготовил для него шёлковую петлю. Но замысел Змея сорвали чудесные песни.

Перед смертью Иван-королевич попросил Змея спеть ему три песни. Тот согласился. Но он не подозревал, что каждая из этих песен помогала освобождаться охоте королевича – зверям и птицам, которых Змей запер двенадцатью замками в чёртовой мельнице:

«– Погоди, Змей! – сказал королевич. – Я в твоей воле, а умирать горюном не хочу; слушай, скажу три песни.

Спел одну – Змей заслушался; а ворон, что мертвечину клевал, поэтому и в западню не попал, кричит:

– Пой, пой, Иван-королевич! Твоя охота три двери прогрызла!

Спел другую – ворон кричит:

– Пой, пой, уже твоя охота девятую дверь прогрызает!

– Довольно, кончай! – зашипел Змей. – Протягивай шею, накидывай петлю!

– Слушай третью, Змей Змеевич! Я пел её перед свадьбой, спою и перед могилой.

Затянул третью песню, а ворон кричит:

– Пой, пой, Иван-королевич! Уже твоя охота последний замок ломает!» (PC. С. 77).

Как только королевич закончил третью песню, вся его охота вырвалась на волю. Звери мигом разорвали на клочки Змея, а птицы заклевала его неверную жену.

Вот такие чудеса в сказке может творить песня!

С детских лет нам известна сказка «Колобок». Её главный герой поёт в ней свою песенку зайцу, волку, медведю и лисе. Вот как она выглядит в адрес медведя:

Я Колобок, Колобок,

Я по коробу скребён,

По сусеку метён,

На сметане мешон

Да в масле пряжон,

На окошке стужон.

Я от дедушки ушёл,

Я от бабушки ушёл,

Я от зайца ушёл,

Я от волка ушёл,

От тебя, медведь, подавно уйду!

Колобок ушёл от зайца, волка и медведя благодаря свой незамысловатой песенке. Иначе, как чудом, это не назовёшь. Такое чудо возможно только в сказке. Но лиса не поддалась чудодейственной силе песенки колобка и съела его.

Не только музыкальное искусство становится предметом изображения в некоторых русских сказках, но и словесное. Особенно любопытным представляется обращение наших сказочников к былине, где в качестве главных героев выступают настоящие богатыри – Святогор, Микула Селянинович, Вольга Святославович (или Волх Всеславич), Дунай Иванович, Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович и др.

В некоторых сказках богатыри изображаются в традиционном духе – как подлинные богатыри («Сказка о славном, могучем богатыре Еруслане Лазаревиче», «Никита Кожемяка» и др.). В подобных сказках образ богатыря явно гиперболизируется. Вот каким был, например, Еруслан Лазаревич уже в детстве: «Рос Еруслан не по дням, а по часам, будто тесто на опаре подымался. В три года был как десятилетний. И стал он на царский двор побегивать, с боярскими детьми стал в игры играть. А сила у него была непомерная, и он по молодости да несмышлености шутил с боярскими детьми шутки нехорошие: схватит кого за руку – рука прочь, кого за ногу схватит – ногу оторвёт» (http://vseskazki.su/narodnye-skazki/russkie-narodnie-skazki/ skazka-o-eruslane-lazareviche.html).

Но появились у нас сказочники, которые стали говорить о богатырях с иронией и юмором. Тем самым они дегероизиро-вали образ былинного богатыря. Возьмём сказку «Фома Беренников». Её главный герой – захудалый мужичонка, который, между тем, объявил себя богатырём:

«В некотором царстве-государстве жил-был мужик Фомка Беренников – такой сильный да дородный, что если пролетит мимо воробей да зацепит его крылом, так он и с ног свалится!.. Стал он на пашню сбираться, а лошадёнка у него была дрянная, на работе замученная; натерло ей хомутом шею до крови, и облепили её слепни да мухи видимо-невидимо! Фомка подошёл, как ударит ладонью – одним махом сто побивахом! – и говорит: – Ох, да я сам богатырь! Не хочу пахать, хочу воевать!» (РНС. С. 329).

Произошло чудо: этот захудалый Фомка Беренников сумел выбиться в сильномогучего богатыря. Вместе с двумя настоящими богатырями он разбил царское войско:

«Войско дрогнуло и рассыпалось в разные стороны; а Фомка взобрался на богатырского коня, давай нагонять да конём топтать. Нечего делать, покорился царь: послал звать к себе сильномогучего богатыря Фому Беренникова и двух меньших его братьев. Угостил их, учествовал на славу, выдал за Фомку дочь свою царевну и дал полцарства в приданое» (там же. С. 331).

Дегероизацию образа богатыря мы видим и в сказке «Фролка-сидень». В этой сказке, на первый взгляд, всё так же, как и в других сказках о змееборцах: чтобы освободить царских дочерей, которых похитили змии, Фролка отрубает головы сначала у пятиглавого змия, потом – у семиглавого, а затем добирается и до двенадцатиглавого.

Между тем образ богатыря в этой сказке явно принижен. Об этом говорит уже его прозвище: сидень значит лентяй. Но сиднем сидел и знаменитый русский богатырь Илья Муромец, пока его не исцелили калики перехожие. Вот как начинается былина «Исцеление Ильи Муромца»:

В славном городе во Муромле,

Во селе было Карачарове,

Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,

Сиднем сидел цело тридцать лет.

Фролка-сидень – пародия на Илью Муромца. Если последний – бескорыстный защитник Земли Русской, то первый выглядит в сказке, о которой идёт речь, вовсе не как былинный богатырь, а как человек, который стал змееборцем из корысти. Пределом его мечтаний были деньги. Он был на седьмом небе, когда царь до краёв наполнил серебряными монетами его большую шапку-треуху. Сбылась мечта Фролки-сидня!

До полной неузнаваемости дегероизирован Алёша Попович в сказке «Василий-царевич и Елена Прекрасная». Он ведёт себя в ней не как подлинный богатырь, а как мелкий клеветник. Он оклеветал жену Василия-царевича Елену Прекрасную, заявив, что провёл с нею ночь. Вместе с его помощницей бабкой голубой шапкой ему пришлось за эту клевету поплатиться жизнью:

«Тут повелели Алешу Поповича и бабку голубую шапку расстрелять, а Василью-царевичу Елена Прекрасная поручила царство, и стали они жить-поживать да добра наживать» (https://russkie-skazki.larec-skazok.ru/vasilij-carevich-i-elena-prekrasnaya).

Сказки – один из видов народного искусства. Их авторы иногда бросали мимоходом слова в адрес и самой сказки, которую они рассказывали. Чаще всего это были хвалебные слова. Вот как начинается сказка «Шабарша»:

«Ай потешить Вас сказочкой? А сказочка чудесная; есть в ней дива дивные, чуда чудные…» (PC. С. 194). Сказочник в этих словах выразил самое суть сказочного жанра – наличие в нём чуда.

Есть у А. Н. Афанасьева сказка «Как муж отучил жену от сказок». Как следует из её названия, в юмористическом духе в ней рассказывается о неприятном событии. Конечно, нелепо воспринимать это событие всерьёз, но всё-таки чувство мимолётного раздражения эта сказка вызывает. Она начинается с таких слов:

«Жил себе дворник. Была у него жена, которая страсть как любила, сказки, и запретила она пускать к себе в постойщики тех, кто не умел сказки сказывать. Мужу это не нравилось, он и думает: “Как бы мне жену отучить от сказок?”» (РНС. С. 679).

Почему этот дворник решил отучить жену от сказок? Чем они ему мешали? Такой вот попался дворник! Он отучил свою жену от сказок. Ему подвернулся мужик, который стал напрашиваться в дворницкий дом на постой. Сказок он не знал, но сделал вид, что знает. Некуда было деваться: на улице был сильный мороз. Когда хозяйка попросила его рассказать сказку, он стал твердить ей всё одни и те же слова и тем самым отбил у неё охотку слушать сказки вообще:

«И пошёл твердить всё одно и то же:

– Летела сова мимо сада, села на колоду, выпила воду… Летела сова мимо сада, села на колоду, выпила воду…

Хозяйка слушала, слушала, да и говорит:

– Что ж это за сказка, всё одно и то же твердит!» (РНС. С. 680).

В наших пословицах, как и в сказках, чаще всего мы слышим похвалу сказке:

Сказка – жизни учит; Сказка – складка, послушать сладко; Не красны сказки письмом, а красны смыслом; Кашу кушай, а сказку слушай: умом-разумом смекай да на ус мотай; Сказка складом, песня ладом красна.

Но некоторые пословицы опускают нас со сказочных высот на грешную землю:

Либо дело делать, либо сказки сказывать; Сказки не салазки: не сядешь да не поедешь; В сказках всё есть, да в руках ничего нет; Не всякая водица для питья годится, не всякая сказка – людям указка; Хороша сказка, да последняя.

2.5.2.4. Нравственность

В сказках, как известно, добро побеждает зло. Победа добра над злом в них есть победа их положительных героев над отрицательными. Эта победа даётся им нелегко. Но им помогают чудесные помощники и предметы. Вот почему она выглядит в сказках как чудо.

Победа добра над злом в сказках не сводится к участию в них добрых волшебных сил. Её обусловливают также те или иные нравственные качества положительных героев – любовь, трудолюбие, щедрость и т. п. добродетели. Им противостоят соответственные пороки – ненависть, лень, скупость и т. п. пороки. Победа добра над злом в таком случае выглядит как победа добродетелей над пороками. Выделю важнейшие из них.

Любовь и ненависть

Отношения любви и ненависти в сказках очень разнообразны – между женихом и невестой, мужем и женой, родителями и детьми, родными братьями, сводными сёстрами и т. д. В этих отношениях отражены представления сказочников о семье. Им придаётся в наших сказках фундаментальное значение. Семейные ценности в них связаны с нравственными идеалами русского крестьянина.

Не без преувеличения В. Я. Пропп писал: «Русский крестьянин всегда отличался высокими моральными требованиями к себе и другим и всей силой своего существа порицал те пороки, которые имелись в крестьянской среде. При всей нищете и трудности своего существования он внутренне жил идеалами как высшего мировоззренческого порядка, так и идеалами житейскими. Эти идеалы касаются, например, семьи. Семья есть как бы первичная ячейка общественной и трудовой жизни крестьянина, и у него очень ясное представление о чистоте и нравственных нормах семейной жизни и семейных отношений. Неладная, недружная семья – не только бедствие, но и тяжкий грех» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 288).

Особое место в русских сказках отводится отношениям между женихом и невестой. Не без преувеличения И.П.Черно-усова писала об этих отношениях: «Все действия сказочных персонажей в конечном счёте направлены на обретение героем брачного партнёра. Сказочная картина мира представляет собой в “перекодированном” виде модель создания семьи: система испытаний, приобретаемые героем в результате испытаний сказочные ценности в ином мире и бегство (возвращение) с невестой в свой мир» (Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 59).

Жениху в сказках часто приходится завоёвывать невесту. Он должен успешно пройти через испытания, которые она ему устраивает. Так, Елена Прекрасная в сказке «Чудесная рубашка» объявила по всему свету, что она выйдет замуж только за того, кто победит Змея Горыныча.

Зверские испытания для женихов устраивала героиня сказки «Елена Премудрая». Она устраивала им игру в прятки: если найдёт – отрубит ему голову и повесит на спицу:

«Дворец её словно жар горел – был он вылит из чистого серебра и золота; у ворот на железных спицах торчало одиннадцать голов богатырских. Призадумался Иван, добрый молодец: “Одиннадцать голов на спицы подняты; моя, верно, будет двенадцатая!”» (Аф. С. 259).

От этой Елены Премудрой спрятаться было почти невозможно. У неё было волшебное зеркало, в котором отражался почти весь мир. Но Ивану удалось избежать смерти и жениться на Елене Премудрой. Ему помогла служанка Елены Премудрой. Она поставила Ивана позади волшебного зеркала. Там его зеркального отражения Елена Премудрая не смогла увидеть.

Подобные испытания может устраивать не царевна-невеста, а её царь-отец. Обычно он обещает выдать свою дочь замуж за того, кто сумеет выполнить его задания. На их выполнение может отважиться далеко не каждый, поскольку того, кто их не сумеет выполнить, ждёт смерть. С лёгкостью необыкновенной царь заявляет: «Если не сослужишь этой службы (не добудешь, не найдешь, не сделаешь, не выстроишь), то мой меч – твоя голова с плеч».

Таков отец в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая. Он даёт Ивану-царевичу такие задания, которые невозможно выполнить, но в сказке нет ничего невозможного. Жених их выполняет благодаря Василисе Премудрой и её чудесным помощникам. Последнее задание царя было таким:

«Сделай мне ещё церковь из чистого воску, чтобы к рассвету была готова: это будет твоя последняя служба» (РНС. С. 26).

Василиса Премудрая уложила Ивана-царевича спать, а сама «вышла на крылечко и закричала громким голосом:

– Гей вы, пчёлы работящие! Сколько вас на белом свете ни есть – все летите сюда и слепите из чистого воску церковь божию, чтоб к утру была готова!

Поутру встал Иван-царевич, глянул – стоит церковь из чистого воску, и пошёл к морскому царю с докладом» (РНС. С. 26).

Пришлось морскому царю выдавать Василису Премудрую замуж за Ивана-царевича.

Интересная деталь: Иван-царевич становится женихом в этой сказке не благодаря собственным усилиям, а благодаря невесте и её чудесным помощникам. Подобная ситуация в сказках «Булат-молодец» и «Иван-царевич и серый волк». Стать женихом Василисы Кирбитьевны Ивану-царевичу в первой из них удаётся не благодаря самому себе, а благодаря Булату-молодцу, а во второй Иван-царевич становится женихом Елены Прекрасной благодаря волку.

До любви девицы в сказке «Царь-девица» Ивану, купеческому сыну, пришлось добираться с таким же трудом, как другим сказочным героям до смерти Кощея Бессмертного. Вот цепочка, которую ему надо было преодолеть, чтобы добраться до любви царь-девицы:

«На той стороне океана-моря стоит дуб, на дубу сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в яйце любовь царь-девицы!» (PC. С. 87).

Добыл Иван, купеческий сын, заветное яйцо. Царь-девица «съела его и в ту ж минуту крепко-крепко полюбила Ивана-купеческого сына» (там же. С. 87)

Особая ситуация с женихом и невестой – в сказке «Финист-ясный сокол». Жених Марьюшки в ней возник из пёрышка:

«Когда все спать полегли, бросила Марьюшка пёрышко на пол и проговорила:

– Любезный Финист – ясный сокол, явись ко мне желанный, жданный мой жених!

И явился ей молодец красоты неописанной» (РИС. С. 72).

В этой сказке Марьюшке придётся выдержать неимоверные испытания, чтобы соединиться с Финистом. Но, как говорится, жениться – не напасть, да как бы женившись не пропасть. Тяжёлые испытания выпали на долю молодожёнов в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая».

После женитьбы на Василисе Премудрой – дочери царя морского – Ивану-царевичу в этой сказке захотелось выбраться из подводного царства и вернуться домой вместе с молодою женою. Чтобы это желание осуществилось, молодожёнам пришлось скрываться от погони, которую насылал на них злобный морской царь. Им это удалось сделать только благодаря способности Василисы Премудрой к оборотничеству.

В сказке «Марья Моревна» Иван-царевич спасает свою молодую жену Марью Моревну от Кощея Бессмертного. Богатырский конь Ивана-царевича размозжил Кощею голову ударом копыта, а Иван-царевич добил его палицей. Сказка кончается очень радостно:

«Куда ни приедут, всюду встречают их с радостью:

– Ах, Иван-царевич, а уж мы не чаяли тебя видеть! Ну, недаром же ты хлопотал: такой красавицы, как Марья Моревна, во всём свете поискать – другой не найти.

Погостили они, попировали и поехали в своё царство. Приехали и стали себе жить-поживать, добра наживать да медок попивать» (РНС. С. 161).

Ивану-царевичу и Марье Моревне легче жить в любви и согласии: они царских кровей. Труднее обстоит дело с любовью и согласием в крестьянских семьях. Есть довольно много бытовых сказок о таких семьях, которые иначе, как женоненавистническими, не назовёшь. Мужья в них ненавидят своих жён за их пороки. Выделю здесь такие их пороки, как несговорчивость, болтливость, лень и неумелость.

В сказке «Стрижено – брито» читаем:

«Мужик обрил бороду и говорит:

– Смотри, жена, как я чисто выбрился.

– Да разве это брито? Это так только – стрижено!

– Говори: брито.

– Нет, стрижено!

– Говори: брито.

– Нет, стрижено.

Муж сказал:

– Говори: брито, не то утоплю!

– Что хочешь делай, а стрижено!» (РНС. С. 672).

Дело кончилось тем, что муж и на самом деле утопил свою несговорчивую жену, но она напоследок всё равно показала из воды пальцами: стрижено!

В сказке «Жена-доказчица» старик нашёл в лесу котёл с золотом. Строго-настрого наказал своей старухе никому об этом не говорить. Не тут-то было! Она проболталась барину:

«Побежала к барину, завыла-заплакала:

– Так и так, – говорит, – нашёл муж полон котёл золота и с той самой поры начал крепко вином зашибать. Я было его уговаривать, а он меня колотить: таскал, таскал за косу, еле из рук вырвалась! Прибежала к вашей милости моё горе объявить, на негодного мужа челом бить: отберите у него всё золото, чтоб работал, а не пьянствовал!» (РНС. С. 675).

В сказке «Мотовило» муж отучил свою жену от лени проверенным способом – плетью:

«Как взял муж плеть – как она вскочит да бежать. Куда и лень подевалась!

И стали они хорошо жить» (там же. С. 681).

В сказке «Неумелая жена» высмеивается жена, которая не умеет печь пироги:

«Мужик стащил из лавки куль пшеничной муки. Захотелось к празднику гостей зазвать, пирогами попотчевать. Принёс домой муку да и задумался.

– Жена! – говорит он своей бабе. – Муки-то я украл, да боюсь – узнают! Спросят: отколь ты взял такую белую муку?

– Не кручинься, мой кормилец! Я испеку из неё такие пироги, что гости ни за что не отличат от аржаных!» (там же. С. 682).

Родители в наших сказках по-разному относятся к своим детям. Мы помним, например, с каким пренебрежением они относятся к своему младшему сыну, которого все окружающие принимают за дурачка. Но особенно отвратительной выглядит отношение к сыну у царицы, изображённой в сказке «Притворная болезнь».

После смерти мужа эта царица до умопомрачения влюбилась в Пана Плешевича – лютого врага её сына Ивана-царевича. Этого Пана Плешевича он победил в битве и заточил в темнице. Но его мать сошлась с ним настолько, что забыла о своей материнской любви:

«А был Пан Плешевич куда хорош и пригож! Увидала его царица, мать Ивана-царевича, полюбила и стала частенько навещать его в темнице.

Однажды говорит ей Пан Плешевич:

– Как бы нам сына твоего, Ивана-царевича, убить? Стал бы я с тобой вместе царствовать!

Царица ему в ответ:

– Я бы очень рада была, если б ты убил его» (РНС. С. 144–145).

Пану Плешевичу удалось убить Ивана-царевича, но сказка должна иметь счастливый конец. Ивана-царевича оживили его малые дети, которые вынули своего отца из могилы и натёрли чудесным корешком. Воскресший Иван-царевич мать не тронул, а Пана Плешевича предал лютой смерти.

Незабываемый образ настоящей матери обрисован в сказке «Белая уточка». В этой сказке рассказывается о том, как ведьма превратила княжну в белую уточку, а сама приняла её вид. Белая уточка снесла три яичка и вывела из них деточек. Этих деточек загубила ведьма. Подлетела к их телам белая уточка и завопила человеческим голосом:

Кря, кря, мои деточки!

Кря, кря, голубяточки!

Погубила вас ведьма старая,

Ведьма старая, змея лютая,

Змея лютая, подколодная;

Отняла у вас отца родного,

Отца родного – моего мужа,

Потопила нас в быстрой реченьке,

Обратила нас в белых уточек,

А сама живёт – величается!

Услышал эти слова князь и понял, что произошло. Ведьму уничтожили, деток оживили живящей и говорящей водою и, как и их матери, вернули им человеческий облик.

Носителями любви во многих сказках выступают в семье третий сын и падчерица. Им противостоят старшие братья третьего сына и мачеха со своей родной дочерью.

Третий сын лучше своих старших братьев во многих сказках – таких, как «Иван-царевич и серый волк», «Медное, серебреное и золотое царства», «Сивко-бурко», «Царевна-лягушка», «Летучий корабль» и др. Ситуация в них во многом похожа: третий сын способен на любовь, а его старшие братья – не способны. Третий сын в конечном счёте добивается успеха, а старшие ему завидуют. Более того, с лёгкостью необыкновенной они часто убивают своего младшего брата. Но его возвращает к жизни мёртвая и живая вода.

Вот как дело было в «Сказке о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде»:

«Вот дорогою старшие братья вздумали убить младшего; Иван-царевич узнал их думу и говорит: “Не бейте меня; я вам всё отдам!” Они на то не согласилися, убили его и косточки разбросали по чистому полю. Конь Ивана-царевича собрал его косточки в одно место, вспрыснул живою водой; у него коска с коской, суставчик с суставчиком срослися; царевич ожил и говорит: “Долго я спал, да скоро встал!”» (Аф. С. 173).

Образ падчерицы выведен во многих русских сказках – таких, как «Баба-яга», «Девушка в колодце», «Морозко», «Волшебная дудочка», «Арысь-поле», «Чернушка», «Дочь и падчерица» и др. Эти сказки во многом похожи друг на друга. В каждой из них мачеха злобная и завистливая, а падчерица – пригожая, угодливая, приветливая, ласковая, обходительная, отзывчивая, трудолюбивая, смиренная.

Вот как обрисован портрет падчерицы, например, в сказке «Волшебная дудочка»:

«В стародавние годы жили были муж с женой. И росла у них дочка пригожая. Всем девица взяла: и ростом, и дородством, и угожеством.

Глядя на неё, люди радовались: со всеми девушка приветливая, ласковая, обходительная. Всем торопилась помочь, чем могла.

Но вот пристигло несчастье, пришла беда. Умерла у девушки мать.

Много ли, мало времени прошло – женился отец на вдовице. А вдовица свою дочь в дом привела. И стало в семье четверо» (РНС.С. 225).

Вот как обошлась с падчерицей её мачеха:

«Сиротой жить нерадостно, а при мачехе стало и того хуже. Родную дочь она нежила, тешила, а падчерицу невзлюбила с первого дня.

С петухами сирота вставала, слезами умывалась, до полуночи по хозяйству управлялась. И пряла, и ткала, и по воду ходила, и дрова носила, и коров доила.

А злая баба только покрикивала:

Неумелица ты, негодница! Хлебоежа на мою голову досталась!» (там же).

Та же картинка и в других сказках. В сказке «Морозко», например:

«Все знают, как за мачехой жить: перевернёшься – бита и недовернёшься – бита. А родная дочь что ни сделает – за всё гладят по головке: умница.

Падчерица и скотину поила-кормила, дрова и воду в избу носила, печь топила, избу мела – ещё до свету… Ничем старухе не угодишь – всё не так, всё худо.

Ветер хоть пошумит, да затихнет, а старая баба расходится – не скоро уймется» РНС. С. 195).

В своей ненависти к падчерице мачеха не останавливается ни перед чем. Её заветная цель – сжить падчерицу со свету. С этой целью она отправляет несчастную девушку то на съедение бабе-яге («Баба-яга»), то в колодец («Девушка в колодце»), то в зимний лес в трескучий мороз («Морозко»). Мачехина дочь топит падчерицу в болоте («Волшебная дудочка»). И т. д.

Особенно зловещим выглядит образ мачехи в сказке «Арысь-поле». Мачеха в ней – ведьма. Она превращает падчерицу в зверя и отнимает у неё её ребеночка:

«У старика была дочь-красавица, жил он с нею тихо и мирно, пока не женился на другой бабе, а та баба была злая ведьма. Невзлюбила она падчерицу, пристала к старику:

– Прогони её из дому, чтоб я её и в глаза не видела.

Старик взял да и выдал свою дочку замуж. Живёт она с мужем да радуется, и родился у них мальчик.

А ведьма ещё пуще злится, зависть ей покоя не дает; улучила она время, обратила свою падчерицу зверем Арысь-поле и выгнала в дремучий лес, а в падчерицыно платье нарядила свою родную дочь и подставила её вместо стариковой дочери» (РНС.С. 205).

Любопытная деталь: родной отец в сказках о падчерице покорно выполняет приказы своей новой жены. Так, в широко известной сказке «Морозко» читаем:

«Вот мачеха и придумала падчерицу со свету сжить.

– Вези, вези её, старик, – говорит мужу, – куда хочешь, чтобы мои глаза её не видали! Вези её в лес, на трескучий мороз.

Старик затужил, заплакал, однако делать нечего, бабы не переспоришь. Запряг лошадь:

– Садись, мила дочь, в сани.

Повёз бездомную в лес, свалил в сугроб под большую ель и уехал» (там же. С. 196).

Но падчерицу спасают чудесные помощники, и в конце концов её мучения вознаграждаются счастливыми приобретениями, а мачеха и её родная дочь получают заслуженное возмездие.

В сказке «Морозко» чудесным помощником падчерицы оказался дед Мороз. Она ему понравилась своим обхождением с ним. Он сжалился над нею и с ног до головы осыпал её сказочными подарками:

«Поехал старик в лес, доезжает до того места, – под большою елью сидит его дочь, весёлая, румяная, в собольей шубе, вся в золоте, в серебре, и около – короб с богатыми подарками» (там же. С. 197).

Мачеха отправила в лес за богатыми подарками родную дочь. Но она так грубо вела себя с дедом Морозом, что он рассердился и хватил её своим посохом так, что она окостенела.

Вот как кончается эта сказка:

«Заскрипели ворота, старуха кинулась встречать дочь. Рогожу отвернула, а дочь лежит в санях мёртвая.

Заголосила старуха, да поздно» (там же. С. 198).

Русские пословицы уверяют нас в великой силе человеческой любви:

Милее всего, кто любит кого; Без любви – как без солнца; Любовь всё побеждает; Любовь горами качает; Любовь правдой крепка; Ум истиною просветляется, сердце любовью согревается; Деньги – прах, одёжа – тоже, а любовь всего дороже.

Зато ненависть в пословицах подвергается остракизму:

На ненависти далеко не уедешь; Ненавистью сыт не будешь; Ненавистные слова вредят тому, кто их говорит; Кто кого обидит, тот того и ненавидит; От ненависти вражда рождается; Кто сеет ненависть – пожнёт скорбь; Кто роет яму другому, сам в неё попадёт.

Трудолюбие и лень

В стихотворении «Что нужно, чтобы жить с умом?» А. Т. Твардовский так написал о труде:

Он всех основ основа.

Подобным образом относились к труду и наши сказочники. Они расценивали труд как высшую ценность. Но труд их соплеменников был порой таким изнурительным, что они мечтали о чудесном труде – труде, который совершают волшебные силы. Вот почему в сказках действуют чудесные предметы и чудесные помощники их героев. Они созидают чудесный труд.

Вот как писал о предметах, созидающих в сказке чудесный труд, В. П. Аникин: «Сказочные чудеса реализуют заветное желание народа сделать свой труд лёгким и бесконечно плодотворным. Человеку, узнавшему секреты и тайны могущественного преображения действительности, не страшна власть никаких сил разрушения. Бросила Василиса ветку – и вырос перед морским царём частый высокий лес. Начал царь грызть деревья, пробился через лес. Василиса махнула полотенцем – и разлилась широкая река. Василиса с мужем ушла от погони» {Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1877. С. 154).

Помощники, созидающие в сказках чудесный труд, многообразны. В качестве чудесных помощниками в сказке «Морской царь и Василиса Премудрая» выступают, например, не кто-нибудь, а муравьи. Морской царь в этой сказке дал Ивану-царевичу такое задание:

«Вот тебе другая работа: есть у меня триста скирдов, в каждом скирду по триста копен – всё пшеница белоярая; обмолоти мне к завтрему всю пшеницу чисто-начисто, до единого зёрнышка, а скирдов не ломай и снопов не разбивай. Если не сделаешь – голова твоя с плеч долой!» (РНС. С. 25).

Человеку такая работа непосильна, а сказочные муравьи с нею легко справляются.

В сказке «Хаврошечка» работу, непосильную для её главной героини, выполняет чудесная коровушка:

«Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую коровку, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать.

– Коровушка-матушка! Меня бьют-журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрашнему дню мне велено пять пудов напрясть, наткать, побелить и в трубы покатать.

А коровушка ей в ответ:

– Красная девица, влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – всё будет сработано.

Так и сбывалось. Влезет Хаврошечка коровушке в одно ушко, вылезет из другого – всё готово: и наткано, и побелено, и в трубы покатано» (РНС. С. 207).

Не могла обойтись без чудесных помощников и царевна-лягушка в известной сказке. Задания, которые ей даёт царь, непосильны для обычного человека, но у царевны-лягушки есть чудесные мамки-няньки. Для них не составляет особого труда испечь невиданный мягкий белый хлеб или соткать невиданный шёлковый ковёр.

Чудесным трудом наполнены по существу все наши волшебные сказки. Их совершают чудесные помощники их героев. Но отсюда не следует, что сами эти герои бездельничают. Порою они трудятся не меньше своих чудесных помощников. При этом их труд может приносить чудесные плоды. Главный герой в сказке «Летучий корабль», например, создаёт чудесный корабль-самолёт.

Особого внимания заслуживает сказка «Деревянный орёл». В ней рассказывается о необыкновенном царском дворце – дворце, в котором трудится множество мастеров:

«Мастеров в царском дворце видимо-невидимо было. Все они по утрам собирались к царскому выходу и ждали, кому какое дело царь на сегодня назначит» (РНС. С. 108).

Заспорили однажды золотых дел мастер и столяр о том, «кто из них своё ремесло лучше знает и чья работа труднее.

Золотых дел мастер и говорит:

– Твоё мастерство невелико, ты над деревом сидишь, деревянные вещи режешь. То ли дело моя работа: я всё из чистого золота делаю – любо-дорого поглядеть.

