Джей Белски, Авшалом Каспи, Терри Моффитт, Ричи Поултон

Происхождение тебя. Как детство определяет всю дальнейшую жизнь

Jay Belsky, Avshalom Caspi, Terrie E. Moffitt, Richie Poulton

Origins of You: How Childhood Shapes Later Life

© 2020 by Jay Belsky, Avshalom Caspi, Terrie E. Moffitt, and Richie Poulton Published by arrangement with Harvard University Press

© Сайфуллина А. Д., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Предисловие

Я познакомился с Терри Моффитт в конце 1980-х, когда находился на севере Финляндии: мы приехали на международную конференцию, посвященную человеческому развитию. Теми (она предпочитает, чтобы ее называли именно так) сидела в баре отеля и разговаривала с Авшаломом Каспи, который был мне уже знаком, однако к которому я тогда относился исключительно как к старшему коллеге: нам с ним, как и с Теми, еще только предстояло стать близкими друзьями. Оказавшись рядом с Авшаломом, глубоко увлеченным беседой с Теми, я услышал, что они обсуждают половое созревание подростков. Поддавшись, как типичный житель Нью-Йорка, минутному порыву, я вклинился в разговор и произнес: «Привет, Авшалом, позволь-ка поделиться своими предположениями по поводу полового созревания».

Незадолго до этого эпизода меня до глубины души впечатлил следующий довод эволюционной биологии: истинная цель любого живого существа – передать свои гены детям, чтобы те передали их внукам, внуки – правнукам и так далее, из поколения в поколение. Если речь идет не о человеческой жизни, почти каждый биолог воспринимает этот довод за основополагающее правило, однако стоит обратиться к исследованиям человеческого развития, как обнаруживается, что ученые будто забывают об этой закономерности – в особенности те, которые пытаются понять, как на развитие детей влияет семья. Ученые привыкли рассматривать человеческое развитие в рамках, в которых наиболее пристальное внимание уделяется состоянию здоровья, уровню счастья и благополучия индивида, и, соответственно, большинство специалистов в области человеческого развития рассматривают жизнь с точки зрения дихотомии «здоровый – нездоровый» или «благоприятный – неблагоприятный», нежели с точки зрения репродуктивности.

Эволюционный взгляд на человеческое развитие вызывал у меня искреннее любопытство, однако мне никак не удавалось найти гипотезу, которая, будучи подтвержденной, убедила бы меня и, как я надеялся, окружающих в том, что, исследуя человеческое развитие с точки зрения эволюции, можно было бы получить уйму занятных сведений. В конце концов я пришел к предположению, которым поделился с Теми и Авшаломом и к которому никак не склоняли и даже не подталкивали привычные представления о человеческом развитии: поскольку взросление в непростых обстоятельствах повышает вероятность гибели человека и возникновения трудностей в его развитии до появления у него потомства, неблагоприятный детский опыт должен ускорять половое созревание и, как следствие, начало сексуальной жизни и размножение. Другими словами, физическое развитие человека, а точнее, скорость его полового созревания, зависит не только, как привыкли думать специалисты, от его психологических и поведенческих особенностей, но и от социально-экономических условий, в которых он обитает.

Стоило мне поделиться своим предположением с Авшаломом и Теми, как мы тут же сдружились, хотя Теми, возможно, оказалась мне даже ближе по духу. Почему? Потому что девушка, которая, как оказалось, приходилась Авшалому невестой, совершенно неожиданно отозвалась на мое очевидно дерзкое предположение о том, что на половое созревание человека может влиять то, в какой семье он жил. Теми не посмотрела на меня с возмущением («Что за невежа помешал нашей беседе?»), хотя я со своей ньюйоркской наглостью прямо-таки напрашивался на подобный отклик. И она не стала, в отличие от многих других людей, выражать немедленное презрение к тому, кто посягнул на якобы «священную корову» учений о здоровых, благоприятных обстоятельствах развития, а значит, и на саму природу человеческого развития. (Как ни прискорбно, научное сообщество намного более закостенело, чем принято считать.) Наоборот, Теми прислушалась к моему заявлению и немедленно отозвалась воодушевленным: «А давайте проверим!» И мы проверили (о чем в подробностях говорится в седьмой главе), воспользовавшись сведениями, полученными в ходе многопрофильного исследования здоровья и развития жителей новозеландского города Данидин. Именно на этих сведениях в основном и сосредоточена наша книга.

Нельзя не упомянуть, что Теми и Авшалом не стали сразу придерживаться моих взглядов на человеческое развитие и слепо верить в выдвинутую мной гипотезу. Наоборот, они проявили себя как настоящие ученые: согласились с тем, что мое «предположение кажется любопытным, определенно нарушает сложившиеся устои и при этом поддается эмпирической оценке». Мне несомненно одновременно и не терпелось проверить свое предположение, и было страшновато оказаться неправым. Однако, как и мои тогда новообретенные друзья, я обитаю в мире науки, где приходится мириться с тем, как ляжет эмпирическая карта. В конце концов, что стояло на кону? То, что я мог оказаться не прав, – не более!

Как бы то ни было, именно так и началась наша долгая и прекрасная дружба. Наблюдая за тем, как продвигается работа моих друзей и коллег, я никак не мог избавиться от ощущения, что, сколько бы (заслуженного) внимания ни получали их труды в самых влиятельных научных изданиях и как много журналистов ни писали бы об итогах их деятельности в газетах, журналах и социальных сетях, большинству людей так и не удавалось понять и оценить, какой крупный вклад эти исследования внесли в общее понимание человеческого развития. Я продолжал надеяться, что какой-нибудь лауреат Пулитцеровской премии – автор научной литературы обратит внимание на их исследование и напишет о нем книгу, которая найдет отклик у множества читателей. Я не сомневался, что такая книга будет продаваться огромными тиражами, однако годы шли, а никто из умелых писателей так и не стремился описать результаты исследований Авшалома и Теми (и тех, кто им помогал). В итоге я решил взять дело в свои руки. Я понимал, что пишу отнюдь не на том уровне, на котором хотел бы, поэтому предложил друзьям следующее: я постараюсь написать как можно более захватывающую книгу, в которой кратко изложу основные – однако отнюдь не все – их изыскания для неподготовленной аудитории. Мне хотелось поделиться тем озарением, даже трепетом, который снисходит на исследователя во время изучения человеческого развития, и одновременно с этим рассказать читателям, как это изучение проводилось. Именно поэтому сначала я думал, что книга будет называться «Приключения исследователей: вопросы человеческого развития». Лучше всего, решил я, будет выстроить книгу таким образом, чтобы ее можно было читать не по порядку. Мне казалось, такой подход будет удобен не только писателю, но и современному читателю, который отвлекается все быстрее и не хочет тратить время на пространные объяснения.

Поначалу мне хотелось стать «голосом» Моффитт, Каспи, а также их товарища и коллеги Ричи Поултона, с которым я и сам успел сдружиться, но с развитием этой затеи мне стало ясно, что вернее будет внести пару правок в замысел. Во-первых, я решил, что удобнее будет поделиться не только итогами исследования жизни и здоровья обитателей новозеландского Данидина, в которое я внес довольно ограниченный вклад (подробнее об этом – в 5-й и 7-й главах), но и потрясающими сведениями, которые Моффитт и Каспи добыли в ходе изучения того, как на развитие жителей Соединенного Королевства влияет внешняя среда (см. 9-ю, 10-ю и 17-ю главы). Во-вторых, меня однажды озарило, что стоит упомянуть проект, над которым я и много других людей работали почти двадцать лет. Именно поэтому в восьмой главе мы обращаемся к вопросу, который мои соавторы не изучали (как на развитие детей и подростков влияет необходимость оставаться на чужом попечении), а в седьмой главе, где говорится о влиянии семьи на половое созревание девочек, приводятся свидетельства, полученные в ходе этого третьего по счету проекта.

Поскольку эту книгу в основном писал я, хотя о том, как проводились исследования, почти везде рассказывают остальные авторы, все мы согласились с тем, что вернее будет вести повествование от первого лица множественного числа. Научные мысли в эту книгу привносил каждый из нас – сколько раз мы поздним вечером устраивали мозговой штурм, – а я решал, что́ из сотен исследовательских отчетов, касающихся самых разных сторон человеческого развития и проистекающих из исследований в Данидине и Соединенном Королевстве, стоит представить на суд читателей.

В свете происходящего жена однажды спросила меня: зачем я трачу время на книгу о чужих изысканиях, пусть даже и по дружбе? Тогда я задумался и ответил, что эта книга – истинный плод любви. И она остается таковой и по сей день. Через нее я хотел передать то, насколько люблю своих коллег, насколько восхищаюсь их преданностью науке; поделиться сведениями, которые они добыли в ходе изучения человеческого развития, и своим неизменным ощущением, что мир должен узнать и тем самым возвысить их многочисленные выдающиеся достижения. Я искренне надеюсь, что этой книге удастся выполнить последнюю из упомянутых выше задач; остальные задачи она уже выполнила.

Джей Белски

Декабрь 2019 года

Часть I. Введение

1. Жизнь сквозь года

Можно ли предугадать, каким вырастет ребенок, по его темпераменту в трехлетнем возрасте? А насколько он станет успешным – по уровню его самообладания? Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) бывает только у детей? Может ли антисоциальный подросток «перерасти» склонность к правонарушениям? Почему родители воспитывают детей так, а не иначе? Способны ли семейные противоречия ускорить половое созревание дочери, подталкивая ее к сексуальной активности? Правда ли, что постоянное употребление марихуаны подрывает физическое и психическое здоровье на десятки лет вперед? Неужели склонность человека к курению и даже то, насколько он станет успешным, определяется наследственностью? Можно ли по генотипу предсказать, кто будет оправляться от потрясений быстро, а кого те бедствия, что он переживет в детстве, непременно сломят? Почему некоторые люди в зрелом возрасте выглядят, мыслят и действуют так, будто намного старше своих лет, а другие, наоборот, кажутся моложе, чем на самом деле? Почему потрясения, пережитые в детстве и юности, становятся неотъемлемой частью человеческого организма и к зрелому возрасту перерастают в заболевания?

На эти и многие другие вопросы ответит наша книга. По правде говоря, мы написали ее в стремлении провести читателя по тому же пути, по которому сами шагаем уже десятилетиями. Маяком для наших научных странствий всегда был один и тот же вопрос о человеческом развитии, который долгие годы не дает нам покоя: «Почему мы именно такие и при этом не похожи на других?» В желании добраться до истины мы многие годы изучаем жизни людей, число которых уже превышает четыре тысячи: мы наблюдаем за ними с младенчества или раннего детства и в течение подростковых лет, а порой еще и в зрелые годы. Работа эта очень трудоемка: по пути нам приходится не только собирать о детях, подростках и взрослых людях множество сведений, которые подталкивают нас к вопросам в духе вышеуказанных и ответам на них; не только всесторонне изучать собранные данные, зачастую ценой крупных денежных, временных и энергетических затрат, но и подвергать сомнению полученные выводы, насколько бы достоверными они ни казались. Тем самым мы укрепляем собственную уверенность в том, что заключения, к которым приходим в поиске ответа на вопрос «Почему мы именно такие?», точны, а значит, наши заявления по этому поводу, скорее всего, надежны и правдивы. Итак, мы надеемся донести, что большинство наших открытий одновременно и подвергают сомнению, и подтверждают распространенные преставления о природе человеческого развития и, как следствие, о том, почему каждый из нас вырос тем, кем вырос.

Многие научные книги о психологии, поведении и здоровье сосредоточены на одном вопросе, который изучается автором со всех сторон. Вспомните, сколько книг посвящены только буллингу, только сексуальному поведению или только семейным отношениям. Наша книга построена иначе. Поскольку мы наблюдали за жизнью людей в течение многих лет, нам будет вернее сосредоточиться не на одном-двух вопросах, а сразу на целом их спектре. Те вопросы, которые играют ключевую роль на одном жизненном этапе (скажем, в дошкольном возрасте), зачастую теряют значимость впоследствии (в младшем или старшем школьном возрасте). Именно поэтому, например, темперамент и то, кому лучше сидеть с ребенком, мы рассматриваем в рамках дошкольного возраста; травлю и СДВГ – младшего школьного; курение травки и сигарет – старшего школьного; а здоровье – зрелого. Полагаем, эту книгу будет проще воспринимать не как повесть «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя, а как классический роман Жюль Верна «Путешествие к центру Земли». Если первое произведение посвящено одному дню из жизни бедного рыбака, который ловит громадную рыбу и пытается доставить ее домой, то второе включает в себя череду захватывающих и разнообразных событий, с которыми герои-путешественники сталкиваются после того, как опускаются в кратер вулкана и следуют по лавовым туннелям к центру земного шара.

Поскольку в этой книге мы рассматриваем множество вопросов, сразу отметим, что ее вовсе не обязательно читать строго по порядку. Воспринимайте ее не как ресторан, в котором все подают согласно правилам, от закусок к десерту, а как шведский стол, с которого можно брать все что хочется и тогда, когда хочется. В первых главах говорится не только о детстве, равно как и в последних не об одном лишь зрелом возрасте. Порядок нашего исследования длиной в десятилетия в структуре книги также не угадывается. Например, часть начальных глав посвящены вопросам, которые мы изучали когда-то в прошлом, а часть – тем, что привлекли наше внимание совсем недавно. То же наблюдается и далее. Мы нарочно выстраивали книгу с оглядкой на то, что разных читателей могут привлечь разные вопросы. Поэтому, пусть даже нашу книгу и можно спокойно читать по порядку, вы ничего не потеряете, если будете прыгать между главами. Уж где-где, а в книге, посвященной тому, насколько по-разному развиваются люди, а точнее, чем и почему люди отличаются друг от друга, читателю просто необходимо дать полную свободу в том, какие главы усвоить раньше, а какие позже. Выбор за вами! Собственно, именно ради этой свободы мы и разместили в главах достаточно отсылок к предыдущим и последующим частям, чтобы внимательный читатель мог воспользоваться подсказкой и перейти к интересующему его вопросу.