А столяр и отвечает:

– Не хитро дорогую вещь сделать, коли золото само в цене. Ты вот из простого дерева сделай такую штучку, чтобы все кругом диву дались. Вот тогда я поверю, что ты мастер» (там же. С. 108).

Царь попросил сделать каждому мастеру самые диковинные изделия. Золотых дел мастер сделал диковинную уточку:

«Развязал мастер свой узелок, вынул оттуда золотую утку и пустил её на воду. Поплыла утка, словно живая: головой вертит, крякает, носиком пёрышки обчищает.

Открыл царь рот от удивления…» (там же. С. 109).

Но столяр превзошёл в своём мастерстве золотых дел мастера. Он сделал деревянного орла, сел на него и взлетел высоко в воздух:

«…все кругом словно замерли. Такого мастерства никто не видывал. Покружил столяр по воздуху и обратно в палату влетел» (там же. С. 110).

В бытовых сказках чаще всего речь идёт о крестьянском труде. Работа на пашне – вот его основа основ. Об этом мы можем узнать из сказки «Завещание».

Перед смертью отец сказал сыну:

«Ты, мой сын, живи так: чтобы ты никому не кланялся, а тебе бы все кланялись, и калачи бы ел с мёдом!» (РНС. С. 671).

Сын понял это завещание так: на пашне не работал, а три года никому не кланялся и ел калачи с мёдом. Истратил три отцовских сотни. Пришёл ему в голову вопрос: «Что же это? Сотни у меня не прибавляются, а всё убавляются!» (там же). Пошёл к дяде. Тот объяснил ему, как следует понимать завещание отца:

«Эх, ты! Выезжай-ко ты раньше всех на пашню, никому и не будешь кланяться, а тебе все будут кланяться. А приезжай домой поздно, тебе калач-то будет казаться с мёдом» (там же).

На пашне трудятся больше мужчины, чем женщины. Некоторые из мужчин недооценивают тяготы женского труда. Поучительный урок им даёт сказка «Как старик домовничал». Она начинается так:

«Один старик всё ругал свою жену:

– Вот, – говорит, – я пашу, у меня работа тяжёлая, а ты дома сидишь, ничего не делаешь.

А она говорит:

– Ну что ж, давай поменяемся: я пахать поеду, а ты дома оставайся, тут дела немного, ты и отдохнешь.

Так и сделали: она в поле поехала, а старика дома оставила. А дела дала ему совсем мало: хлебы испечь, масло сбить да клушку с цыплятами покараулить. Вот и всё, всего три дела» (РНС. С. 692).

Ни с одним из этих дел старик не справился. С тех пор он перестал обвинять жену в бездельи.

Но есть среди жён и бездельницы. С такой женой мы встречаемся в сказке «Беззаботная жена»:

«Жили-были муж с женой. Жена была баба ленивая и беззаботная, да к тому же ещё и большая лакомка: всё проела на орешках да на пряничках, так что наконец осталась в одной рубахе, и то в худой – изорванной» (там же. С. 685).

Лень в наших сказках – предмет презрительной насмешки. В сказке «Горшок» рассказывается о мужике да бабе. «Оба были такие ленивые… Так и норовят дело на чужие плечи столкнуть, самим бы только не делать… И дверь-то в избу никогда на крюк не закладывали: утром-де вставай да руки протягивай, да опять крюк скидывай… И так проживём» (РНС. С. 686).

Сварила однажды баба каши, а горшок мыть ленится. Говорит: «Ну, мужик, я своё дело сделала – кашу сварила, а горшок тебе мыть!» (там же). Тот отказался: не мужицкое это дело. Сговорились так: «Кто завтра первый встанет да перво слово скажет, тому и горшок мыть» (там же).

Вот они и не вставали на следующий день с постели. Бабе надо поить корову, доить и отправлять в стадо, а она лежит. Соседки всполошились. Приходят к мужику и бабе, а те лежат и ничего не говорят. Лежат, как убитые. Решили, что они померли. Дело дошло до дележа их имущества. Поп присудил бабке Степаниде кацавейку. Вот тут-то баба и проиграла своему мужику в их договоре:

«Только это он проговорил, а баба-то, как ошпарена, скок с лавки, середь избы стала, руки в боки.

– Это что же такое? – говорит. – Моё-то добро отдавать? Сама ещё поношу да из своих рученек кому хочу, тому отдам!

Ошалели все. А мужик-то этак тихонько ноги с печи спустил, склонился да и говорит:

– Ну вот, баба, ты перво слово молвила – тебе и горшок мыть» (там же. С. 688–689).

О неслыханной лени мы узнаём из сказки «Лень да Отеть»:

«Про Лень все знают: кто от других слыхал, кто встречался, кто знается и дружбу ведёт. Лень – она прилипчива: в ногах путается, руки связывает, а если голову обхватит – спать повалит.

Отеть Лени ленивее была» (РНС. С. 694).

Лень в этой сказке выжила, а Отеть погибла. Как это произошло? Лень, хоть и с передышкой, съела яблоко, которое ей само в рот упало, а Отети было лень и челюстыми двигать. Лень отодвинулась от огня, а Отети и от огня лень было отдалиться. Сказка кончается призывом к борьбе с ленью:

«Так Отеть голодом да огнём себя извела.

Стали люди учиться, хоть и с леностью, а учиться. Стали работать уметь, хоть и с ленью, а работать. Меньше стали драку заводить из-за каждого куска, лоскутка.

А как лень изживём – счастливо заживём» (там же. С. 695)

Русскому народу часто приписывают лень. Это козни русофобов. За деревьями они не видят леса. Не мог ленивый народ создать множество пословиц, в которых он восхваляет труд и трудолюбие:

Без труда не вынешь рыбку из пруда; Без труда и в саду нет плода; Кто любит труд, долго спать не будет; Горька работа, да хлеб сладок; Делу – время, потехе – час; Без дела жит – только небо коптить; Кончил дело – гуляй смело; Не откладывай дела в долгий ящик.

Русские пословицы высмеивают лень и лентяев:

Лени и лениться лень; Лень себя бережёт; У лентяя Федорки всегда отговорки; Ленивому всегда некогда; Ленивому всегда нездоровится; У ленивого и крыша течёт, и печь не печёт; Ест за вола, а работает за комара; Хорошо ленивого за смертью посылать – не скоро придёт.

2.5.2.5. Политика

Далеко не всегда в обществе справедливость побеждает несправедливость. Мечта о том, чтобы справедливость всегда в нём торжествовала над несправедливостью, нашла воплощение в сказках.

В. П. Аникин писал: «Сказочники волшебным повествованием хотели поддержать само стремление народа к справедливости. Благополучный исход сказок несомненно носит утопический характер. Он свидетельствовал о том времени, когда народ мучительно искал выхода из трагических социальных условий. Волшебная сказка приобрела стилевые черты высокого романтического искусства, утверждающего гуманные цели и стремления народных масс, их веру в высшие нравственные начала, в торжество социальной справедливости» (Аникин В. П. Русская народная сказка. М., 1877. С. 157–158).

Победа справедливости над несправедливостью в сказках подвергается фееризации, т. е. изображается как чудо.

Чудо, о котором идёт речь, связано с двумя главными источниками: с одной стороны, борцы за справедливость наделяются в сказках сверхъестественными качествами, а с другой стороны, торжеству справедливости над несправедливостью в них способствуют чудесные силы.

Главными борцами за справедливость в волшебных сказках являются богатыри. Им противостоят грозные противники – многоголовые змеи, Кощей Бессмертный и тому подобные персонажи. Эти персонажи обладают сказочной силой. В сказке «Про глупого змея и умного солдата» змей похваляется перед солдатом:

«Поднял змей большущий камень и говорит:

Смотри, солдат: я этот камень одной лапой раздавлю – только песок посыплется!

– Дави, посмотрю!

Змей взял камень в горсть и стиснул, да так крепко, что он в мелкий песок обратился, искры во все стороны посыпались» (РНС. С. 349).

Если вспомнить, что у змея может быть то три, то шесть, то девять, а то и двенадцать огнедышащих голов, то становится понятным: чтобы победить такое грозное чудовище богатырю мало обладать неслыханной силой, ему необходима также поддержка со стороны чудесных помощников.

В сказке «Два Ивана – солдатских сына» изображены два брата-богатыря, которым, к тому же, дали одинаковое имя. Об их богатырской силе свидетельствует эпизод, связанный с выбором ими жеребцов на ярмарке. Они усмирили двух жеребцов, к которым никто даже подойти не смел:

«Братья ударили их коленками в грудь – цепи разлетелись, жеребцы на пять сажен отскочили, на землю попадали» (там же).

Решили: «Да мы этих клячей и даром не возьмём» (там же. С. 309). Настоящих богатырских жеребцов им нашёл чудесный помощник – седой старичок.

Подходящий конь для богатыря – первое дело. Богатырь из сказки «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» искал себе подходящего коня целых три года, но так и не смог найти. Выручил чудесный старик. Он сказал Ивану-крестьянскому сыну:

«Поди в такое-то село, там у мужичка на конюшне стоит кобыла, а от той кобылы народился паршивый жеребёнок; ты возьми его и выкорми: он тебе будет под силу» (PC. С. 31).

Из этого паршивого жеребёнка, как ни странно, вырос богатырский конь. Но богатырю мало иметь подходящего коня, ему нужна ещё и подходящая сабелька. В сказке «Два Ивана – солдатских сына» чудесный старичок помог и с сабелькой: он выдал братьям две сабельки по триста пудов.

Разошлись пути-дорожки у двух Иванов. Один из них оказался в царстве, в котором зверствовал двенадцатиглавый змей. Бабушка поведала Ивану:

«Ах, добрый молодец! Великое горе нас обуяло: каждый день выходит из синего моря, из-за серого камня, двенадцатиглавый змей и поедает по человеку за единый раз, теперь дошла очередь до царя… Есть у него три прекрасные царевны; вот только сейчас повезли старшую на взморье – змею на съедение» (там же. С. 313).

Мы заранее знаем, что Иван победит двенадцатиглавого змея, но любопытно другое – поведение этого змея. Довольно добродушно он говорит Ивану:

«Ты, Иванушка, зачем пожаловал? Ведь здесь моё место! Прощайся теперь с белым светом да полезай поскорее сам в мою глотку – тебе ж легче будет!» (там же. С. 314).

Не на того нарвался! Забыл змей, с кем имеет дело – с русским богатырём:

«“Врёшь, проклятый змей! Не проглотишь – подавишься!” – ответил Иван, обнажил свою острую саблю, размахнулся, ударил и срубил у змея все двенадцать голов; поднял серый камень, головы положил под камень, туловище в море бросил, а сам воротился домой к старухе, наелся-напился, лег спать и проспал трое суток» (там же).

Но за первым змеем появилось ещё два. Особенно трудным оказался бой Ивана с третьим. Слава богу, младшая царевна помогла:

«Летит двенадцатиглавый змей, огнём так и пышет; взглянул на богатыря и воскрикнул:

– Хорош ты, пригож ты, добрый молодец, да не быть тебе живому, съем тебя, и с косточками!

– Врёшь, проклятый змей, подавишься.

Начали они биться смертным боем; Иван – солдатский сын так быстро и сильно махал своей саблею, что она докрасна раскалилась, нельзя в руках держать! Возмолился он царевне:

– Спасай меня, красна девица! Сними с себя дорогой платочек, намочи в синем море и дай обернуть саблю.

Царевна тотчас намочила свой платочек и подала доброму молодцу. Он обернул саблю и давай рубить змея; срубил ему все двенадцать голов» (там же. С. 317).

Ох, нелёгкая эта работа – победить змея! В особенности, если у него двенадцать голов. В сказке «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» бой Ивана-богатыря с таким змеем описан следующим образом:

«Воротился и стал против змея, и когда они разошлись и ударились, то Иван с первого раза срубил у змея четыре головы, а сам по колена в землю ушёл; во второй раз разошлись – Иван три головы срубил, а сам по пояс в землю ушёл; в третий раз разошлись – ещё три головы отсёк, сам по грудь ушёл; наконец одну срубил – по шейку ушёл» (PC. С. 32). Последнюю голову змею отрубили товарищи Ивана-крестьянского сына. Они и вытащили его из земли.

Не всегда достаточно отрубить змею (чуду-юду) его головы, поскольку они могут снова прирастать к его плечам. Вот в каком положении оказался богатырь в сказке «Иван Быкович»:

«Размахнулся своим острым мечом и срубил чуду-юду три головы. Чудо-юдо подхватил эти головы, черкнул по ним своим огненным пальцем – и тотчас все головы приросли, будто и с плеч не падали! Плохо пришлось Ивану Быковичу; чудо-юдо стал одолевать его, по колена вогнал в сыру землю.

– Стой, нечистая сила! Цари-короли сражаются, и те замиренье делают; а мы с тобой ужли будем воевать без роздыху? Дай мне роздыху хоть до трёх раз» (PC. С. 23).

Змей согласился, но и в новом бою головы продолжали прирастать к плечам змея. Догадался Иван Быкович – отсёк чуду-юду его огненный палец. Головы перестали прирастать:

«Богатырский конь прибежал, начал бить его копытами; а Иван Быкович тем временем вылез из земли, приловчился и отсёк чуду-юду огненный палец. После того давай рубить ему головы, сшиб все до единой, туловище на мелкие части разнял и побросал все в реку Смородину» (там же. С. 24).

Для победы над Кощеем (Кошем) Бессмертным, как и над змеем, тоже требуется богатырская сила. Такой силой обладает Иван-царевич в сказке «Кощей Бессмертный». В одном из афанасьевских её вариантов рассказывается о том, как Кощей похитил мать Ивана-царевича и держал её в плену в своём царстве. Другая пленница Кощея его предупреждает:

«Трудно доступать мать, Иван-царевич! Он ведь бессмертный – убьёт тебя. Ко мне он часто ездит… вон у него меч в пятьсот пудов, поднимешь ли его?» (PC. С. 134). 500 пудов – это 8000 килограммов, т. е. 8 тонн.

Иван-царевич продемонстрировал свою богатырскую силу: «Не только поднял меч, ещё бросил кверху» (там же).

Но одной богатырской силы для победы над Кощеем мало. Надо ещё суметь добраться до его смерти. Вот как он ответил на вопрос матери Ивана-царевича о том, где его смерть:

«У меня смерть, в таком-то месте; там стоит дуб, под дубом ящик, в ящике заяц, в зайце утка, в утке яйцо, в яйце моя смерть.» (там же).

Добраться до смерти Кощея Ивану-царевичу помогли чудесные помощницы – волчица, ворона и щука. Когда в руках Ивана-царевича оказалось яйцо, Кощей взмолился: «Не бей меня, Иван-царевич, станем жить дружно; нам весь мир будет покорен» (там же). Но «Иван-царевич не обольстился его словами, раздавил яичко и Кош Бессмертный умер» (там же. С. 136).

На смену богатырям из волшебных сказок в бытовых сказках пришли цари. В них отразилась вера в справедливого царя. Их авторы идеализировали, в частности, Ивана IV и Петра I.

Э. В. Померанцева писала: «Образы Ивана IV и Петра I часто приходят на смену друг другу в одних и тех же сказках. Народная сказка идеализирует их, создавая обобщённый образ народолюбивого, мудрого, “простого” правителя – образ, порождённый ограниченностью мировоззрения русского крестьянина эпохи феодализма. В сказках “Горшеня”, “Царь и вор”, “Царь и солдат” царь рисуется как демократический, доступный простым людям правитель, что объясняется не только иллюзиями дореволюционного крестьянина, но и прогрессивностью внешней и внутренней политики Ивана Грозного и Петра I» (Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М., 1963. С. 88–89).

В волшебных сказках царь изображён в двух ликах: с одной стороны, к тому, кто выполнит его задания, он очень щедр, зато к тому, кто не сумеет их выполнить, он не знает пощады.

По поводу царских заданий (службы) в волшебных сказках у И. П. Черноусовой читаем: «Концепт служба является самым частотным в сказочной картине мира, что свидетельствует о его особой значимости и может быть объяснено жанром волшебной сказки, предполагающим решение трудной задачи с целью определения истинного героя, заслуживающего стать царём. Трудные задачи в большинстве случаев – задачи, которые, предшествуют не только браку, но и воцарению героя. В сказке “сослужить службу” царь может предложить своим сыновьям и зятьям. В некоторых сказочных сюжетах царь задаёт задачи с целью, чтобы извести своего соперника и завладеть его женой» [Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концептосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 110).

Автор этих слов обнаружила следующие модели царских угроз в волшебных сказках:

«Если (коли/ежели) не сослужишь этой службы (не добудешь, не найдешь, не сделаешь, не выстроишь), то мой меч – твоя голова с плеч / долой (злой смертью казню, живого съем, голов-у(-а) на плаху / будет отрублена, жены лишен, велю четвертить / казнить / обесчестить тебя, пеняй на себя)» (там же).

Зато обещания награды у царей из волшебных сказок поистине сказочны:

«Если (коли / ежели) сослужишь эту службу, награжу тебя по-царски (золотой казною, златом-серебром, отдам полцарства / царство, за тебя замуж дочь мою / быть дочери за тобою /сделаю добро)» (там же).

Сказки об Иване Грозном и Петре Великом – бытовые, а не волшебные. Их главные герои просят своих собеседников не о службе, а загадывают им загадки. В роли отгадчиков выступают простые люди. Они с этими загадками справляются. За это оба царя их щедро награждают. Подобная сюжетная схема позволила создать в сказках о двух наших самых знаменитых государях образ справедливого и народного царя.

Сказка «Горшеня» начинается так:

«Захотелось раз царю Ивану Василечу знать, кто в его царстве-государстве разумнее всех будет. Собрал он именитых своих людей: бояр, вельмож, воевод, купцов да попов и загадал им три загадки.

– Кто на свете всех щедрее?

– Кто всех быстрее?

– И что на свете всего хуже?

Стали именитые люди отгадывать царские загадки. Отгадывали, отгадывали – не могли отгадать» (https://deti-online. com/skazki/russkie-narodnye-skazki/gorshenja/).

Разумнее всех оказался простой гончар – Горшеня. Вот какой разговор состоялся у него с царём:

«– А не отгадаешь ли ты, Горшенюшка, мою первую загадку. Кто на свете всех щедрее? Вот мои бояре, воеводы да попы говорят, что я щедрее всех буду. Ты что скажешь?

– А я скажу, царь-государь, что щедрее всех земля. Что ни живёт, что ни растёт – всех она питает.

– Молодец, Горшенюшка. Правильно отгадал. А вот и вторая моя загадка: кто всех быстрее? Мои именитые люди по-разному отвечают. Кто говорит конь его быстрее всех, кто – собака борзая, кто – сокол, кто – заяц. Какая твоя отгадка будет?

– Не то они говорят, царь-государь. Быстрее всего мысли. Мыслью весь мир в миг облетишь.

– И этот ответ хорош. А как ты третью мою загадку отгадаешь? Что на свете хуже всего? Один боярин соседа своего называет, другой – жену злую.

– Бестолку их ответы, царь-государь. От дурного соседа можно уйти, злую жену укротить можно. А вот от дурного разума никуда не уйдёшь, нигде не спрячешься. Всё с тобою будет. Видно дурной разум хуже всего на свете» (там же).

Похвалил царь Иван Васильевич Горшеню и сделал его главным боярином со словами:

«Довольно тебе глину месить. Разувай-ка ты лапти, сбрасывай кафтан, надевай-ка сапоги да одежду моего главного боярина. А ты боярин обувайся в Горшенины лапти, одевайся в его кафтан, отправляйся горшки лепить. Только вот не знаю, хватит ли у тебя на это ума-разума» (там же).

Так же легко Пётр I делает генералом простого солдата в сказке «Царь и солдат». Этот солдат не распознал в охотнике царя Петра, а когда дело прояснилось, он испугался, что тот его казнит за то, что он бранил царских генералов. Но дело обернулось иначе:

«Солдат совсем перепугался, Петру в ноги кинулся.

– Узнать-то я тебя узнал, да в толк не возьму, как же так вышло, что я при тебе твоих генералов бранил. Уж ты, царь, не казни меня за это, лучше сам на войне голову сложу.

– Я, – отвечает Пётр, – казнить тебя и не собираюсь, потому что сам правду люблю. Даю я тебе чин генерала, а если хочешь, то и невеста для тебя готова; бери красавицу, которую от разбойников спас» (http://mamhappy.ru/tsar-petr-i-soldat-skazki-korolkovoy-annyi-nikolaevnyi/).

Образцом справедливого царя выступает Пётр I в сказке «Беззаботный монастырь». В ней рассказывается о богатом монастыре, где монахи жили припеваючи: много пили, сладко ели, долго спали и ничего не делали.

«Прослышал про беззаботное монастырское житье царь Пётр Великий и задумался: “Как так? Весь наш народ и сам я всё в трудах да в заботах, отдохнуть некогда. Ни днём, ни ночью покоя нет, а тут триста человек живут, как сыр в масле катаются. Пьют, едят сладко, спят долго. Ни заботы, ни работы не знают. Совсем ожирели на лёгких хлебах”» (РНС. С. 610).

Послал царь в тот монастырь гонца и попросил загадать его игумену три загадки:

«Поезжай, скажи игумену: приказал-де царь сосчитать звёзды на небе и узнать, глубока ли земля, да пусть тот игумен узнает, о чём я думаю, что у меня, у царя, на уме. Сроку дай три дня. На четвёртый день пусть сам игумен с ответом ко мне придёт. Коли не исполнит приказания, всех монахов и самого игумена велю на работу отправить, а монастырь закрыть» (там же. С. 611).

Перепугались обитатели беззаботного монастыря. Никто не знает, как разгадать царские загадки. Подвернулся отставной солдат. Он переоделся в игумена и прибыл к царю. Вот какой диалог состоялся между царём и этим переодетым солдатом:

«Спрашивает царь:

– Ну как, отгадал ли мои загадки?

– Отгадал, ваше царское величество.

– Сколько звёзд насчитал на небе? – спрашивает царь.

– Семьсот сорок две тысячи четыреста восемьдесят девять звёзд.

– Правду говоришь?

– Я, царское величество, сосчитал правильно, а коли не веришь, сосчитай сам, проверь.

Царь усмехнулся и спрашивает:

– Ну ладно. А велика ли земная глубина?

– Земная глубина крепко велика.

– А ты как узнал?

– Да вот, мой батюшка ушёл в землю, скоро будет тридцать лет и до сей поры назад не воротился – значит, крепко велика земная глубина.

– Ну, а теперь скажи, – спрашивает царь, – о чём я думаю? Что у меня, у царя, на уме?

– Ты, царское величество, сейчас думаешь: “Молодец игумен – сумел он мне ответ дать!”» (там же. С. 612).

Выяснилось, что царские загадки отгадал не игумен, а переодетый в его одежду отставной солдат.

«Удивился царь, стал спрашивать и узнал, кто ему загадки отгадал. Солдат всю правду рассказал. Царь посмеялся и велел солдата наградить, а игумна да монахов приказал на работу послать» (там же. С. 613).

Подивился царь Пётр и уму мужика в сказке «Пётр I и мужик». Этого мужика он встретил в лесу, где он рубил дрова. Спрашивает царь мужика:

«Куда ж ты деньги кладёшь?» (там же. С. 335).

Мужик отвечает:

«А я деньги на три части кладу: во-первых – долг плачу, в-других – в долг даю, в-третьих – в воду мечу» (там же).

Что бы это значило?

Мужик пояснил:

«Долг плачу – отца-мать кормлю; в долг даю – сыновей кормлю; а в воду мечу – дочерей ращу» (там же)

Подивился царь мужицкому уму-разуму.

Царь выглядит близким к народу и в русских пословицах. Его справедливая власть в них не подвергается сомнению. Источники всех своих бедствий их авторы перекладывали на его служивых:

Нельзя быть земле Русской без государя; Бог на небе, царь на земле; Без царя народ – сирота; Где ни жить, одному царю служить; Где царь, тут и правда; Царь правду любит; Царю правда – лучший друг; Царю правда нужна; Царь добр, да слуги злы; Царские милости в боярское решето сеются; Не от царей угнетение, а от любимцев царских.

«Любимцы царские» нещадно эксплуатировали русский народ. Свою беспросветную нищету его самые бедные представители преодолевали не в жизни, а в сказках. Они мечтали о чудесном обогащении.

В «Сказке про утку с золотыми яйцами» чудесное богатство пришло к бедняку неожиданным образом. Он пришёл к своему богатому брату, чтобы тот помог ему и его семье не умереть от голода. Богатый брат не внял его мольбам и прогнал его из своего дома.

Бедняк пошёл ловить рыбу. Произошло чудо: вместо рыбы он вытянул из воды говорящий кувшин. Этот кувшин промолвил:

«Есть зелёный луг, на том лугу берёза, у той берёзы под кореньями утка; обруби у берёзы коренья и возьми утку домой; она станет нести тебе яички – один день золотое, другой день серебряное» (Аф. С. 195).

Бедный брат сделал всё, как сказал ему кувшин. Жизнь наладилась. Он быстро разбогател:

«Бедный брат пошёл к березе, достал утку и принёс домой; стала утка нести яички – один день золотое, другой день серебряное; стал он продавать их купцам да боярам и куда как разбогател скоро!» (там же).

Мечта о чудесном обогащении нашла отражение во многих сказках – «Клад», «Неумойка», «Двое из сумы», «Скатерть, баранчик и сума», «Королевич и его дядька», «Царевна-змея» и др.

В сказке «Клад» рассказывается о старике, у которого умерла жена, но у него нет денег на её похороны. Обращается к попу. Тот требует денег. Ничего ему не оставалось делать, как идти на кладбище и копать могилу. Произошло чудо: он наткнулся на клад с деньгами. С деньгами ситуация изменилась:

«Ну, с деньгами знамое дело – всё пошло как по маслу! Тотчас нашлись добрые люди: и могилу вырыли и гроб смастерили; старик послал невестку купить вина и кушаньев и закусок разных – всего, как должно быть на поминках» (Аф. С. 285).

Новый путь к обогащению – продать душу дьяволу. По этому пути пошёл герой сказки «Неумойка». Он заключил сделку с чёртом. Он ему говорит:

«Работа лёгкая: только пятнадцать лет не бриться, не стричься, соплей не сморкать, нос не утирать и одёжи не переменять!» (Аф. С. 309).

Плёвое дело! Зато вот как зажил отставной солдат:

«Нанял себе квартиру, не стрижётся, не бреется, носа не утирает, одёжи не переменяет, живёт – богатеет; до того разбогател, что некуда стало денег девать» (там же. С. 310).

В сказке «Двое из сумы» журавль дарит бедному старику чудесную суму. Как только старик произносит слова «Двое из сумы!», так сразу же из неё выскакивает два молодца и начинают накрывать на столы роскошные яства:

«В ту ж минуту двое из сумы вылезли, зачали становить столы дубовые, стлать скатерти шелковые, подавать ествы и питья разные» (Аф. С. 176).

Так обстоит дело в волшебной сказке. Авторы бытовых сказок на скатерть-самобранку и чудесных помощников в борьбе с бедностью уже не рассчитывали. Отношения бедности и богатства в подобных сказках вылились в первую очередь в борьбу мужика с барином.

У бытовых сказок есть существенная стилистическая примета: очень часто они рассказываются с юмором. По этому поводу В. Я. Пропп высказался чересчур категорически. Он приписал юмористичность всем бытовым сказкам:

«Бытовая сказка есть нарочитая поэтическая фикция. Её цель – не изображение действительности, а художественное развлечение. Но, хотя в этих сказках всегда говорится о совершенно невероятных событиях, которые никогда не могли происходить в действительности, рассказываются они так, с такими интонациями и с использованием таких средств художественной изобразительности, насыщены такими реальными бытовыми деталями, как будто всё это происходило в действительности. Это несоответствие вызывает комический эффект. И действительно, все бытовые сказки ярко юмористичны. Они отвечают здоровому стремлению к смеху, хохоту. Поэтому бытовые сказки могут быть использованы как острое и меткое орудие сатиры, особенно сатиры социальной» (Пропп В. Я. Русская сказка. Л., 1984. С. 294–250).

Эти слова вполне подходят к сказкам о мужике и барине.

В сказке «Мужик и барин» мы видим ситуацию, которая, как и в других сказках, невозможна в реальной жизни, но в сказках всё возможно. Мужик в этой сказке обманывает глупого барина. Его проделки, между тем, мы воспринимает с радостью, поскольку разделяем негодование, которое испытывал к своим угнетателям русский народ.

В начале сказки, о которой идёт речь, мужик смело заявляет барину:

«Из вашего брата две трети дураков да на треть безумников»(РНС.С. 536).

Барин попал в число дураков. Он становится лёгкой жертвой для обмана со стороны хитрого мужичка. Обманным путём тот отнял у него две лошади и повозку. Третью лошадь и новую повозку ему добавила барыня. Кроме того, она отдала ему пятьсот рублей, о которых якобы сказал её муж. Вот как выглядит эпизод с деньгами:

«Пришёл к барыне и просит пять тысяч денег.

– Барыня, – говорит, – давай скорее пять тысяч, барин купил сто десятин лесу.

А та говорит:

– Давай записку.

– Какая записка?! Видишь, его кони!

Принесла барыня пять тысяч денег и отдала мужику» (там же. С. 537).

Надо отдать должное и барину. Он воспринял проделки мужика таким образом:

«Барин отдышался и захохотал:

– Ну, хоть не одного меня обманул, а и барышню» (там же. С. 539).

В сказке «Барин и гусак» мужик мстит барину за то, что тот его побил и отобрал у него гусака. Мужик прикинулся плотником. Привёл барина в лес, повалил сосну и стал её раскалывать. В образовавшуюся щель барин сдуру засунул руку. Мужик вынул топор и прищемил руку барина в щели. Осталось сделать последнее:

«Потом взял ременную плётку и начал его дуть да приговаривать:

– Не бей мужика, не бери гусака! Не бей мужика, не бери гусака!

Уж он его дул, дул! Вволю натешился и сказал:

– Ну, барин, бил я тебя раз, прибью и в другой, коли не отдашь гусака да сотню рублей в придачу» (РНС. С. 541).

В другой раз мужик прикинулся врачом. Заманил барина в баню и снова устроил ему экзекуцию.

«Барин еле жив из бани вылез, не захотел ожидать третьего раза и отослал мужику и гусака, и двести рублей» (там же. С. 542).

В сказке «Барин и собака» крестьянин убил злющую собаку, которая кинулась на него, когда он проходил мимо барского дома. Хозяин этого дома подал на мужика в суд. Он вынес неожиданный приговор: превратить этого мужика в собаку, чтобы она охраняла дом барина. Эта собака нашла способ отомстить барину: сговорилась с ворами, которые обчистили барский дом.

Барин подаёт на собаку в суд, но на этот раз суд не признал собаку виновной, так как она во время кражи усердно лаяла. Больше того, он вернул собаке «человеческое право».

Повёз барин крестьянина на пересуд. Ехать пришлось через лес. Мужик заставил барина лаять, чтобы отпугнуть медведя, которого на самом деле не было. Вот так мужик отомстил барину за его злодеяния.

В сказке «Барин-слуга» высмеивается жадность барина. Отставной солдат был его слугой целый год. Солдат решил взять расчёт. Барину очень жалко денег. Тогда солдат предложил:

«Экой ты, барин! Ведь я тебе целый год прослужил. Если б ты мне прослужил три дня, так я б тебе отдал сто рублей и слова не сказал» (РНС, С. 553).

Барин согласился, но уже в первый день солдат надавал ему таких «барских» тумаков, что этому жадному барину всё-таки пришлось раскошелиться.

Подобных историй русские сказочники насочиняли изрядно. На свой манер мужики мстят барам за их глупость, жадность, жестокость и т. п. в таких сказках, как «Барин-кузнец», «Как барин овцу купил», «Плотник и клин», «Мужицкий кафтан» и др. Повсюду в подобных сказках их авторы занимают чёткую классовую позицию: они защищают униженный русский народ от барского произвола.

Произвол – характерная черта не только господ, но и их защитников – судей. Они вершат в сказках неправедный суд. В сказке «Правда и кривда» между Правдой и Кривдой возник спор о том, чем лучше жить – правдой или кривдой. Они пошли к судье. Ответ судьи был очень твёрдый: «В наше время лучше жить кривдою» (РНС. С. 499).

Сами судьи живут кривдою в русских сказках – таких, как «Шемякин суд», «На суде», «Неправый суд птиц», «Воры и судьи» и др. Сказочники рассказывают о них и их подсудимых с юмором.

Выражение Шемякин суд указывает на несправедливый суд. Предполагают, что своим происхождением оно обязано Галицкому князю Дмитрию Шемяке, который в феврале 1446 г. захватил великокняжеский престол в Москве. Он жестоко расправился с законным московским князем Василием II, приказав его ослепить.

В сказке «Шемякин суд» речь идёт о суде, который устроил богатый брат над своим бедным братом за то, что последний оторвал хвост у коня первого. По дороге в суд случилось неожиданное происшествие: бедняк свалился с моста в сани, где лежал больной старик. Этот старик умер. Его сын, купец, тоже подал на бедняка в суд.

Дело плохо! Бедняк завернул камень в тряпку, чтобы убить судью, если он совершит над ним Шемякин суд. Время от времени он кивал судье на этот камень. Судье пришёл в голову такой вопрос: «Уж не золото ли мужик показывает?» (РНС. С. 571). В надежде, что это так, судья решил дело в пользу бедняка:

«И присудил бесхвостого коня держать бедному брату до тех пор, покуда у коня хвост не отрастёт.

А купцу сказал:

– За то, что этот человек убил твоего отца, пусть он сам станет на льду под тем же мостом, а ты скачи на него с моста и задави его самого насмерть, как он твоего отца задавил.

На том суд и кончился» (там же. С. 571).

Чтобы оставить у себя бесхвостого коня, богатый брат откупился от бедняка тридцатью рублями, а купец, чтобы не прыгать с моста, дал ему ещё сто рублей.

Благополучно отделался от тюрьмы герой сказки «На суде» – хитрый мужичок, который умудрился взять задаток за продажу одного и того же быка сразу с трёх покупателей. Они подали на него в суд. Чиновник подсказал мужику, как надо отвечать на вопросы судьи: говорить фразы «Ну так что?» и «Вот ещё!».

Вот какой диалог между судьёй и подсудимым состоялся в обсуждаемой сказке:

– Ты, мужик, вот этому купцу продал быка? – спрашивает судья.

– Ну так что? – говорит мужик.

– А деньги получал?

– Вот ещё!

– А этому продавал?

– Ну так что?

– А деньги получал?

– Вот ещё!

– Ну, и этому продавал?

– Ну так что?

– А деньги получал?

– Вот ещё!

– Да что ты – сумасшедший, что ли?

– Ну так что?

– Пошёл вон, вот я тебя в кутузку запрячу!

– Вот ещё! (РНС.С. 573).

На этом суд и кончился.

Благополучный исход суда для подсудимых – характерная черта наших сказок о судьях. В сказке «Неправый суд птиц» была оправдана явная злодейка – ворона. Она разорила у кукушницы (кукушки) гнездо, загубила её деток и схоронила их в землю. И что же? На суде она себя выдала за праведницу, а кукушницу за ябеду и клеветницу:

«Из-за кукушицы – из-за горюшицы, из-за ябедницы я, ворона-праведница… Ничем крестьянина не обижаю: поутру рано на гумнешко вылетаю, крылышками разметаю, лапочками разгребаю – тем себе и пищу добываю! Она, кукушица, она, горюшица, она, ябедница, она, клеветница!» (РНС. С. 580).

Судьи не только поверили этим словам вороны, но и отдали ей почести, а бедную кукушницу отправили в тёмный лес на тридцать лет:

«И выслушал суд Воронины слова. И ворону подхватили, в красный стул посадили. Кукушицу-горюшицу, в наказание ей, в тёмный лес отправили на тридцать лет, а поглянется – живи весь век! И теперь кукушка в лесу проживает и гнезда не знает» (там же. С. 580).

Наши сказочники относились к преступникам очень благодушно. В сказке «Два вора» рассказывается о ловких ворах. Они обворовали архиерея, сняв с него сапоги. Как им это удалось?

«Вор говорит:

– Преосвященный владыко! Вот я с этим купцом (показал на товарища) на сто рублей поспорил. Если моя правда, то я сто рублей свои ворочу назад и его сто рублей возьму, а если его правда – он возьмёт. Он говорит – “шесть пальцев на ноге”, а я – “пять”.

Архиерей не долго думал, говорит:

– Твой выигрыш! У меня пять пальцев на ноге!

– Разреши, владыко, здесь сосчитать при нём…

Вор сдёрнул сапог с ноги архиерея и отсчитывает:

Раз, два, три, четыре, пять… Мой выигрыш!» (РНС. С. 620).

Очевидно, благодушие к ворам в наших сказках объясняется тем, что они обворовывали не самых лучших представителей русского общества – жадных священников, жестоких господ, несправедливых судей и т. д. В сказке «Воры и судья» весело рассказывается о том, как три вора – Наум, Антон и Влас – собрались заняться своим воровским ремеслом. Возник вопрос:

«Куда ж нам воровать идти? К попу, к купцу или – к судье? Пойдём-ка к судье» (РНС. С. 563).

Судью воры обчистили. Но между ними возник спор о том, кому достанется енотовая шуба. Наум играл в воровстве первую скрипку: именно благодаря ему, воры сумели забраться во двор судьи. Ему бы и должна достаться шуба. Но Антон и Влас воспротивились. Науму ничего не осталось, как обратиться к обворованному судье. Тот вынес справедливое решение:

«Кому? Да, разумеется, Науму» (там же. С. 566).

На том и порешили. Воры разошлись в разные стороны, «а судья остался с пустыми амбарами и без шубы» (там же).

Повествование в подобных сказках строится не на осуждении воров, а на восхищении их ловкостью. Таким образом сказочники мстили своим угнетателям. Они считали их самих ворами. Вот почему радовались ловкости людей, которые этих угнетателей обворовывали.

Много сказок у нас о воре-солдате. В отличие от мужика, этот обманывает и обворовывает всех подряд – не только богатых, но и бедных. В сказке «Солдатская шинель» он обманывает барина, продав ему свою шинель за большие деньги. В сказке «Солдат на исповеди» он ворует у попа его шапку, поскольку этот поп за исповедь потребовал от него целый гривенник.

В сказке «Кашица из топора» солдат вытягивает из хозяйки крупу, масло, хлеб и соль, чтобы сварить кашу из топора. В сказке «Солдатская школа» он обманывает старуху, которая сама привела своего бычка в его казарму, поскольку поверила словам солдата о том, что в городе этого бычка превратят в человека. В сказке «Солдат и сало» он ловко ворует у мужика мешок сала, который этот обманутый мужик сам ему отдаёт. В сказке «Два солдата» мы видим, как солдаты ловко воруют у бабы, отправившейся на рынок, кринку масла. И т. д.

Образ вора-солдата в наших сказках менее привлекателен, чем образ вора-мужика. Тем не менее и вор-солдат изображается в них без осуждения. Он не менее ловок, чем вор-мужик, да и вором он, как и мужик, становится не от хорошей жизни.

Не видели большого греха в воровстве и авторы некоторых русских пословиц. Таких, например:

Мужику воровать – не привыкать; Царского да барского и украсть не грех; И грех воровать, да нельзя миновать; Голод принудит красть; Голодный и архимандрита украдёт; Пустой мешок введёт в грешок; Согрешишь и ещё, когда в брюхе тощо.

Однако в большинстве наших пословиц воровству выносится суровый приговор:

Воровство – последнее ремесло; Всякое ремесло честно, кроме воровства; Сколько вору ни воровать, а расплаты не миноватъ; Сколь верёвочка ни вейся – всё равно укоротят; Кто ворует, – тот беды не минует; Вору – воровская и петля.

В волшебных сказках воры, как правило, наказываются самым жестоким образом (вспомним о борьбе богатырей с такими ворами-похитителями, как змей и Кощей Бессмертный). В бытовых же сказках ситуация меняется. Воры в них по существу остаются безнаказанными. Симпатии сказочников к ним объясняются здесь социальными причинами: бедные люди вынуждены воровать, чтобы выжить.

В русском языке слово правда часто сливается в своём значении со словом справедливость. Дух захватывает, когда читаешь русские пословицы о правде-справедливости. Такие, например: Правдой мир держится; Правда дороже золота; Правда краше солнца; Правда чище ясна месяца; Правда в воде не тонет и в огне не горит; Будет правда на земле – будет и свобода; Без правды не житьё, а вытьё; Правду не спрячешь; Правда с кривдой не уживутся; Правда всегда кривду переспорит.

2.5.2.6. Язык

В том случае, когда язык рассматривается как средство общения, имеют в виду его коммуникативную функцию. В том случае, когда он рассматривается как средство познания, подразумевают его когнитивную функцию. В том случае, наконец, когда в языке видят средство практического изменения действительности, в нём усматривают его прагматическую функцию (см. подр.: Даниленко В. П. Введение в языкознание. Курс лекций (с грифом УМО Министерства образования и науки РФ). 4-е изд. М.: Флинта: Наука, 2017. С. 19–38). Каждая из этих функций в сказках подвергается фееризации, т. е. наделяется чудесным своеобразием.

Коммуникативная функция языка

Чудесное своеобразие коммуникативной функции языка в сказках бросается в глаза: язык в них используется как средство общения их героев не только с такими сугубо сказочными персонажами, как Змей Горыныч, Кощей Бессмертный, баба-яга и т. п., но и с животными. Последние в сказках о животных говорят по-человечьи друг с другом. Более того, иногда в сказках на человеческом языке говорят растения и даже неодушевлённые предметы. Сфера использования языка в сказках, таким образом, охватывает по существу весь мир.

Сказочные злодеи очень словоохотливы. Перед битвой с богатырём змей (чудо-юдо) обычно похваляется своей силой и непобедимостью. В сказке «Иван Быкович» чудо-юдо кричит: «Что ты, собачье мясо, спотыкаешься, ты, воронье перо, трепещешься, а ты, пёсья шерсть, щетинишься? Аль вы думаете, что Иван Быкович здесь? Так он ещё не родился, а коли родился – так на войну не сгодился; я его на одну руку посажу, другой прихлопну – только мокренько будет!» (PC. С. 21).

Иван Быкович отвечает змею с достоинством:

«Не хвались, нечистая сила! Не поймав ясна сокола, рано перья щипать; не отведав добра молодца, нечего хулить его. А давай лучше силы пробовать: кто одолеет, тот и похвалится» (там же).

Любит похвастаться и Кощей Бессмертный. В сказке «Марья Моревна» Ивану-царевичу удалось увезти от него Марью Моревну. Но Кощей не переживает. Он уверен, что всегда успеет догнать беглецов. Своему коню он самоуверенно заявляет: «Можно пшеницы насеять, дождаться, пока она вырастет, сжать её, смолотить, в муку обратить, пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть да тогда вдогонь ехать – и то поспеем» (РНС.С. 139).

При встрече с Иваном-царевичем баба-яга обычно ведёт себя, как обычная ворчливая старуха:

«Говорит старуха:

“Фу-фу! Доселева было русской коски видом не видать, слыхом не слыхать, а ноне русская коска сама во двор приехала. От-куль, Иван-царевич, взялся»”» (Аф. С. 139).

Иван-царевич в приводимом мною варианте сказки «Кощей Бессмертный» отвечает бабе-яге не очень ласково:

«Что ты, старая сука, расфукалась, неучливо встречаешь? Ты бы прежде накормила-напоила, на постелю повалила, тож-но бы вестей спрашивала» (там же).

В волшебных сказках животные (кони, коровы, волки, мышки и др.) обычно общаются с людьми. Вспомним трогательную сказку «Хаврошечка», где коровушка так утешает Хаврошечку перед своею смертью:

«А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их схорони и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай» (РНС. С. 209).

В сказке «Золотой башмачок» мать невзлюбила свою младшую дочь. Она заставляла её выполнять непосильную работу. У девочки появилась чудесная помощница – говорящая рыбка, которую она пожалела и пустила в колодец.

«Девушка пошла за водой, сидит у колодца и плачет; рыбка выплыла наверх и спрашивает ее:

– Об чем ты, красная девица, плачешь?

– Как же не плакать мне? – отвечает ей красная девица. – Мати нарядила сестру мою в самолучшее лопотьё, ушла с ней к обедне, а меня оставила дома и велела вычистить две меры ржи до прихода своего из церкви!

Рыбка говорит:

– Не плачь, ступай наряжайся да поезжай в церковь; будет рожь вычищена!» (PC. С. 138).

Мы помним сказку А. С. Пушкина о золотой рыбке, но эта сказка – пушкинская обработка народной сказки «Золотая рыбка». Герои этой сказки, включая золотую рыбку, говорят далеко не так, как у А. С. Пушкина, хотя некоторые совпадения здесь и имеются. Вот один отрывок из неё:

«Ни много, ни мало прошло времени, придокучило старухе быть воеводихой, потребовала к себе старика и приказывает: “Ступай, старый чёрт, к золотой рыбке, скажи ей: не хочу я быть воеводихой, хочу быть царицею”. Пошёл старик на море: “Рыбка, рыбка! Стань в море хвостом, ко мне головой”. Приплыла золотая рыбка: “Что тебе, старик, надо?” – “Да что, вздурилась моя старуха пуще прежнего: не хочет быть воеводихой, хочет быть царицею”. – “Не тужи! Ступай домой да молись богу, всё будет сделано”» (http://hyaenidae.narod.ru/story5/346.html).

В сказке «Хрустальная гора» сокол обращается к царевичу:

«Поднялся сокол, прилетел к царевичу, сел ему на плечо и говорит:

– Иван-царевич, раздели нам эту лошадь; лежит она здесь тридцать три года, а мы всё спорим, а как поделить – не придумаем.

Царевич слез с своего доброго коня и разделил падаль: зверям – кости, птицам – мясо (оно за 33 года не усохло. – В. Д.), кожа – гадам, а голова – муравьям.

– Спасибо, Иван-царевич! – сказал сокол» (РНС. С. 141).

В сказках о животных чаще всего животные общаются друг с другом. При этом это общение не признаёт границ между их видами. В сказке «Зимовьё зверей» разговаривают друг с другом бык, баран, гусь, петух и свинья. С такой же лёгкостью общаются друг с другом в сказках и другие животные, которые в реальной жизни несовместимы – в таких, как «Кот, петух и лиса», «Кот и лиса», «Лиса и журавль», «Овца, лиса и волк», «Волк, перепёлка и дергун», «Волк и козлята», «Собака и дятел», «Лев, щука и человек», «Ворона и рак» и т. п.

В сказках могут говорить растения. Так, в сказке «Чудесная рубашка» читаем:

«Змей Горыныч отдал приказ вырубить эти деревья и сжечь все до единого.

Служанка заплакала и пошла в сад в последний раз погулять-полюбоваться. Провещало ей одно дерево человеческим голосом:

– Послушай, красная девица! Как станут сад рубить, ты возьми одну щепочку и брось в озеро.

Она так и сделала, бросила щепочку в озеро – щепочка оборотилась золотым селезнем и поплыла по воде» (РНС. С. 167).

В сказке «Баба-яга» заговорила берёзка:

«Подскочила баба-яга к берёзке:

– Почему девчонке глаза не выстегала?

Берёзка ей отвечает:

– Я тебе столько лет служу, ты меня ниточкой не перевязала, а она мне ленточку подарила!» (РНС. С. 89–90).

В сказках могут говорить даже неодушевлённые предметы. Приведу здесь сказку «Пузырь, соломинка и лапоть» целиком:

«Жили-были пузырь, соломинка и лапоть.

Пошли они в лес дрова рубить. Дошли до реки и не знают, как перейти через реку.

Лапоть говорит пузырю:

– Пузырь, давай на тебе переплывём!

– Нет, лапоть! Пусть лучше соломинка перетянется с берега на берег, мы по ней перейдем.

Соломинка перетянулась с берега на берег. Лапоть пошёл по соломинке, она и переломилась. Лапоть упал в воду.

А пузырь хохотал, хохотал, да и лопнул» (РНС. С. 455–456).

В сказке «Заколдованная королевна» говорит ветер, а в сказке «Баба-яга» – ворота:

«Подбежала баба-яга к воротам:

– Почему не скрипели, почему не хлопали? Зачем девчонку со двора выпустили?..

Ворота говорят:

– Мы тебе столько лет служим, ты нам и водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица не пожалела!» (РНС. С. 89).

В сказке «Царь-медведь» медведь разговаривает с долотом:

«– Долото, долото, – спрашивает царь-медведь, – скажи мне, где царские дети?

– Вынеси меня на двор и брось наземь; где я воткнусь, там и рой» (PC. С. 88).

Но дальше всех здесь ушла сказка «Морской царь и Василиса Премудрая». В ней заговорили слюнки. Приведу пример с одной из них:

«Плюнула Василиса Премудрая в трёх углах, заперла двери в своём тереме и побежала с Иваном-царевичем на святую Русь.

На другой день ранёхонько приходят посланные от морского царя – молодых подымать, во дворец к царю звать. Стучатся в двери:

– Проснитеся, пробудитеся! Вас батюшка зовёт.

– Ещё рано, мы не выспались, приходите после! – отвечает одна слюнка» (РНС. С. 27).

Коммуникативная функция языка призвана вести людей к единению. Но единение – лишь идеал, как истина, добро, справедливость и другие идеалы, к которым надо стремиться, однако они всегда впереди.

В нашем пословичном фонде имеются такие пословицы о единении (единстве) между людьми:

В единении – сила; Без единства жизни нет; Нет согласия – нет единства, нет единства – нет счастья; Единство народа все беды отводит; Истинное богатство не в достатке; а в единстве; Без единства ни в одном деле толку нет.

Когнитивная функция языка

Чудесное своеобразие когнитивной функции языка состоит в том, что с помощью языка некоторые сказочные герои могут передавать другим героям такие знания, которые обладают чудесной познавательной ценностью. Эти знания могут быть названы чудесными.

Носителями чудесных знаний в сказках чаще всего выступают либо чудесные помощники, либо герои, наделённые необыкновенными умственными способностями.

В роли чудесных помощников могут выступать как животные, так и люди. Так, в сказке «Жар-птица и Василиса-царица», напоминающей «Конька-горбунка» Петра Ершова, чудесными знаниями наделён богатырский конь стрельца-молодца. В самом начале сказки он предупредил своего хозяина о том, чтобы тот не показывал золотое перо жар-птицы царю, которое он нашёл на дороге:

«Не бери золотого пера; возьмёшь – горе узнаешь!» (PC. С. 42).

Сразу возникает вопрос: откуда этот конь знает об этом? Неведомо. Чудесными пророческими знаниями его наделил сказочник.

Не послушался стрелец своего коня. Начались его мытарства. Царь отправляет стрельца за самой жар-птицей. Конь ему говорит:

«Я ж тебе говорил: не бери пера, горе узнаешь! Ну да не бойся, не печалься: это ещё не беда, беда впереди! Ступай к царю, проси, чтоб к завтрему сто кулей белоярой пшеницы по всему чистому полю было разбросано» (там же).

Поймали жар-птицу, когда она прилетела клевать белоярую пшеницу. Царь не унимается: отправляет его за тридевять земель к Василисе-царевне. Во второй раз конь спас стрельца: привезли к царю Василису-царевну. Но она отказалась выходить замуж за царя до тех пор, пока стрелец не достанет со дна моря её подвенечное платье. В третий раз конь выручает стрельца: добывает это платье. На этом сказка не кончается.

Василиса-царевна велит стрельцу искупаться в кипящем котле. В четвёртый раз конь спасает своего хозяина. Вынырнул стрелец из этого котла таким красавцем, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Царь сиганул в этот же котёл и сварился. Стрелец занял его место и женился на Василисе-царевне.

Каждый раз конь в этой сказке заранее знает, что не нужно показывать перо жар-птицы царю, где и как нужно ловить жар-птицу, где и как найти Василису, где и как добыть её подвенечное платье и как стрельцу не свариться в кипятке. Откуда у него взялись такие знания? Неизвестно. Он – носитель чудесных знаний. Этими знаниями он делится со стрельцом и тем самым вытаскивает его из очередной беды.

Чудесными знаниями сказочник наделил жеребёнка в сказке «Незнайко». Мачеха в этой сказке невзлюбила своего пасынка. Наняла ворожею, чтобы его извести. Три раза эта ворожея пыталась погубить купеческого сына. Но каждый раз его выручал его жеребёнок. Он наперёд знал, как надо было поступить его хозяину, чтобы остаться живым. Он запретил ему идти впереди собаки, пить пойло в стакане, надевать рубашку, которую ему принёс в баню мальчик.

Вот как звучит запрет жеребёнка на рубашку:

«Слушай же, что я скажу: как придёшь домой, пошлёт тебя мачеха в баню и рубашку пришлёт тебе с мальчиком; ты рубашку на себя не надевай, а надень на мальчика: что тогда будет – сам увидишь!» (Аф. С. 324).

Вот что было дальше:

«Иван и пошел в баню; немного погодя приносит мальчик рубашку. Как скоро купеческий сын надел её на мальчика, тот в ту же минуту закрыл глаза и пал на помост совсем мёртвый; а как снял с него эту рубашку да кинул в печь – мальчик ожил, а печь на мелкие части распалась» (там же).

Во многих сказках в качестве носителей чудесных знаний выступают таинственные старики. Так, в сказке «Летучий корабль» на помощь Ивану, которого окружающие воспринимают как дурня, приходит старичок, который будто с неба свалился, и учит его, как сделать летучий корабль из сосны:

«Старичок говорит:

– Ну, коли просишь совет тебе подать, слушай: возьми-ка ты свой топор и отеши эту сосну с боков: вот этак!

И показал, как надо обтёсывать.

Послушался дурень старичка – обтесал сосну так, как он показывал. Обтёсывает он, диву даётся: топор так сам и ходит, так и ходит!

– Теперь, – говорит старичок, – обделывай сосну с концов: вот так и вот этак!» (РИС. С. 116).

Осталось приделать паруса из холста и летучий корабль готов. Забрался на него Иван и полетел искать своё счастье. Спасибо старичку! Спасибо за его чудесные знания!

Носителями чудесных знаний могут быть люди, обладающие пророческим даром. В сказке «Вещий мальчик» таким даром наделён пятилетний мальчик. Увидел он как-то мужика и говорит ему:

«Старичок! Я знаю, куда ты идёшь» (РИС. С. 297).

Мужик спрашивает: «А куда?». Ответ его поразил: «К богатому купцу Асону». Именно к нему мужик и направлялся. Мальчик видел этого мужика в первый раз. Откуда же он узнал о намерениях неизвестного ему человека? Нет ответа. Он – носитель чудесных знаний.

Носитель чудесных знаний в сказке «Птичий язык» – тоже мальчик, лет шести. Он предсказал своим родителем их не очень радостное будущее: через много лет они будут ему прислуживать, не ведая, что он их сын. Так оно и вышло. Но в отличие от главного героя из «Вещего мальчика», в «Птичьем языке» источник чудесных знаний у главного героя известен – это соловей-вещун, песни которого он научился переводить на человеческий язык.

Способностью понимать язык зверей и птиц награждает охотника в сказке «Охотник и его жена» чудесная змея. Он спас эту змею из огня. Она его отблагодарила:

«“Изыми, мужичок, меня из огня, из полымя; я тебя счастливым сделаю: будешь знать всё, что на свете есть, и как зверь говорит, и что птица поет!” – “Рад тебе помочь, да как?” – спрашивает змею охотник. “Вложи только в огонь конец палки, я по ней и вылезу”. Охотник так и сделал. Выползла змея: “Спасибо, мужичок! Будешь разуметь теперь, что всякая тварь говорит; только никому про то не сказывай, а если скажешь – смертью помрёшь!”» (Аф. С. 276).

Мы видим, что змея чудесным образом наделила охотника чудесными знаниями. Они позволили ему понимать язык животных. Сначала он подслушал разговор своих собак:

«“Ну, брат, – говорит одна, – ночуй ты с хозяином, а я домой побегу, стану двор караулить. Не ровен час: воры пожалуют!” – “Ступай, брат, с богом!” – отвечает другая. Поутру рано воротилась из дому собака и говорит той, что в лесу ночевала: “Здравствуй, брат!” – “Здорово!” – “Хорошо ли ночь у вас прошла?” – “Ничего, слава богу!”» (там же).

Потом охотник услышал, как петух ругает своих кур:

«Вот я с вами разделаюсь! Ведь я не такой дурак, как наш хозяин, что с одной женой не справится! У меня вас тридцать и больше того, а захочу – до всех доберусь!» (там же. С. 277).

Критику в свой адрес со стороны петуха охотник нашёл полезной и стал обращаться с женою более строго, чем раньше.

Наши пословицы учат умению слушать. Слушать, чтобы набираться ума-разума.

Я тебе говорю, а ты на ум бери; Красна речь слушаньем; Сумным разговаривать – ума набраться; Хорошо того учить, кто перенимает; Слово ищет ушей, чтоб гнездо свить; Добро того учить, кто слушает.

Прагматическая функция языка

Прагматическая функция языка, рассматриваемая в отношении к божественным существам, выступает в религиозном сознании как магическая функция. В чистом виде эта функция представлена в заклинаниях. Благодаря им, человек, установивший контакт со сверхъестественными существами, может совершать чудеса – исцелять неизлечимо больных, воскрешать мёртвых и т. д. Жрец (колдун, шаман и т. д.) преобразовывает мир без участия каких-либо материальных сил.

Магической функцией языка наделены и некоторые сказочные герои. Так, в сказке «Во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звёзды» рассказывается о том, как жену Ивана-царевича оболгали её злые сёстры. По решению главного судьи ей выкололи глаза, засмолили вместе с младенцем в бочку и бросили в море. Младенец рос «не по дням, а по часам; скоро пришёл в смысл, стал разумен и говорит:

– Сударыня матушка! Когда б, по моему прошенью, мы пристали к берегу!

Бочка остановилась.

Сударыня матушка, когда б, по моему прошенью, наша бочка лопнула!

Только он молвил, бочка развалилась надвое, и они с матерью вышли на берег.

– Сударыня матушка! Какое весёлое, славное место; жаль, что ты не видишь ни солнца, ни неба, ни травки-муравки. По моему прошенью, когда б здесь явилась банька!

Ту ж минуту как из земли выросла баня: двери сами растворились, печи затопились, и вода закипела» (РНС. С. 260–261).

Слова молодого царевича здесь переходят в дело без участия каких-либо материальных сил. Сказал – и бочка развалилась надвое, сказал – и появилась банька. Перед нами магическая (чудодейственная) функция языка в чистейшем виде!

Магической функцией сказочник наделил речь мальчика из сказки «Счастливое дитя». Этого мальчика украл у купеческой четы приказчик Фёдор ещё в младенчестве. Когда купеческий мальчик подрос, он узнал о том, что произошло. Решил отомстить Фёдору. Ему это очень легко удалось. Он произнёс в адрес Фёдора такие слова:

«По моему прошенью, по божьему изволенью будь ты, негодяй, собакою!» (Аф. С. 284).

Чудесным образом это желание осуществилось:

«В ту ж минуту Фёдор обернулся собакою; мальчик надел ему на шею железную цепь и повёл к своему отцу» (там же).

Не всегда за магическими словами следуют события, приятные для их автора. В сказке «Булат-молодец» главный герой произносит три речи, за которыми следует его окаменение:

«Рассказал Булат-молодец про первую ночь, как в чистом поле прилетали двенадцать голубиц и что ему говорили – и тотчас окаменел по колена; рассказал про другую ночь – и окаменел по пояс. Тут Иван-царевич начал его упрашивать, чтоб до конца не договаривал. Отвечает Булат-молодец:

Теперь всё равно – наполовину окаменел, так не стоит жить!

Рассказал про третью ночь и оборотился весь в камень» (РНС.С. 254).

Булата-молодца оживила слеза Ивана-царевича:

«И тут пала горючая слеза Ивана-царевича на каменного Булата-молодца. Ожил он» (там же. С. 255).