Помимо жажды поделиться тем трепетом, что мы испытываем, и теми приключениями, которые переживаем в ходе изучения человеческого развития, нами также движет желание изменить распространенное мнение о том, как развиваются люди. Вопреки влиянию прессы и социальных сетей, всеобщее понимание того, как развивается от рождения и до зрелого возраста человек, основано сплошь на избитых представлениях, которым зачастую легко поддаться, поскольку они сходятся с тем, во что нам хочется верить. В число подобных представлений входит и «это все гены», и «все проблемы из детства», и «не отдавайте (или обязательно отдавайте) детей в детские сады», и «подростковый бунт – всего лишь временное явление». В этой книге представлены подробные, добытые тяжелым трудом сведения, которые призваны открыть читателю глаза на истинную суть таких банальностей. В частях II–IV читатель узнает:

• можно ли по тому, как ребенок мыслит, воспринимает мир и ведет себя в первые пять, десять и пятнадцать лет, понять, кем он станет в будущем, – и если да, то как;

• сказывается ли на будущем ребенка влияние (или отсутствие влияния) внутри семьи – и если да, то каким образом;

• сказывается ли на будущем ребенка влияние (или отсутствие влияния) вне семьи – и если да, то в каком ключе;

• зависит ли поведение человека от наследственности – и если да, то насколько;

• связано ли здоровье взрослого человека с его детским опытом – и если да, то как сильно.

Хотя ничто из представленного в данной книге не равноценно работе с психотерапевтом или консультации с врачом, как и любому другому взаимодействию со специалистом, буквально в каждой главе описано, как полученные при изучении того или иного вопроса сведения возможно применить в жизни. По правде говоря, в течение всей книги мы силимся доказать: понимание основ человеческого развития – это те знания, которые способны помочь и действительно помогают укрепить физическое и психическое здоровье, предотвратить трудности в развитии, а также справиться с уже возникшими проблемами. Выходит, наука о человеческом развитии основана на тех же принципах, по которым работают многие другие научные дисциплины: если знать, как что-то работает, намного проще поддерживать это что-то в исправном состоянии, а при необходимости – устранять в нем нарушения.

Что мы понимаем под человеческим развитием?

Читатель, возможно, уже задумался: а что такое человеческое развитие? Что ж, для начала стоит отметить: исследования в области человеческого развития направлены на поиск ответов на самые разные вопросы, похожие на те, что были перечислены в начале главы. Получается, человеческое развитие – вопрос междисциплинарный. Психология изучает человеческое развитие с точки зрения эмоций, когнитивных функций[1] и поведения. Нейробиология – с позиций связи работы мозга и психических функций. Социология – с точки зрения семьи, окружения, занятости и преступности. А биология и медицина – с точки зрения генетики, физиологии, представлений о здоровье и даже учитывая вклад эволюции, которая влияет на то, как люди растут и развиваются.

Наверное, науку о человеческом развитии уместно сравнивать с метеорологией, которая исследует погоду и климат и при этом учитывает множество обстоятельств, сложным образом влияющих друг на друга во времени и пространстве. В жизни людей бывают как бури и непогода, так и яркие солнечные дни, а наука о человеческом развитии стремится осветить обе эти стороны, особенное внимание уделяя причинам и последствиям событий. Именно поэтому мы сосредоточились на развитии человека от рождения до зрелости в умственном, социальном, психическом, поведенческом, биологическом и физическом смысле, в том числе оценивая состояние их здоровья, а также учитывая, как на все вышеуказанное влияет врожденное и приобретенное[2]. Несмотря на то что мы до сих пор не способны предсказывать, как будет выглядеть и вести себя человек через десятки лет, настолько же хорошо, насколько метеорологи прогнозируют погоду, ученые, исследующие человеческое развитие, бесспорно, делают успехи, что мы и намерены показать читателям.

Сравнение с метеорологией уместно еще и потому, что прогнозы погоды, как и прогнозы человеческого развития, не предопределяют будущее, а лишь указывают на вероятность некого исхода. Физика (за исключением квантовой механики, которая имеет дело с явлениями на субатомном уровне) – отличный пример детерминизма, то есть способности предопределять исходы на основании имеющихся данных. В ней существуют строгие законы, а также четкие формулы, которые объясняют, как, к примеру, на состояние Н_2О влияют изменения температуры (превращают ее в лед, в жидкость или в газ); как размер емкости сказывается на давлении газа (закон Бойля – Мариотта); или как падающий предмет ускоряется благодаря силе притяжения (спасибо Исааку Ньютону). Однако в исследованиях о человеческом развитии редко можно столкнуться с подобной четкостью. По правде говоря, именно поэтому мы твердо убеждены, что инженеры и строители способны возвести прочный мост или надежный небоскреб, и при этом не можем сказать наверняка, как на будущем ребенка скажется определенный подход к воспитанию, образованию или лечению.

Поэтому, пусть даже суровые телесные наказания способны взращивать и зачастую культивируют в детях агрессию, в каждом отдельном случае точные выводы можно сделать лишь с учетом множества других сторон жизни ребенка. Например, то, станет ли ребенок впоследствии агрессивным, может зависеть от уровня его чувствительности или от того, сглаживает ли любовь и забота одного родителя строгость другого. Погоду точно так же никогда нельзя наверняка предугадать. Превратится ли буря в ураган, порой зависит не только от свойств самой бури, но и от атмосферного давления в другой местности: чем дольше буря продержится над морем, тем больше накопит влаги, которая впоследствии обернется ливнем. Другими словами, в не ограниченной строгими законами науке (например, науке о человеческом развитии) невозможно выстраивать прямые связи между причиной (допустим, агрессивные родители) и следствием (к примеру, детская агрессия) настолько же легко, как между уровнем температуры и агрегатным состоянием воды или объемом и давлением газа.

В биологии и медицине (а мы считаем, что изучение человеческого развития происходит в том числе в рамках биологии и медицины, а не только общественных наук) всегда приходится учитывать слишком много обстоятельств, поскольку те или иные исходы зачастую обусловлены совокупностью причин, вне зависимости от того, на чем сосредоточено то или иное исследование. Возможно, это расстраивает тех, кто любит однозначные ответы, однако вместе с тем такая неоднозначность становится поводом для открытий, которыми мы намереваемся поделиться с читателями. Вообще, неопределенность играет ключевую роль в вопросе, к которому мы то и дело будем обращаться, а именно в вопросе устойчивости к пагубному влиянию. Да, травля часто приводит к ожирению (глава 10), плохое обращение с сыном повышает вероятность того, что он будет склонен к жестокости (глава 14), а многочисленные источники напряжения подталкивают к депрессии (глава 15), однако это не значит, что одно неизбежно приводит к другому. Перечисленные условия увеличивают вероятность указанного исхода, так что определенные обстоятельства конечно же могут считаться предвестниками тех или иных последствий. Однако на отрицательное воздействие зачастую можно найти противодействие, способное снизить вероятность отрицательного исхода, порой и вовсе до нуля. Это, в свою очередь, позволяет грамотно вмешиваться в происходящее и успешнее предотвращать угрозы. Представленная в этой книге информация прекрасно подходит для того, чтобы показать, какие источники влияния возможно противопоставить друг другу. Наблюдения, которыми мы намерены поделиться с читателями, позволят им понять: наука о человеческом развитии одновременно и фундаментальная, и прикладная. Она фундаментальная, поскольку возникла из искреннего любопытства, вызванного человеческой природой, а прикладная, поскольку приводит исследователей к выводам, которые позволяют предотвращать возможные трудности в развитии, справляться с уже возникшими препятствиями и в целом делать людей счастливее.

Три исследовательских проекта, в ходе которых за людьми наблюдают с ранних лет

На страницах этой книги мы делимся выводами, к которым пришли, наблюдая за жизнями более четырех тысяч людей в течение нескольких десятилетий в рамках трех различных проектов, запущенных на трех разных материках.

В рамках многостороннего исследования, посвященного здоровью и развитию жителей города Данидин («The Dunedin Multidisciplinary Health and Development Study»), ученые следили буквально за каждым из тысячи людей, появившихся на свет в новозеландском городе Данидин в течение года в начале семидесятых. Исследователи оценивали состояние и развитие участников сначала в первые дни жизни, а затем – на протяжении детства, юности и зрелости: когда им было три, пять, семь, девять, одиннадцать, тринадцать, пятнадцать, восемнадцать лет, двадцать один год, двадцать шесть лет, тридцать два года и тридцать восемь лет. В недавней очередной оценке показателей участвовали 95 % тех испытуемых, которые до сих пор живы. Пока писалась книга, данный этап оценки как раз подходит к концу – теперь участникам уже по сорок пять лет. Данные, полученные на этом этапе, настолько свежие, что нам нет смысла включать их в книгу.

С течением лет сведения о жителях города собирали самыми разными способами, однако в основном участников приглашали в отведенные для исследователей аудитории Отагского университета в Данидине. Исключение составляет этап, описанный в пятой главе, когда исследователи сами заглядывали домой к тем участникам, у которых уже были дети. Когда участники были совсем маленькими, исследователи беседовали с их родителями. С возрастом в беседах участвовали уже сами дети. Также исследователи наблюдали за поведением участников в детстве и формально оценивали их состояние, в том числе через медицинские осмотры и измерение биологических показателей. К концу подростковой и началу взрослой жизни участников исследователи также задавали вопросы их близким знакомым. Полиция услужливо делилась сведениями о нарушителях порядка, а новозеландское правительство помогало с административными данными, например давало доступ к электронным медицинским картам и отчетам о социальной защите. Из авторов книги этим проектом занимаются Моффитт, Поултон и Каспи, в то время как Белски внес в него весьма ограниченный вклад (5-я и 7-я главы). На данидинском проекте в основном или целиком построены все главы этой книги, кроме восьмой, девятой, десятой и семнадцатой. Если учесть длительность проекта, то неудивительно, что исследователи обратились к трем основополагающим вопросам, которые упоминались ранее и на которых в первую очередь сосредоточена эта книга: к связи между поведением ребенка и его дальнейшим развитием; к влиянию детского и подросткового опыта на грядущее развитие; а также к тому, как детский опыт сказывается на здоровье в зрелости.

Возможно, читателям будет любопытно узнать предысторию данидинского проекта и причины, по которым мы начали с ним работать. Этот проект возник в семидесятые: в одной больнице решили проследить за всеми детьми, которые появятся на свет в течение следующих двенадцати месяцев, и выявить, насколько часто у матерей бывают сложные роды. Затем исследователи решили оценить состояние тех же детей в трехлетнем возрасте, чтобы определить, есть ли связь между осложнениями во время родов и трудностями в развитии. Этим этапом руководил Фил Сильва, которого считают вдохновителем данного лонгитюдного исследования[3]. Сильва с самого начала брал в свои ряды людей, которые могли расширить охват исследования и изучить самые разные вопросы: например, как на жизнь человека влияет уровень образования; от чего зависит и на что влияет количество телесных травм, которые он получает; как меняется состояние его стоматологического, респираторного[4], сексуального и психического здоровья с течением лет. Данные собирали, как говорят в Новой Зеландии, держась на «запахе промасленной тряпки», то есть почти без финансовой поддержки – детей осматривали в церковном зале. По выходным, когда открывалась воскресная школа, исследователи вынуждены были прерываться.

Сильва познакомился с Моффитт в восьмидесятые, когда ездил по свету в поисках подходящих ему исследователей. Он уговорил ее присоединиться к проекту и собирать сведения по недавно включенным в него вопросам, таким как нарушение порядка и употребление наркотиков: участники проекта стали подростками. Переехав в 1985 году в Данидин, Моффитт с головой погрузилась в это исследовательское мероприятие и в конце концов добилась грантов от Национальных институтов здоровья США, благодаря чему в будущем у проекта была прочная финансовая основа. Когда Моффитт поняла, что ей не хватает времени и сил на тысячу подростков, она позвала на помощь Ричи Поултона, юного студента, который учился в Отагском университете в Данидине. Авшалом Каспи подключился к проекту немного иным путем. Он увидел Моффитт на конференции, где она делилась сведениями, полученными в ходе данидинского исследования, и, подойдя к ней, выдал худший в мире предлог для знакомства: «Я никогда прежде не видел настолько прекрасной совокупности данных». Моффитт привезла Каспи в Данидин в девяностые, и Сильва понял, что теперь может подключить к общему делу знатока в вопросах личности и общения. Вскоре после этого Моффитт и Каспи, уже как супружеская пара ученых из Данидина, познакомили Сильву с Джеем Белски. Белски посетил Данидин в 1993 году (и привез с собой десятилетнего сына Дэниэла, который на четвертом десятке лет начнет собственное исследование как молодой ученый – см. 12, 13 и 19-ю главы). Участники проекта теперь были достаточно взрослыми, чтобы заводить собственных детей. Под руководством Белски исследователи начали изучать, как участники проекта воспитывают своих трехлетних детей (см. 5-ю главу). Примерно в то же время Ричи Поултон, который некогда был студентом, получил докторскую степень в Австралии, а Моффитт переманила его жить в Данидин, где Сильва радушно принял новоиспеченного доктора наук и обучил его на должность руководителя, поскольку сам уже собирался отойти от дел. Если сложить все время, что каждый из нас работал над этим исследованием, то выйдет почти сотня человеко-лет.