В сказке «Неосторожное слово» отец послал свою дочь к чёрту. И что же? В одно мгновение она очутилась под водой у чертей, за одного из которых ей пришлось потом выйти замуж. Эта несчастная рассказывает:

«Как была я малых лет, подавала ему в один жаркий день стакан мёду, да нечаянно и уронила стакан на пол; отец осерчал, прикрикнул на меня:

– Экая дурища безрукая! Хоть бы чёрт тебя взял!

Только вымолвил он это слово, в ту ж минуту очутилась я в морской глубине, в каменном доме, у чертей под началом» (PC. С. 154).

Многочисленные примеры использования магической функции языка в отношениях между мужем и женой в сказках приводит в своей монографии И. П. Черноусова:

«В том случае, когда сначала жена превращает героя в животное, затем герой, получивший магическое знание от знахаря, наказывает жену превращением, в сказке представлено настоящее состязание в магии, победу в котором одерживает герой.

<…>ухватила палку, ударила меня по спине и сказала: «Досе-лева был ты мужик, а теперь стань чёрным кобелем!».

<…> выходит жена с палкою, ударила меня по спине и говорит: «Ну, бегал ты чёрным кобелем, а теперь полети дятлом».

<…> Ударил её прутиком и говорю: «Была ты, жена бабою, а теперь будь козою!».

<…> ударил мою козу прутиком: «Была ты, говорю, козою, а теперь стань бабою!» [Аф. II, № 254, с. 299–300].

«Будь, – говорит, – передо мной молода молодица, а за мной цветно платье!» [Зел. № 29 (85)].

…вынимает из кармана золотую кисть и говорит: «Когда была ты девица, исправься ты теперь кобылица! А вы, генералы, когда были молодцы, теперь исправьтесь все жеребцы!» [Зел. № 44 (3)].

Взял, золотое веретешечько переломил через коленко, пятку кинул назад, а щопотку наперёд. «Назади стань золота гора, на переди стань молода жена лучше старого и прежняго» [Онч. № 128]» (Черноусова И. П. Язык фольклора как отражение этнической ментальности (на материале фольклорной концеп-тосферы русской волшебной сказки и былины). Липецк, 2013. С. 220).

Отголоски веры в магическую функцию языка мы ощущаем в ругательной брани. Вот только некоторые её примеры из сборника русских пословиц В. И. Даля:

Чтоб тебя баба-яга в ступе прокатила! Чтоб тебе ни дна, ни покрышки! Чтоб тебе ежа против шерсти родить! Чтоб тебя свело да скорчило, повело да покоробило! Чтоб тебе на ноже поторчать! Провалиться бы тебе сквозь землю! Перекосило б тебя с угла на угол, да суха на ухо! Пропади ты пропадом! Лучше б тебе не родиться! Типун бы тебе на язык!

Магическая функция языка предполагает переход слова в дело без участия внешних сил. В этом переходе не участвуют даже обычные для сказок чудесные помощники или предметы. Чудодейственным в этом случае становится само слово. Это чудесное слово.

Магическая функция языка – это фееризация его прагматической функции. Сущность последней состоит в переходе слова в дело при посредстве материальных сил. Если этот переход происходит, то язык становится созидательной или разрушительной силой. В первом случае слово созидает:

Язык до Киева доведёт; Язык голову кормит; Мал язык, а горами качает; Язык мал, а великим человеком ворочает; На великое дело – великое слово; Доброе слово железные ворота отопрёт; Язык без костей, а кости ломает; Сладкий язык и змею из норы вытащит.

Но слово может и разрушать:

Язык мой – враг мой; Язык – опасное оружие; От одного слова да навек ссора; Язык голубит, язык и губит; От слова спасенье, от слова и погибель; Слово не обух, а от него люди гибнут; Слово не пуля, а ранит; Слово не стрела, а пуще разит; Язык иглы острее; Слово жжёт хуже огня.

Религия

• Языческие и христианские персонажи подвергаются в сказках демифологизации и фееризации («Солнце, месяц и Ворон Воронович», «Королевич и его дядька», «Иванушка и домовой», «С того свету выходец», «Волк-дурень» и др.).

• Попы в русских сказках демонстрируют чудеса невежества, жадности, воровства и т. п. пороков («Неграмотная деревня», «Поп Пахом», «Топанье и ляганье», «Поп и батрак», «Фомка-шут», «Поп и дькон» и мн. др.).

• В образе чёрта сочетаются языческие и христианские черты. Чаще всего в русских сказках чёрт изображается в жалком виде («Чёрт-заимодавец», «Чёрт и мужик», «Солдатская школа», «Шабарша» и др.).

Наука

• Представление о науке в наших сказках по существу сводится к грамоте («Два Ивана – солдатских сына»).

• В сказочном сознании сохранилось представление о «хитрой науке» – колдовстве («Хитрая наука», «Вещий сон», «Иван-крестьянский сын и мужичок сам с перст, усы на семь верст» и др.).

• Прозрения о подлинном научном прогрессе нашли отражение в сказках «Летучий корабль» и «Деревянный орёл».

Искусство

• Наши сказки воспевают женскую красоту («Семь Симеонов», «Морской царь и Василиса Премудрая», «Василий-царевич и Елена Прекрасная» и мн. др.).

• Чудесные свойства в русских сказках чаще всего приписываются музыкальному искусству («Царица-гусляр», «Царь-девица», «Пастушья дудочка», «Волшебная дудочка», «Звериное молоко» и др.).

• В поздних сказках о богатырях наметилась тенденция к принижению традиционного образа богатыря («Фома Беренников», «Фролка-сидень», «Василий-царевич и Елена Прекрасная» и др.).

Нравственность

• Добро в сказках всегда в конечном счёте торжествует над злом.

• Победа добра над злом в русских сказках выглядит как торжество добродетелей над пороками (любви над ненавистью, трудолюбия над ленью и т. д.).

• Победе любви над ненавистью способствуют чудесные помощники положительных героев – Ивана-царевича, Ивана-крестьянского сына, Ивана-купеческого сына, Василисы Премудрой, Марьи Моревны и т. п. («Морской царь и Василиса Премудрая», «Финист – ясный сокол», «Марья Моревна»).

• В бытовых сказках высмеиваются глупые, упрямые, болтливые и ленивые жёны («Стрижено – брито», «Же-на-доказчица», «Мотовило» и др.).

• Мачеха в сказках – носитель абсолютного зла, её антипод – падчерица («Баба-яга», «Девушка в колодце», «Морозко», «Волшебная дудочка», «Арысь-поле», «Чернушка», «Дочь и падчерица» и др.).

• Труд в сказках – бесспорная ценность, но непосильный труд рождал у простых людей мечты о волшебных помощниках, которые его совершают чудесным образом («Морской царь и Василиса Премудрая», «Хаврошечка», «Царевна-лягушка», «Деревянный орёл», «Летучий корабль» и др.).

• В бытовых сказках бездельники подвергаются жестокому осмеянию («Завещание», «Беззаботная жена», «Лень и Отеть» и др.).

Политика

• Справедливость в сказках в конечном счёте всегда побеждает несправедливость.

• Носителями справедливости в сказках являются в первую очередь богатыри – Иван-царевич, Иван-крестьян-ский сын, Иван-купеческий сын, Иван-солдатский сын, Иван Быкович и т. п. Они сражаются с носителями несправедливости – многоголовым змеем, Кощеем Бессмертным, бабой-ягой и т. п. («Два Ивана – солдатских сына», «Иван Быкович», «Иван-крестьянский сын, мужичок сам с перст, усы на семь верст», «Кощей Бессмертный», «Баба-яга» и др.).

• Иван Грозный и Петр Великий в сказках подвергаются явной идеализации. Они изображаются как непогрешимые борцы за справедливость («Горшеня», «Царь и солдат», «Беззаботный монастырь», «Пётр I и мужик» и др.). Жестокому осмеянию подвергаются в сказках несправедливые господа и судьи. Им противостоит угнетённый народ («Мужик и барин», «Барин и гусак», «Барин и собака», «Барин-слуга», «Правда и кривда», «Шемякин суд», «Неправый суд птиц» и мн. др.).

Язык

• Фееризации в сказках подвергается коммуникативная функция языка. В сказках говорят не только люди, но также животные, растения и даже неодушевлённые предметы («Хаврошечка», «Хрустальная гора», «Лиса и журавль», «Кот и лиса», «Волк, перепёлка и дергун», «Волк и козлята», «Ворона и рак», «Лев, щука и человек» и мн. др.).

• Фееризации в сказках подвергается когнитивная функция языка. Она относится в первую очередь к чудесным помощникам положительных героев и персонажам, обладающим чудесным пророческим даром («Жар-птица и Василиса-царевна», «Летучий корабль», «Птичий язык», «Вещий мальчик» и др.).

• Фееризации в сказках подвергается прагматическая функция языка. Как и в мифах, эта функция становится в сказках магической. Она связана с переходом слова в дело чудесным образом – без участия материальных сил («Во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звёзды», «Незнай-ко», «Булат-молодец», «Неосторожное слово» и др.).

2.5.2.7. Параллели

Религия

Языческие персонажи, вошедшие в незначительное число европейских сказок, как и русских, подверглись демифологизации и фееризации. Возьмём для примера три гриммовских сказки, объединённых названием «Домовые».

В первой сказке домовые выглядят как чудесные помощники сапожника. Он обеднел. Но случилось чудо! Вечером он готовил кожу для изготовления новых башмаков, однако каждое утро он обнаруживал эти башмаки уже готовыми. Ночью их делали домовые. Дела сапожника пошли в гору. Он разбогател.

Во второй сказке мы видим новое чудо: домовые, которые, как и в первой сказке, изображаются в виде маленьких человечков, стали христианами. Одна семейная пара домовых написала письмо трудолюбивой девушке, в котором пригласила её на крещение её младенца. Девушка стала кумой этой семейной пары.

В третьей сказке домовые совершают зло: они украли у матери её маленького ребёнка и подложили вместо него прожорливого урода. Несчастная мать нашла выход: она положила урода на печь и вскипятила воду в яичных скорлупках. Домовые испугались и вернули ей младенца.

Очень популярным в европейских сказках оказался чёрт. Как и в русских сказках, он изображается в жалком виде. Об этом говорит, например, одно название хорватской сказки «Как солдат чёрта обрил». Но всё-таки чёрт – это нечисть, которую нельзя недооценивать. Он обладает чудесными способностями.

В испанской сказке «Чёрт-женишок» чёрт подслушал слова капризной графини о том, что она выйдет замуж только за маркиза. Что же, чёрт тут как тут. Он предстал перед графом и её дочкой в виде богатого маркиза. Сыграли свадьбу. Чёрт унёс новобрачную в свой замок. Графинюшка оказалась в царстве чертей. Выбраться из него ей помогла чудесная ласточка. Она сообщила графу, куда попала его дочь. Он надавал чёрту увесистых тумаков и освободил от него свою дочь.

Наука

Во многих европейских сказках наука выглядит, с одной стороны, как умение читать и писать (болгарская сказка «Мальчик-пахарь», немецкая сказка «Доктор Всезнайка» и др.), а с другой стороны, как «хитрая наука» волшебников, магов, чернокнижников, чертей, колдунов и ведьм (испанская сказка «Ученик волшебника», исландская сказка «Школа чернокнижия» и др.).

Что представляла собой школа чернокнижия:

«В прежние времена была на свете Школа Чернокнижия. Обучали там колдовству и всяким древним наукам. Находилась эта школа в прочном подземном доме, поэтому окон там не было и всегда царил мрак. Учителей в Школе Чернокнижия тоже не было, а все науки изучались по книгам, написанным огненными буквами, и читать их можно было только в темноте. Чтение длилось от трёх до семи лет, и за это время ученики ни разу не поднимались на землю и не видели дневного света. Каждый день серая лохматая лапа (чёрта. – В. Д.) высовывалась из стены и давала ученикам пищу» (СНЕ. С. 641).

Не так мрачно обрисована «хитрая наука» в испанской сказке «Ученик волшебника». Она напоминает русскую сказку «Хитрая наука». Мать отдала в ней своего сына Перикина в ученики к волшебнику. Но учитель поставил условие: если через год она не узнает своего сына, то он навсегда оставит его у себя.

Прошёл год. Мать пришла к волшебнику. Перикин обратился в голубя и сумел предупредить свою мать:

«Как придёшь за мной, волшебник превратит всех учеников в голубей. Насыплет он на пол маиса, а голуби ну клевать его! Я же к зерну и не притронусь. Попрыгаю, покружусь вокруг, да и только. Спросит учитель, узнала ль ты меня, ты и кивни на самого непоседливого» (СНЕ. С. 428–429).

Мать так и сделала. Пришлось чародею вернуть ей своего ученика:

«Твоя правда, сеньора. Забирай его себе, он теперь в колдовстве побольше моего смыслит» (там же. С. 429).

Мать прихватила у колдуна его лучшую книгу. В результате в искусстве оборотничества Перикин достиг неслыханных успехов. Он превращался, например, в корову, которую мать продавала на ярмарке, но продавала её без бубенчиков. Этого было достаточно для того, чтобы корова возвращалась домой.

Подобным образом Пирикин со своей матерью хотели заработать на своём коне. Чтобы он вернулся домой, его нужно было продать без уздечки. Пришёл на ярмарку чародей. Проходивший мимо судья помог ему купить лошадь с уздечкой. Перикин в лошадином обличье оказался в плену у чародея. Его спасли дети чародея. Как только они сняли с него уздечку, Перикин превратился в форель и – бултых в воду.

Началась погоня чародея за Перикином. Но эта погоня не увенчалась успехом. Из форели его талантливый ученик превратился в голубку, а из голубки – в муху.

Сказка заканчивается полным триумфом Перикина: он женился на принцессе. Вот так «хитрая наука» оборотничества привела его к счастью.

Искусство

В европейских сказках чудесными свойствами чаще всего наделяется музыкальное искусство. Мы это видели и в русских сказках. В чешской сказке «О золотых рыбках» старый свинопас вырезал себе чудесную дудочку. Заиграет на ней – и все королевские свиньи тут как тут.

В шведской сказке «Мальчик со скрипкой» бедный мальчик – тоже был пастухом. С двенадцати до пятнадцати лет он пас коров и овец у своего господина. Пришло время получить деньги за работу. Господин дал ему всего три эре. По дороге домой он раздал и эти гроши – старухе. Когда он обнаружил, что денег у него совсем не осталось, он горько заплакал. Но старуха его щедро отблагодарила за его щедрость: она подарила ему скрипку. Скрипку – волшебную. Как только он начинал на ней играть, все пускались в пляс. Она ему очень пригодилась.

Мать несправедливо арестовал бургомистр. Заиграл мальчик на волшебной скрипке. Все пустились в пляс:

«Взмахнул он смычком и такую веселую полечку заиграл, что и столы, и стулья, и всё, что было в комнате, пустилось в пляс. Тут и люлька, в которой спала младшая дочка бургомистра, качнулась и выбила шляпу у бургомистра из рук» (СНЕ. С. 597).

Пришлось бургомистру отпустить мать мальчика.

В другой раз волшебная скрипка помогла мальчику справиться на охоте с монахом, который хотел присвоить себе тетерева, которого мальчик застрелил из ружья:

«Взмахнул мальчик смычком и заиграл. И начал монах прыгать да скакать по кустам, а тетерева не выпускает. Полетели перья, ряса у монаха в клочки разорвалась, а сам он от страха дурным голосом кричит. Лошадь у дерева стоит и тоже пляшет. Порвала она наконец веревку и ускакала.

– Видишь, как невинных людей ворами обзывать, – сказал мальчик и ещё усерднее заиграл.

– Остановись, остановись! Я больше не буду! – закричал монах. – Никогда в жизни!» (там же. С. 598).

Монах не сдержал своего обещания. Он наябедничал на мальчика своему начальству. Дело дошло до короля. Тот, не долго думая, приказал мальчика повесить. Снова выручила скрипка: мальчик попросил исполнить его последнее желание. Король согласился. Заиграл мальчик на скрипке, и все пустились в пляс. Пришлось королю освободить мальчика, чтобы не умереть от дикой пляски. Чудесная скрипка помогла к концу сказки жениться её главному герою на дочери короля.

Нравственность

В области нравственности европейские сказки охватывают отношения любви и ненависти, трудолюбия и лени, щедрости и жадности и мн. др. Особенно популярны в этих сказках, как и в наших, отношения между мачехой и падчерицей. Им посвящено множество сказок – чешская сказка «Про кошечку и про собачку», словацкая «Двенадцать месяцев», итальянская «Розина в печи», испанская «Золотая звёздочка», немецкие «Три маленьких лесовика», «Загадка», «Госпожа Метелица» и др.

Во всех этих сказках, как и в подобных русских сказках, мачеха – воплощение зла, а падчерица – добра. Вот как, например, начинается испанская сказка «Золотая звёздочка»:

«Была у короля и королевы одна-единственная дочь, но вот королева умерла, и король снова женился. Всё бы хорошо, да у новой королевы тоже дочь родилась. Невзлюбила тогда королева падчерицу. Всё что-нибудь ей недоброе сделает. И чем больше родная дочь подрастает, тем неродной хуже. Держат её как на побегушках – то стирать пошлют, то велят за водой на ручей сходить, то ещё чего придумают. Сделай, подай да принеси; сделай, подай да принеси. А королевина родная дочь все дома без дела сидит, палец о палец не ударит» (СНЕ. С. 397–398).

Вот как начинается словацкая сказка «Двенадцать месяцев»:

«Было у матери две дочки: одна – родная, другая – падчерица. Родную она очень любила, а падчерицу терпеть не могла, и всё из-за того, что Марушка красивей Олены была. Но Марушка не знала о своей красоте, у неё и мысли такой быть не могло: мачеха как только на неё взглянет, так и нахмурится. И она думала, что, наверно, чем-нибудь мачехе не угодила. Пока Олена то наряжалась да прихорашивалась, то по горнице расхаживала или на дворе прохлаждалась, то на улице разгуливала, Марушка в доме чистила, прибирала, варила, стирала, шила, пряла, ткала, траву для скота косила, коров доила – всю работу делала. А мачеха знай бранит её да ругается целый день» (СНЕ. С. 114).

Почему в сказках все мачехи такие злые? Видно, так уж в жизни водится. Правда, в жизни есть исключения, а в сказках их нет. Как нет в сказках исключений из правил, связанных с наказанием мачехи и счастьем падчерицы в их конце.

Упомянутая словацкая сказка заканчивается тем, что мачеха со своей родной дочерью замерзают в лесу, судьба Марушки, как и всех сказочных падчериц, складывается счастливо:

«После них остались Марушке домик, коровка, садик, поле и лужок возле дома. А пришла весна, нашёлся и хозяин всему этому богатству – красивый парень, который женился на доброй Марушке, и они славно зажили в любви и мире. Мир да любовь всего дороже!» СНЕ. (С. 122).

Европейские сказки поют дифирамбы трудолюбию (сербская сказка «Всё важно, но важнее всего ремесло», французская «Три ловких сына», финская «Мневезёт», немецкие «Учёный охотник», «Четверо искусных братьев», «Мужичок» и мн. др.).

Чешская сказка «О золотых рыбках» напоминает русскую сказку «Деревянный орёл». В обеих сказках воспевается трудолюбие. Только оно рождает великих мастеров. В чешской сказке заспорили два мастера – резчик по дереву и золотых дел мастер. Каждый превозносил свою работу. Король сказал им, чтобы они на деле показали, чьё мастерство выше. Оказалось, что мастерство резчика по дереву выше мастерства золотых дел мастера. Последний изготовил плавающих золотых рыбок. Это великое мастерство! Но ещё дальше ушёл резчик по дереву: «Неделя проходит, приносит золотых дел мастер королю золотых рыбок, которые сами плавают, если их в воду пустить. Королю работа очень понравилась, и стал он ждать, что принесёт резчик. Сидит он как-то во дворце у открытого окна и смотрит на улицу. Тут раздался вдруг сильный шорох, король и оглядеться не успел, вдруг в комнату влетел на деревянных крыльях резчик. Сделал он такие крылья, что любой человек мог прикрепить их и летать, как птица» (СНЕ. С. 88).

Европейские сказки подвергают остракизму лентяев (хорватская сказка «Под лежачий камень вода не течёт», болгарская «Дедка Петко и бабка Пена», немецкая «Госпожа Метелица» и др.

В сказке «Госпожа Метелица» рассказывается не только о красивой и работящей падчерице, но и об уродливой и ленивой родной дочери мачехи. Сюжет этой сказки в какой-то мере похож на русскую сказку «Морозко». В русской сказке падчерицу награждает дед Мороз (Морозко), а в немецкой – госпожа Метелица.

Если падчерица держала дом госпожи Метелицы в безупречном порядке, то с её названой сестрой произошла другая история:

«В первый день она старалась, была в работе прилежная и слушалась госпожу Метелицу, когда та ей что поручала, – она всё думала о золоте, которое та ей подарит. Но на второй день стала она полениваться, на третий и того больше, а потом и вовсе не захотела вставать рано утром. Она не стлала госпоже Метелице постель как следует и не взбивала ей перины так, чтобы перья взлетали вверх. Это, наконец, госпоже Метелице надоело, и она отказала ей в работе. Ленивица очень этому обрадовалась, думая, что теперь-то и посыплется на неё золотой дождь. Госпожа Метелица повела её тоже к воротам (как и падчерицу. – В. Д.), но когда она стояла под ними, то вместо золота опрокинулся на неё полный котёл смолы» (СНЕ. С. 516).

Политика

В русских сказках в качестве борцов за справедливость выступают богатыри – Иван-царевич, Иван-крестьяниский сын, Иван-купеческий сын, Иван Быкович и т. п. Они борются с персонажами, олицетворяющими несправедливость. Это прежде всего многоголовый змей (Змей Горыныч) и Кощей Бессмертный.

В европейских сказках есть свои богатыри. В болгарской сказке «Юнак со звездой на челе» это юнак. Богатырской силой его наградил чудесный старец. Вот какое будущее он предсказал отцу будущего юнака:

«Через девять месяцев она (жена. – В. Д.) родит тебе дивного мальчика. И будет у него примета – звезда на челе. Вырастет – станет юнаком-богатырем, каких свет не видывал. – Потом старец сунул руку в торбу и вынул складную саблю. – Вот тебе сабля, – говорит. – Береги её хорошенько. А когда сыну твоему исполнится двадцать лет, отдай саблю ему и скажи, что, коли придёт нужда, сабля сама выскочит из ножен» (СНЕ. С. 146).

В венгерской сказке «Дерево-до-небес», девятиголового змея, похитившего прекрасную королевну, побеждает свинопас Янош. Дракон пытается уговорить Яноша, но тот неподкупен:

«– Не губи меня, Янош, – взмолился хитрый дракон, – забирай свою королевну и все мои сокровища, какие только найдешь.

– Не нужны мне твои сокровища, злой погубитель! – закричал Яношка и отсёк все девять голов одним махом, чтоб не ожил злодей, не творил больше бед» (СНЕ. С. 243).

В сербской сказке «Дракон и царевич» дракон (змей) оборачивается зайцем. Этот заяц-дракон проглотил двух старших сыновей царя. Но его побеждает третий. Ему помогла старушка. Она выведала у дракона, где его сила. Он рассказал:

«Моя сила далеко, тебе туда и не дойти. В тридевятом царстве, близ города, где живёт царь, есть озеро, а в том озере дракон, а в драконе – вепрь, а в вепре – заяц, а в зайце – голубь, а в голубе – воробей, а в том воробье – моя сила» (СНЕ. С. 169).

Сербский дракон здесь по существу сливается с двумя злодеями русских сказок – Змеем Горынычем и Кощеем Бессмертным.

С этим синкретическим змеем-Кощеем и сразился царевич:

«Дракон схватился с царевичем, и бились они до полудня. А когда стало жарко, дракон и говорит:

– Пусти меня, царевич, дай обмочить в озере буйную головушку, а там я и зашвырну тебя в поднебесную высь!

– Да будет хвастать, дракон! – отвечает царевич. – Вот кабы была здесь царевна да поцеловала меня в лоб, я бы тебя ещё выше закинул!» (там же. С. 170).

Царевич ещё не один раз сразится с драконом, но победил его окончательно, когда царевна его поцеловала:

«Тут царевич размахнулся и закинул дракона в поднебесную высь. Дракон свалился оттуда, ударился о землю и разбился вдребезги. Тут из него выскочил дикий вепрь и побежал, но царевич крикнул собакам: “Держи, не выпускай!” Псы бросились за вепрем, догнали и разорвали его. Из вепря выскочил заяц и пустился бежать по полю. Борзые погнались за ним, поймали его и разорвали. Из зайца вылетел голубь, но на него царевич выпустил сокола. Сокол поймал голубя и принёс царевичу в руки. Царевич разрезал голубя и нашёл там воробья. Зажал его в кулаке царевич и приказывает:

– Говори сейчас же, где мои братья» (там же. С. 172).

После того, как воробей (это всё, что осталось от дракона) рассказал царевичу, где его братья, он свернул этому дракону-воробью шею.

Место богатырей в более поздних европейских сказках, как и в русских, заняли цари и короли. Их образ в них явно идеализирован. В румынской сказке «Двенадцать министров» мы видим царя, который напоминает Ивана Грозного и Петра Великого в русских сказках. Он справедлив и близок к простому народу.

Однажды выехал царь в карете с двенадцатью своими министрами на прогулку и увидел крестьянина, окучивающего кукурузу. Царь – прямиком к нему. Завязалась беседа:

«– Усердно ты работаешь, дедушка, прямо как молодой!

– Поневоле будешь надсаживаться. Такая уж наша доля крестьянская. Вам, господам, суждено головой работать, а нашему брату – горб гнуть.

– И сколько же ты получаешь в день? – спрашивает царь.

– Мелочью получаю, тридцать крейцеров в день, ваша милость.

– Маловато, – сказал царь.

– Столько положено. Да ведь я из этих денег всего только треть на себя расходую, одна часть идёт на уплату старых долгов, а другую в рост отдаю.

Подивился царь его ответу, сообразил, что к чему, – не дурак был и сам любил загадками говорить. А министры его, остолопы, ничегошеньки не поняли… Мудрый ты человек, по ответам твоим сужу, дедушка. Быть тебе царским советчиком!» (СНЕ. С. 316).

Тема бедности проходит через многие европейские сказки. Это делает их близкими русским сказкам. Вот как выглядит, например, начало немецкой сказки «Бензель и Гретель»:

«Жил на опушке дремучего леса бедный дровосек со своей женой и двумя детьми; мальчика звали Бензель, а девочку – Гретель. Жил дровосек впроголодь; вот наступила однажды в той земле такая дороговизна, что не на что было ему купить даже хлеба на пропитание» (СНЕ. С. 316).

Много сказок у европейцев, как и у русских, о двух братьях – богатом и бедном. В португальской сказке «Два брата» читаем:

«Жили в деревне два брата, один богатый, другой бедный. Просил, просил бедняк брата о помощи, да всё без толку. Богатый брат очень жаден был» (СНЕ. С. 179).

Богатый брат в этой сказке не только очень жадный, но и очень глупый. Этим и воспользовался его бедный брат. Он сказал жене:

«Намешай-ка ты в корм нашей старой ослице мелких монет, а я его в гости позову. Пусть увидит деньги в навозе, я скажу, это ослица нам деньги делает» (там же. С. 451).

Богатый брат стал упрашивать бедного продать ему эту чудо-ослицу. Бедный стал набивать цену. В конце концов дело кончилось тем, что богач отвалил бедняку за эту ослицу кучу денег.

Сказка есть сказка: бедняк в ней должен разбогатеть. Без чуда здесь не обойтись. В немецкой сказке «Репа» бедный брат вырастил чудо-репу – репу огромного размера. Её увидел король и без особых разговоров заявил:

«– С бедностью своей ты должен покончить; я так тебя награжу, что станешь ты равным своему богатому брату.

И он подарил ему великое множество золота, землю, луга и стада и сделал он его таким богатым, что всё богатство другого брата и равняться никак не могло бы с тем, что у него теперь было» (Гр. С. 354).

В немецкой сказке «Зимели-гора» бедный брат разбогател так же, как его собрат из известной индийской сказки «Али-Баба и сорок разбойников». Только в немецкой сказке не сорок разбойников, а двенадцать. Бедняк увидел, как Зимели-гора расступилась, когда эти разбойники сказали «Земзи-гора, Земзи-гора, откройся!». Когда разбойники уехали, бедняк повторил эти волшебные слова. Что же было дальше?

«И открылась гора перед ним. Он спустился в неё, и вся гора внутри оказалась пещерой, полной серебра и золота, а в глубине лежали большие груды жемчуга и блестящих драгоценных камней, рассыпанных, точно зерно. Бедняк не знал, с чего ему и начать и можно ли ему что взять из этих сокровищ. Наконец набил он себе полные карманы золотом…» (Гр. С. 349).

Язык

Как в сказках русского народа, так и в сказках других народов легко обнаружить фееризацию коммуникативной функции языка. Во всех сказках на человеческом языке говорят не только животные, но также растения и неодушевлённые предметы.

В нидерландской сказке «Пеке» говорит огонь. В немецкой сказке «Снегурочка», как в «Сказке о мёртвой царевне и семи богатырях» А. С. Пушкина, говорит зеркало. В чешской сказке «Про кошечку и про собачку» говорит вода. В этой же сказке говорит сливовое деревце. Оно просит Аничку:

«Очисть меня, девица, очисть меня, милая… Когда понадобится помощь, вспомни про меня, я тебе пригожусь» (СНЕ. С. 80).

Фееризации подвергается в сказках когнитивная функция языка. Её возможности чрезвычайно расширяются за счёт способности некоторых героев понимать язык животных. Если в русской сказке «Птичий язык» мальчик научился понимать язык соловья, то в чешской сказке «Златовласка» Иржик приобрёл способность понимать язык всех животных. Эта чудесная способность углубила его знания о мире.

Способность понимать язык животных в этой сказке объясняется очень просто: она появилась у Иржика после того, как он отведал волшебной рыбы. Как только он съел небольшой кусочек этой рыбы, так сразу же распознал, о чём говорят мухи, гуси и т. д.

«С тех пор Иржик начал понимать всё, о чём говорили друг с другом звери. Он узнал, что жизнь зверей не такая уж лёгкая, как думают люди, – есть у зверей и горе и заботы. С этого времени Иржик стал жалеть зверей и старался помочь каждой самой маленькой зверюшке, если она попала в беду» (СНЕ. С. 70).

Прагматическая функция языка превращается в магическую, когда в переходе слова в дело не участвуют какие-либо внешние силы. Слово, которому присваивается чудесная сила, по мнению людей, верящих в неё, сразу переходит в дело.

Произносит сказочный герой магические слова – и появляется вкусная еда (прекрасный дворец, богатырский конь и т. д.). Произносит сказочный герой магические слова – и человек превращается в камень (дерево, птицу, зверя и т. д.). Приведу здесь только один пример из немецкой сказки «Сладкая каша». В этой сказке добрая старушка подарила бедной девочке глиняный горшочек:

«Стоило ему только сказать: “Горшочек, вари!” – и сварится в нём вкусная, сладкая пшённая каша; а скажи ему только: “Горшочек, перестань!” – и перестанет вариться в нём каша. Принесла девочка горшочек домой своей матери, и вот избавились они от бедности и голода и стали, когда захочется им, есть сладкую кашу» (СНЕ. С. 560).

Заключение

1. Реальный мир превращается в сказочный за счёт его фееризации, т. е. за счёт приписывания чудесных свойств всему миру – его физиосфере (земле, воде, огню и т. д.), биосфере (растениям и животным), психике (чувствам и уму) и культуре (пище, одежде, жилищу, технике, религии, науке, искусству, нравственности, политике, языку).

2. Мифическое чудо эволюционировало в сказочное. Последнее превратилось в ведущий жанрообразующий признак сказки. Если в мифе оно совершается божественными силами, то в волшебной сказке – волшебными. Благодаря последним, чудесные свойства приобретают как продукты природы (вода оживляет мёртвых, конь летает на крыльях и извергает из ноздрей огонь и т. д.), так и продукты культуры (чудесная скатерть превращается в самобранку, чудесная шапка делает человека невидимым и т. д.).

3. В волшебных сказках чудеса бросаются в глаза, поскольку они совершаются волшебными силами. В сказках о животных и бытовых чаще всего мы имеем дело лишь с их отголосками, однако и в них чудесное присутствует. Два очевидных чуда представлено в сказках о животных: во-первых, люди в них превращаются в животных, а во-вторых, животные в них говорят по-человечьи. Вот почему нет сомнения в том, что они выступают в этих сказках как носители чудесных свойств.

4. Сложнее обстоит дело с бытовыми сказками. Чудо в них нередко создаёт сам сказочник, но чаще всего мы встречаемся в них с такими героями, которые творят чудеса не в прямом, а в переносном смысле. Такие чудеса совершают мудрые отгадчики, хитрые работники, ловкие воры и т. п. герои. Благодаря им, а также и обстоятельствам, в которых они оказываются, в бытовых сказках происходят события, которые воспринимаются как невероятные, неправдоподобные, нереальные, вымышленные – одним словом, чудесные. В эти события втягивается в конечном счете весь мир, некоторые реалии которого выглядят как носители чудесных свойств.

5. Взятые в системе, в основе которой лежит четырёхэтажное мироздание, носители чудесных свойств становятся узловыми пунктами сказочной картины мира того или иного народа (в частности, русского). Благодаря фееризации, сказочную специфику в этой картине мира приобретают представление об устройстве мира в целом. В них мы имеем дело со сказочным мирозданием. Оно – необыкновенно. Мы видим в нём, по словам сказочника, «дива дивные, чуда чудные» (PC. С. 194).

Приложение

М. Е. Салтыков-Щедрин о просветительском назначении художественной литературы

Литература и пропаганда – одно и то же.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Слово пропаганда в приведённых словах Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (1826–1889) следует понимать не столько в политическом смысле, сколько в просветительском. Как просветитель, между прочим, их автор выступает в своих художественных произведениях – начиная с повести «Противоречия» (1847) и кончая «Пошехонской стариной» (1889). Промежуток между ними заполнен его блистательными художественными шедеврами – «Губернскими очерками» (1857), «Историей одного города» (1870), «Господами Головлёвыми» (1880), «Сказками» (1886) и мн. др.

Чем глубже и глубже наша страна погружается во мрак своего одичания, тем всё больше и больше художественные произведения М. Е. Салтыкова-Щедрина становятся актуальными. Но не менее актуальны также его литературно-критические и публицистические статьи. Большинство из них связано с его работой в журналах «Современник» (1863–1864) и «Отечественные записки» (1868–1884). Их редактором до 1877 г. был Н. А. Некрасов. После его смерти редактором «Отечественных записок» до их закрытия в 1884 г. становится М. Е. Салтыков-Щедрин.

Не перечесть вопросов, которые М. Е. Салтыков-Щедрин обсуждает в своих литературно-критических и публицистических произведениях. Их анализу посвящены исследования таких выдающихся щедриноведов, как А. С. Бушмин, С. А. Макашин, Е. И. Покусаев, К. И. Тюнькин и др. В настоящей статье я хочу выделить только один из этих вопросов – о назначении искусства вообще и художественной литературы в особенности.

Сторонники теории искусства для искусства (А. Н. Майков, А. В. Дружинин, А. А. Фет и др.), как известно, сводили назначение искусства к эстетическому наслаждению. Они отрицали общественную роль искусства за пределами самого искусства. Подобная теория была для М. Е. Салтыкова-Щедрина неприемлема. Писатель, конечно, не мог отрицать самостоятельной ценности художественной стороны произведений искусства, однако в конечном счёте он нацеливал эти произведения на служение обществу за пределами искусства как такового.

Впервые в полемику с теоретиками искусства для искусства М. Е. Салтыков-Щедрин вступил в статье «Стихотворения Кольцова» (1856). Она была написана после возвращения её тридцатилетнего автора из вятской ссылки. Чтобы подчеркнуть общественное значение искусства, он поставил искусство в один ряд с наукой: «Как наука, так и искусство равно должны служить обществу в его вечном искании. Скажем более: в этом-то благородном служении и лежит значение науки и искусства; оно одно узаконяет их право на существование; без него они низошли бы на степень пустой и праздной забавы» [1, 5: 11].

Сближение искусства с наукой стало характерной установкой М. Е. Салтыкова-Щедрина в решении вопроса о назначении художественной литературы. Это сближение позволяло ему подчёркивать её просветительское назначение: не только наука, но и художественная литература призвана разгонять мрак невежества и способствовать культурному прогрессу.

В статье «Уличная философия» (1868) М. Е. Салтыков-Щедрин писал: «Литература и пропаганда – одно и то же. Как ни стара эта истина, однако ж она ещё так мало вошла в сознание самой литературы, что повторить её вовсе нелишнее. Всякая светлая мысль, брошенная литературою, всякая новая истина, добытая ею, находит слишком большое количество прозелитов, чтоб можно было не дорожить этим присущим ей качеством побеждать мрак и покорять людей, наиболее упорствующих в предрассудках. Точно то же приблизительно должно сказать и о заблуждениях. Литература, пропагандирующая бессознательность и беспечальное житие на авось, конечно, не может иметь особенных шансов навсегда покорить мир своему влиянию, но она может значительно задержать дело прогресса» [1,9: 62–63].

Чтобы беллетристика не задерживала дело прогресса, ей необходимо идти в ногу с наукой. «Конечно, – уточняет автор, – беллетристика не даёт читателю той полноты и уверенности знания, к которым приведёт его наука путём доказательств, но влияние беллетристики всё-таки может быть благотворным в том отношении, что она предрасполагает к исканию истины и заставляет читателя скептически отнестись к тем несознанным аксиомам, которыми он до того руководился» [1, 9: 63].

Художественное произведение того или иного автора только тогда может выступать в качестве подспорья для науки, если этот автор будет владеть не только художественным мастерством, но и научным миросозерцанием.

«Каждое произведение беллетристики, – читаему М. Е. Салтыкова-Щедрина, – не хуже любого учёного трактата, выдаёт своего автора со всем его внутренним миром. Читая роман, повесть, сатиру, очерк, мы без труда можем определить не только миросозерцание автора, но и то, в какой степени он развит или невежествен. Ошибочно думают те, которые утверждают, что интерес беллетристического произведения исчерпывается одною художественною стороною» [1, 9: 63].

Наука и беллетристика, с точки зрения русского мыслителя, имеют общий идеал – истину. Вот почему не только наука, но и художественная литература для него есть не что иное, как исследование. В статье «Насущные потребности литературы» (1869) не без преувеличения он утверждал: «Единственная задача, которую имеет в виду литература, есть исследование истины» [1, 9: 105].

Писатели с бедным миросозерцанием не способны ставить в своих произведениях вопросы, направленные на исследование истины. Их удел – отсутствие содержания. Невежество, подкреплённое бездарностью, не позволяет им создавать произведения подлинного искусства. Они становятся авторами не настоящей литературы, а картонной.

«Отличительные признаки современной картонной литературы, – поясняет М. Е. Салтыков-Щедрин, – совершенное отсутствие содержания и полное бесплодие, прикрываемое благородными чувствами. Над всем этим царит беспримерная бесталантность и неслыханнейшая бедность миросозерцания» [1, 6:29].

Никто не сомневается в просветительской функции науки, но эту же функцию, по убеждению М. Е. Салтыкова-Щедрина, должна выполнять и художественная литература. Особенно важно, чтобы наука и литература совместно боролись с разными «родами невежественности». К одному из них относятся религиозные предрассудки. Такой, например: «В некоторых местностях массы верят, что свеча, сделанная из жира мёртвого человека, имеет особенные, чудесные свойства» [1,9: 114].

Наука и литература, по мнению М. Е. Салтыкова-Щедрина, имеют одни и те же интересы. Он писал: «Интересы науки и интересы литературы должны быть одни и те же, ибо литература только популяризирует результаты, добытые наукой, заботится о применении их к практике жизни, обмирщивает их, делает общим достоянием» [1,15 (2): С.291].

Интересы науки и литературы должны совпадать с интересами политики. Особую опасность представляет собою политика, которая опирается на почву невежественности. Вполне современно звучат такие слова М. Е. Салтыкова-Щедрина:

«Заговор против знания должен потерпеть неудачу уже по тому одному, что почва невежественности, на которую он опирается, слишком зыбка, чтоб на ней можно было построить что-нибудь прочное. Но этого мало: преследование знания никогда не обходится даром тому государству, которое слишком охотно охраняет неприкосновенность невежества. Подобное государство очень скоро беднеет, теряет своё политическое значение и нередко и самую независимость» [1, 9: 114].

Особое место в решении вопроса о назначении художественной литературы занимает статья М. Е. Салтыкова-Щедрина «Напрасные опасения» (1868). В комментариях к ней В. Я. Лакшин писал: «Статья представляет собою одно из наиболее обстоятельных высказываний Салтыкова по общим вопросам развития современной ему литературы. В то же время её можно рассматривать и как программное литературно-критическое выступление “Отечественных записок”, перешедших с 1868 г. под редакцию Некрасова» [1, 9: 467].

М. Е. Салтыков-Щедрин прославил своё имя как сатирик. Но назначение литературы он видел не только в осмеянии отрицательных персонажей. На первое место в статье «Напрасные опасения» он выдвигает вопрос о положительных героях. Таких героев, с его точки зрения, русская литература не сумела найти. Это не удалось, в частности, Н. В. Гоголю. «Новая русская литература не может существовать иначе, как под условием уяснения тех положительных типов русского человека, в отыскивании которых потерпел такую громкую неудачу Гоголь», – писал М. Е. Салтыков-Щедрин [1, 9: 23].

Не могут претендовать на положение подлинных положительных героев, по мнению автора «Напрасных опасений», так называемые лишние люди, которых вывел в своих книгах, в частности, И. С. Тургенев. Его Рудин, Лаврецкий и т. п. лишние люди уже потому не могут расцениваться в качестве положительных героев, что они оказались в русском обществе лишними. Они не нашли высоких целей в жизни.

М. Е. Салтыков-Щедрин писал: «Трудно найти в какой-либо литературе типы более блестящие, нежели Рудин, Лаврецкий и множество других, созданных талантливым пером Тургенева; скажем даже: трудно найти типы, более способные возбудить симпатию; но взгляните на них пристальнее, взвесьте их поступки и действия, и вы легко убедитесь, что это не более как люди распутия, люди скучающие, не видящие в жизни целей, не потому, чтобы этих целей не было в действительности, и даже не потому, чтобы очень трудно было определить их, а потому просто, что они не находят особенной надобности вызывать их наружу. Конечно, им до известной степени уже неловко жить в той обязательной среде, которая их окружает, но иго этой нравственной неловкости, по-видимому, не настолько ещё нестерпимо, чтобы разрешиться чем-нибудь иным, кроме лёгкого и, в сущности, очень незлобивого будирования» [1, 9: 10].

И. С. Тургенев назвал лишними тех людей, которые не нашли своего места в жизни. Таких людей можно назвать также неприкаянными. Русская классическая литература вывела целую галерею неприкаянных. Неприкаянными в литературе XIX в. оказались Александр Чацкий у А. С. Грибоедова, Евгений Онегин у А. С. Пушкина, Григорий Печорин у М. Ю. Лермонтова, Андрей Тентетников у Н. В. Гоголя, Владимир Бельтов у А. И. Герцена, Дмитрий Рудин у И. С. Тургенева, Илья Обломов у И. А. Гончарова, Егор Молотов у Н. Г. Помяловского, «Человек из подполья» у Ф. М. Достоевского, Иван Войницкий у А. П. Чехова и др., а в XX в. галерею неприкаянных пополнят Клим Самгину А. М. Горького, Андрей Старцов у К. А. Федина, Григорий Мелехов у М. А. Шолохова, Виктор Зилов у А. В. Вампилова, Лёва Одоевцев у А. Г. Битова и др.

Ещё в 1864 г. писатель выразился о лишних людях следующим образом: «Для того чтобы жизнь не прошла праздною, необходимо держаться около живого дела, и горькое горе ждёт того деятеля, который внезапно ощутит себя оторванным от жизни и лишним в этой общей тревоге, которою повсечасно живёт общество» [1, 6: 252].

М. Е. Салтыков-Щедрин заключил свои размышления о лишних людях в «Напрасных опасениях» с некоторой иронией: «Какими бы симпатичными чертами ни рисовали мы “лишнего человека” – всё же это явление болезненное, а не нормальное. Здравый смысл человека никак не примирится с тем, чтобы судьбы мира могли находиться в руках людей, останавливающихся перед всяким живым делом в положении хемницеров-ского “Метафизика”. Ведь идёт же как-нибудь этот мир, делается же в нём какое-нибудь дело, непременно подскажет этот здравый смысл, стало быть, есть в нём какие-то другие люди, которые хотя не сильны по части метафизики, но могут делать настолько, что и сами живут, да и метафизикам жить дают» [1, 9: 11–12].

Так называемых лишних людей в нашем обществе всегда было немного. Только немногие у нас искали высокий смысл жизни. Среди многочисленной интеллигенции лишние всегда выглядели у нас как белые вороны. Большинство же наших интеллигентов звёзд с неба не хватает, зато в актёрстве преуспевает. Со времён М. Е. Салтыкова-Щедрина они мало изменились. Вот какой портрет типичного россиянина-интеллигента нарисовал наш великий сатирик в статье «Литература на обеде» (1868):

«Я знаю тебя, милый мой россиянин, от первых ногтей юности твоей, знаю все твои входы и исходы, и для меня ясно нутро твоё. Напрасно ты хочешь отвести мне глаза, обморочить меня разными заморскими убранствами, которые нахватал ты из заморских книг и даже просто из газет. Когда ты прикидываешься передо мною учёным, умирающим над наукою, цитируешь целый ворох разных европейских светил науки, я знаю, что твоя ученость всё-таки не восходит выше учёности покойного “Свистка”. Когда ты разыгрываешь роль государственного человека, политика, притворяешься изучившим в тонкости положение всей Европы, я твёрдо убеждён, что твоя политическая мудрость идёт никак не далее передовых статей “Московских ведомостей” и “Русского инвалида”. Высказываешь ли ты мне мрачный взгляд на мир, являешься ли самым ярым материалистом и социалистом, для меня это – ясный знак, что твоя карьера доселе была безуспешна и что тебе нигде не удалось даже прихватить взаймы порядочный куш денег; когда ты начинаешь говорить о необходимости веры, о святости собственности, для меня делается очевидным, что ты уже приобрёл хорошую обстановку и денег давать никому не намерен» [1,9:48].

Актёрское мастерство позволяет интеллигентному человеку изображать из себя благонамеренного гражданина своего отечества. Ему присущи два главных качества – хороший образ мыслей и хорошее поведение.

«Отличительный признак хорошего образа мыслей есть невинность, – поясняет М. Е. Салтыков-Щедрин. – Невинность же, с своей стороны, есть отчасти отсутствие всякого образа мыслей, отчасти же отсутствие того смысла, который даёт возможность различить добро от зла» [1, 6: 11–12].

Хорошее поведение в свою очередь держится на способности благонамеренного к подчинению. М. Е. Салтыков-Щедрин иронизирует: «Самый сложный из всех организмов, тот, который покорил себе прочие организмы и даже ограничил свободу стихий, одним словом, сам человек подчиняется легче других, подчиняется не только без всяких усилий, но даже с некоторым энтузиазмом» [1, 6: 242].

Был у нас такой писатель – Нестор Васильевич Кукольник (1809–1868). Свою готовность к беспрекословному подчинению он выразил такой запоминающейся фразой: «Прикажут – завтра же буду акушером» [1,10: 8].

В готовности к исполнению приказов М. Е. Салтыков-Щедрин видел весьма характерную черту благонамеренного русского человека. Он писал во введении к книге «Господа ташкентцы» (1870):

«Прикажут – и Россия завтра же покроется школами и университетами; прикажут – и просвещение, вместо школ, сосредоточится в полицейских управлениях. Куда угодно, когда угодно и всё, что угодно. Литераторы ждут мания, чтоб сделаться акушерами; повивальные бабки стоят во всеоружии, чтоб по первому знаку положить начало родовспомогательной литературе. Все начеку, всё готово устремиться куда глаза глядят. По-видимому, такая всеобщая готовность должна бы произвести в обществе суматоху и толкотню. Однако ж ничего подобного не усматривается. Везде порядки, везде твёрдое сознание, что толкаться не велено. Но прикажите – и мы изумим мир дерзостными поступками» [1,10: 8].

В сатирическом романе «Современная идиллия» (1883) М. Е. Салтыков-Щедрин описывает историю превращения в благонамеренных двух его главных героев – рассказчика и Глумова, которым было приказано погодить. Довольно быстро они достигли потрясающих «успехов» в своей деградации:

«Ни науки, ни искусства не интересовали нас; мы не следили ни за открытиями, ни за изобретениями, не заглядывали в книги, не ходили в заседания педагогического общества, не сочувствовали ни славянам, ни туркам и совсем позабыли о существовании Мак-Магона. Даже чтение газетных строчек сделалось для нас тягостным… Во всех съестных лавках нас полюбили как родных… В согласность с этою жизненною практикой выработалась у нас и наружность. Мы смотрели тупо и невнятно, не могли произнести сряду несколько слов, чтобы не впасть в одышку, топырили губы и как-то нелепо шевелили ими, точно сбираясь сосать собственный язык. Так что я нимало не был удивлён, когда однажды на улице неизвестный прохожий, завидевши нас, сказал: вот идут две идеально-благонамеренные скотины!» [1,15 (1): 22–23].

Попробуйте отыскать положительных героев среди нашей интеллигенции: с одной стороны, лишние, а с другой, благонамеренные. Осталась тонкая прослойка интеллигенции, среди которой жили люди, достойные стать несомненными положительными героями художественной литературы. К таким людям принадлежал сам М. Е. Салтыков-Щедрин. Это труженики мысли. Он писал о них с воодушевлением:

«Бедные труженики мысли, бескорыстные созидатели будущих судеб человечества должны раз навсегда убедиться в этой истине: история пошлёт заочное воздаяние за их подвиги, лишения, а иногда и за преждевременную мученическую смерть. Сходя в могилы одинокими, гонимыми, оклеветанными, да не впадут они в отчаяние, ибо имеют право сказать себе: мы умираем, но мысль наша будет жить и восторжествует в истории» [1,6:362].

Особенно болезненным был для М. Е. Салтыкова-Щедрина вопрос о положительных героях из среды простолюдинов. На неё он возлагал больше надежд в поиске положительных героев, чем на среду интеллигентов. В анализируемой статье он полемизирует с Н. Н. Страховым, который опубликовал в 1867 г.

статью «Бедность нашей литературы». Опасения автора этой статьи об упадке современной литературы М. Е. Салтыков-Щедрин расценил как напрасные (отсюда название его статьи – «Напрасные опасения»). Он делал оптимистические прогнозы.

М. Е. Салтыков-Щедрин писал: «Если нельзя без оговорок указать на тот или другой роман, ту или другую повесть, в которых вполне уяснялись бы нам положительные типы русского простолюдина, то можно сказать без оговорок, что уяснение это вполне достигается совокупностью множества литературных произведений, беспрерывно следующих одно за другим. В этом отношении молодая наша литература достигла результатов гораздо более действительных, нежели относительно типа русского человека, принадлежащего к среде воспитывающей… Повторяем: русская литература нашла уже путь, и путь прямой и правильный; если же на этом пути мало встречается деятелей, поражающих своими талантами, то это ещё беда небольшая. Главное дело современных литературных деятелей заключается в подготовлении почвы, в собирании материала и в честной разработке его, и эта скромная, но нелёгкая задача исполняется ими с полным сознанием и с замечательною добросовестностью» [1, 9: 34].

Оптимистические прогнозы автора этих слов о выведении на арену русской литературы положительных героев из народной среды сменились у него со временем на пессимистические. В «Письмах к тётеньке» (1882) он с горечью констатировал, что в современной литературе таких героев по-прежнему нет: нет «ничего цельного, задуманного, выдержанного, законченного. Одни обрывки, которые имеют значение сырого материала, да и то материала несвязанного, противоречивого» [1, 9: 472].

Подобные наблюдения приводили М. Е. Салтыкова-Щедрина к отчаянию, поскольку положительным героям в литературе он придавал чрезвычайно важное значение. Без таких героев литература не может в полной мере выполнять свои главные функции – просветительскую и преобразовательную. Такие герои призваны выступать в обществе в роли образцов для подражания. Они призваны выступать в роли проводников духовных идеалов. В утверждении этих идеалов писатель и видел назначение искусства вообще и художественной литературы в частности.

Духовные идеалы забрезжили в сознании М. Е. Салтыкова-Щедрина ещё в ранней молодости. В автобиографическом рассказе «Имярек» (1887) он вспоминал о себе в третьем лице: «Ещё в ранней молодости он уже был идеалистом; но это было скорее сонное мечтание, нежели сознательное служение идеалам… Были слова (добро, истина, красота, любовь), которые производили чарующее действие, которые он готов был повторять бесчисленное множество раз и, слушая которые, был бесконечно счастлив. Если бы от него потребовали наполнить эти слова содержанием, он удивился бы – до того они представлялись ему несомненными и обязательными, до того его прельщал самый звук их» [2, 9: 434].

В книге «За рубежом» (1881) М. Е. Салтыков-Щедрин вспоминал об идеалах, идущих из Франции. Он писал: «С представлением о Франции и Париже для меня неразрывно связывается воспоминание о моём юношестве, то есть о сороковых годах. Да и не только для меня лично, но и для всех нас, сверстников, в этих двух словах заключалось нечто лучезарное, светоносное, что согревало нашу жизнь и в известном смысле даже определяло её содержание. Как известно, в сороковых годах русская литература (а за нею, конечно, и молодая читающая публика) поделилась на два лагеря: западников и славянофилов… Я в то время только что оставил школьную скамью и, воспитанный на статьях Белинского, естественно, примкнул к западникам. Но не к большинству западников (единственно авторитетному тогда в литературе), которое занималось популяризированием положений немецкой философии, а к тому безвестному кружку, который инстинктивно прилепился к Франции. Разумеется, не к Франции Луи-Филиппа и Гизо, а к Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана и в особенности Жорж Занда. Оттуда лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уверенность, что “золотой век” находится не позади, а впереди нас… Словом сказать, всё доброе, всё желанное и любвеобильное – всё шло оттуда… Мы не могли без сладостного трепета помыслить о “великих принципах 1789 года” и обо всём, что оттуда проистекало» [2,14: 111–112].

После смерти Николая I в 1855 г. автор этих слов выдвинул для себя на первый план три идеала – свободу, развитие и справедливость. В рассказе «Имярек» он писал: «Лозунг его в то время выражался в трёх словах: свобода, развитие и справедливость. Свобода – как стихия, в которой предстояло воспитываться человеку; развитие – как неизбежное условие, без которого никакое начинание не может представлять задатков жизненности; справедливость – как мерило в отношениях между людьми, такое мерило, за чертою которого должны умолкнуть все дальнейшие притязания» [2, 9: 437].

М. Е. Салтыков-Щедрин воспринимал духовные идеалы как свой внутренний храм. В автобиографической сказке-элегии «Приключение с Крамольниковым» (1886) он писал о себе: «Как у всякого убеждённого и верящего человека, у Крамольникова (т. е. у самого М. Е. Салтыкова-Щедрина. – В. Д.) был внутренний храм, в котором хранилось сокровище его души. Он не прятал этого сокровища, не считал его своею исключительною собственностью, но расточал его. В этом, по его мнению, замыкался весь смысл человеческой жизни. Без этой деятельной силы, которая, наделяя человека потребностью источать из себя свет и добро, в то же время делает его способным воспринимать свет и добро от других, – человеческое общество уподобилось бы кладбищу» [2, 9: 26].

Под именем Крамольникова, как убедительно показал А. С. Бушмин в своей прекрасной книге «Сказки Салтыкова-Щедрина» (М., 1960), в «Приключении с Крамольниковым» М. Е. Салтыков-Щедрин изобразил самого себя. Эта сказка-элегия – крик его души. Он упрекает себя в ней в том, что профессией литератора он в какой-то мере отгораживался от народных стонов. Он писал в ней:

«Отчего ты не шёл прямо и не самоотвергался? Отчего ты подчинял себя какой-то профессии, которая давала тебе положение, связи, друзей, а не спешил туда, откуда раздавались стоны? Отчего ты не становился лицом к лицу с этими стонами, а волновался ими только отвлечённо? Из-под пера твоего лился протест, но ты облекал его в такую форму, которая делала его мёртворождённым. Всё, против чего ты протестовал, – всё это и поныне стоит в том же виде, как и до твоего протеста. Твой труд был бесплоден. Это был труд адвоката, у которого язык измотался среди опутывающих его лжей. Ты протестовал, но не указал ни того, что нужно делать, ни того, как люди шли вглубь и погибали, а ты слал им вслед своё сочувствие» [2, 9: 34].

Какой несправедливый вывод! Но он оттеняет несокрушимую преданность великого писателя тем идеалам, которым своим литературным трудом он служил до конца своей жизни. Во имя утверждения этих идеалов в обществе он бичевал в своей сатире их антиподы – ложь, безобразное, зло, несправедливость и т. п. Чем же ему за это заплатила самодержавная Россия? Ярлыком вредный.

Во введении к книге «Мелочи жизни» (1887) М. Е. Салтыков-Щедрин писал: «Ах, это писательское ремесло! Это не только мука, но целый душевный ад. Капля по капле сочится писательская кровь, прежде нежели попадёт под печатный станок. Чего со мною не делали! И вырезывали, и урезывали, и перетолковывали, и целиком запрещали, и всенародно объявляли, что я – вредный, вредный, вредный» [2, 9: 66].

М. Е. Салтыков-Щедрин не успел написать литературное завещание, которое он назвал «Забытые слова». В нём он собирался написать о словах, обозначающих высшие человеческие ценности. Вот как передал его замысел Г. 3. Елисеев: «Мне хотелось бы перед смертью напомнить публике о когда-то ценных и веских для неё словах: стыд, совесть> честь и т. п., которые ныне забыты и ни на кого не действуют» [4: 616].

А вот что по поводу «Забытых слов» мы можем прочитать в воспоминаниях сына М. Е. Салтыкова-Щедрина Константина: «Что это за “забытые слова”, которые он перед смертью задумал напомнить своим соотечественникам? Отец, вообще, не любил распространяться о том, что он намерен писать. И когда его спрашивали о том, что будет служить темой следующего его произведения, он, обыкновенно, вместо точного ответа на вопрос, отделывался общими фразами. Однако, позволительно предполагать, что он в своём начатом произведении желал напомнить некоторым чересчур обнаглевшим современникам о чести, о былой славе России, о терпимости и о много другом, о чём большинство из россиян забыли. Таков, по крайней мере, ответ, который он дал матери моей, когда она предложила ему вопрос, касавшийся содержания будущего его произведения. Передаю это с её слов» [3: 75].

М. Е. Салтыков-Щедрин очень болезненно переживал забвение идеалов, которое совпало с последними годами его жизни. В заключении к книге «За рубежом» он писал: «“Шкурный” инстинкт грозит погубить, если уже не погубил все прочие жизненные инстинкты. Ужасно подумать, что возможны общества, возможны времена, в которых только проповедь надругательства над человеческим образом пользуется правом гражданственности. Уши слышат, очи видят – и веры не имут. Невольно вырывается крик: неужто всё это есть, неужто ничего другого и не будет? Неужто всё пропало, всё? Ведь было же когда-то время, когда твердили, что без идеалов шагу ступить нельзя! Были великие поэты, великие мыслители, и ни один из них не упоминал о “шкуре”, ни один не указывал на принцип самосохранения, как на окончательную цель человеческих стремлений. Да, все это несомненно было. Так неужто же и эти поэты, и эти мыслители, Шекспиры, Байроны, Сервантесы, Данты, были люди опасные, подлежащие упразднению?» [2,14: 222].