В рамках исследования E-Risk[5] на настоящее время были изучены первые двадцать лет жизни более тысячи пар близнецов. Исследователи оценивали состояние и развитие детей в пяти-, семи-, десяти-, двенадцати– и восемнадцатилетнем возрасте. К недавней оценке подключились 93 % из тех участников, что до сих пор живы. Исследование E-Risk отличается от данидинского отнюдь не только тем, что сосредоточено на близнецах. Участники данидинского исследования – это буквально все дети, которые родились в течение одного года в Данидине, и эту выборку можно считать показательной по отношению ко всему населению города. Выборка в исследовании E-Risk, наоборот, неравномерна: к исследованию привлекали детей из малоимущих семей Англии и Уэльса. Еще одно отличие заключается в том, что в рамках проекта E-Risk исследователи лично посещали дома участников и отдельно беседовали с матерями и каждым из близнецов, просили их заполнить анкеты, наблюдали за ними и предлагали им стандартные тесты. Также исследователи задавали вопросы людям, которые проживали поблизости от участников. Мы сосредоточились на исследовании E-Risk в девятой, десятой и семнадцатой главах. Моффитт и Каспи запустили это исследование в 1990-е. Благодаря ему мы смогли дополнить книгу, а именно добавить в нее данные о том, как детское поведение и опыт связаны (в той или иной мере) с дальнейшим развитием.

Когда Моффитт и Каспи еще только задумывали это исследование, им, если в целом, хотелось повторить данидинский опыт, только с близнецами. В их задумке было два нововведения, позволяющих определить, что влияет на человеческое развитие сильнее: среда или наследственность. Во-первых, Моффитт и Каспи настаивали на том, что для сбора сведений необходимо лично наведываться в дома близнецов, а также оценивать условия жизни через видеонаблюдение и беседы. В ходе большинства подобных исследований ученые добывали сведения о близнецах по почте, телефону или интернету, из-за чего упускали важные средовые показатели. Во-вторых, Моффитт и Каспи хотели, чтобы в исследовании участвовали представители семей с самым разным общественным и финансовым положением, начиная с благополучных и заканчивая крайне неблагополучными. Чтобы этого добиться, они старались реже привлекать к исследованию близнецов, которых мать родила относительно поздно: такие женщины нередко имеют достойное образование и пользуются услугами по искусственному оплодотворению. Одновременно с этим Моффитт и Каспи чаще обращали внимание на близнецов, рожденных матерью-подростком, поскольку такие девушки в большинстве случаев испытывают трудности с деньгами. Все прежние проекты с участием близнецов в основном были сосредоточены на среднем классе, поскольку его представители чаще добровольно подключаются к исследованиям и непрерывно сотрудничают с учеными в течение долгих лет. Подход Моффитт и Каспи привел к тому, что их сегодняшняя выборка показывает распределение достатка в британских семьях, которое почти полностью совпадает с демографическим индексом множественных деприваций.

Исследование, посвященное развитию детей дошкольного возраста, под названием Study of Early Child Care and Youth Development, которое проводится в сотрудничестве с Национальным институтом детского здоровья и развития (NICHD – от англ. National Institute of Child Health and Development), было нацелено на изучение того, как взрослеет одна тысяча и три сотни детей в десяти американских населенных пунктах. За детьми следили с рождения и до пятнадцати лет. В рамках этого исследования ученые собирали данные о детях, их родственниках, и также о том, кто приглядывает за детьми в отсутствие родителей. Сведения об участниках собирали, когда им было по месяцу, по полгода, по полтора, два, три года, по четыре года и восемь месяцев, а также в течение начальной школы и, наконец, в пятнадцатилетнем возрасте. Этот проект в некотором отношении объединяет в себе черты данидинского исследования и исследования E-Risk: данные для него собирали и в университетских лабораториях (как в данидинском исследовании), и прямиком в домах (как в исследовании E-Risk), однако все это дополнялось оценкой условий в дошкольных учреждениях и даже кабинетов в начальных школах, которые посещали дети. В то же время выборку в этом исследовании нельзя называть показательной, поскольку к нему привлекались дети, появившиеся на свет в определенных родильных домах. Мы останавливаемся на этом исследовании в седьмой и восьмой главах; Белски участвовал в нем с самого его начала. Совсем как исследование E-Risk, исследование NICHD помогает нам ответить на два первых вопроса, которые мы ставим перед собой в этой книге, однако при этом не дает никакого ответа на третий (а именно – о связи между детским опытом и заболеваниями в зрелом возрасте).

Предыстория исследования NICHD довольно сильно отличается от предыстории данидинского исследования и исследования E-Risk, поскольку оно направлено на изучение лишь одного вопроса: как на развитие ребенка влияет то, кто присматривает за ним в отсутствие родителей. Однако ученым в ходе этого исследования все равно пришлось собирать множество различных данных, которые, как мы увидим в главе 7, позволили им сделать выводы, выходящие далеко за пределы первоначального замысла. В главе 8 рассказывается предыстория этого товарищеского мероприятия, а также озвучиваются выводы, к которым пришли исследователи.

Важно отметить: несмотря на то, что упомянутые в этой книге исследования проводились в отдаленных друг от друга государствах – в Новой Зеландии, Соединенном Королевстве и Соединенных Штатах, – их итоги невозможно распространить на множество других стран. Науку о человеческом развитии справедливо критикуют за то, что она сосредоточена исключительно на жизни детей, которые растут в белых, образованных, индустриализованных, обеспеченных и демократичных обществах, так называемых WEIRD-обществах (WEIRD-общества – от англ. white, educated, industrialized, rich, and democratic). Наверное, очевидно, что мы в этом смысле также не без греха. Мы сделали два важных вывода по этому поводу. Во-первых, неудивительно, что исследования проводят именно в таких обществах: в них обычно всегда в достатке материала для изучения. Во-вторых, изучать представителей WEIRD-обществ не так уж и грешно, если при этом у исследователя появляется возможность подключить к проекту представителей неWEIRD-обществ, совсем как в нашем случае. Такой подход позволяет не только выяснить больше нового, но и определить, сколько добытых тяжелым трудом знаний о WEIRD-обществах возможно применить к совершенно другим обществам. Тем не менее нам доподлинно известно, что значительная часть знаний, к которым мы пришли в ходе изучения человеческого развития в Новой Зеландии, Великобритании и Соединенных Штатах, в основном применимы к большей части представителей WEIRD-мира. Это открытие по-своему ценно, пусть даже его невозможно – и не следует – просто брать и распространять на неWEIRD-общества. Лишь в ходе грядущих исследований удастся определить, насколько близко представленные в этой книге откровения передают развитие жителей таких мест, как Кения, Китай или Новая Гвинея. Нам кажется, в каких-то случаях совпадений будет много, а в каких-то – нет. Мы надеемся, что читатели нас поймут (или уже поняли) и продолжат читать эту книгу, поскольку в ней раскрывается то, насколько крепко связаны между собой обстоятельства, в которых растет человек, и его будущая жизнь.

В чем заключается ценность лонгитюдных исследований

Возможно, вы уже задумались, почему мы посвятили свои трудовые жизни изучению человеческого развития; почему долгие годы следим за четырьмя тысячами людей, а не развиваемся в различных научных направлениях, таких как психология, нейробиология, социология, биология и статистика. На этот вопрос в каком-то смысле просто ответить: каждый из нас обожает наблюдать за человеческим развитием. Почему люди развиваются так, а не иначе? Почему вырастают такими, а не другими? Как на развитие человека влияет врожденное и приобретенное? Однако на вопрос о том, почему мы изучаем человеческое развитие, можно ответить и сложнее, и сейчас мы объясним, почему нас так пленяют исследования, о которых рассказано в этой книге.

Наблюдение или эксперимент?

Ответ на вопрос о том, почему мы наблюдаем за жизнью людей с течением времени, связан с двумя важными чертами, которые объединяют три представленных в книге научных исследования – помимо того, что ими занимаются одни и те же авторы. Во-первых, эти исследования проводятся посредством не эксперимента, а наблюдения. Другими словами, мы не вносим никаких изменений или правок в развитие детей, подростков и взрослых. Мы не вмешиваемся в жизнь людей и не учим их, как развиваться правильнее. Мы лишь наблюдатели, а не участники; документалисты, а не активные участники событий. Поэтому суть всех трех исследований – отслеживать и записывать, что происходит в жизни участников и как они со временем развиваются и меняются. То есть наблюдать за ними. Один человек, который долгие годы участвовал в данидинском исследовании, как-то заметил: «Я чувствую себя словно в документальном фильме о живой природе, в духе тех, где лев выслеживает газель, а его тем временем снимают; ученые не пытаются спасти газель, не останавливают льва – они просто наблюдают». Как бы нам ни нравилось это сравнение, оно не совсем точно. Если (и когда) становится очевидным, что человек вот-вот причинит неминуемый вред себе или окружающим, мы исполняем свой гражданский и этический долг и помогаем человеку и/или семье. В остальных случаях мы и правда всего лишь сидим и наблюдаем.

Как бы то ни было, мы прибегли к наблюдению в основном потому, что большинство задач, поставленных в рамках всех трех исследований (и представленных во всех главах этой книги) не решить посредством подстроенного эксперимента, а потому проводить опыты нам нет смысла. Кто согласится нарочно учинять насилие над ребенком, чтобы мы изучили последствия этого насилия? Или намеренно отправит ребенка в плохой детский сад, чтобы проверить, как это скажется на его будущем? Кто позволит своей дочери принимать наркотики только затем, чтобы замедлить или ускорить ее физическое развитие и проверить, как это повлияет на ее половое созревание? И, наконец, кто позволит подвергать своего ребенка травле, опять же намеренно, только чтобы узнать, какие у этого будут последствия?

Некоторые ученые, исследователи, обыватели и политики склонны относиться к знаниям, добытым через наблюдение (как в нашем случае), с презрением. Дело в том, что они считают экспериментальные исследования, которые зачастую проходят в виде рандомизированных контролируемых испытаний (РКИ), «золотым стандартом» научной работы. В ходе РКИ, как можно догадаться по названию, участников случайным (рандомным) образом определяют либо в экспериментальную группу, которой назначается некое вмешательство, либо в контрольную, которая никакого вмешательства не претерпевает, и эти группы затем сравнивают между собой. Случайное распределение нужно для того, чтобы участники точно (или хотя бы наверняка) были в равных условиях к началу испытаний. В итоге исследователи приходят к «неоспоримым заключениям», что разница в дальнейшем состоянии представителей экспериментальной и контрольной групп вызвана именно вмешательством. Вмешательство может представлять собой назначение определенного лекарства или плацебо (например, для снижения аппетита), проведение неких семинаров (например, о том, как быть мягче с детьми) или помещение в определенные обстоятельства (допустим, участников могут отправить в парк, чтобы те изучали природу). Экспериментальные исследования (в отличие от тех, в которых применяется наблюдение) обычно позволяют увереннее выстраивать причинно-следственные связи. Однако, как уже было отмечено в прошлом абзаце, истина в том, что не на все вопросы, которые тревожат исследователей человеческого развития, возможно найти ответ с помощью эксперимента. Именно поэтому метеорологические, астрономические и геологические исследования обычно основаны на наблюдении: мы не в силах нарочно изменить погоду, движение планет или Землю, чтобы поглядеть на последствия. Другими словами, наблюдение – такой же важный научный метод, как и эксперимент, поскольку без него порой не обойтись.

Наконец, стоит отдельно выразить мысли по поводу якобы «золотого стандарта» научного подхода, который зачастую противопоставляют наблюдению. Суть РКИ в том и заключается, что людей распределяют в экспериментальную и контрольную группу случайно, однако в разговорах об этом эмпирическом подходе зачастую умалчивается, что отнюдь не каждый желает случайным образом оказаться в контрольной группе – особенно если представители экспериментальной группы, например, получат лекарство, способное помочь в борьбе с болезнью. «Хорошо, – может ответить желающий поучаствовать в эксперименте. – Если меня распределят не в контрольную, а в экспериментальную группу, я соглашусь». Однако в таком случае его просто не включат в список испытуемых: участники должны осознавать, что распределять по группам их будут не глядя, и быть готовыми к любому из двух исходов.

Это значит, что подобные испытания и, как следствие, выводы специалистов в большинстве своем имеют не настолько уж и широкий охват: если человек не готов мириться с тем, что его могут отправить в контрольную группу, от РКИ он зачастую отказывается. Кроме того, люди пугающе часто покидают эксперимент до его завершения. Естественно, это значит, что, например, лекарство, которое подействовало на участников экспериментальной группы, отнюдь не обязательно поможет широкому кругу людей. В конце концов, в первых клинических испытаниях многие бы участвовать не согласились. Следовательно, лечение, на которое согласились участники РКИ, вряд ли непременно вызовет доверие у широкой общественности. В некоторых случаях обобщения, к которым прибегают по итогам таких испытаний, относительно безвредны, однако порой они могут обернуться настоящей бедой. Таким образом, экспериментальные исследования явно не дотягивают до «золотого» стандарта; здесь лучше подойдет слово «серебряный». Однако наша цель не в том, чтобы вышвырнуть РКИ прочь вместе с их экспериментальными пожитками. Мы лишь хотели разъяснить: если кому-то вдруг захочется презрительно отозваться об исследованиях, основанных на наблюдении, то пусть он сначала хорошенько подумает.