В движении к идеалам М. Е. Салтыков-Щедрин видел высший смысл своей жизни. К этому движению он призывал своих современников и потомков в своей последней книге: «Не погрязайте в подробностях настоящего, но воспитывайте в себе идеалы будущего; ибо это своего рода солнечные лучи, без оживотворяющего действия которых земной шар обратился бы в камень. Не давайте окаменеть и сердцам вашим, вглядывайтесь часто и пристально в светящиеся точки, которые мерцают в перспективах будущего. Только недальнозорким умам эти точки кажутся беспочвенными и оторванными от действительности; в сущности же они представляют собой не отрицание прошлого и настоящего, а результат всего лучшего и человечного, завещанного первым и вырабатывающегося в последнем. Разница заключается только в том, что, создавая идеалы будущего, просветлённая мысль отсекает все злые и тёмные стороны, под игом которых изнывало и изнывает человечество» [1,17: 72].

Идеалы, к которым призывал М. Е. Салтыков-Щедрин, – истины, добра, справедливости и т. п. – в наше время стали ещё более актуальными, чем при его жизни, поскольку у современных людей они почти полностью превратились в их антиподы. С лёгкостью необыкновенной они меняют истину на ложь, добро – на зло, справедливость – на несправедливость и т. д. Им кажется, что так легче выжить. Между тем впереди у них, если они не успеют одуматься, не что иное, как пропасть.

Как и во времена М. Е. Салтыкова-Щедрина, к нам пришли антиидеалы. Великий мыслитель называл их хлевными идеалами. Они ведут к одичанию. Будто о нашем времени он писал: «Хлевные идеалы формулируются уже чересчур решительною и беззастенчивою рукой. Страшно подумать, что может выдаться хоть одна минута подобного торжества, что возможны даже сомнения в этом смысле. Помилуйте! ведь нас, наконец, всех, от мала до велика, вша заест! Мы разучимся говорить и начнем мычать! Мы будем в состоянии только совершать обрядные телесные упражнения, не понимая их значения, не умея ни направлять их, ни пользоваться какими-нибудь результатами! Мы будем хлеб сеять на камне, а навоз валить во щи…» [2,14: 223].

Литература

1. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. – М.: Художественная литература, 1965–1977.

2. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в десяти томах. – М.: Правда, 1988.

3. Салтыков К. М. Интимный Щедрин. Москва, Петроград: Государственное издательство, 1923. – 82 с.

4. Тюнъкин К. И. Салтыков-Щедрин. – М.: Молодая гвардия, 1989. -624 с.

Неприкаянные в «губернских очерках» м. е. салтыкова-щедрина

Корепанов; Лузган, Буеракин, не сумевшие найти общественно полезного применения своим способностям, растерявшие все свои живые начала и погрузившиеся в тину мелочей и праздной мечтательности, – таковы основные фигуры в ”,групповом портрете” российского поместного дворянства, созданном в “Губернских очерках”.

С. А. Макашин

Неприкаянными мы называет людей, не нашедших общественно полезного места в жизни. Такие люди появились в русской литературе у двух Александров Сергеевичей – Грибоедова и Пушкина.

Неприкаянным грибоедовского Чацкого назвал А. И. Герцен. Действительно, герой А. С. Грибоедова не нашёл себе места в фамусовской Москве. Он оказался в ней лишним. С негодованием он восклицает в конце комедии:

Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.

Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,

Где оскорблённому есть чувству уголок!..

Карету мне, карету!

А чем он будет заниматься, этот обличитель, «печальный, неприкаянный в своей иронии, трепещущий от негодования, преданный мечтательному идеалу» (А. И. Герцен), когда такой уголок отыщет и в нём отдохнёт? Неизвестно. Есть предположение, что он останется в положении человека неприкаянного и в будущем.

В положении неприкаянного мы видим и пушкинского Онегина. Его попытки найти своё место в жизни не увенчались успехом. Пытался он, например, заниматься исторической наукой. А что из этого вышло?

Он рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли;

Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Чацкий и Онегин – родоначальники неприкаянных героев нашей литературы. За ними последует лермонтовский Печорин. Если Чацкий и Онегин не особенно переживают по поводу своей неприкаянности, то для Печорина она стала трагедией. Свою неприкаянность он переживает с трагическим накалом: «Пробегаю в памяти всё моё прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные… Но я не угадал этого назначения» [3: 564].

Со школьных лет помню о том впечатлении, какое произвёл на меня лермонтовский Печорин. Оно было двойственным. С одной стороны, меня поразил безысходный трагизм его жизни, а с другой, я был возмущён его эгоистическим поведением по отношению к окружающим людям (в особенности по отношению к Максиму Максимовичу).

В Печорине, говоря языком Г. Гегеля, есть тезис и антитезис – позитив и негатив. Каким же оказался синтезис? Он оказался на стороне тезиса. Вот почему мы в большей мере сочувствуем Печорину, чем его осуждаем. Вот почему мы готовы списать его эгоизм на тлетворное влияние общественной среды. Вот почему мы видим в нём в большей мере жертву этой среды, чем плод его собственной несостоятельности. Вот почему мы с глубокомыслием внимаем ему, слушая, например, такие его слова:

«Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой» [3: 542].

Печорин не может найти своего места в жизни. За ним последовали другие неприкаянные герои русской литературы, которых И. С. Тургенев назвал лишними. К Чацкому, Онегину и Печорину присоединились в дальнейшем Бельтов у А. И. Герцена, Рудин у И. С. Тургенева, Обломов у И. А. Гончарова, Молотов у Н. Г. Помяловского и др.

Выходит, неприкаянность – весьма характерная черта многих героев русской классической литературы. Однако к оценке этих героев их творцы подходили по-разному – положительно и отрицательно. Преобладала первая – положительная – оценка.

Другую позицию по отношению к «лишним людям» занял Н. В. Гоголь. Во втором томе своих «Мёртвых душ» он вывел героя, который хоть и переживает по поводу своей никчемной жизни, но ничего в ней изменить не может. Он живёт в своей деревне как во сне. Его создатель так отрекомендовал своего героя: «А между тем в существе своём Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо, а просто – коптитель неба. Так как уже немало есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его?.. Андрей Иванович Тентентиков принадлежал к семейству тех людей, которых на Руси много, которым имена – увальни, лежебоки, байбаки и тому подобные» [2: 372–373].

Гоголевский Тентетников – тоже неприкаянный. Как и другие неприкаянные герои русской литературы, он не нашёл своего места в общественной жизни. Но его создатель даёт ему, как мы только что видели, отрицательную оценку. При этом он вписывает его в разряд увальней, которых на Руси хоть пруд пруди.

М. Е. Салтыков-Щедрин в описании неприкаянных пошёл по гоголевскому пути. Как и Н.В.Гоголь, он отказался от облагораживания неприкаянных. Вот почему он писал об их благородной тоске с резким осуждением:

«Ни англичанин, ни француз, ни немец не сделают из тоски постоянного занятия и тем менее не будут хвалиться, что вот, дескать, мы страдаем “благородной” тоской. Ибо даже наиблагороднейшая тоска – и та представляет собой нечто несознанное, безвыходное, свойственное лишь бессильным и недоумевающим людям» [5,14: 81].

Изображённых в «Губернских очерках» (1857) неприкаянных М. Е. Салтыков-Щедрин иронично назвал Печориными.

Печорин в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» (1839) выступает как неприкаянный в единственном числе. Он так же уникален, как и его автор. Нелишне знать, что современники обнаруживали в Печорине сходство с самим М. Ю. Лермонтовым. Так, В. Г. Белинский писал В. П. Боткину 16 апреля 1840 г.:

«Кстати: вышли повести Лермонтова. Дьявольский талант!.. О, это будет русский поэт с Ивана Великого! Чудная натура!.. Женщин ругает… Мужчин он также презирает, но любит одних женщин, и в жизни только их и видит. Взгляд чисто онегинский. Печорин – это он сам, как есть» [1: 301].

Неприкаянные людив «Губернских очерках» М. Е. Салтыкова-Щедрина, как и у Н. В. Гоголя, утрачивают свою уникальность. В России, оказывается, их не так уж и мало. В особенности – в провинции. В самом начале цикла «Талантливые натуры» автор очерков с печоринских высот опускает их на грешную землю. Он пишет: «В провинции печоринство приняло совершенно своеобразные формы; оно утратило свой демонический характер, свою прозрачность и нежность, которыми в особенности привлекает к себе симпатии дам, и облеклось в свой будничный, плотяный наряд, вполне соответственный нашему северному климату, который, как известно, ничего прозрачного и лёгкого не терпит» [4: 277].

«Провинциальных Печориных, – иронизирует сатирик далее, – такое множество разных сортов и видов, что весьма трудно исчерпать этот предмет подробно. Одни из них занимаются тем, что ходят в халате по комнате и от нечего делать посвистывают; другие проникаются желчью и делаются губернскими Мефистофелями; третьи барышничают лошадьми или передёргивают в карты; четвёртые выпивают огромное количество водки; пятые переваривают на досуге своё прошедшее и с горя протестуют против настоящего… Общее у всех этих господ: во-первых, “червяк”, во-вторых, то, что на “жизненном пире” для них не случилось места, и, в-третьих, необыкновенная размашистость натуры. Но главное – червяк. Этот глупый червяк причиною тому, что наши Печорины слоняются из угла в угол, не зная, куда приклонить голову» [4: 277].

В «Губернских очерках» М. Е. Салтыков-Щедрин познакомил своих читателей с тремя неприкаянными – Корепановым, Лузгиным и Буеракиным.

Иван Павлович Корепанов

Повествование в «Губернских очерках» ведётся от лица Николая Ивановича Щедрина, а не от лица Михаила Евграфовича Салтыкова. Но в Щедрине мы легко распознаём Салтыкова, который по воле Николая I за повесть «Запутанное дело» (1848) оказался в вятской ссылке. Но эта была своеобразная ссылка: в течение семи с половиной лет он с энтузиазмом служил чиновником в вятском губернском правлении. Его успехи на чиновничьем поприще оказались настолько внушительными, что Александр II счёл возможным назначить его в 1858 г. на пост вице-губернатора в Рязани. Он занимал высокие чиновничьи посты и в других городах – в Твери, Пензе и Туле. Только в 1868 г. он ушёл в отставку с государственной службы.

В конце 1855 г. Александр II разрешил М. Е. Салтыков-Ще-дрину вернуться из вятской ссылки в Петербург. В течение 1856–1857 г. он публиковал свои «Губернские очерки» в кат-ковском «Русском вестнике». Они сделали его знаменитым. Вятку в них он называет Крутогорском.

Иван Корепанов – молодой трутогорский коллега Щедрина. Он – чиновник. Однако в отличие от Щедрина, который добросовестно выполняет свои служебные обязанности с искренней верой в их общественную пользу, Корепанов относится к своей службе формально. Он, как и полагается провинциальному Печорину, не нашёл в ней своего места. Своё призвание он нашёл в неиссякаемой злобе по отношению к своим землякам – жителям Крутогорска.

«Знаете, – говорил Корепанов Щедрину, – странная! никто меня здесь не задевает, все меня ласкают, а между тем в сердце моём кипит какой-то страшный, неистощимый источник злобы против всех их! И совсем не потому, чтобы я считал их отвратительными или безнравственными – в таком случае я презирал бы их, и мне было бы легко и спокойно… Нет, я злобствую потому, что вижу на их лицах улыбку и веселие, потому что знаю, что в сердцах их царствует то довольство, то безмятежие, которых я, при всех своих благонамеренных и высоконравственных воззрениях, добиться никак не могу… Мне кажется, что самое это довольство есть доказательство, что жизнь их всё-таки не прошла даром и что, напротив того, беснование и вечная мнительность, вроде моих, – признак натуры самой мелкой, самой ничтожной… вы видите, я не щажу себя! И я ненавижу их, ненавижу всеми силами души, потому что желал бы отнять в свою пользу то уменье пользоваться дарами жизни, которым они вполне обладают…»[4: 282–283].

Печоринское высокомерие приобрело в Корепанове форму дикой злобы по отношению к людям, которые живут лучше, чем он.

Павел Петрович Лузгин

В Петербурге, где Лузгин учился вместе со Щедриным, этот второй щедринский Печорин был полон нерастраченной энергии. Но эта энергия заглохла в его деревенском поместье. В результате он смирился со своей неприкаянностью.

Бывший Печорин заявил Щедрину после пятнадцати лет разлуки: «Ищите вы! Наше дело сторона; мы люди непричастные, мы сидим да глядим только, как вы там стараетесь и как у вас ничего из этого не выходит!» [4: 290].

Лузгин пришёл к тотальному отрицанию всякого труда. На предложение Щедрина найти какие-нибудь занятия он восклицает: «А какие это, позвольте спросить? в торговлю броситься – на это есть почтенное купеческое сословие; земледельцем быть – на это существуют мирные поселяне… Литература! наука! а позволь, брат, узнать, многому ли мы с тобой выучились? Да предположим, что и выучился я чему-нибудь, так ведь тут мало ещё одного знания, надобен и талант… А если у меня его нет, так не подлец же я в самом деле, чтобы для меня из-за этого уж и места на свете не было… нет, любезный друг, тут как ни кинь, всё клин! тут, брат, червяк такой есть – вот что!» [4: 290].

Вот как Лузгин излагает свою предысторию: «Вышел я тогда, как у нас говорят, из ученья, поехал, разумеется, к родителям, к папеньке, к маменьке… Отец стал на службу нудить, мать говорит: около меня посиди; ну, и соседи тоже лихие нашлись – вот я и остался в деревне. Тут же отец помер… а впрочем, славное, брат, житье в деревне! я хоть и смотрю байбаком и к лености с юных лет сердечное влеченье чувствую, однако ведь на всё это законные причины есть… Приедешь иной раз в город – ну, такая, братец, там мерзость и вонь, что даже душу тебе воротит! Кляузы, да сплетни, да франтовство какое-то тупоумное!.. А воротишься в деревню – какая вдруг божья благодать всю внутренность твою просветлит! выйдешь этак на лужайку или вот хоть в лесок зайдешь – так это хорошо, и светло, и покойно, что даже и идти-то никуда не хочется!» [4: 292].

Своей праздности Лузгин не стыдится: «Кто привык каждый день пшеничные пироги есть, тому ржаной хлеб только оскомину набьёт; кто привык на пуховиках отдыхать, тот на голом полу всю ночь проворочается, а не уснёт! Я привык уж к праздности, я въелся в неё до такой степени, что даже и думать ни о чём не хочется, точно, знаешь, все мыслящие способности пеленой какою-то подернуты: не могу, да и всё тут!» [4: 294].

У автора этих слов есть и другое оправдание своей паразитической жизни: он считает себя артистической натурой. Но в каком смысле? «Я вспомнил то, – отвечает Щедрин, – что слово “артист” было всегдашним коньком Лузгина, по мнению которого, “артистическая натура” составляла нечто не только всеобъемлющее, но и все извиняющее. Артистической натуре, на основании этого своеобразного кодекса, дозволяется сидеть сложивши руки и заниматься разговором сколько душе угодно, дозволяется решать безапелляционно вопросы первой важности и даже прорицать будущность любого народа. Артистической натуре отпускаются наперёд все грехи, все заблуждения, ибо уму простых смертных могут ли быть доступны те тонкие, почти эфирные побуждения, которыми руководствуются натуры генияльные, исключительные» [4: 295].

Владимир Константинович Буеракин

Перекличка с Печориным в Буеракине заявляет о себе в противоречивости его качеств: «С одной стороны, не подлежало сомнению, что в душе его укоренились те общие и несколько тёмные начала, которые заставляют человека с уважением смотреть на всякий подвиг добра и истины, на всякое стремление к общему благу. Но, с другой стороны, рядом с этими убеждениями, воспиталось в нём и другое чувство – чувство исключительности, заставлявшее его думать, что цивилизация, со всеми её благами и плодотворными последствиями, может принадлежать в полную собственность лишь ему и другим Буеракиным» [4: 301].

Унаследовав от отца село Заовражье, Буеракин закрепил чувство своей фамильной исключительности известным способов: он отдалился от внешнего мира в своём имении. На первых порах он попытался быть полезным своим крепостным, «но роль благодетельного и просвещённого помещика не далась ему. Сам ли он был с изъянцем, или крестьяне у него оказалися оболтусами – неизвестно; но он должен был оставить административные поползновения свои. В результате оказалось, что, живучи в деревне, он достиг только того, что обрюзг и страшно обленился, не выходя по целым дням из халата» [4: 302].

Все дела по управлению имением Буеракин переложил на управляющего – тупого и дикого («то выпорет, что называется, вплотную, сколько влезет, то зубы расшибёт») (там же. С.312). Но должность управляющего ему представляется по существу излишней: «У меня такое глубокое убеждение в совершенной ненужности вмешательства, что и управляющий мой существует только для вида, для очистки совести, чтоб не сказали, что овцы без пастыря ходят…» [4: 304].

Свою лень Буеракин возвёл в высшую ценность. Он философствует: «И вы не можете себе представить, какая втягивающая, почти одурманивающая сила заключается в этой лени! Ходишь этак по комнате, ходишь целый день, а мысли самые милые, самые разнообразные так и роятся, так и роятся в голове… Иная даже как-то особенно пристанет к тебе, словно вот пчела жужжит, да так сладко, так успокоительно. Ну, и доволен, да ещё так доволен, что на приезд постороннего – я не говорю этого об вас – смотришь как на что-то вроде наказания… Знаете, я всё добиваюсь, нельзя ли как-нибудь до такого состояния дойти, чтоб внутри меня все вконец успокоилось, чтоб и кровь не волновалась, и душа чтоб переваривала только те милые образы, те кроткие ощущения, которые она самодеятельно выработала… вы понимаете? – чтоб этого внешнего мира с его прискорбием не существовало вовсе, чтоб я сам был автором всех своих радостей, всей своей внутренней жизни…» [4: 304].

У Буеракина, как и у гоголевского Тентетникова, множество и других радостей. Если Печорин попользовался Бэлой, то Буеракин – хорошенькой Пашенькой – пятнадцатилетней дочкой кучера. Нет ничего удивительного в том, что для этого бывшего Печорина нет ничего более приятного, чем его помещичья жизнь. Он восклицает: «А знаете ли, отличная вещь – быть помещиком! как подумаешь этак, что у тебя всего вдоволь, всякого, что называется, злаку, так даже расслабнешь весь – так оно приятно!» [4: 309].

* * *

Корепанов, Лузгин и Буеракин – выродившиеся Печорины. С лермонтовским Печориным их объединяет неприкаянность. Как и лермонтовский герой, они не нашли общественно полезного места в жизни. Но лермонтовский герой намного болезненнее переживает свою неприкаянность, чем щедринские неприкаянные. М. Ю. Лермонтов создал своему «герою нашего времени» ореол мученика. Более того, смерть этого героя делает его фигуру трагической.

Со щедринскими неприкаянными дело обстоит иначе. Они лишены ореола мученичества и не отмечены печатью трагизма. Их печоринство по существу осталось в прошлом. Они успокоились на паразитическом образе жизни. Мелкий чиновник Корепанов нашёл себе утешение в злобе, а Лузгин и Буеракин радуются прелестям помещичьей жизни в деревне.

Литература

1. Бондаренко В. Г. Лермонтов. М.: Молодая гвардия, 2013. – 574 с.

2. Гоголь Н. В. Избранные сочинения в двух томах. Т. 2. М.: Художественная литература. – 495 с.

3. Лермонтов М. Ю. Сочинения. Т. 2. М.: Правда, 1990. – 704 с.

4. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. Т. 2. М.: Художественная литература, 1965. – 560 с.

5. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. Т. 14. М.: Художественная литература, 1965. – 704 с.

Главные добродетели в сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина

Необходимо, чтобы человечество окончательно очеловечилось.

А когда это произойдёт?

Перспектива бессрочная…

М. Е. Салтыков-Щедрин

Есть у Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (1826–1889) сказка, которая называется «Добродетели и пороки». Это его единственная сказка, где добродетели и пороки выступают как живые люди. В число первых попали Смиреномудрие, Смирение, Благочиние, Умеренность, Аккуратность, Воздержание; Непрелюбысотворение и Галантерейное Обращение, а в число последних – Любострастие, Прелюбодеяние, Вольномыслие, Мздоимство, Любоначалие, Уныние, Лжесвидетельство, Предательство, Суемудрие, Пустомыслие, Гордость, Человеконенавистничество, Измена, Вероломство, Наушничество, Объедение, Ябеда, Распутство, Пьянство, Мордобитие и Ложь. Между добродетелями и пороками произросло существо среднего рода – Лицемерие – несчастный плод любви между Смирением и Любострастием. Оно оказалось способным примирить добродетели с пороками.

Селение Пороков оказалось многочисленнее, чем у Добродетелей. Тем более, что при перечислении последних «и проч.» отсутствует, а при перечислении первых оно повторяется несколько раз. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание, что «Пороки жили весело и ловко свои дела обделывали; а Добродетели жили посерее, но зато во всех азбуках и хрестоматиях как пример для подражания приводились. А втихомолку между тем думали: «Вот кабы и нам, подобно Порокам, удалось хорошенькое дельце обделать!». Да, признаться сказать, под шумок и обделывали» [2: 359]. Кроме того, «порок-то шустрый был и на выдумки гораздый. Как пошёл он, словно конь борзый, пространство ногами забирать, да в парчах, да в шелках по белу свету щеголять – Добродетели-то за ним и не поспели» (там же). Не поспели, стало быть, они за Пороками и в плодовитости.

Нельзя также не учитывать и тот немаловажный факт, что М. Е. Салтыков-Щедрин был сатириком, а следовательно, на пороки у него был глаз намётан больше, чем на добродетели. Но отсюда не следует, что в его сказках нравственные идеалы отсутствуют. Однако, поскольку пороки в них явно преобладают над добродетелями, небезынтересно выяснить, какие же добродетели в них выдвинуты на первый план, какие из них он считал главными. Но для начала будет уместно сделать небольшой экскурс в историю этики, чтобы проследить, какие добродетели считали главными её некоторые выдающиеся представители.

Сократ относил к главным добродетелям истину, справедливость, свободу, мужество и воздержанность, Аристотель – мужество, благоразумие, щедрость, великолепие, величавость, честолюбие, ровность, правдивость, дружелюбие и любезность, Августин – веру, надежду, милосердие (любовь), справедливость, мужество, умеренность и благоразумие. Но как только мы начинаем приближаться к Новому времени, так сразу же обнаруживаем, что моралисты этого времени, как правило, избегали давать точный список добродетелей. Естественно, что и в сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина мы не найдём такого списка. Но если охватить мысленным взором все его 32 сказки, то мы всё-таки обнаружим нравственные приоритеты их автора. В его сказках на первый план выдвинуто только две добродетели – совесть и правда.

Совесть

На передний план эта добродетель выдвинута, по крайней мере, в двух сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина – «Пропала совесть» и «Бедный волк». Но, разумеется, вскользь она упоминается и в некоторых других сказках. Так, она упоминается в «Вяленой волбе». В ней говорится, в частности, о том, как трудно живётся людям с лишней совестью и как легко – без совести: «Лишняя совесть наполняет сердца робостью, останавливает руку, которая готова камень бросить, шепчет судье: “Проверь самого себя!”. А ежели у кого совесть, вместе с прочей требухой, из нутра вычистили, у того робости и в заводе нет, а зато камней – полна пазуха» [2: 385].

В сказке «Пропала совесть» совесть выступает как её главный герой. Правда, этот герой имеет жалкий вид: его, как тряпку, выбросили на дорогу. Лежала там совесть «истерзанная, оплеванная, затоптанная ногами пешеходов. Всякий швырял её, как негодную ветошь, подальше от себя; всякий удивлялся, каким образом в благоустроенном городе, и на самом бойком месте, может валяться такое вопиющее безобразие» [2: 325]. Может быть, людям от этого стало хуже? Ничего подобного!

Как и в «Вяленой волбе», пропажа совести в сказке «Пропала совесть» расценивается людьми как благо: «Пропала совесть. По-старому толпились люди на улицах и в театрах; по-старому они то догоняли, то перегоняли друг друга; по-старому суетились и ловили на лету куски, и никто не догадывался, что чего-то вдруг стало недоставать и что в общем жизненном оркестре перестала играть какая-то дудка. Многие начали даже чувствовать себя бодрее и свободнее. Легче сделался ход человека: ловчее стало подставлять ближнему ногу, удобнее льстить, пресмыкаться, обманывать, наушничать и клеветать. Всякую болесть вдруг как рукой сняло; люди не шли, а как будто неслись; ничто не огорчало их, ничто не заставляло задуматься; и настоящее, и будущее – всё, казалось, так и отдавалось им в руки, – им, счастливцам, не заметившим о пропаже совести» [2: 324].

Какой же оказалась судьба совести, выброшенной на улицу? Слава богу, нашёлся какой-то пьянчужка, который подобрал её, но сразу же его стали мучить угрызения совести. Вот почему он подсунул её новому владельцу. Поочерёдно совесть перемещается от пропойцы к хозяину питейного заведения, вору и финансисту. Каждому из них она не в милость. Вот почему каждый норовит от неё побыстрее избавиться.

Особенно тяжко пришлось финансисту Самуилу Давыдычу Бржоцкому. Когда он получил конверт с совестью, его стало корёжить. «Едва взял Самуил Давыдыч в руки конверт, как заметался во все стороны, словно угорь на угольях.

– И сто зе это такое! и зацем мне эта вессь! – завопил он, трясясь всем телом» [2: 333].

Но всё-таки он оказался самым стойким среди других владельцев совести: как настоящий герой, он ей не поддался. «Я не стану описывать здесь мучения, – читаем мы дальше, – которые претерпел Самуил Давыдыч в этот памятный для него день; скажу только одно: этот человек, с виду тщедушный и слабый, геройски вытерпел самые лютые истязания, но даже пятиалтынного возвратить не согласился.

– Это сто зе! это ницего! только ты крепце дерзи меня, Лия! – уговаривал он жену во время самых отчаянных пароксизмов, – и если я буду спрасивать скатулку – ни-ни! пусть луци умру!» [2: 333–334]. Как и другие владельцы совести, Самуил Давыдыч сумел её сбыть с рук.

«И долго таким образом шаталась бедная, изгнанная совесть по белому свету, и перебывала она у многих тысяч людей. Но никто не хотел её приютить, а всякий, напротив того, только о том думал, как бы отделаться от неё и хоть бы обманом, да сбыть с рук» [2:335].

Но финал сказки «Пропала совесть» внушает надежду. По просьбе самой совести некий мещанинишка вложил её в чистое сердце маленького русского ребёнка. В последнем абзаце читаем: «Растёт маленькое дитя, а вместе с ним растёт в нём и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нём большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама» [2: 335]. Только один вопрос возникает: «Когда же это русское дитя вырастет?». Сколько ещё-то можно ждать?

В сказке «Бедный волк» у совести менее безысходная судьба, чем в предшествующей. Бедного волка она тоже очень долго мучила за все его бесчисленные злодеяния, которые он принёс животным и людям. Но мучить она его стала только в старости. А в былые времена всё было спокойно. Вот как он объяснял своё кровожадное поведение медведю: «А ведь я, кроме мясного, – ни-ни! Вот хоть бы ваше степенство, к примеру, взять: вы и малинкой полакомитесь, и медком от пчёл позаимствуетесь, и овсеца пососёте, а для меня ничего этого хоть бы не было! Да опять же и другая вольгота у вашего степенства есть: зимой, как заляжете вы в берлогу, ничего вам, кроме собственной лапы, не требуется. А я и зиму, и лето – нет той минуты, чтобы я о пище не думал! И всё об мясце. Так каким же родом я эту пищу добуду, коли прежде не зарежу или не задушу?» [2: 355]. На Топтыгина эти слова произвели сильное впечатление. Он только и сумел ему сказать: «Да ты бы хоть полегче, что ли…» [2: 356].

Любопытна здесь позиция автора сказки. В самом начале мы читаем у него о волке: «…ничего он, кроме мясного, есть не может. А чтобы достать мясную пищу, он не может иначе поступать, как живое существо жизни лишить. Одним словом, обязывается учинить злодейство, разбой. Не легко ему пропитание его достаётся. Смерть-то ведь никому не сладка, а он именно только со смертью ко всякому лезет. Поэтому кто посильнее – сам от него обороняется, а иного, который сам защититься не может, другие обороняют» [2: 353].

Уж не всерьёз ли М. Е. Салтыков-Щедрин поддался здесь чарам социал-дарвинизма? Этот вывод поспешен. Он говорит здесь устами волка, а не своими собственными. Обнаружить здесь у него хоть осколки социал-дарвинизма не позволяет основная идея сказки «Бедный волк». Эта идея заключается в том, чтобы показать, что совесть может проснуться даже в волчьем положении. Вот почему его бедный волк добровольно ради неё идёт на смерть. В результате волк в этой сказке оказался лучше людей, описанных в сказке «Пропала совесть», где не нашлось ни одного человека, который бы оставил у себя совесть.

Правда

Ещё до написания сказок в 1883–1886 гг. М. Е. Салтыков-Щедрин поместил в шестую главу своей книги «За рубежом» (1880–1881) свой сказочный сон, который оформил в виде прерванной сцены, названной им «Торжествующая свинья, или разговор свиньи с правдою». В этой сцене он даёт такой портрет правды: «Особа, которой, по штату, полагается быть вечно юною, но уже изрядно побитая. Прикрыта, по распоряжению начальства, лохмотьями, сквозь которые просвечивает классический полный мундир, то есть нагота» [1: 222]. Правда здесь, как видим, изображается в виде жалкой девицы. Ведущая роль в её разговоре со свиньёй принадлежит не ей, а свинье. Этому способствует и обстановочка: он происходит в хлеве.

Свинья задаёт, в частности, такой вопрос: «Правда ли, что ты говорила: законы-де одинаково всех должны обеспечивать, потому-де что, в противном случае, человеческое общество превратится в хаотический сброд враждующих элементов… Об каких это законах ты говорила? По какому поводу и кому в поучение, сударыня, разглагольствовала? ась?» [1: 223].

На большинство вопросов свиньи правда не отвечает, отделываясь возгласом: «Ах, свинья!». Но, по крайней мере, на один вопрос она сумела свинье ответить. «Где корень зла? – спрашивает свинья. Правда [растерянно). Корень зла, свинья? корень зла… корень зла… (Решительно и неожиданно для самой себя.) В тебе, свинья!» [1: 222].

Сон автора, тем не менее, оканчивается для правды весьма печально: её чавкает свинья под улюлюканье счастливой публики. Одно утешение: на этом сон обрывается. Поэтому нам не дано узнать, съела свинья правду или не съела. Но мы догадываемся, что ей это не удалось сделать. Вот почему она появляется в сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина в новом обличье. Это происходит в сказках «Ворон-челобитчик» и «Рождественской сказке».

В сказке «Ворон-челобитчик» М. Е. Салтыков-Щедрин употребляет слово «правда» в значении «справедливость». Это вполне соответствует этимологическому духу русского языка. Ворон в этой сказке – борец за правду-справедливость. «Всё сердце у старого ворона изболело. Истребляют вороний род: кому не лень, всякий его бьет. И хоть бы ради прибытка, а то просто ради потехи. Да и само вороньё измалодушничалось» [2: 42].

Преодолев собственное малодушие, ворон летит искать правду-матку к ястребу, кречету и коршуну. Из уст первого из них он услышал: «Ты говоришь, что копчики корм у вас на лету отнимают, что я сам, ястреб, ваши гнезда разоряю, что мы не защитники ваши, а разорители. Что ж: вы кормиться хотите – и мы кормиться хотим. Кабы вы были сильнее – вы бы нас ели, а мы сильнее – мы вас едим. Ведь это тоже правда. Ты мне свою правду объявил, а я тебе – свою; только моя правда воочию совершается, а твоя за облаками летает. Понял?» [2: 47].

Дряхлый коршун продолжил мысль ястреба о плюрализме мнений: «Жестокое тебе слово ястреб сказал, но правильное. Хороша правда, да не во всякое время и не на всяком месте её слушать пригоже. Иных она в соблазн ввести может, другим – вроде укоризны покажется. Иной и рад бы правде послужить, да как к ней с пустыми руками приступиться! Правда не ворона – за хвост её не ухватишь. Посмотри кругом – везде рознь, везде свара; никто не может настоящим образом определить, куда и зачем он идет… Оттого каждый и ссылается на свою личную правду» [2:51].

Но заканчивает свою речь коршун сладкими словами о единой правде – правде для всех: «Но придёт время, когда всякому дыханию сделаются ясными пределы, в которых жизнь его совершаться должна, – тогда сами собой исчезнут распри, а вместе с ними рассеются как дым и все мелкие “личные правды”. Объявится настоящая, единая и для всех обязательная Правда; придёт и весь мир осияет. И будем мы жить все вкупе и влюбе. Так-то, старик!» (там же). «Жаль в это время прекрасное, – добавлю я от Н. А. Некрасова, – жить не придётся ни мне, ни тебе».

Неожиданным оказалось у М. Е. Салтыкова-Щедрина введение правды в «Рождественскую сказку». Неожиданным для атеистических убеждений её автора. Он вкладывает здесь правду в уста батюшки. В своей проповеди он сказал: «В чём же заключается Правда, о которой я беседую с вами? На этот вопрос отвечает нам евангельская заповедь. Прежде всего, люби бога, и затем люби ближнего, как самого себя. Заповедь эта, несмотря на свою краткость, заключает в себе всю мудрость, весь смысл человеческой жизни» [3: 53]. Эти слова запали в душу маленького Серёжи. Но он заболел и умер – со словами: «Мама! смотри! весь в белом… это Христос… это Правда… За ним… к нему….» [3: 62].

Как понимать финал этой сказки? Видимо, его надо понимать так: нет правды на земле, она – в небесах, у Бога. Вот как объясняют этот финал В. Н. Баскаков и А. С. Бушмин: «Салтыкову не свойственна апелляция к религии и церкви, он прекрасно понимал и неоднократно разоблачал в своей сатире их реакционную сущность… Почему же Салтыков прибегнул к религиозной форме, не соответствующей сущности его социального и поэтического мировоззрения?…Выбор “религиозной формы” повествования… навязан писателю конкретно-историческими условиями времени» [2: 561].

Если освободить правду, выраженную в последней сказке М. Е. Салтыкова-Щедрина, от религиозной формы, то она должна звучать так: «Люби ближнего». А если этот ближний окажется похожим на майора Топтыгина, который, как только появился в своём воеводстве, так сразу же чижика съел? А если этот ближний похож на щуку, которая съела карася-идеалиста? Именно он собирался эту щуку до седьмого пота прошибить правдой. Например, такой: «Зло душило, давило, опустошало, предавало мечу и огню, а зиждущей силой являлось только добро. Оно устремлялось на помощь угнетённым, оно освобождало от цепей и оков, оно пробуждало в сердцах плодотворные чувства, оно давало ход парениям ума» [2: 401].

лам. Он призывал своих читателей к очеловечению. Он призывал их к очеловечению и в своих сказках.

Литература

1. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 7. М.: Правда, 1988. – 576 с.

2. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 8. М.: Правда, 1988. – 576 с.

3. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в десяти томах. Т. 9. М.: Правда, 1988. – 559 с.

Иванушка-дурак в произведениях М. Е. Салтыкова-Щедрина

Возрождение наше не может быть достигнуто иначе, как посредством Иванушки-дурака.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин (1826–1889) переселил сказочного Ивана-дурака в свои произведения. Он оказался у него на перекрестке, по крайней мере, трёх жанров – сказочного, сатирического и летописного. Но при этом он стремился найти в нём черты реальных Иванушек. Это позволило ему в своих произведениях приблизиться не к декларативной сложности и многосторонности образа Иванушки-дурака, а к его действительной противоречивости и многогранности.

Образ Иванушки впервые появился у М. Е. Салтыкова-Щедрина в коротенькой сказке «Сон», которую он поместил в конце очерка «Скрежет зубовный» (1860). Этот образ обрисован в традиционно сказочном духе. Иванушка в ней выглядит как прекрасный русский богатырь:

«Пошёл Иванушка по той нетореной дороге, где младая жизнь кишит, где цветут цветочки алые, где растёт трава шёлковая, где поют птицы райские, где бегут ручьи молочные… Любо Иванушке! Глаза у него разгорелися, кудри русые по широким плечам разметалися, ходенем пошла грудь могучая, встрепенулось в ней сердце богатырское, пьёт не напьётся он воздуха вольного…» [5, 3: 380].

В 1862 г. были написаны щедринские очерки глуповского цикла – «Наши глуповские дела», «Глупов и глуповцы», «Глуповское распутство» и др. В число их героев начинает вписываться Иванушка-дурак.

В очерке «Наши глуповские дела» город Глупов уподобляется горшку, в верхней части которого живут глуповцы отборные, а в нижней – Иванушки:

«Хотя мы сами и урождённые глуповцы, но глуповцы, так сказать, отборные, всплывшие на поверхность нашего родного горшка. О том, что происходило там, в глубине горшка, мы не тужили; мы знали, что там живут Иванушки (Иванушки, да ещё глуповские – поди, раскуси такую штуку!)… Жизнь наша была постоянным праздником: мы пили, ели, спали, играли в карты, подписывали бумаги и, подобно сказочной Бабе-яге, припевали: “Покатаюся, поваляюся на Иванушкиных косточках, Ива-нушкина мясца поевши!”» [5, 3: 492–493].

Обитателей Глупова в фантастической сатире «Глупов и глуповцы» М. Е. Салтыков-Щедрин поделил на две группы – Сидорычей и Иванушек: «Обитатели эти разделяются на два сорта людей: на Сидорычей, которые происходят от коллежских асессоров, и на Иванушек, которые ниоткуда и ни от кого не происходят. Это последнее обстоятельство самим глуповцам кажется столь странно замысловатым, что глуповская академия не на шутку потревожилась им. Устроен был конкурс на задачу: “Откуда произошли Иванушки?”, и молодые глуповские учёные отовсюду спешили откликнуться на зов просвещённой alma mater. Увенчано было премией сочинение, доказывавшее, что Иванушки происходят от сырости» [5, 4: 203].

Развёрнутую характеристику Иванушек М. Е. Салтыков-Щедрин даёт в сатире «Глуповское распутство». В этой характеристике две части – положительная и отрицательная.

С одной стороны, летописец в этой сатире повествует: «Славная наша история служит мне в сем случае не только достаточною порукою, но и не меньшею утехою. Везде и всегда показывает она нам Иванушку надёжною опорой глуповской славы и глуповского величия! везде и всегда она представляет его: в мирное время кротко возделывающим землю, во время брани – беспрекословно сеющим смерть в рядах неприятельских! (“Браво! браво!”, “добрый Иванушка! храбрый Иванушка!”) Ужели же теперь он захочет изменить столь славным преданиям? Ужели теперь> когда наш старый, славный Глупов трещит, он не потщится, вместе с нами, восстановить его посрамленную физиономию? Нет! моя мысль не в состоянии обнять предположения, столь мало патриотического!» [5,4: 228].

А что же теперь? Увы, описание теперешнего Иванушки выглядит не самым радужным образом: «В том-то и ошибка старых глуповцев, что когда они рассуждают о различных Иванушкиных качествах, то всегда забывают главное из них – Иванушкину неосновательность. Это последнее качество, соединенное с Иванушкиным неразумием, до такой степени известно целому миру, что ни для кого не может составлять тайны. Разъяснить его с рациональной точки зрения едва ли возможно, но история положительно доказывает, что Иванушки везде и во все времена были одинаковы и что, как ни выбивались из сил благодетельные начальники, чтоб вывести их из колеи невежества и заблуждений, они всё-таки упорно оставались при своей неосновательности» [5, 4: 231].

Далее М. Е. Салтыков-Щедрин вкладывает в уста своего летописца слова, которые отражают барский взгляд на Иванушек: «Им бы только лопать да пить, подлецам, да с бабами на печи валяться, а о том, в какой мере в отечестве их процветают науки и искусства, им и горя мало. Быть может, они и об этом со временем подумают, но время это, я полагаю, наступит тогда, когда брюхо будет достаточно обеспечено продовольствием. Ибо относительно еды Иванушка немилосерд. Всякий кусок, идущий в чужой рот, кажется ему куском, собственно ему принадлежащим и не попадающим ему в рот лишь по несправедливым интригам людей, занимающихся науками и искусствами» [5,4: 231–232].

Но дальше мы слышим слова, где летописец подмешивает к своему сословному отношению к Иванушкам и самокритику: «Что ж? по-моему, он будет прав. Мы, глуповцы высокого полёта, имеем слишком много наслаждений высшего разряда, чтоб нас могла интересовать утеха столь обыкновенная, как еда. В наших руках цивилизация, в наших руках сокровища наук и искусств – пускай же каждый и остаётся в своей сфере: мы – в нагорной, Иванушки – в низменной. Из-за чего же мы хлопочем так об еде? А ведь хлопочем! Скажу по секрету, что не только хлопочем, но даже готовы были бы уступить Иванушкам зараз все науки и искусства, лишь бы они наших сладких кусков не трогали!» [5, 4: 232].

Каков же был взгляд на Иванушек самого М.Е.Салтыкова-Щедрина? Эти Иванушки и Ваньки намного умнее, чем о них думают Сидорычи. Мы можем сделать такой вывод по нескольким суждениям автора:

«Иванушки смотрят на нас и дивуются: тошнёхонько им! Или мы думаем, что Иванушка и впрямь дурачок, что он и впрямь не догадается, что не кухарка Акулина в том виновата, что за обедом протухлую солонину вчера подавали?» [5, 4: 241].

«Несмотря на свою неумытость и непричёсанность, Ваньки препрозорливый народ» [5, 4: 243].

«Он (Иванушка. – В. Д.) положительно не признает никаких официальных истин, из какого бы источника они ни выходили; он хочет до всего дойти своим собственным умом» [5, 4: 203].

Вопрос об Иванушках был для М. Е. Салтыкова-Щедрина больным вопросом, поскольку он был вопросом о судьбе русского народа. Несмотря на своё дворянское происхождение, по духу он чувствовал себя мужиком.

М. А. Унковский вспоминал: «Речь самого Салтыкова была пропитана народными оборотами, что объясняется тем, что он детство провёл в деревне, среди крестьян, и впоследствии, по роду своей службы, имел дело с простым народом. Михаил Евграфович всегда волновался, когда готовился иметь дело со светскими людьми, и часто говорил о себе: “Я – мужик”» [3: 661].

Чувство родства с простым русским народом, вместе с тем, не могло примирить писателя с его раболепием перед произволом власть имущих. Он писал: «И как бы я ни был предан массам, как бы ни болело моё сердце всеми болями толпы, но я не могу следовать за нею в её близоруком служении неразумию и произволу» [8: 362].

Наш выдающийся щедриновед Алексей Сергеевич Бушмин писал: «Источником постоянных и мучительных раздумий писателя служил поразительный контраст между сильными и слабыми сторонами русского крестьянства. С одной стороны, крестьянство представляло собою огромную силу, проявляло беспримерный героизм в труде и способность превозмочь любые трудности жизни; с другой – безропотно, покорно терпело своих притеснителей, слишком пассивно переносило гнёт, фаталистически надеясь на какую-то внешнюю помощь, питая наивную веру в пришествие добрых начальников. Зрелище пассивности крестьянских масс диктовало Щедрину страницы, исполненные то лирической грусти, то щемящей тоски, то скорбного юмора, то горького негодования» [2: 111].

Противоречие между огромной силой, дремлющей в русском Иванушке, и его покорность перед угнетателями составляло предмет мучительных раздумий для нашего великого сатирика до конца его жизни. В 1885 г. он написал сказку «Дурак». Её можно рассматривать как итог, к которому пришёл её автор в размышлениях об Иванушке-дураке.

Следуя за сказочной традицией, М. Е. Салтыков-Щедрин изобразил Иванушку дураком. В чём выразилось его дурачество? В его поведении. Он совершает поступки, которые воспринимаются окружающими как дурацкие. Он ворует калач для голодного Лёвки, отнимает петуха у повара, отдаёт трёхрублёвку нищему и т. д. Он не понимает, что такое собственность. На то он и дурак.

У Иванушки, вместе с тем, имеются неоспоримые нравственные достоинства: он добр, бескорыстен, самоотвержен, бесстрашен и т. д.: «Никого и ничего он не боялся, ни к чему не питал отвращения и совсем не имел понятия об опасности. Завидев исправника, он не перебегал на другую сторону улицы, но шёл прямо навстречу, точно ни в чём не был виноват. Случится в городе пожар – он первый идёт в огонь; услышит ли, что где-нибудь есть трудный больной – он бежит туда, садится к изголовью больного и прислуживает. И умные слова у него в таких случаях оказывались, словно он и не дурак. Одно только тяжёлым камнем лежало на его сердце: мамочка бессонные ночи проводила, пока он дурачество своё ублажал. Но было в его судьбе нечто непреодолимое, что фаталистически влекло его к самоуничижению и самопожертвованию, и он инстинктивно повиновался этому указанию, не справляясь об ожидаемых последствиях и не допуская сделок даже в пользу кровных уз» [6, 8: 474].

Проезжий говорит об Иванушке: «Совсем он не дурак, а только подлых мыслей у него нет – от этого он и к жизни приспособиться не может» [6, 8: 476].

Без подлых мыслей в этом мире жить не сладко. Несколько лет Иванушка-дурак где-то скитался. Воротился домой. «Но от прежнего цветущего здоровьем дурака не осталось и следов. Он был бледен, худ и измучен. Где он скитался? что видел? понял или не понял? – никто ничего дознаться от него не мог. Пришёл он домой и замолчал. Во всяком случае, проезжий был прав: так до смерти и осталась при нём кличка: дурак» [6, 8: 477].

Литература

1. Аникин В. П. Русская народная сказка. М.: Просвещение, 1977. -208 с.

2. Бушмин А. С. Сказки Салтыкова-Щедрина. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. – 231 с.

3. М. Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. М.: Государственное издатательство художественной литературы, 1957. -878 с.

4. Померанцева Э. В. Русская народная сказка. М.: Издательство Академии наук СССР, 1963. – 128 с.

5. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. М.: Художественная литература, 1965–1977.

6. Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в десяти томах. М.: Правда, 1988.

Новаторство Леонида Филатова в сказке «Про федота-стрельца, удалого молодца»

Хватит делать дураков

Из расейских мужиков!

Л. А. Филатов

Прошло уже несколько лет со дня смерти Леонида Алексеевича Филатова (24 декабря 1946 – 26 октября 2003), но боль от его ухода не утихает. Одно утешение: время от времени мы видим героев, сыгранных им, на экране телевизора, а иногда нам показывают, чтобы помнили, и передачи о его жизни. Он был не только актёром, но и режиссёром, сценаристом, драматургом и поэтом. Если говорить обобщённо, он был кинематографистом и литератором.

О литературной стороне жизни Л. А. Филатова знают немногие. Между тем его литературное наследие весьма внушительно. О масштабах этого наследия можно судить по таким строчкам: «Среди литературных произведений Леонида Филатова – стихи, пародии, сказки, пьесы: “Таганка-75” (цикл стихотворных пародий), “Про Федота-стрельца – удалого молодца” (1986; пьеса-сказка), “Сукины дети” (1990; киноповесть), “Свобода или смерть”, “Оранжевый кот” (1997), “Любовь к трём апельсинам” (1998; пьеса; по мотивам Карло Гоцци), “Стихи, песни, пародии, сказки, пьесы, кинопьесы” (1998; сборник из серии «Зеркало. XX век»), “Лизистрата” (народная комедия на темы Аристофана), “Жизнь – театр” (совместно с Валентином Гафтом), “Дилижанс” (по мотивам новеллы Ги де Мопассана «Пышка»; пьеса), “Ещё раз о голом короле” (на темы Ганса Христиана Андерсена и Евгения Шварца; пьеса) “Новый Декамерон” (пьеса), “Золушка до и после” (пьеса), “Моцарт и Сальери” (пьеса), “Гамлет” (пьеса), “Рассказ о ревнивом супруге” (пьеса), “Рассказ о трёх беспутных приятелях” (пьеса), “Рассказ о глухонемом садовнике” (пьеса)» (http://www.foxdesign.ru/aphorism/ biography/filato v.html).

К этому перечню литературных трудов Л. А. Филатова следует добавить его прекрасную автобиографическую книгу «Прямая речь» (М.: ACT: Зебра Е, 2007). Вот какую запись в ней мы можем прочитать: «Болезнь – следствие и безрежимья, и избыточного количества работы, которую я сам себе назначил, и личных огорчений. И, конечно, того, что сегодня происходит в стране. Так уж мы русские устроены: за всё болит душа, слишком много нам надо для счастья» (с. 350). Есть в этой книге и такая запись: «Больше всего ценю жизнь. Пять лет провёл прикованный к постели, и поэтому ценю каждую минуту. Пойти поставить чайник – это жизнь. Подумать и что-то придумать – жизнь. Жена пришла с рынка, сделал в театре премьеру – всё жизнь» (с. 319).

О выдающемся поэтическом даре Л. А. Филатова можно судить по такому его «щемящему» стихотворению:

О, не лети так, жизнь!

Слегка замедли шаг.

Другие вон живут

Неспешны и подробны.

А я живу, мосты, вокзалы, ипподромы

Промахивая так, что только свист в ушах.

О, не лети так, жизнь!

Мне важен и пустяк.

Вот город, вот театр.

Дай прочитать афишу.

И пусть я никогда спектакля не увижу,

Зато я буду знать, что был такой спектакль.

О, не лети так, жизнь!

Я от ветров рябой.

Позволь мне этот мир

Как следует запомнить.

А если повезёт, то даже и заполнить

Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой.

О, не лети так, жизнь!

На миг, но задержись.

Уж лучше ты меня пытай, калечь и мучай.

Пусть будет всё: тюрьма, болезнь, несчастный случай.

Я всё перенесу, но не лети так, жизнь.

При написании своей сказки Л. А. Филатов опирался на русскую народную сказку «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Но фольклорная сказка была лишь отправным пунктом для его собственной. В своём её варианте он выступает как новатор, сумевший с блеском преобразовать прозаический текст в стихотворный. Настоящая статья – лишь робкая попытка наметить путь, по которому, возможно, пойдут будущие исследователи, чтобы во всей полноте выявить новаторство Леонида Филатова в его шедевре.

О новаторстве Л. А. Филатова в его сказке невозможно судить без её сравнения с исходными текстами. Если не брать во внимание нюансы, насчитывается пять вариантов сказки «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что»: четыре – в обработке А. Н. Афанасьева и один – в обработке А. Н. Толстого. Для краткости обозначим их так: A1, А2, АЗ, А4 и Т5, а сказку Л.А.Филатова – Ф6. Каждый из этих текстов, проанализируем по трём параметрам: герои (Г), сюжет (С) и образы (О).

А1Г. Федот – стрелец. Стрельчиха – его жена. Король. Комендант. Баба Яга. Молодцы-волшебники. Мать и сёстры Стрельчихи. Лягушка. Шмат-разум. Два старца. Купцы. Народ.

А1С. Федот-стрелец подстреливает птицу-горлицу, которая превращается в девицу-красавицу и становится его женой. Она вышивает на ковре всё королевство – с городами и деревнями, реками и озёрами. Этот ковёр покупает королевский комендант и показывает его королю. Он его перекупает. Комендант навещает Стрельчиху и влюбляется в неё.

О невообразимой красоте жены Федота узнаёт король, который сам решает на ней жениться. Но для начала ему нужно извести Федота. Он приказывает это сделать коменданту. Тот обращается за помощью к Бабе Яге. Она советует дать Федоту два задания. Первое из них – раздобыть златорогого оленя. С этим заданием легко справляются два молодца-волшебника, которые служат Стрельчихе.

Со вторым заданием дело оказалось более сложным: Федот должен «пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что». Основная часть сказки посвящена описанию путешествия Федота, в результате которого он выполнил и второе задание короля. Волшебный мячик привёл его к великолепному дворцу, в котором жили мать Стрельчихи и её сёстры.

Тёща снабжает Федота чудо-лягушкой, которая, раздувшись, словно сенной стог, переносит его через огненную реку к горе с дверью в пещеру. В этой пещере Федот и находит то, не знаю что, – невидимого волшебника по имени Шмат-разум. Он подхватывает Федота буйным ветром и несёт его домой. Но до возвращения домой Шмат-разум сооружает посреди моря золотую беседку, к которой пристают три корабля с купцами. Федот отдаёт им Шмат-разума в обмен на три чудо-вещи – ящичек, топор и рог.

Тот, кто открывает ящичек, оказывается в прекрасном саду. Чудо-топор в свою очередь может моментально натяпать множество кораблей, а по зову рога появляется целое войско. Эти волшебные вещи помогают Федоту расправится с королём и его армией. Сам король погибает. Народ призывает Федота стать королём. Он соглашается и правит королевством со своею красавицей женой.

A10. Федот выглядит в этом варианте сказки абсолютно безынициативным. Он – простой исполнитель. Он действует так, как ему велит его жена, тёща, лягушка, Шмат-разум и др. Но его действия оказываются успешными.

Самая хитрая в сказке – жена Федота. Недаром прозорливая Баба Яга заявляет: «Сам-то он (Федот. – В. Д.) прост, да жена у него больно хитра!» (http://babylib.ru/abc/p/pojjdi-tuda-ne-znayu-kuda-prinesi-to-ne-znayu-chto-afanasev-aleksandr-nikolaevich). Правда, свою хитрость Стрельчиха черпает из волшебной книги, а помощниками ей служат два молодца-волшебника.

Образ короля в этой сказке запоминается главным образом своими угрозами. Вот что он говорит, например, коменданту: «Сумел ты показать мне Стрельцову жену – красоту невообразимую; теперь сумей извести её мужа. Я сам на ней хочу жениться… А не изведёшь, пеняй на себя; хоть ты и верный мой слуга, а быть тебе на виселице!» (там же).

А Федоту король с той же лёгкостью необыкновенной обещает: «Ну, Федот! Ты у меня молодец, первый в команде стрелец. Сослужил ты мне одну службу – достал оленя золотые рога; сослужи и другую: поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что! Да помни: коли не принесёшь, то мой меч – твоя голова с плеч!» (там же).

Комендант умом не блещет. Он занимает его у Бабы Яги. Но он очень изворотлив в исполнении приказов короля. Его отличительная черта – влюбчивость. Как только он увидел Стрельчиху, так сразу же «совсем не свой сделался: и во сне и наяву только и думает, что о прекрасной стрельчихе; и ест – не заест, и пьёт – не запьёт, всё она представляется!» (там же).

В данном варианте сказки немаловажную роль играет мать Стрельчихи. Благодаря ей, Федот и добирается до Шмат-разума. Именно она нашла для Федота старую колченогую лягушку, которая привела его к Шмат-разуму. Не обошлось здесь, как и полагается в сказке, без чуда. Вот как выглядит сцена с перепрыгиванием лягушки через огненную реку:

«“Ну, добрый молодец, садись на меня, да не жалей; небось не задавишь!”. Стрелец сел на лягушку и прижал её к земле: начала лягушка дуться, дулась-дулась и сделалась такая большая, словно стог сенной. У стрельца только и на уме, как бы не свалиться: “Коли свалюсь, до смерти ушибусь!”. Лягушка надулась да как прыгнет – перепрыгнула через огненную реку и сделалась опять маленькою» (там же).

Что же собой представляет Шмат-разум? Он – говорящий невидимка. Его волшебная сила так велика, что, кажется, нет в этом мире чуда, на которое он не был бы способен. Накормить чудесным образом бессчётное количество людей, например, для него – пара пустяков. Но вот что интересно: он использует свои чудодейственные способности не для себя, а для своего хозяина. Он – раб. Сначала он был рабом двух старцев в пещере, а потом стал рабом Федота.

А2Г. Вторая половина А2, начиная с поисков Шмат-разума, полностью совпадает с А1. В первой же половине действуют такие герои: стрелок (безымянный); Марья-царевна Премудрая – его жена; царь; бояре, генералы и полковники; теребень – жалкий пьяница; пастушки и работнички.

А2С. Царский стрелок выслеживает трёх утиц. Две из них серебряные и одна золотая. Они садятся на берег моря, сбрасывают оперение, превращаются в прекрасных девиц и купаются. Тем временем стрелок прячет крылышки золотой утицы. После купания серебряные птицы улетают, а оставшаяся девица умоляет вернуть ей её крылышки:

«Отзовись, – говорит, – кто взял мои крылышки? Коли стар человек – будь мне батюшка, а старушка – будь мне матушка; коли млад человек – будь сердечный друг, а красная девица – будь родная сестра!». Услыхал эту речь стрелок и принёс ей золотые крылышки.

Марья-царевна взяла свои крылышки и промолвила: «Давши слово, нельзя менять; иду за тебя, за доброго молодца, замуж!» (там же). Так Марья-царевна стала женой стрелка. В неё влюбляется царь. От своих придворных он требует найти ему невесту, которая по своей красоте не уступала бы жене стрелка.

Придворные бояре, генералы и полковники (они выступают здесь как коллективный комендант) не могут выполнить приказ царя. На помощь им приходит теребень, который, как Баба Яга в А1, советует раздобыть стрелку сначала златорогую козу, потом златогривую кобылицу, а затем, когда они были доставлены с помощью верных слуг Марьи-царевны в царский дворец, дело доходит и до третьего задания: пойти туда – неведомо куда, принести то – чёрт знает что. Стрелок выполняет и это задание.

A20. Стрелок здесь настолько бесцветен, что у него нет даже имени. Но его жена, как и в А1, – самая премудрая среди всех героев. Ей служат здесь не два молодца-волшебника, а многочисленные батюшкины пастушки и матушкины работнички. Царь в А2 выглядит благороднее своего собрата из А1: в отличие от царя из А1, он не требует от своих бояр, генералов и полковников, чтобы они извели стрелка и тем самым позволили царю жениться на Марье-царевне. Он хочет от них только одного:

«“Вот вам моя золотая казна! Берите, сколько надобно, только достаньте мне такую ж красавицу, какова жена у моего придворного стрелка”. Все бояра, генералы и полковники отвечали ему: “Ваше величество! Мы уже век доживаем, а другой подобной красавицы не видывали”. – “Как знаете, а моё слово – закон!”» (там же).

Только по наущению теребеня царь вынужден согласиться на Марью-царевну, а следовательно, и на три задания для её мужа, чтобы от него избавиться.

АЗГ. Тарабанов – отставной солдат. Его жена (безымянная). Купец. Король. Его покойный отец. Генерал. Старик с ноготь. Саура-слуга.

АЗС. Отставной солдат Тарабанов пробирается во дворец, где он пробует яства, рассчитанные на двенадцать персон. Неожиданно в окно залетает двенадцать сестриц-лебёдушек. Ударившись об пол, они превращаются в красных девиц. У одной из них Тарабанов берёт крылышки. Она умоляет его их вернуть. Он неумолим:

«Сколько ни проси, сколько ни плачь – ни за что не отдам твоих крылышек! Лучше согласись быть моей женою, и станем жить вместе» (Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. Сост. А. А. Горелов. Л., 1983. С. 225).

Красной девице ничего не остаётся, как выйти за солдата замуж. Молодожёны, набив солдатский ранец золотом из подвального сундука, селятся в столичном городе. Жена Тарабанова просит мужа купить шёлку и шьёт из него три чудных ковра.

Их приобретает купец, который показывает их королю. Король навещает солдатскую жену и по уши в неё влюбляется. Чтобы избавиться от её мужа, он приказывает генералу его извести.

По генеральскому совету король приказывает солдату раздобыть Сауру-слугу, который так мал, что помещается в кармане. С помощью жены Тарабанов выполняет первое задание короля. По нового совету генерала король даёт солдату второе задание: отправиться на тот свет, чтобы узнать, как там живёт его батюшка. Тарабанов выполняет с помощью жены и это задание: вместе с генералом он добирается до того света, где видит такую сцену:

«На старом короле два чёрта дрова везут – большущий воз! – и погоняют его дубинками: один с правого боку, а другой с левого» (там же. С. 228).