Естественно, ученые, занимающиеся наблюдением, замечают недостатки в полученных данных лишь тогда, когда начинают их анализировать. Например, исследователи человеческого развития, в число которых входим и мы, не спешат, собрав необходимые данные, выстраивать прямые связи между детским опытом, влиянием среды или поведением в раннем возрасте – и дальнейшей жизнью. Всем следует знать, что корреляция – статистическое соотношение – не обязательно указывает на причинно-следственную связь. Например, людей, которые в юности употребляли марихуану, в зрелости часто подводит ум, однако это не означает, что одно напрямую связано с другим. Мы прекрасно понимаем, что наблюдения, которые мы ведем, не позволяют устанавливать надежные причинно-следственные связи, однако мы твердо намерены убедить читателей в том, что заключения, к которым мы приходим, в высшей мере приближены к истине. Вообще, читатели со временем обнаружат, что мы постоянно оспариваем собственные находки и заключения, к которым эти находки приводят, после чего предлагаем и эмпирически проверяем иные объяснения выявленных закономерностей. Только если после проверки выяснятся, что иные обстоятельства здесь ни при чем, мы осмеливаемся на в той или иной мере уверенные заявления. По правде говоря, мы написали эту книгу в том числе и затем, чтобы показать, насколько мы придирчивы в своем подходе, тем самым обозначив, насколько ценны данные о человеческом развитии, полученные в ходе наблюдения, и объяснить, как благодаря этим сведениям возможно грамотно предотвращать или устранять трудности в развитии и/или улучшать жизнь людей, а также обучать навыкам вмешательства соответствующих специалистов.

Проспективное или ретроспективное исследование?

Три исследования, о которых говорится в этой книге, объединяет не только то, что все они основаны на наблюдении, но и то, что они проспективные. Что это значит? Ключевое слово здесь – «проспективный», противоположное слову «ретроспективный». В ходе ретроспективных исследований человеческого развития оценивается нынешнее состояние участника, после чего собранные сведения – не важно, идет речь о ребенке, подростке или взрослом, – пытаются связать с чем-то, что он испытывал, переживал или делал в прошлом, причем на основе его воспоминаний. Ретроспективным было недавнее исследование, посвященное неблагоприятному детскому опыту (ACEs – от англ. adverse childhood experiences), такому как насилие или наркотическая зависимость родителя. В ходе этого исследования терапевты пытались понять, почему в зрелом возрасте люди сталкиваются с теми или иными заболеваниями. Взрослые участники по большей части вспоминали о своем детском опыте – о том, что было десять, двадцать или тридцать лет назад. В таких исследованиях возможные причины явлений, связанных с общественной жизнью, психическим состоянием, умственной деятельностью или даже физическим здоровьем человека, изучаются не тогда, когда они возникают; такие исследования основаны на отчетах «с оглядкой в прошлое», в котором (предположительно) происходили те или иные события. Если же исследование (совсем как те, что представлены в этой книге) проспективное, то, наоборот, определенный опыт, переживания и поступки оцениваются учеными тогда (или близко к тому времени), когда они действительно происходят в жизни участника. Это позволяет исследователям, в число которых входим и мы, связывать между собой первопричины и влияющие на развитие обстоятельства с грядущими исходами. По правде говоря, исследование оттого и называется лонгитюдным, что за участниками следят долгое время.

Вы можете справедливо заметить: какая разница, изучаем мы человеческое развитие проспективно (как мы) или ретроспективно (как многие другие). Позвольте привести два примера, чтобы показать существенную разницу между двумя подходами. Благодаря этим примерам станет окончательно ясно, почему мы выбрали начать именно проспективное исследование. Во-первых, давайте поговорим о первопричинах трудного поведения у детей – того самого, из-за которого они обычно плохо учатся и неважно ладят со сверстниками. Допустим, ученые в своем ретроспективном исследовании выдвигают следующее предположение: если ребенок в начальной школе ведет себя озлобленно и не хочет дружить с одноклассниками, значит, в раннем детстве он вел себя похожим образом. Другими словами, если в раннем детстве у ребенка был трудный темперамент (он много плакал, плохо спал, ел и приспосабливался к новым обстоятельствам), то в начальной школе он наверняка будет вести себя так, как описано выше. Кстати говоря, о связи между поведением в дошкольном и школьном возрасте подробно рассказывается во второй части книги, посвященной первому из трех основных вопросов, которые поставили перед собой авторы: можно ли по тому, как ребенок мыслит, воспринимает мир и ведет себя в первые пять, десять и пятнадцать лет, понять, кем он станет в будущем, – и если да, то как.

Если мы решим проверить выдвинутое предположение с помощью ретроспективного подхода, то обратимся к врачам, которые работают с озлобленными, несговорчивыми и склонными к нарушению порядка детьми. Из нашего предположения о поведении трудных детей происходит основной вопрос, который необходимо задать родителям участников: «Когда ваш ребенок начал вести себя плохо?» Судя по данным других исследований, многие родители в таких случаях отвечают: «Ой, да он всегда себя так вел. Как родился – сразу был крикливым, драчливым, неподатливым, а порой и вовсе невыносимым». Если достаточно много родителей заявят о том, что их дети были трудными с рождения, мы заключим так: судя по собранным данным, наше предположение о том, что трудные дети проявляют трудный темперамент еще в младенчестве, верно.

Прежде чем окончательно поверить в заключения, основанные на данных ретроспективного исследования (то есть на родительских воспоминаниях о том, как ребенок вел себя в раннем возрасте), давайте ненадолго задумаемся, кого мы в этом исследовании не учли. А не учли мы детей, которые в младенчестве были такими же непослушными и драчливыми, как и наши участники, однако впоследствии не нуждались в помощи врачей, поскольку стали покладистее и в нашу выборку так и не попали! Если бы мы учли еще и этих детей, то связь между трудным поведением в младенчестве и детстве, вне всяких сомнений, оказалась бы слабее, чем показало ретроспективное исследование. Только проспективное исследование, в котором оценивается поведение самых разных участников в раннем возрасте и детстве (то есть с течением лет), позволит нам не упустить трудных младенцев, которые перестали быть трудными к школьному возрасту. Следовательно, если проспективное исследование покажет очевидную связь между трудным темпераментом в раннем возрасте и трудным поведением в школьном, то наши выводы будут намного ближе к действительности и ценнее, чем то подобие корреляции, которое исследователи выявят «по воспоминаниям родителей».

Этот вопрос – не чисто теоретический, не чисто научный, и волновать он должен не только тех, кому больше нечем заняться. Как я уже отмечал, последние несколько лет наблюдалась целая волна исследований и открытий, связанных с неблагоприятным детским опытом. Именно их мы и приведем в качестве примера, чтобы доказать, насколько ограничены ретроспективные исследования и как много преимуществ у проспективных. Крайне любопытными выводами поделились терапевты, которые обнаружили следующее: пациенты, которые постоянно страдают от определенного заболевания, болеют чаще других или то и дело заболевают одним и тем же из-за особенностей организма, в детстве чаще подвергались насилию, терпели плохое к себе отношение и/или росли в обстоятельствах, представлявших угрозу для жизни (например, дома их били). В итоге эти выводы получили такое распространение, что многие врачи сегодня в порядке вещей требуют рассказывать не только о прежних заболеваниях, но и вообще об опыте взросления, а еще выдают краткие анкеты, чтобы узнать, с какими угрозами пациент сталкивался в детстве. Считается, что благодаря этому терапевт лучше понимает состояние пациента; порой врачу даже удается объяснить ту или иную болезнь событиями прошлого.

Поскольку психологи уже десятки лет разбираются (и сомневаются) в точности воспоминаний взрослых людей о детстве (в которой при этом твердо уверены слишком уж многие из тех, кому приходилось вспоминать прошлое), ученые решили исследовать этот вопрос. Они пришли к любопытным выводам: наши воспоминания о детстве (особенно о том, как к нам относились родители) зависят от того, в каком настроении и эмоциональном состоянии мы находимся, когда рассказываем о прошлом. То есть люди в депрессии рассказывают о детстве что-то плохое чаще, чем те, у кого депрессии нет. Однако значит ли это, что к депрессии склонны те люди, у которых было плохое детство? Конечно, возможно и такое, однако ретроспективное исследование вряд ли способно дать об этом полноценное представление – мешает предвзятость участников.

Поэтому в рамках данидинского исследования мы решили оценить: (а) насколько отличается настоящий детский опыт участников от того, что они рассказывают десятки лет спустя; и (б) как представление участника о собственном детстве связано с измеримыми показателями состояния его организма (например, кровяным давлением) и ответами участника на вопросы, которые подразумевают личную оценку (например: «Как бы вы в общем оценили свое здоровье на сегодняшний день – превосходно, хорошо, средне, плохо или ужасно?»). Насколько согласуются представления людей о детстве с действительным положением дел? Насколько точно они воспроизводят прошлое? Позволяет ли ретроспективная оценка так же уверенно, как проспективная, связать между собой детский опыт и заболевания в зрелости? Чтобы узнать ответы на только что озвученные вопросы, придется прочесть шестнадцатую главу! Теперь, когда в нас начало просыпаться любопытство, давайте посмотрим, что может предложить эта книга.

Аннотация

Книга состоит из пяти основных частей (со второй по шестую), которые расположены после нынешней (вводной) и вплоть до завершающей, где мы подводим некоторые итоги всему, что высказали в основной части книги. Прежде чем подробно перечислить вопросы, которые рассматриваются в этой книге, необходимо пояснить: вся работа, описанная и обсуждаемая здесь, выполнена авторами в неизменном сотрудничестве со многими коллегами, а потому эта книга – не обзор, не реферат и не аннотация всех сведений в области человеческого развития на сегодняшний день. Как, надеемся, уже стало ясно по открывающим примечаниям, эта книга посвящена научным изысканиям, к которым мы прибегли в ходе исследования человеческого развития. При этом читателям следует знать, что наша работа, как работа любого исследователя, основана на наблюдениях и заключениях предшественников. В списке литературы в конце книги можно найти оформленные должным образом ссылки на исследования, на которые мы опирались в каждой отдельной главе.

Следует также поднять еще один вопрос, который мы решили на начальных этапах работы над книгой: стоит ли нам в первую очередь ссылаться, хотя бы коротко, на работы других исследователей (в число которых входят многие наши коллеги и даже друзья, которые пожинают плоды трудов на том же научном поприще, что и мы, и чьи работы повлияли на ход наших мыслей и исследований), или в основном сосредоточиться на собственных наблюдениях? Если говорить научным языком, то перед нами возник вопрос: «Сколько уже опубликованной научной литературы нам необходимо представить читателю, прежде чем делиться итогами собственного исследования?» В науке, как и в жизни, часто случается так, что мыслители с широкими взглядами – и авторы книг – могут иметь искреннее, однако отличное от общепринятого мнение по обсуждаемому вопросу. Мы еще на подступах решили не тратить время и бумагу на «обзор теоретического материала» по огромному числу вопросов, обсуждаемых в этой книге, поскольку это позволило нам подробнее рассказать, какие мысли и вопросы (наши и чужие) двигали нами в изысканиях и в чем состояла именно наша работа.

Однако не следует полагать, будто мы не считаем труды наших предшественников достойными внимания. Буквально все ученые, за исключением очень редких случаев – вспомним теорию относительности Эйнштейна – опираются на предшественников в надежде продвинуться дальше, оттолкнувшись от уже открытого. Мы здесь не исключение (мы не Эйнштейны). Все, что мы освещаем в этой книге, основано на работе предшественников и, надеемся, расширяет ее, и это позволит будущим исследователям отталкиваться уже от наших выводов. Вы сразу поймете, что мы не врем, когда изучите наши научные публикации, перечисленные в списке литературы, поскольку в каждой из них упомянуты исследования предшественников, на которые мы опираемся в том или ином случае. Английский поэт XVII века Джон Донн известен всем благодаря словам: «Человек не остров, не просто сам по себе; каждый человек – часть континента, часть целого»[6]. Это определенно относится и к современной науке, и для нас честь быть частью этого целого.

Мы надеемся донести до читателя, что работа над лонгитюдным исследованием, основанным на наблюдении за жизнью людей, порой напоминает деятельность садовника – человека, который растит деревья; порой – шеф-повара, который готовит блюдо; порой – следователя, который пытается разгадать некую тайну; а порой, конечно, искателя приключений, который отправляется в неизведанные места, куда почти или вовсе не ступала нога человека; или даже охотника за сокровищами, который жаждет найти нечто ценное, однако никогда не знает наверняка, ждет ли его успех. Почему наша деятельность похожа на работу садовника? В начале своего научного пути мы порой годами ждали, покуда наши «деревья» вырастут, и лишь затем собирали с них «плоды». Прежде чем задать многие из вопросов, связанных с человеческим развитием (не говоря уже о том, чтобы на них ответить), например меняются люди с возрастом или остаются похожими на себя в детстве; влияют ли на наше развитие благоприятные или неблагоприятные события детства, – нам необходимо подождать, покуда маленькие дети станут подростками и взрослыми. Почему наш труд похож на работу шеф-повара? В рамках лонгитюдного исследования мы собираем множество сведений, которые храним в архивах – будто продукты в кладовой, – а когда хотим изучить, например, вопросы развития, отправляемся в эту кладовую и выбираем необходимые «ингредиенты» (читайте: показатели), чтобы приготовить «блюдо». Другими словами, мы изучаем необходимые эмпирические данные, чтобы ответить на вопрос, который вызовет у нас любопытство.

Задумываясь над тем, как выстроить свою работу, мы зачастую действуем как следователи или охотники за сокровищами, однако порой – просто как искатели приключений. В поисках вдохновения мы обычно обращаемся к своим прежним трудам: они подсказывают нам, к чему обратиться и чего ожидать. В науке это называют предпосылками исследования. Естественно, мы лишь изредка находим прямые намеки, которые непременно должны привести нас к искомым выводам. И в таких случаях мы смело надеваем шляпы следователей или охотников за сокровищами, правильно читаем подсказки предшественников и делаем грамотные предположения. Обычно эти предположения оказываются близки к истине. Однако порой намеки, если они вообще есть, настолько запутанные, что мы даже не знаем, какие строить предположения, а потому в итоге просто задаем какой-нибудь вопрос в надежде получить какой-нибудь ответ. Тогда мы походим на искателей приключений, которые бросаются навстречу неизвестности.

Сегодня, когда науке не спешат доверять, порой совершенно оправданно (из-за трудностей с воспроизводимостью исследований), трудно убедить людей в истинности своих заключений. Многие, к сожалению, уверены, что исследователи приходят лишь к тем выводам, к которым хотят, а потому научные изыскания якобы пропитаны идеологией и предвзятостью. И хотя это в какой-то мере истинно, относиться с таким настроем ко всей науке в целом неверно. В этой книге мы раз за разом поясняем, что надежная наука нацелена на беспристрастный поиск неоспоримых знаний. Хотя никто из ученых (в особенности тех, которые занимаются вопросами человеческого развития) не может быть на сто процентов уверен, что ему никогда не мешала неосознанная предвзятость, – добросовестный исследователь всеми силами старается доказать, что в его заключениях нет ни толики личного мнения.

Вторая часть книги посвящена вопросу, которого мы уже в некоторой мере касались: все ли мы «родом из детства»? «Кто есть Дитя? Отец Мужчины» – это строка из стихотворения, написанного в далеком 1802 году поэтом эпохи романтизма Уильямом Вордсвортом, и эти слова конечно же призваны напомнить читателям: по тем психологическим и поведенческим особенностям, что ребенок проявляет еще в детстве, можно понять, каким он станет в будущем, вплоть до зрелого возраста. Эта строка вкратце передает давно существующее предположение: то, как дети мыслят, чувствуют и поступают, указывает на то, какими они станут в будущем. Поэтому в первой главе этой части (а именно – второй) мы сосредоточимся на том, можно ли по темпераменту человека в раннем детстве предугадать, каким он станет в молодости; обнаружим, что некоторые участники исследований как в раннем возрасте, так и в дальнейшей жизни были «мятежниками»; другим, судя по всему, было по душе оставаться «беглецами»; а остальные тем временем познавали мир намного более уверенно, воодушевленно и открыто. В третьей главе мы продвинемся по возрастной шкале вперед, к зрелости, и узнаем, как связаны между собой уровень самообладания, которое человек проявляет до десяти лет, и его жизнь через несколько десятилетий. Эта глава называется «Сдерживаться или не сдерживаться, вот в чем вопрос». Четвертая глава, завершающая вторую часть книги, посвящена тому, как отличаются жизни людей с СДВГ и без него. Главный вопрос, который мы ставили перед собой в изучении этой стороны человеческого развития, заключался в том, обязательно ли у взрослого человека с СДВГ обнаруживали то же расстройство в детстве.

Вторая часть книги не только убеждает нас в истинности слов о том, что все мы родом из детства, но и настраивает читателя на грядущие главы, все из которых посвящены тому, почему дети и подростки развиваются так, а не иначе. Тем самым вторая часть помогает плавно перейти к третьей, где рассматривается второй важный вопрос, который мы поставили перед собой в книге: как жизнь в семье способствует – или препятствует – развитию детей и подростков. Распространено мнение, что воспитание оказывает значительное влияние на развитие детей и подростков, а потому в первой главе (а именно – пятой) третьей части, посвященной влиянию на развитие семьи, мы начинаем с вопроса о том, почему родители воспитывают детей так, а не иначе. Существует множество исследований, которые показывают: если родители относятся к ребенку жестоко или с пренебрежением, то к ним самим, скорее всего, так относились в детстве. Поэтому в рамках данидинского исследования мы решили оценить, наблюдается ли та же закономерность среди любящих, заботливых и внимательных родителей, которые, как показывают многие исследования, воспитывают детей и подростков успешнее. В шестой главе мы изучим, как влияние близких родственников склоняет данидинских мальчиков к нарушению порядка. При этом мы поделим мальчиков на две группы: на тех, кто постоянно нарушает правила в детстве, и тех, кто начинает хулиганить только в юности. Ведь пусть даже в юности представители обеих групп ведут себя похоже, их взросление в семейном окружении проходит очень по-разному, что сказывается на их дальнейшем развитии. В третьей главе, посвященной влиянию семьи на развитие человека (то есть в седьмой главе книги), мы посмотрим на девочек и решим, почему кто-то из них быстрее проходит через этапы полового созревания и какие у этого могут быть последствия. В этой части книги представлены итоги как данидинского исследования, так и проекта NICHD. Возможно, читателя это удивит, однако, судя по итогам исследований, сложное положение в семье ускоряет половое созревание девочек, тем самым подталкивая их начать сексуальную жизнь раньше сверстниц. Как и в нескольких последующих главах, в седьмой освещены обстоятельства и внешние силы, которые укрепляют устойчивость – способность человека справляться с несчастьями и преодолевать потрясения. Рассуждая об устойчивости, мы предлагаем читателю посмотреть, какие обстоятельства способны предотвратить трудности в развитии, поскольку с ними часто сталкиваются дети, живущие в непростых условиях. Третья часть книги, помимо всего прочего, призвана найти ответ на следующие вопросы: при каких условиях непростые внешние обстоятельства, которые в ином случае обязательно повлияли бы на развитие человека (например, тяжелые события раннего детства, из-за которых подросток рано начинает половую жизнь), не оказывают ожидаемого отрицательного воздействия – и как грамотно поместить человека в подобные условия, чтобы помочь ему развиваться в верном направлении?

Четвертая часть книги предлагает читателю выйти за пределы семейного круга. В ней мы ищем ответ на третий важнейший вопрос, который поставили перед собой: как опыт развития и жизненные обстоятельства вне семьи сказываются на грядущей жизни человека. Мы рассмотрим, как на ребенка влияют дошкольные учреждения (8-я глава) и район проживания (9-я глава). Кроме того, мы изучим два вопроса, связанных с влиянием сверстников: травлю в детстве (10-я глава) и курение травки в подростковом возрасте (11-я глава). Благодаря исследованию NICHD в десятой главе вы узнаете о том, с чем сталкиваются подростки, с которыми в детстве сидели чужие люди. В главе, основанной на полученных в ходе исследования E-Risk данных о взрослении британских подростков, мы обращаем внимание на краткосрочное и долгосрочное влияние, которое оказывает на психическое и физическое здоровье детей травля. А одиннадцатая глава, также основанная на исследовании E-Risk, посвящена тому, как на развитие детей сказывается взросление в малообеспеченном окружении. Мы придем к любопытному открытию: важную роль в развитии ребенка играет то, насколько близко от него проживают зажиточные семьи. Неужели богатые соседи, как считают многие политики и общественные деятели, и вправду благотворно влияют на детей из бедных семей? Или разница в положении, наоборот, им вредит? В завершающей главе этой части (то есть в 11-й главе книги) читатель узнает, что курение травки, которым обычно увлекаются подростки под влиянием сверстников, способно подорвать умственное развитие, а также психическое здоровье, особенно если человек не бросает эту привычку вплоть до четвертого десятилетия жизни. Стоит отметить, что во всех перечисленных главах подчеркивается вероятностная природа исходов, связанных с отрицательным влиянием опасных обстоятельств, которое мы также рассматриваем в своей книге. После этого мы вновь предлагаем читателю ознакомиться с наблюдениями о том, какие обстоятельства позволяют воспитать в человеке устойчивость, которая помогает преодолевать трудности в развитии при деструктивном опыте и внешних угрозах.

Сегодня многие считают, что понять, почему люди развиваются по-разному, возможно лишь с помощью генетики. В конце концов, личность человека – это не только воспитание, но и природа (хотя и воспитание тоже важно). Итак, в первых двух главах (12-я и 13-я) пятой части книги мы обращаемся к четвертому важнейшему для нас вопросу: влияет ли на личность человека наследственность – и если да, то как? Мы оценим, возможно ли объяснить наследственностью, почему кто-то зависит от никотина после первой же сигареты; действительно ли по набору генов видно, кто добьется успеха в жизни (если подразумевать под успешными богатых и влиятельных людей на высоких должностях). Итогами своих изысканий мы призовем призрака предопределенности, однако при этом напомним, что природа человеческого развития вероятностна, а потому не стоит воспринимать наследственность как нечто незыблемое. В то же время нельзя отвернуться от нее окончательно. Заявления о том, что наследственность не важна, настолько стары, что прибегать к ним поистине глупо. В четырнадцатой и пятнадцатой главах, которые также посвящены наследственности, мы оттолкнемся от так называемого соотношения генотипа и фенотипа и продвинемся дальше, к взаимодействию генотипа и внешней среды. Для этого нам придется поразмышлять о том, как природа и воспитание, в совокупности и во взаимосвязи, подрывают основы человеческого развития, склоняя мужчин к жестокости (14-я глава), а всех людей в общем – к депрессии (15-я глава). Вновь обратившись к вопросу устойчивости, уже с точки зрения наследственности, мы по набору генов определим, кто уязвим и не уязвим к стрессу и потрясениям. Все вышеупомянутые генетические вопросы рассматривались в рамках данидинского исследования. Однако в завершающей главе пятой части книги мы обратимся к исследованию E-Risk и сосредоточимся на том, что можно назвать «новой генетикой», а именно на эпигенетике[7]. В шестнадцатой главе мы оценим, правда ли виктимизация, как показывает теория и некоторые свидетельства, способна «отключать» проявление (экспрессию) некоторых генов посредством эпигенетического метилирования. Если да, то, выходит, можно будет не только назвать гены первопричиной, которая в итоге влияет на определенные стороны человеческой жизни, но и заявить, что от опыта, пережитого в ходе развития, и внешних обстоятельств, в которых растет ребенок, вправду зависит, какие гены, отвечающие за те или иные стороны личности, в итоге проявят себя. Если окажется, что такие закономерности действительно существуют, то гены возможно будет воспринимать как зависимые переменные, на которые влияют другие условия.

Если вышеперечисленные главы в первую очередь посвящены различным источникам влияния на человеческое развитие и поиску ответа на вопрос, действительно ли все мы родом из детства, то в шестой, заключительной, части мы обращаемся к старению и, как следствие, пытаемся определить, как связаны между собой опыт детства и болезни, с которыми человек сталкивается в зрелости. В главе 17 мы докажем на основе данных данидинского исследования, что здоровье зрелого человека и вправду определяется событиями детства, а также обратимся к проспективным и ретроспективным измерениям неблагоприятного детского опыта. В главе 18, основанной на исследовании E-Risk, мы рассмотрим то, как невзгоды, пережитые в детские годы, «проникают под кожу» и становятся частью природы человека, то есть оказывают глубинное влияние на его устойчивость к заболеваниям, потрясениям, а также на проявление тех или иных генов. Наконец, в главе 19, посвященной старению, мы рассмотрим различные примеры биологического старения и определим, как так вышло, что участники данидинского исследования, родившиеся в один год, стареют с различной скоростью.

В главе 20, которая закрывает седьмую часть книги, мы подводим итоги всему, что узнали. Мы обращаем внимание на выводы, к которым пришли в ходе трех проспективных лонгитюдных исследований, на которых основана наша книга. Эти выводы позволят нам заключить, что по детству человека можно довольно точно определить, как он будет развиваться в будущем; что никакие обстоятельства не определяют будущее человека однозначно – поскольку на его развитие влияет целая совокупность событий и условий, в том числе опыт жизни в семье и за ее пределами, а также наследственность; что некоторые дети по самым разным причинам (например, благодаря заботе родителей, совместной поддержке со стороны соседей и определенной наследственности) устойчивее к угрозам, чем другие; и что теперь мы можем еще меньше бояться трудностей в развитии, поскольку их возможно предотвратить или в худшем случае преодолеть; а также верить во всеобщее счастье – если понимать его в широком смысле. Как бы то ни было, мы помним, что расслабляться нельзя («пройдешь весь путь – тогда уснешь») и что наука о человеческом развитии сейчас пребывает на стадии всего лишь младенчества – или, в лучшем случае, раннего детства. Ей еще многое предстоит узнать, поэтому нашу книгу следует воспринимать лишь как отчет о первых успехах. Мы уверены, что читатель по достоинству оценит успехи в понимании человеческого развития, которых возможно достичь в основном благодаря крупным, исчерпывающим, проспективным исследованиям в духе тех, что проводили мы, в рамках которых за людьми наблюдают долгие годы, начиная с самого их рождения или вскоре после него.

Часть II. Кто есть дитя? Отец мужчины

2. «Мятежники» и «беглецы»

Займется сердце, чуть замечу

Я радугу на небе, —

Так шло, когда я отрок был невинный,

Так есть, когда я стал мужчиной,

Да будет так, когда я старость встречу! —

Иль прокляну свой жребий!

Кто есть Дитя? Отец Мужчины;

Желал бы я, чтобы меж днями связь

Природной праведности не рвалась.

Уильям Вордсворт, «Займется сердце, чуть замечу»

Уверяя нас в том, что дитя – это «отец Мужчины», поэт подразумевает следующее: то, какими мы вырастаем, в той или иной мере отражает то, какими мы были детьми. Получается, по поведению и поступкам ребенка возможно предугадать, и довольно точно, как он будет вести себя во взрослой жизни. Если задуматься, то такой взгляд на человеческое развитие словно отрицает саму возможность развития; в конце концов, выходит, будто мы со временем почти не меняемся – лишь становимся крупнее и сложнее, однако остаемся собой. Такого воззрения придерживается, к примеру, сорок четвертый президент Соединенных Штатов Дональд Трамп. Когда он в 2016 году только избирался в президенты, то заявлял, будто в свои семьдесят он такой же, каким был в дошкольном возрасте. Если учесть, насколько взвинченно и склочно он вел себя во время избирательной кампании и даже после нее, когда занял самую влиятельную должность в мире, его словам охотно верится. Но что можно сказать о других людях? Насколько точно взрослые поступки человека отражают то, как он вел себя в детстве? И наоборот: можно ли по поведению ребенка предугадать, каким он вырастет?