Вот что старый король рассказал солдату о своей жизни на том свете: «Ах, служивый! Плохое моё житье. Поклонись от меня сыну да попроси, чтобы служил по моей душе панихиды; авось господь меня помилует – освободит от вечной муки. Да накрепко ему моим именем закажи, чтобы не обижал он ни черни, ни войска; не то бог заплатит!» (с. 229).

Король прислушивается к совету своего батюшки, производит солдата в генералы и перестаёт думать о его жене.

А30. Солдат Тарабанов в АЗ более активен, чем его собратья в предшествующих вариантах сказки. Без подсказки жены он, например, находит способ уговорить чертей отпустить на время старого короля: его место в упряжке занимает генерал. Король здесь напоминает своего коллегу из А1. Но есть и разница: он добровольно отказывается от притязаний на жену солдата. Это спасает ему жизнь.

Своеобразен в АЗ и Саура-слуга. В отличие от Шмат-разума, он не ощущает себя всесильным. Он, например, жалуется солдату на своего прежнего хозяина – старика с ноготь, который, несмотря на свой крошечный рост, съедал зараз целого быка и выпивал целую бочку пива: «…старик мой такой обжора, что иной раз из сил выбьешься, пока его досыта учествуешь» (с. 227).

А4Г. Бездольный – купеческий сын. Его жена (безымянная). Царь. Воевода. Тётка жены. Никто. Два мужика. Кот-баюн.

А4С. Жил-был купеческий сын. Не заладилась у него торговля после смерти отца. Ничего путного не вышло и из его батрачества, пастушества и работы на винном заводе, который он почти весь сжёг по недосмотру. Но царь его не стал наказывать. Более того, он помог ему выжить, назвав Бездольным.

Однажды Бездольный оказался в большом доме, в который прилетело тридцать три сестры-голубки. Младшая становится его женой. В неё влюбляется воевода. Чтобы избавиться от её мужа, он оговаривает Бездольного перед царём. Тот даёт ему первое задание: «Сходи в город Ничто, принеси неведомо что». С помощью жены Бездольный выполняет это задание. Воевода не успокаивается: снова клевещет на Бездольного. Царь даёт ему второе задание: отправляет его за котом-баюном. Бездольный выполняет и это задание.

А40. В начале А4 главный герой выглядит как жалкий недотёпа, но после женитьбы он неожиданно преображается. Более того, он становится трижды убийцей. По его приказу волшебная дубинка убивает двух мужиков, с которыми он встретился после выполнения первого задания. А после выполнения второго он потребовал от царя закопать воеводу живьём. Царь, испугавшись кота-баюна, выполняет это требование Бездольного.

Жена Бездольного здесь почти не пользуется волшебством, но она сказочно прозорлива. Так, для победы над котом-баюном она снабжает мужа тремя колпаками, тремя просвирами и тремя прутьями. Без них её муж не смог бы одолеть грозного кота-баюна.

Царь в А4 открывается перед нами с неожиданной стороны: он – добр. Если он и посылает Бездольного на выполнение смертельных заданий, то только по наущению воеводы.

Т5Г. Андрей – царский стрелок. Марья-царевна – его жена и дочь Бабы Яги. Царь. Царский советник. Теребень – пьяница. Покойный царь. Кот Баюн (с таким написанием). Баба Яга. Лягушка. Сват Наум. Купцы-корабельщики. Народ.

T5C. A. H. Толстой использовал для своей обработки сказки, о которой здесь идёт речь, все четыре афанасьевских варианта. Её начало он взял из А1 (до появления теребеня), переименовав Федота-стрельца в стрелка Андрея. В роли Бабы Яги из А1 у А. Н. Толстого выступает теребень из А2.

Из разных вариантов сказки писатель взял и задания для Андрея: путешествие к покойному батюшке царя и ловля кота Баюна (А4), «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Тётка жены главного героя из А4 превращается у А. Н. Толстого в Бабу Ягу и, как ни странно, в мать его жены Марьи-царевны. Из А1 в Т5 перекочёвывает чудо-лягушка. А Шмат-разум (Никто) становится сватом Наумом.

Не оставляет в стороне А. Н. Толстой и прожорливого старичка с ноготь из А4. Из А1 он взял трёх купцов-корабельщиков, которые снабдили его тремя волшебными вещами – дубинкой (А4), топором (А1) и дудкой (они подобны гуслям из Al). С помощью этих вещей Андрей расправляется с царём и его войском и по народному волеизлиянию сам становится царём (А1).

T50 А.Н.Толстой мастерски обрабатывает материал всех вариантов сказки «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что». Его вариант этой сказки выглядит вполне цельным, но степень его новизны в сравнении с исходным материалом невелика. Она связана главным образом с незначительной конкретизацией образов её героев. Так, сват Наум у А. Н. Толстого приобретает новые черты: он выглядит весьма жалким. Он щедро кормит своих хозяев, но сам живёт впроголодь:

«Андрей сел за стол и говорит:

– Сват Наум, садись, брат, со мной, станем есть-пить вместе.

Отвечает ему невидимый голос:

– Спасибо тебе, добрый человек! Столько лет я здесь служу, горелой корки не видывал, а ты меня за стол посадил» (Сказки народов мира в 10 томах. Т. 1. Русские народные сказки. М., 1987. С. 45).

Подобных диалогов у А. Н. Толстого значительно больше, чем в исходных текстах. Но неизмеримо больше их стало в сказке Л. А. Филатова. Это естественно, поскольку её автор блестяще преобразовал прозаический материал в стихотворную сказку для театра.

Ф6Г. Скоморох-потешник. Федот. Маруся. Царь. Царевна. Нянька. Генерал. Баба Яга. Голос. Тит Кузьмич, Фрол Фомич – два дюжих молодца. Послы, стража, свита, народ.

Мы видим здесь новых героев – скомороха-потешника (рассказчика), Царевну, няньку, послов, стражу. Кроме того, Марья-царевна становится Марусей, а молодцы-волшебники получают у Л. А. Филатова имена собственные. Правда, Шмат-разум (Никто, сват Наум) становится безымянным.

Ф6С. Царь отправляет Федота на охоту. «Обошёл Федот сто лесов, сто болот, да всё зазря – ни куропатки, ни глухаря!» (Филатов Леонид. Про Федота-стрельца, удалого молодца. Стихи, сказки, пародии. М., 2007. С. 9). Но эта охота для него стала судьбоносной: он находит в лесу голубицу, которая превращается в красную девицу, и быстренько становится его суженой. Но ему не до медового месяца: без его дичи царю нечем угостить «аглицкого» посла.

Выручает Маруся. Её всемогущие слуги – Тит Кузьмич и Фрол Фомич – заваливают царский стол яствами, каких свет не видывал: «Каравай хлеба, икры бадейка, тушёная индейка, стерляжья уха, телячьи потроха – и такой вот пищи названий до тыщи!» (там же).

Дальнейшие события разворачиваются в сказке по фольклорному сценарию. В Марусю влюбляется сначала генерал, а потом – царь. Последний даёт приказ генералу извести мужа Маруси, чтобы царь мог стать её мужем. Генерал обращается за советом к Бабе Яге. Та советует дать ему три задания – раздобыть ковёр, «чтоб на ём была видна, как на карте, вся страна» (с. 25); найти златорогого оленя и, наконец, добыть

То-Чаво-На-Белом-Свете —

Вообче-Не-Может-Быть!

Федот выполняет все три задания. В конце сказки он вершит над царём и его прислужниками праведный суд.

Ф60. По своему объёму сказка Л. А. Филатова не идёт в сравнение ни с одним из исходных текстов. Она превышает любую из них в десятки раз. Увеличение её объёма позволило автору развернуть, конкретизировать, расцветить исходный материал до такой степени, что он воспринимается так, как и должен восприниматься, – как стартовая площадка для создания нового авторского произведения. Степень разработанности его образов оказывается у Л. А. Филатова настолько высокой по сравнению с фольклорными образами, что последние, хотя и сохраняют свою вековую привлекательность, волей-неволей выглядят как бледные схемы филатовских героев.

Отсюда следует, что первый аспект новаторства Л. А. Филатова в его сказке является количественным. Но количество переходит в качество. Отсюда следует, что второй аспект новаторства Л. А. Филатова в его сказке является качественным. Он включает в себя, по крайней мере, четыре стилистических стихии – реалистическую, просторечную, юмористическую и ироническую. Они врываются в неё с такой мощью, с такой изящностью, с такой естественностью, что превращают фольклорных героев чуть ли не в наших современников. При этом герои Л. А. Филатова сохраняют в себе типовые черты фольклорных прообразов.

Скоморох-потешник

Четыре стилистических стихии, о которых я говорил, представлены в речи потешника, так сказать, в чистом виде, поскольку он выступает в сказке не в роли действующего лица, а в роли рассказчика. Они заявляют о себе в самом её начале: «Верьте аль не верьте, а жил на белом свете Федот-стрелец, удалой молодец. Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден, ни в парше, ни в парче, а так, вообче. Служба у Федота – рыбалка да охота. Царю – дичь да рыба, Федоту – спасибо. Гостей во дворце – как семян в огурце. Один из Швеции, другой из Греции, третий с Гавай – и всем жрать подавай! Одному – омаров, другому – кальмаров, третьему – сардин, а добытчик один! Как-то раз дают ему приказ: чуть свет поутру явиться ко двору. Царь на вид сморчок, башка с кулачок, а злобности в ём – агромадный объём. Смотрит на Федьку, как язвенник на редьку. На Федьке от страха намокла рубаха, в висках застучало, в пузе заурчало, тут, как говорится, и сказке начало…» (с. 8).

Стихия просторечная: аль, вообче, жратъ, башка, в ём, агромадный, на вид сморчок, в пузе заурчало и др. Подобных примеров читатель может найти в анализируемой сказке в изрядном количестве. Разумеется, просторечия имеются и в народных сказках, но в них они воспринимаются не столько как просторечия, сколько как архаизмы.

Стихия реалистическая: портретная характеристика Федота здесь выглядит вполне реалистично. Если сказать об этом портрете обобщённо, то выйдет вот что: ни то ни сё, ни рыба ни мясо, ни бе ни ме ни кукареку. Для сомневающихся в реалистичности такого образа приведу пример из известного произведения великого реалиста Н. В. Гоголя. Вот как он описал портрет своего Чичикова:

«В бричке сидел господин, не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод» (Гоголь Н. В. Избранные сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1984. С. 174).

Автор «Мёртвых душ» отнёс своего героя к «господам средней руки» (там же). К героям «средней руки» мы можем отнести и Федота.

Юмористическая стихия: во вполне юмористическом духе здесь описан, например, царь: на вид сморчок, башка с кулачок, а злобности в ём – агромадный объём.

Ироническая стихия: прибыли послы – дело серьёзное, а как оно оборачивается в речи потешника? «…и всем жрать подавай!».

Просторечностью, реалистичностью, юмором и иронией дышит в сказке Л. А. Филатова каждая строка. Ими наполнен каждый её образ.

Федот

В яркой форме Л. А. Филатову удалось обобщить в образе Федота те черты, которые характерны для всех наших сказочных умных дураков, – честность, прямодушие, бескорыстность, непредприимчивость, искренность, исполнительность, удалость и т. п. Главное, что мы обнаруживаем у Федота, – его двойственность. В глазах других персонажей он выглядит дураком, но на самом деле он вовсе не такой дурак, каким его воспринимают окружающие. На приказ царя добыть дичи он отвечает (с. 9):

Нешто я да не пойму

При моём-то при уму?..

Чай, не лаптем щи хлебаю,

Сображаю, что к чему.

Получается, на мне

Вся политика в стране:

Не добуду куропатку —

Беспременно быть войне.

Чтобы аглицкий посол

С голодухи не был зол —

Головы не пожалею,

Обеспечу разносол!

Удалость Федота заявляет о себе в роли защитника русского народа (с. 66):

Хватит делать дураков

Из расейских мужиков!

Мне терять теперя неча,

Кроме собственных оков.

Марксистская аллюзия, имеющаяся в последней строчке, приобщает Федота к борцам за социальную справедливость. Вот почему его любит народ. Генерал жалуется царю (с. 22):

Дерзкий нынче стал народ,

Не клади им пальца в рот, —

Мы не жалуем Федота,

А народ – наоборот!

Вот какими словами Федот предваряет суд над представителями повергнутого царского режима (с. 73):

Ну и ушлый вы народ —

Ажно оторопь берёт!

Всяк другого мнит уродом,

Несмотря, что сам урод.

Хоть вобче расейский люд

На расправу и не лют,

Но придется мне, робяты,

Учинить над вами суд.

Маруся

Хоть Федот и преисполнен непомерным чувством собственного достоинства, но надо быть справедливым: своими успехами в своей многотрудной жизни он обязан в первую очередь своей жене. Её образ – мечта для всякого мужчины. Муж нюни распустил, не знает, как выйти из трудной ситуации, а его жена ему говорит: «Не кручинься и не хнычь! Есть печали и опричь!» (с. 36).

Жена Федота у Л. А. Филатова поименована не Марьей-ца-ревной, а Марусей, но её роль от приземлённости её имени в его сказке ничуть не преуменьшена. Именно она-то, если разобраться, и есть «гвоздь программы», именно из-за неё-то в сказке сыр-бор и загорелся.

Сначала Маруся, не дав прийти в себя Федоту, ошарашенному её неожиданным превращением из голубицы в его жену, помогает выбраться своему новоявленному муженьку из ситуации с неудачной охотой, а потом она становится яблоком раздора между Федотом, с одной стороны, генералом и царём, с другой стороны.

Вот в каких сложных обстоятельствах Федоту довелось жениться (с. 11):

«Принёс Федот горлинку к себе, значит, в горенку. Сидит невесел, головушку повесил. И есть для кручины сурьезные причины. Не сладилась охота у нашего Федота. А царь шутить не любит – враз башку отрубит. Сидит Федот, печалится, с белым светом прощается. Вспомнил про птицу, лесную голубицу. Глядь – а средь горенки заместо той горлинки стоит красна девица, стройная, как деревце!».

Маруся:

Здравствуй, Федя!.. Ты да я —

Мы теперь одна семья.

Я жена твоя, Маруся,

Я супружница твоя.

Никто не спорит с тем, что Марусе легче, чем Федоту, находить выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций: у неё есть верные слуги-волшебники – Тит Кузьмич и Фрол Фомич, но у неё есть и другие достоинства, к которым Тит Кузьмич и Фрол Фомич не имеют отношения. Она, например, верная жена. Она отказала не кому-нибудь, а самому царю. Вот как выглядит у Л. Филатова фрагмент диалога между ею и сватающимся к ней царём (с. 51):

Маруся:

Не успел ишо Федот

Шагу сделать от ворот,

А уж вороны слетелись

На Федотов огород!..

Царь:

Ты мне, девка, не дури!

Предлагают – дак бери!

Чай, к тебе не каждый вечер

Ходют вдовые цари!..

Сей же час, я говорю,

Собирайся к алтарю!

Очумела от восторга,

Дак нюхни нашатырю!

Маруся:

Ты уж лучше, государь,

За другими приударь!

Мне ж забота – ждать Федота

Да глядеть на календарь!

Царь

Царь у Л. А. Филатова – самый комичный персонаж. Он сохраняет от его фольклорного прообраза две главные черты – грозность и влюбчивость. Но эти черты приобретают в сказке Л.А.Филатова явный комический оттенок. Мы помним, что он был горазд на угрозы во всех вариантах исходной сказки, кроме А4.

Эти угрозы выглядят в них весьма внушительно, а об угрозах царя в сказке Л. А. Филатова можно сказать словами Л. Н. Толстого о Л. Н. Андрееве: «Он пугает, а мне не страшно». Даже и царские угрозы Л. А. Филатов сумел представить в комическом виде. Они нереалистичны. Вот, например, как выглядит одна из них, адресованная генералу (с. 39):

Сколь ни бился ты, милок,

– Не попал Федот в силок!

Об тебе уже составлен

Фицияльный некролог.

Только надобно решить,

Как верней тебя решить:

Оглоушить канделябром

Аль подушкой задушить?..

Комично представлены у Л. А. Филатова и претензии царя на жениховство. В роли насмешницы здесь выступает нянька (с. 47):

…И на кой тебе нужна

В энтом возрасте жена?

Ведь тебе же, как мужчине,

Извиняюсь, грош цена!..

Царь не унимается (с. 48):

Хоть волосьев я лишен,

А жениться я должон!

Шах персидский тоже лысый,

А имеет сорок жен!

Я ж хочу всего одну

Завести себе жену!

Нешто я в интимном смысле

И одну не потяну?..

Нянька разбивает жениховские претензии царя в пух и прах (с. 49):

Ты, дружок, из тех мужей,

Что безвреднее ужей:

Егозят, а не кусают,

Не сказать ишо хужей!

Царю ничего не остаётся, как обратиться за помощью к генералу (там же):

Ну а ты чаво молчишь

Да медальками бренчишь?

Аль не видишь, как поганют

Государственный престиж?

Нянька гнёт меня в дугу,

А министер – ни гугу!

Ты у нас по обороне,

Вот и дай отпор врагу!..

Дополнительную возможность для юмористической и иронической обрисовки царя автору сказки даёт введение новых героев – в особенности – няньки и послов. В общении с «аглицким» послом, например, царь предстаёт в качестве главы государства. Но по вопросам, которые он ему задаёт, легко судить об уровне его притязаний на искусство дипломатии. Вот эти вопросы (с. 13–14):

Царь:

Вызывает антирес

Ваш технический прогресс:

Как у вас там сеют брюкву —

С кожурою али без?..

Посол:

Йес!

Царь:

Вызывает антирес

Ваш питательный процесс:

Как у вас там пьют какаву —

С сахарином али без?..

Посол:

Йес!

Царь:

Вызывает антирес

И такой ишо разрез:

Как у вас там ходют бабы —

В панталонах али без?

Посол:

Йес!

Роль дипломата побуждает царя прибегать здесь к книжной лексике: технический прогресспитательный процессразрез. Подобная лексика в фольклорном материале отсутствует вообще. Между тем просторечная лексика, как и всюду в сказке, здесь явно преобладает над книжной: антирес, али, какаву, ишо, бабы и т. п.

Но главный источник авторской иронии здесь – бессмысленность беседы царя со своим послом, поскольку тот ни бельмеса не понимает по-русски, а переводчика рядом посадить никто не догадался. Знанием иностранных языков сам царь не блещет, но кое-какие познания в этой области у него имеются. К иностранным послам он обращается так (с. 59):

Добрый день, весёлый час!

Рады видеть вас у нас!

Вери гуд, салам алейкум,

Бона сэра, вас ист дас!

Кто вы родом?.. Сколь вам лет?..

Вы женаты али нет?

Не хотите ль с нашей фройлен

Покалякать тет-а-тет?

Образ царя предстаёт перед нами не только с комической стороны. Он создан не для одной потехи. Он воплощает в себе ещё и произвол государственной власти. Закон для него что дышло. Это не очень весело. Вот как он наставляет генерала (с. 22):

Действуй строго по закону,

То бишь действуй… втихаря.

Горькой иронией наполнены такие строчки Л. А. Филатова о лицемерной заботе царя о своём народе (с. 69):

Зря ты, Федя, для меня

Мой народ – моя родня.

Я без мыслей об народе

Не могу прожить и дня!..

Утром мажу бутерброд —

Сразу мысль: а как народ?

И икра не лезет в горло,

И компот не льётся в рот!

Ночью встану у окна

И стою всю ночь без сна —

Всё волнуюсь об Расее,

Как там, бедная, она?

Нянька

Няньки не было ни в одном из вариантов исходной сказки. Её образ, не стеснённый фольклорными ограничениями, вышел неожиданным: она легко позволяет говорить царю всю правду-матку. Мы видели это в её диалогах по поводу намерения царя жениться, мы видим это и в других ситуациях. Её характеристика послов, например, бьёт в самую точку. О «гиш-панском» гранде, например, она говорит (с. 17):

Как же, помню!.. Энтот гранд

Был пожрать большой талант:

С головою влез в тарелку,

Аж заляпал жиром бант!

Что у гранда не спроси —

Он, как попка, – «си» да «си»,

Ну а сам всё налегает

На селедку иваси!

Как она позволяет себе разговаривать с царём? Вот так, например (с. 14):

Постеснялся хоть посла б!..

Аль совсем башкой ослаб?..

Где бы что ни говорили —

Всё одно сведёт на баб!

Не боится нянька и угроз царя. Таких, например (с. 18):

Ну, шпиёнка, дай-то срок —

Упеку тебя в острог!

Так-то я мужик не злобный,

Но с вредителями строг.

Нянька хорошо ориентируется в политической обстановке. После свержения царя она говорит его эмансипированной дочке (с. 77):

Нам теперь – имей в виду! —

Надо быть с толпой в ладу:

Деспотизм сейчас не в моде,

Демократия в ходу.

Генерал

Генерал у Л. А. Филатова – типичный служака, готовый на любую подлость. Вот как его представляет автор (с. 19):

«Был у царя генерал, он сведенья собирал. Спрячет рожу в бороду – и шасть по городу. Вынюхивает, собака, думающих инако. Подслушивает разговорчики: а вдруг в стране заговорщики? Где чаво услышит – в книжечку запишет. А в семь в аккурат – к царю на доклад».

По силе страсти к Марусе он превосходит всех своих фольклорных прообразов. Вот как он описал царю свою влюблённость в неё (с. 21):

Был я даве у стрельца,

У Федота-удальца,

Как узрел его супругу —

Так и брякнулся с крыльца.

Третий день – ей-ей не вру! —

Саблю в руки не беру,

И мечтательность такая,

Что того гляди помру!

А намедни был грешок —

Чуть не выдумал стишок,

Доктора перепужались,

Говорят: любовный шок!..

Генерал не отличается своей верноподданностью царю. Он быстро сориентировался в новой обстановке. Он готов служить любой власти (с. 71):

Оправдаю. Отслужу.

Отстрадаю. Отсижу.

К угнетающей верхушке

Больше не принадлежу!..

Он готов понести наказание, но, правда, не без привилегий (с. 74):

Сознаю свою вину.

Меру. Степень. Глубину.

И прошу меня направить

На текущую войну.

Нет войны – я всё приму —

Ссылку. Каторгу. Тюрьму.

Но желательно – в июле,

И желательно – в Крыму.

Баба Яга

Баба Яга у Л. А. Филатова, хоть и напоминает, фольклорную, но явно отличается от последней своим простодушием: с лёгкостью необыкновенной этот «фольклорный элемент» советует отправить Федота на тот свет, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Вот как она сформулировала последнее задание Федоту:

Колдуй, баба, колдуй, дед,

Трое сбоку – ваших нет,

Туз бубновый, гроб сосновый,

Про стрельца мне дай ответ!

Пусть Федот проявит прыть,

Пусть сумеет вам добыть

То-Чаво-На-Белом-Свете —

Вообче-Не-Может-Быть!

Ну, Федот, теперь держись!

Дело верное, кажись!

Вот уж энтого заданья

Ты не выполнишь ни в жисть!..

Наказанья за свои подлые советы Яга не боится. Вот по какой причине:

Я – фольклорный элемент,

У меня есть документ.

Я вообче могу отседа

Улететь в любой момент!

За жару ли, за пургу

Все бранят меня, каргу,

А во мне вреда не больше,

Чем в ромашке на лугу!

Ну, случайно, ну, шутя,

Сбилась с верного путя!

Дак ведь я – дитя природы,

Пусть дурное, но – дитя!

Голос

Этот невидимый герой-волшебник выдержан в основном в фольклорном духе. Он верный раб своего хозяина. Но Л. А. Филатов и здесь блещет остроумием. Вот как его герой обрисовывает собственный портрет в ответ на предложение Федота разделить с ним трапезу (57):

Я бы рад, да мой портрет

Для меня и то секрет!

Сам порою сумлеваюсь,

То ли есть я, то ли нет!..

У меня забот не счесть:

Есть еда, да нечем есть,

Есть табак, да нечем нюхать,

Есть скамья, да нечем сесть!

Так устал за тыщу лет,

Что не в радость белый свет!

Думал было удавиться, —

Дак опять же шеи нет!

Л. А. Филатов явно модернизирует своего невидимого героя. Вот как, например, он соглашается на предложение Федота «сплавать до расейского царя» (с. 57–58):

Я полезных перспектив

Никогда не супротив!

Я готов хоть к пчёлам в улей,

Лишь бы только в колефтив!

Дай приказ – и хоть куды,

Хоть на добычу руды!

Буду вкалывать задаром,

Без питья и без еды!

Я к любому делу гож,

Я в любые двери вхож,

Я тебе, что хоть, достану,

Хоть подкованную вошь!..

Благодаря чудодейственным способностям Голоса, сказка Л. А. Филатова заканчивается сказочным пиром. Вот как его описывает потешник (с. 80):

«Был и я на том пиру, ел зернистую икру. Пров ел плов, Филат ел салат. Устий ел галантин. А Федот-стрелец ел соленый огурец. А как съел он огурец, тут и сказке конец! А что сказка дурна – то рассказчика вина. Изловить бы дурака да отвесить тумака, ан нельзя никак – ведь рассказчик-то дурак! А у нас спокон веков нет суда на дураков!».

Немеркнущим бриллиантом сверкает в литературном наследии Л. А. Филатова его сказка «Про Федота-стрельца, удалого молодца (по мотивам русского фольклора)». Её смело можно поставить на один уровень со сказками А. С. Пушкина и П. П. Ершова.

Книги автора

1. Эволюция в духовной культуре: свет Прометея (в соавторстве с Л. В. Даниленко). М.: КРАСАНД, 2012. 640 с.

2. Инволюция в духовной культуре: ящик Пандоры. М.: КРАСАНД, 2012. 576 с.

3. Смысл жизни. М.: Флинта: Наука, 2012. 296 с.

4. Мысли из дневника. СПб.: Алетейя, 2013. 370 с.

5. Универсальный эволюционизм – путь к человечности. СПб.: Алетейя, 2013. 496 с.

6. От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение. СПб.: Алетейя, 2015.429 с.

7. Культурно-эволюционный подход в филологии. СПб.: Алетейя, 2013. 480 с.

8. От животного – к Человеку. Введение в эволюционную этику. СПб.: Алетейя, 2015. 391 с.

9. От несправедливости – к справедливости. Введение в эволюционную политологию. СПб.: Алетейя, 2016. 410 с.

10. От лжи – к истине. Введение в эволюционную философию. СПб.: Алетейя, 2016. 436 с.

11. Картина мира в пословицах русского народа. СПб.: Алетейя, 2017. 374 с.

12. От предъязыка – к языку. Введение в эволюционную лингвистику. СПб.: Алетейя, 2015. 387 с.

13. Дисциплинарно-методологический подход в лингвистике. СПб.: Алетейя, 2013. 440 с.

14. Ономасиологическое направление в грамматике. 3-е изд. М.: ЛИБРОКОМ, 2009. 344 с.

15. История русского языкознания. Курс лекций (с грифом УМО Министерства образования РФ). М.: Флинта: Наука, 2009. 320 с.

16. Функциональная грамматика Вилема Матезиуса. Методологические особенности концепции. М.: ЛИБРОКОМ, 2010.208 с.

17. Вильгельм фон Гумбольдт и неогумбольдтианство. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. 216 с.

18. Введение в языкознание. Курс лекций (с грифом УМО Министерства образования и науки РФ). 4-е изд. М.: Флинта: Наука, 2017. 288 с.

19. Общее языкознание и история языкознания. Курс лекций (с грифом УМО Министерства образования РФ). 4-е изд. М.: Флинта: Наука, 2016. 272 с.

20. Методы лингвистического анализа. Курс лекций. 4-е изд. М.: Флинта: Наука, 2017. 280 с.

Content

Валерий Даниленко
Картина мира в сказках русского народа

Введение

1. Теоретические предпосылки

1.1. Краткая история собирания и изучения сказок

1.2. Термин картина мира в фольклористике

1.3. Мифологические истоки волшебной сказки

2. Русская сказочная картина мира

2.1. Мир

2.1.1. Мир

2.1.2. Параллели

2.2. Физическая природа

2.2.1. Земля

2.2.2. Вода

2.2.3. Воздух

2.2.4. Огонь

2.2.5. Солнце

Земля

Вода

Воздух

Огонь

2.2.6. Параллели

2.3. Живая природа

2.3.1. Растения

Лес

Сад

2.3.2. Животные

Лиса

Волк

Медведь

Заяц

Мышь

Конь

Корова и бык

Собака

Кот

Орёл

Петух

Щука

Растения

Животные

2.3.3. Параллели

Растения

Животные

2.4. Психика

2.4.1. Чувства

2.4.2. Ум и глупость

Очень умные

Очень глупые

Умные дураки

Чувства

Ум и глупость

2.4.3. Параллели

2.5. Культура

2.5.1. Материальная культура

2.5.1.1. Пища

2.5.1.2. Одежда

2.5.1.3. Жилище

2.5.1.4. Техника

Пища

Одежда

Жилище

Техника

2.5.1.5. Параллели

Пища

Одежда

Жилище

Техника

2.5.2. Духовная культура

2.5.2.1. Религия

Язычество

Христианство

Смешение язычества с христианством в образе чёрта

2.5.2.2. Наука

2.5.2.3. Искусство

2.5.2.4. Нравственность

Любовь и ненависть

Трудолюбие и лень

2.5.2.5. Политика

2.5.2.6. Язык

Коммуникативная функция языка

Когнитивная функция языка

Прагматическая функция языка

Религия

Наука

Искусство

Нравственность

Политика

Язык

2.5.2.7. Параллели

Религия

Наука

Искусство

Нравственность

Политика

Язык

Заключение

Приложение

М. Е. Салтыков-Щедрин о просветительском назначении художественной литературы

Неприкаянные в «губернских очерках» м. е. салтыкова-щедрина

Иван Павлович Корепанов

Павел Петрович Лузгин

Владимир Константинович Буеракин

Главные добродетели в сказках М. Е. Салтыкова-Щедрина

Совесть

Правда

Иванушка-дурак в произведениях М. Е. Салтыкова-Щедрина

Новаторство Леонида Филатова в сказке «Про федота-стрельца, удалого молодца»

Книги автора