Противостояние однородного и неоднородного, то есть постоянства и перемен, в человеческом развитии началось довольно давно, пусть даже поначалу его никто никак не обозначал. Более пятидесяти лет назад два нью-йоркских детских психиатра, Стелла Чесс и Александр Томас, помогли запустить исследование, целью которого было определить, насколько сильно с возрастом меняется темперамент маленького ребенка. Чесс и Томас выступали за однородность, а специалист по возрастной психологии из Гарвардского университета Джером Кейган вдохновился их точкой зрения и в течение многих лет развивал ее. Сейчас Кейган отошел от дел, однако до сих пор, невзирая на возраст, пишет научные статьи, в том числе и о вопросах человеческого характера. Если такие специалисты по возрастной психологии, как Кейган, подчеркивают поразительную однородность в человеческом развитии и то, насколько подростки и даже взрослые люди похожи на себя в детстве, то другие отмечают, насколько невероятно люди с возрастом меняются – через внезапные скачки и резкие повороты, с которыми человек зачастую сталкивается в первые десятилетия жизни. Единственное, с чем согласны почти все представители обеих сторон, – это то, что в раннем возрасте дети заметно отличаются друг от друга предрасположенностью к определенным эмоциям и поведению, то есть темпераментом. Если одни младенцы перед лицом угрозы внешне спокойны и невозмутимы, то другие чувствительны и легко расстраиваются. Если одни младенцы проявляют любознательность и охотно общаются с незнакомцами, смело изучают новые места и предметы, то другие, прежде чем сдвинуться с места, наблюдают и ждут. И если одни почти всегда улыбаются и смеются, то другие лишь изредка испытывают или по меньшей мере проявляют положительные чувства. Предрасположенность к тому или иному отклику и поведению у ребенка заметна в раннем возрасте, в том числе и в первый год жизни. Томас и Чесс выделяли три вида темперамента у детей раннего возраста: легкий, трудный и с длительным привыканием. Разницу в поведении детей с различным темпераментом мы объясним чуть позже.

Многие современные исследователи уверены, что врожденные или проявляющиеся в раннем детстве черты ребенка уже могут намекать на то, как он будет вести себя в будущем, например озлобленно или обеспокоенно.

Однако родители обычно начинают верить в подобное лишь после рождения второго ребенка, особенно если первенец у них был «легким», а не «трудным». И дело вот в чем. Если первый ребенок оказывается «легким», родители зачастую считают, будто это исключительно их заслуга. Если они видят, как кто-то не способен управиться с маленьким ребенком (не может уложить его спать, с трудом приучает его к чему-то новому), то нередко и вовсе думают: этот родитель явно что-то делает не так. Вот как примерно звучат их мысли: «Мы бы не позволили своему малышу так капризничать. Не ребенок виноват – воспитание неправильное». Однако если у второго ребенка нрав оказывается полностью противоположным нраву первенца, с которым было до безумия легко, родители резко задумываются: а может, дети изначально рождаются разными? В таких случаях родители зачастую бросаются из крайности в крайность: если прежде они во всем винили приобретенное (то есть влияние родителей), теперь для них во главе угла врожденное (то есть личностные черты, заложенные природой). Теперь они мыслят чуть шире: «То, как ведет себя ребенок, (хотя бы в основном) зависит не от того, как его воспитывали, а от его врожденных качеств».

Именно такое внезапное откровение снизошло на одного из авторов этой книги, которому как раз довелось воспитывать двух сыновей, с одним лишь отличием: «трудным» оказался первенец, а «легким» – второй ребенок. По правде говоря, первый ребенок оказался настолько своенравным, настолько буйным, настолько непокладистым, что родителям оставалось только недоумевать: «Почему в наше время детей больше не лупят?» Вот насколько родителей может расстраивать поведение своего чада. В то же время они были рады, что эта проверка на прочность выпала именно на их долю: будь на их месте родители послабее духом, победнее и побезграмотнее, они наверняка дали бы слабину и опустились бы до грубого или равнодушного обращения с ребенком, а может, и вовсе до рукоприкладства. Такое, несомненно, происходит.

Когда второй ребенок одного из авторов оказался намного покладистее первого, родители задумались: какое, наверное, потрясение переживают супружеские пары, если их первенец оказывается невероятно послушным и позволяет им почувствовать себя грамотными родителями (способными воспитывать детей правильно), а затем у них рождается второй, до безумия трудный и упрямый малыш? А в каком порядке предпочли бы воспитывать двух детей с разным темпераментом вы? Сначала «легкого», потом «трудного» или наоборот? Очевидно, у каждого будет свой ответ.

Исследователи в области детского развития рассматривают вопрос, действительно ли «все мы родом из детства» (то есть можно ли по поведению ребенка в раннем возрасте предугадать, как он будет развиваться в дальнейшем), не с философской, а с эмпирической точки зрения. Так можно ли по тому, как ребенок ведет себя в ранние годы жизни, предсказать, то есть просчитать статистически, каким он вырастет? Или, если идти от обратного: возможно ли отыскать зачатки поведения взрослого человека в ранних проявлениях его личностных черт? Найти ответы на эти вопросы проще всего с помощью данидинского исследования, поскольку в его рамках ученые долго и пристально наблюдали за жизнью людей. В этой главе мы подумаем, есть ли связь между темпераментом человека в трехлетнем возрасте и его поведением через полтора десятилетия, в восемнадцать лет, и если да, то какая. Далее мы проверим, можно ли по темпераменту маленького ребенка предсказать, как будут складываться его межличностные отношения (с друзьями, родственниками, возлюбленными) в возрасте двадцати одного года. Наконец, мы даже изучим, связаны ли между собой темперамент человека в трехлетнем возрасте и его склонность к зависимости от азартных игр в молодости – а именно в двадцать три года.

Темперамент в детстве и характер в молодости

Исследователи человеческого развития рассматривают темперамент маленьких детей по меньшей мере с двух точек зрения. Согласно первой точке зрения, дети делятся на две противоположные группы: «побойчее» и «не такие бойкие» или «бойкие» и «спокойные». Обратите внимание, что бойкость воспринимается как величина и может быть выше или ниже у разных детей. Вторая точка зрения тем временем подчеркивает, что существуют различные типы людей, которые можно четко разграничить – совсем как в подходе Чесс и Томаса, которые разделили темпераменты на легкий, трудный и с длительным привыканием. Ни первая, ни вторая точка зрения не является единственно верной. Каждая по-своему полезна. Например, если я намереваюсь принять ванну, я оцениваю температуру воды как величину и поэтому думаю: «Достаточно ли вода теплая или нужно добавить еще горячей?» Однако если мне нужно приготовить пасту, то не важно, насколько вода теплая или холодная – мне важно, кипит ли она. Оценивать темперамент ребенка можно и по шкале, и распределив его в одну из групп по перечню признаков.

Когда мы собирались отправиться в приключение, нацеленное на поиск связи между темпераментом в раннем возрасте и дальнейшей жизнью, то использовали второй подход. Мы пошли по стопам Чесс и Томаса и разделили трехлетних детей на группы в зависимости от их темперамента – сейчас коротко поясним, почему. Дело в том, что нам хотелось рассмотреть темперамент с разных сторон одновременно, не сосредоточиваясь только на чем-то одном. В ходе работы мы ставили перед собой вопросы в духе: «Чем отличается развитие стеснительного бойкого ребенка, которого при этом трудно утихомирить, от развития бойкого и общительного чада, которого при этом легко утихомирить? Мы не стали делить детей только по уровню стеснительности, или только по уровню активности, или только по тому, насколько легко они поддаются утешению. Вместо этого мы складывали личность каждого ребенка, будто мозаику, из нескольких частей, то есть черт.

Сразу поясним: мы не утверждаем, что наш подход, позволяющий обособить каждого участника как отдельную личность, лучше, чем подход, при котором учитывается только одна переменная и который, в свою очередь, подразумевает работу с одним признаком (например, только с уровнем стеснительности или только с уровнем активности). Каждый из подходов уместен в свое время – все зависит от того, к каким заключениям стремится прийти исследователь. Например, если исследователь хочет выяснить, какие дети обычно вырастают спортсменами, то вполне логично сосредоточиться только на одном признаке – уровне активности. Тогда исследователь спросит себя: есть ли прямая связь между уровнем активности ребенка и вероятностью того, что он вырастет спортсменом? Однако если исследователю, например, любопытно, насколько счастлив человек будет в романтических или семейных отношениях, ему вернее сосредоточиться одновременно и на внешности, и на умственных способностях, и на уровне благожелательности этого человека. Исследование темперамента, наверное, походит на изучение физиками природы света: одни задачи требуют от них относиться к свету как к волне, а другие – воспринимать свет как частицу (то есть пучок фотонов).

Если подходить к темпераменту одновременно с разных сторон и расценивать каждого участника как отдельную личность, то любопытно взглянуть, как в одном человеке будут сочетаться проявления различных темпераментов. Допустим, нам известны три вида темперамента – назовем их А, В и С – и в каждом ребенке в той или иной степени присутствуют признаки каждого из этих темпераментов. Это означает, что, по крайней мере на словах, детей можно поделить на восемь групп: сначала пополам – на детей, у которых темперамент А проявляется ярко, и детей, у которых он проявляется слабо; затем, подключив темперамент В, разбить каждую группу еще на две; и, наконец, взглянув, насколько сильно у каждого ребенка проявляется темперамент С, вновь поделить каждую из четырех полученных ранее групп пополам. Если противопоставление «ярко – слабо» разбавить промежуточным «средне», тогда детей условно получится разделить на двадцать семь различных групп (считайте сами: 3 × 3 × 3 = 27). А если не трогать уровни проявления, но добавить к трем видам темперамента еще два, тогда детей можно будет разделить на тридцать две группы (считаем снова: 2 × 2 × 2 × 2 × 2 = 32)!

Однако удастся ли найти среди участников исследования представителей для всех групп, которые мы выведем? Задаться этим вопросом особенно важно: пусть даже в теории может существовать и восемь, и двадцать семь, и тридцать два типа личности, это отнюдь не значит, что среди участников данидинского или какого-либо другого исследования найдется хотя бы по одному представителю каждого вида. Не все «ячейки» в «таблице темпераментов» обязательно будут «заполнены» живыми примерами, а потому изучить детей из каждой группы, возможно, и не удастся. Другими словами, итоги исследования могут и не отражать истинного разнообразия детских личностей. Давайте обратимся к эволюции животных и развитию у них тех или иных черт. Некоторые черты могут вполне устойчиво сочетаться у многих видов: например, крупные животные зачастую опасны, а мелкие – быстры (поскольку им необходимо убегать от крупных и опасных хищников). Однако отнюдь не все сочетания так устойчивы – стоит появиться новой переменной, как оказывается, что в природе просто не существует подходящих примеров. Допустим, вспомните хотя бы одну опасную – и при этом огромную, словно слон, птицу. Очевидно, что таких птиц нет и быть не может. Таким образом, первая трудная задача, с которой мы столкнулись в изучении взаимосвязи между темпераментом в раннем возрасте и поведением в дальнейшей жизни, заключалась в том, чтобы по сведениям о трехлетних участниках исследования определить, с каким количеством типов личностей мы имеем дело.

Виды темперамента

Как обычно бывает в приключенческих рассказах, готовиться к своему путешествию мы стали задолго до его начала. Прежде чем приступить к первому этапу работы, необходимо было заблаговремено предпринять несколько шагов, а именно определить, на сколько групп с точки зрения темперамента мы можем разделить трехлетних участников исследования, чтобы затем, на втором этапе, понять, насколько их темперамент и поведение изменятся пятнадцать лет спустя. Для начала мы воспользовались работой, проделанной другим исследователем: к нему, в лабораторию Отагского университета, приводили трехлетних детей, с каждым из которых он работал по полтора часа, чтобы оценить их поведение по двадцати двум признакам. Оценивалось в основном то, как ребенок ведет себя в различных обстоятельствах, нацеленных на проверку его умственных, языковых и двигательных способностей. Детям говорили выполнять определенные действия (например, стоять на одной ноге) или решать какие-то задачи – допустим, помещать фигуры в соответствующие отверстие на доске (квадрат – в квадратное, а треугольник – в треугольное). Детей оценивали с психологической и поведенческой точки зрения: к примеру, насколько ярко ребенок выражал те или иные чувства, а также насколько быстро утомлялся, часто своенравничал или упрямился. Кроме того, учитывалось, охотно или неохотно, внимательно или невнимательно ребенок выполнял то или иное задание, а также насколько он был плаксивым, предвзятым к себе, настороженным, дружелюбным, уверенным, самостоятельным, робким, общительным и пугливым.

Наблюдающий все полтора часа был рядом с ребенком и лишь потом выставлял ему оценки. Каждая из черт оценивалась по шкале: дети получали определенные оценки за каждый исследуемый признак. Например, если ребенок был очень опрометчив, однако при этом не слишком пуглив, то он получал высокую оценку за опрометчивость и низкую – за пугливость. Другой ребенок мог получить за оба этих признака высокую оценку, а третий – низкую, но при этом оба вели бы себя нисколько не похоже на ребенка из предыдущего предложения – того, у которого высок уровень опрометчивости и низок уровень пугливости. Важно отметить, что, поскольку данидинское исследование – лонгитюдное, данные от 1975 года были для нас бесполезны еще ближайшие полтора десятка лет. Чтобы установить последовательную связь между темпераментом в раннем детстве и поведением в молодости, пришлось терпеливо ждать. Вспомните метафору из первой главы. Изучать человеческое развитие – все равно что выращивать плодовые деревья: садовнику необходимо терпеливо ждать, прежде чем пожинать плоды.

Поэтому тогда, в начале 1976 года, мы решили обратиться к тем данным, что успели накопить, и, подняв архивы за тот год, когда участники нашего исследования были в трехлетнем возрасте, оценили их с точки зрения тех же двадцати двух признаков. Нашей целью было понять, удастся ли нам разделить участников собственного исследования на группы с точки зрения целого набора переменных. В таких случаях говорят о мультипеременной – и для нас ею стал тот перечень из двадцати двух признаков, по которым наблюдатель оценивал каждого ребенка, то есть совокупность множества переменных, или различных показателей. Если в целом, то такой подход позволил нам объединить детей, схожих одновременно по нескольким признакам, при этом разграничив их с теми, у кого оценки по тем же признакам иные. Таким образом, нам удалось вывести пять типов личностей, причем каждый тип включал в себя целый набор черт.

Своенравными (10 % участников данидинского исследования) мы назвали вспыльчивых и неугомонных трехлетних детей, которым, судя по всему, не понравилось в университетской лаборатории. Им было тяжело сосредоточиться на предложенных задачах и усидеть на месте. Кроме того, они действовали наобум, не желая дополнительно размышлять над тем или иным заданием. В итоге мы вывели темперамент, во многом похожий на «трудный темперамент» Чесс и Томаса.

Замкнутые дети (8 % выборки) были робкими, пугливыми, с трудом выходили на связь (по крайней мере через слова) и расстраивались, когда им приходилось общаться с незнакомцем в лице наблюдателя. Совсем как своенравные дети, замкнутые легко отвлекались, с трудом задерживали внимание, однако при этом не поступали необдуманно. Таким образом, их темперамент походил на выведенный Чесс и Томасом темперамент «с длительным привыканием».

Уверенные дети (27 % выборки) особенно охотно и воодушевленно принимались за те задания, которые им предлагали. Они почти или вовсе не переживали, что их разлучили с родителями, – в этом заключалась одна из проверок. Они были очень отзывчивы в личном общении с наблюдателем. Другими словами, они, судя по всему, очень быстро привыкали к лабораторным условиям и предлагаемым заданиям. Получается, согласно классификации Чесс и Томаса, этих детей можно было назвать «легкими».

Осторожным детям (15 % выборки) было неуютно во время проверки: они испытывали стеснение, страх и стыдились себя. Однако, в отличие от замкнутых детей, они были в меру отзывчивы по отношению к наблюдателю, а неуютные обстоятельства не мешали им выполнять предложенные задания. Выходит, робость не мешала им оставаться усердными и позволяла сосредоточиться на насущном.

Наконец, уравновешенные дети (40 % выборки) при необходимости умели собраться и сосредоточиться. Они были в меру самоуверенны и не боялись трудностей, однако при этом не расстраивались слишком сильно, если задание (например, какая-нибудь головоломка) им не поддавалось. При этом поначалу проверка смущала их, однако потом они привыкали и со временем становились дружелюбнее.

У кого-то может возникнуть закономерный вопрос: будут ли иными итоги, если провести исследование не в новозеландском Данидине, а в каком-нибудь другом населенном пункте? Поскольку мы проводим исследование в государстве, которое многим кажется далеким и оттого чуждым, нам часто задают этот вопрос, тем самым ставя под сомнение самые основы нашей работы. Тем не менее Новая Зеландия такая же современная и продвинутая, как и многие другие западные страны и в особенности англоязычные, например США. Поэтому мы ни капли не удивляемся тому, что выводы, которые мы озвучиваем в этой главе и на протяжении всей остальной книги, на удивление схожи с выводами, к которым приходят исследователи, изучающие развитие детей, подростков и взрослых во многих других WEIRD-обществах. По правде говоря, если возвращаться к вопросу темпераментов, то стоит отметить: когда мы в ходе другого исследования изучали выборку, которая включала в себя бедных афроамериканских детей, растущих в крупных северо-восточных городах, то вывели те же виды темперамента, что и в Данидине. Кроме того, исследователи, изучавшие самые разные общества, приходили к выводам, схожим с нашими.

Личность молодых людей

Когда участникам, которые в трехлетнем возрасте посещали нашу лабораторию, было по восемнадцать лет, мы предложили им обычную анкету, в которой необходимо было описать свою личность. Таким образом мы оценили большинство участников исследования. В этом заключалась вторая часть нашего путешествия: на этот раз мы оценивали участников по десяти признакам из тех, что отличают представителей различных темпераментов в раннем возрасте. Теперь, когда участникам было по восемнадцать лет, их можно было разделить на группы лишь по некоторым из этих десяти черт. Когда мы говорим о том, что «все мы родом из детства», то имеем в виду именно эти отличительные черты, поскольку именно по ним можно предугадать, каким человек окажется в будущем.

В целом представители различных групп отличались друг от друга по половине признаков, однако больше всего на себя трехлетних в выпускном классе (или после него) походили те, кого мы в свое время назвали своенравными и замкнутыми. Давайте сначала посмотрим, как развиваются своенравные дети, а после перейдем к замкнутым.

Какими вырастают своенравные дети

Те, кому в трехлетнем возрасте приписали своенравный темперамент, в молодости плохо владели собой. В восемнадцатилетнем возрасте они называли себя искателями приключений, действующими по собственной прихоти, а также чаще остальных переживали пагубный, рискованный, опасный опыт и вели себя необдуманно, безрассудно, опрометчиво или непредусмотрительно, вместо того чтобы как следует обдумать свои действия заранее. Кроме того, они обильно испытывали и выражали негативные чувства, поскольку были склонны отрицательно – и бурно – отзываться на многие повседневные события. Например, если такие молодые люди проигрывали в игре или в трудную минуту не получали помощь от друга, они зачастую расстраивались, а порой даже выходили из себя. Кроме того, эти молодые люди утверждали, что их никто не любит, что все над ними издеваются, что их часто подставляют и что о них часто распускают ложные слухи.

Может, своенравные дети вырастают такими озлобленными как раз потому, что к ним относятся настолько предвзято? В конце концов, в восемнадцатилетнем возрасте некогда своенравные дети открыто признавались в том, что срываться на обидчиках им проще и выгоднее, поскольку тогда их боятся и перестают трогать. Или окружающие, наоборот, потому и травят озлобленных подростков, что чувствуют исходящую от них опасность? По всей видимости, верно и то и другое. Получается замкнутый круг: поскольку своенравный ребенок ведет себя непредсказуемо, на него отзываются неприязнью; поскольку на него отзываются неприязнью, он с годами все сильнее злится на окружающих. Основываясь на своих заключениях и наблюдениях, мы решили объединить своенравных малышей и озлобленных молодых людей одним словом – «мятежники».

Какими вырастают замкнутые дети

Замкнутые дети развивались решительно иначе по сравнению со своенравными, пусть даже и походили на себя трехлетних точно так же сильно. Напомним: когда этих участников исследования в трехлетнем возрасте привели в лабораторию, они были робкими, пугливыми и с трудом сосредоточивались на заданиях. Повзрослев, они привыкли следить за каждым своим шагом и во всем себя сдерживать. Кроме того, они были неуверенными в межличностном общении. В восемнадцатилетнем возрасте они предпочитали избегать нового чаще остальных участников. Кроме того, они оказались самыми опасливыми, настороженными и предусмотрительными. Например, когда их спрашивали, готовы ли они по наущению друзей решиться на что-то пугающее (например, нырнуть в озеро с валуна), те отвечали: даже презрение сверстников не заставит их согласиться. Возможно, чуть больше надежды вселяет то, что некогда замкнутые малыши реже других молодых людей пользуются окружающими и проявляют к ним злобу. Однако стоит отметить, что таким людям было тяжело в общении, поскольку они оказались наименее волевыми и решительными из всех восемнадцатилетних участников. Они не стремились никого впечатлить, не желали занимать ведущего положения – ни в школе, ни в команде, ни даже среди друзей. Совсем как поведение молодых людей, которые в трехлетнем возрасте были своенравными, поведение некогда замкнутых людей подтверждало заявление о том, что «все мы родом из детства». Если взглянуть на поведение этих участников в раннем детстве и в молодости, то станет совершенно ясно, почему мы решили наречь их «беглецами».

Какими вырастают дети с другим темпераментом

В отличие от «мятежников» и «беглецов», молодые люди, которые в трехлетнем возрасте обладали иным, не настолько крайностным в своем проявлении темпераментом, в восемнадцать не так уж и сильно напоминали себя маленьких. Тем не менее благодаря тому, что пятнадцать лет назад мы как следует изучили их поведение, нам удалось лучше понять, как связаны между собой темперамент маленького ребенка и личность взрослого человека. Вспомним, что уверенные дети, оказавшись в университетской лаборатории, с воодушевлением принимались за незнакомые задания. Повзрослев, по уровню опрометчивости они уступали только «мятежникам». Осторожные малыши, которые в трехлетнем возрасте в незнакомых обстоятельствах вели себя в меру опасливо, в молодости оказались значительно безвольнее и нерешительнее остальных участников – в этом их превосходили только «беглецы». Наконец, лишь те участники, которые в трехлетнем возрасте считались уравновешенными и отзывались на происходящее с надлежащим их возрасту поведением и настроением, превратились в обычных взрослых со здравым отношением к жизни. Их нельзя было назвать ни излишне опасливыми, ни излишне робкими, озлобленными или опрометчивыми.

Соотношение между темпераментом ребенка и личностью взрослого

Теперь, когда мы выяснили, что темперамент трехлетнего ребенка и личность восемнадцатилетнего молодого человека определенно связаны между собой, необходимо ответить на следующий вопрос: чем объяснить это соотношение? Как так вышло, что скрытность или шкодливость малыша указывают – и влияют – на то, каким он станет через пятнадцать лет? Может быть и так, что дело в наследственности: одни и те же гены определяют как темперамент малыша, так и характер взрослого человека. Этим можно объяснить, почему взрослые люди в той или иной мере похожи на себя в раннем детстве. Есть исследования, которые предлагают свидетельства в пользу этого предположения. В двенадцатой и тринадцатой главах мы напрямую обратимся к тому, как генотип влияет на жизнь подростка и взрослого хотя бы для того, чтобы стало ясно: в человеческом развитии важную роль играет не только приобретенное, но и врожденное.

Наследственность крайне важна, однако даже ей не объяснить, почему различия в поведении трехлетних детей не исчезают даже после полутора десятка лет и со временем переходят в личностные черты. Теперь пришло время рассмотреть те стороны человеческого развития, из-за которых эти различия сохраняются. Чтобы ответить на вопрос как следует, стоит рассмотреть развитие в контексте, то есть изучить взаимодействие между ребенком и обстоятельствами, в которых он растет, в особенности – с его окружением. Мы занимаемся вопросами человеческого развития, а потому неудивительно, что «развитие в контексте» – это краеугольный камень нашей деятельности. Двое из авторов этой книги, Белски и Каспи, оттачивали свое исследовательское мастерство в аспирантуре Корнеллского университета с разрывом почти в десять лет, и на обоих повлияли размышления и работы Ури Бронфенбреннера – корнеллского специалиста в области развития, который прославился контекстуальной моделью «экологии человеческого развития». Как и его предшественники, Бронфенбреннер был уверен, что при изучении человеческого развития ни в коем случае нельзя забывать об окружающем его контексте – это то же самое, что изучать жизнь рыбы, предварительно вынув ее из воды. Возможно, наиболее значимым вкладом Бронфенбреннера в понимание связи между личностью и средой в ходе изучения человеческого развития было обозначение различных слоев экологии, в которой обитает человек. Контекст человеческого развития может быть как узким и непосредственным (например, если речь идет о семье, дошкольных и школьных учреждениях, которые он посещает), так и широким и глобальным (например, противостояние между демократией и тоталитаризмом или история рабства), включающим в себя узкие и непосредственные контексты – этим он очень напоминает матрешку.

Как взаимодействуют личность и среда?

В ходе данидинского исследования выяснилось, что ощутимый след на развитии человека способны оставить три вида обстоятельств. Мы предположили, что «мятежники» и «беглецы» в своем развитии сталкиваются со всеми тремя видами, а потому связь между их темпераментом в раннем детстве и характером в молодости настолько очевидна.

Во-первых, значимые перемены в развитии происходят тогда, когда темперамент ребенка вызывает у окружающих отклик, который закрепляет и даже усиливает его врожденную предрасположенность. Обратимся, например, к своенравному ребенку. Представьте, насколько с ним было тяжело родителям, учителям и сверстникам. Неудивительно, что к нему относились враждебно, тем самым пробуждая в нем еще больше злобы. Так и происходят перемены первого типа: можно сказать, будто ребенок сам влияет на свое развитие, хотя в действительности на его развитие влияет отклик окружающих.

Во-вторых, значительные перемены могут быть вызваны тем, как человек реагирует на среду, в которой обитает. Чтобы понять, как это работает, необходимо обратить внимание на следующее: существует возможность, и даже вероятность, что люди с разными психологическими и поведенческими особенностями по-разному переживают и толкуют одни и те же события и по-разному на них отзываются (вспомним, насколько по-разному вели себя трехлетние участники данидинского исследования, когда оказались в лаборатории). Итак, представьте: учитель задает классу вопрос. Уверенный ребенок поднимет руку, а осторожный – который тоже знает ответ – промолчит. И нечто подобное происходит в самых разных обстоятельствах, с самыми разными людьми. Так стоит ли удивляться тому, что уверенные и опасливые дети вырастают в совершенно не похожих друг на друга – и так похожих на себя в детстве молодых людей? И снова мы видим, как ребенок влияет на собственное развитие, пусть даже и неосознанно.

И, наконец, в-третьих, связь между темпераментом в детстве и характером в молодости закрепляет намеренный выбор такого поведения и отклика, который соотносится с уже имеющимся о себе впечатлением и который поддерживает, а также, возможно, даже усиливает то, к чему человек был предрасположен в раннем возрасте. Уравновешенный ребенок может нарочно вести себя «здраво» и с нетерпением ждать средней школы. Он знает, что найдет себе новых друзей – и находит их, благодаря чему лишь сильнее верит в собственное могущество. Замкнутый ребенок, наоборот, может нарочно нагнетать обстановку и бояться средней школы. В итоге он упускает те возможности, что перед ним открываются, сторонится людей, с которыми мог бы подружиться, и в итоге не может добиться влияния или ведущего положения. Итак, выбор некой ипостаси – это третье обстоятельство, благодаря которому темперамент малыша постепенно перерастает в характер молодого человека, а «дитя» становится «отцом мужчины».

Такое толкование особенностей человеческого развития очень важно, поскольку оно противоречит заявлениям о том, что дети – будто глина, способная обрести новый вид лишь в чужих руках. Каким бы из трех способов ни закреплялось в личности людей то, к чему они предрасположены, ребенка больше не получится расценивать как безвольного участника, чьи потребности и взгляды «лепят» окружающие. Попробуем смешать метафоры – или по меньшей мере перейти от глины к чистому листу[8].

Ребенка нельзя расценивать как бумагу, на которой кто-то сторонний пишет все, что ему вздумается. Куда устремится перо и как поведет себя тот, кто его держит, хотя бы отчасти зависит и от самого ребенка.

Примечательно, что влияние ребенка на мир, в котором он обитает, и, как следствие, на собственный рост и развитие, подчеркивают не только те исследователи, которые склонны изучать человеческое развитие в контексте. О генетике мы будем говорить с двенадцатой по шестнадцатую главу, однако с нашей стороны будет недобросовестным не забежать вперед и не поговорить о таком термине из области человеческого развития, как «генотип-средовая ковариация». Это явление учиняет препятствия на пути исследователей, в том числе и на нашем, поскольку мы не всегда можем учесть генетические различия между людьми (порой из-за того, что мы начали свою работу тогда, когда гены выявлять еще не умели). Генотип-средовая ковариация объясняет, как люди с различной наследственностью подстраивают под себя среду. Итак, если ребенок генетически предрасположен к тому, чтобы быть активным, ему с большей вероятностью будут нравиться уроки физкультуры и спорт, а если ребенок генетически предрасположен к обратному, то он с меньшей вероятностью будет заниматься спортом и с большей – играть в компьютерные игры. Если так и случится, тогда можно будет заключить, что выявленная связь между средой и особенностями развития, которая на первый взгляд объясняется приобретенными привычками, точно так же может быть вызвана и наследственностью детей, а значит, объясняться врожденными чертами.

Поведение ребенка и межличностные отношения

Когда мы внимательнее изучили три вида обстоятельств (обусловленных как личностью человека, так и окружающей его средой), которые вносят долгосрочный вклад в развитие человека, и при этом заметили, что ребенок, возможно, и сам влияет на свое развитие, нам стало любопытно по-новому взглянуть на то, как связаны между собой темперамент в раннем возрасте и поведение в молодости. Когда участникам нашего исследования исполнился двадцать один год и мы вновь пригласили их, то смотрели на них уже иными глазами. Во второй части нашего путешествия в поисках связи между темпераментом в раннем возрасте и поведением в молодости мы сосредоточились не столько на личностных чертах участников, сколько на их отношениях с другими людьми. Дело в том, что от того, ладим ли мы с окружающими (и если да – то насколько хорошо), в основном и зависит та среда, в которой мы обитаем, на которую мы, вне всяких сомнений, в той или иной степени влияем и которая неизменно влияет на нас и наше развитие. Мы думали: если окажется так, что между темпераментом в раннем возрасте и взаимоотношениями с окружающими в молодости есть какая-то связь, то получится, что темперамент – важный источник влияния, способный воздействовать на другие источники влияния. Тогда темперамент маленького ребенка можно было бы иносказательно представить как механизм, способный создавать другие механизмы, которые, в свою очередь, влияют на человеческое развитие.

Чтобы изучить, как люди, обладавшие различным темпераментом в раннем детстве, ладят с окружающими в молодости, мы обратились к «кладовой данных» (то есть к архиву) данидинского исследования, после чего собрали и изучили сведения о межличностных отношениях участников с другими людьми. Образно говоря, мы приготовились испечь новый пирог. Чтобы добиться точных результатов, нам было важно иметь на руках не только те данные, которые мы получили от участников исследования лично – через анкеты или беседы с глазу на глаз. Поэтому мы решили дополнить их сведениями, полученными от друзей, родственников и партнеров, которые, по словам самих участников, хорошо их знали, то есть от так называемых осведомителей. Чтобы собрать качественные «ингредиенты» для образного пирога, нам пришлось потратить столько денег и времени, сколько на исследования решаются потратить лишь в исключительных случаях. Мы связывались с осведомителями по электронной почте и отправляли им анкеты, в которых спрашивали о том, насколько хорошо они ладят с участниками и каким видят их поведение. Такой двусторонний подход (когда учитываются свидетельства и самих участников, и осведомителей) позволил нам изучить отношения, в которых состоят участники, как с их точки зрения, так и с чужой.

Когда мы проверили, существует ли связь между темпераментом человека в раннем возрасте и его межличностными отношениями в начале третьего десятка жизни, то обнаружили четкие закономерности. Причем наиболее поразительная взаимосвязь между ранним темпераментом и будущими межличностными отношениями наблюдалась у «мятежников» и «беглецов». По правде говоря, у тех, кто в раннем детстве обладал уравновешенным, осторожным или уверенным темпераментом, наблюдается лишь несколько явных различий в общении с окружающими. Представители этих трех групп скорее схожи между собой, чем нет, совсем как в раннем возрасте.

Только не подумайте, будто двадцатиоднолетний молодой человек, который в раннем возрасте обладал своенравным или замкнутым темпераментом, в молодости ведет себя с окружающими точно так же, как и в три года. Мы лишь пытаемся донести, что «мятежники» и «беглецы», в отличие от представителей трех остальных групп, разительно отличаются друг от друга. Как правило, некогда замкнутые дети в молодости получают меньше эмоциональной поддержки извне, чем остальные. Возможно, дело в том, что их социальный круг в целом у́же, то есть у них меньше друзей и знакомых, с которыми они с удовольствием проводят время. Согласно ответам, полученным от тех, кто хорошо знает замкнутых участников, выходит, что со стороны такие люди выглядят нелюдимее остальных, неохотнее обращаются к кому-то за помощью или принимаются за дела, а также уделяют меньше внимания, времени и сил собственному счастью. То есть в очередной раз ведут себя как истинные «беглецы». Однако стоит отметить, что именно «беглецы» (и это вполне объяснимо) хорошо ладили со своими возлюбленными, почти не были склонны к нарушению закона, а также весьма успешно взаимодействовали с коллегами. Судя по всему, замкнутый темперамент, который проявился у них еще в раннем возрасте, не лишал их навыков общения как таковых.

У тех, кто в раннем детстве вел себя как «мятежник», в межличностных отношениях все было с точностью до наоборот. Оказалось, что восемнадцать лет спустя они стали еще своенравнее. Самое, возможно, яркое проявление их нрава заключалось в том, что они состояли в крайне противоречивых отношениях с самыми разными людьми (и с друзьями, и со знакомыми, и с родственниками, и с возлюбленными, и с коллегами). Вот один из примеров: их увольняли чаще, чем остальных участников исследования – и это к двадцати одному году! Вне всяких сомнений, это как-то связано с тем, что именно у «мятежников» наблюдается наибольшая склонность к нарушению порядка. Кроме того, «мятежники» чаще других подвергались травле, а осведомители зачастую называли их ненадежными.

Если подводить итоги, то обнаружится, что темперамент, который проявляется у человека в раннем возрасте, связан не только с личностными чертами, которые развиваются в нем к восемнадцати, но и с межличностными отношениями в возрасте двадцати одного года, причем на этом, несомненно, сказываются те механизмы (выражение, отклик, соответствие выбранной модели), которые мы рассматривали выше. Особенно эта взаимосвязь заметна у тех участников исследования, которых мы двумя десятилетиями ранее нарекли «мятежниками» и «беглецами». Такие выводы заставили нас задуматься: что, если с проявляющимся в раннем возрасте темпераментом связана весьма определенная пагубная зависимость?

Темперамент в детстве и азартные игры

Обнаружив, что по меньшей мере некоторые из тех взрослых, с которыми мы виделись, когда им было восемнадцать лет и двадцать один год, своим поведением очень сильно напоминали себя в трехлетнем возрасте, мы решили посмотреть, сохранятся ли те же различия между участниками еще через десять лет. В этом и заключалась четвертая, завершающая часть нашего путешествия в поисках ответа на вопрос о том, как детский темперамент влияет на будущую жизнь. Поскольку нам хотелось изучить поведенческие проявления, которые причиняют неудобства не только самим участникам, но и их близким, мы решили выбрать своей целью зависимость от азартных игр. Мы обратились к этой зависимости, когда участникам данидинского исследования было по тридцать два года – они подбирались к этапу зрелости.

Историки уверены, что зависимость от азартных игр буквально вездесуща – что в пространственном, что во временно́м отношении. Однако несмотря на то, что склонность к азартным играм существовала всегда и везде, лишь у немногих желание поиграть превращается в зависимость. Поскольку в том или ином виде азартные игры предпочитают многие (кто-то раз в неделю играет в покер, кто-то ставит деньги на спорт, кто-то ездит в Лас-Вегас) и лишь у небольшой части людей развивается настоящее расстройство, у нас была весомая причина подозревать, что между людьми, которые знают и не знают меры в азартных мероприятиях, есть ощутимая разница. Поскольку излишнюю увлеченность азартными играми исследователи уже успели связать с личностными качествами (к которым мы как раз обращались тогда, когда участникам данидинского исследования было по восемнадцать), нам показалось естественным, что существует связь между склонностью к азартным играм и темпераментом. По правде говоря, мы вполне решительно предположили, что взрослые, которые в трехлетнем возрасте вели себя своенравно (то есть «мятежники»), через три десятилетия будут сильнее остальных склонны к лудомании[9].

В первой главе мы уже поясняли, что данидинское исследование позволило нам получить наиболее точное представление о том, какие черты бывают присущи будущим лудоманам – в этом преимущество исследований, в ходе которых за людьми наблюдают с течением лет. Поэтому мы не просили взрослых участников с зависимостью от азартных игр вспоминать события прошлого и особенности своего развития. Мы и без того с детства наблюдали за жизнью участников, поэтому нам лишь оставалось отметить, у кого из них развилась пагубная зависимость. Преимущество проспективного подхода, благодаря которому мы смогли выявить предпосылки зависимости от азартных игр, становится очевидным, если вспомнить основной недостаток ретроспективного подхода, озвученный нами в первой главе: в ретроспективном исследовании обычно не учитываются взрослые люди, которые росли и воспитывались почти в тех же условиях, что и лудоманы, однако сами при этом не склонились к пагубной привычке. В ходе исследования с оглядкой на прошлое авторы могут опросить множество лудоманов, услышать, что большинство из них бросили школу, и заключить: если человек бросает школу, он наверняка станет зависимым от азартных игр. А в ходе исследования, протекающего по мере взросления участников, можно сравнить жизни всех, кто когда-либо бросал школу, и обнаружить, что почти ни у кого из них нет лудомании, поскольку зависимость и нежелание учиться никак не связаны между собой.

На финальном этапе нашего путешествия в поисках ответа на вопрос о том, как связаны между собой темперамент в раннем возрасте и дальнейшее развитие человека, мы дополнили полученные ранее данные итогами бесед с тридцатидвухлетними участниками исследования, в ходе которых те поведали нам о своем отношении к азартным играм. Мы признавали участников зависимыми, когда в их поведении наблюдались две из перечисленных особенностей: во-первых, если участник не мог оторваться от азартных игр по собственной воле; во-вторых, если привычка играть заметно сказывалась на его благополучии (например, он из-за нее оказывался в больших долгах); в-третьих, если участник прямо заявлял, что нуждается в лечении. Почти 80 % тридцатидвухлетних участников сообщили, что за прошедший год хотя бы раз играли в азартные игры, однако лишь чуть больше 4 % опрошенных по-настоящему страдали лудоманией.

Поскольку нам не хотелось делать поспешных выводов и переворачивать привычные представления о лудомании с ног на голову без веского на то повода, мы также решили учесть, каким был уровень IQ у участников в детстве и в каких социально-экономических условиях они воспитывались. То есть прежде, чем подсчитывать, сколько представителей того или иного темперамента к тридцати двум стали лудоманами, мы сделали скидку на другие стороны их жизни. Нам пришлось отладить показатели по лудомании таким образом, чтобы уровнем IQ и социально-экономическим статусом участников можно было пренебречь – как если бы они оказались одинаковыми у всех поголовно. Благодаря этому мы смогли выявить чистую, без «отягчающих» обстоятельств, зависимость между темпераментом в раннем возрасте и склонностью к лудомании в зрелом. Отягчающими в кругах исследователей называют обстоятельства, которыми тот или иной исход (в нашем случае – лудоманию) можно объяснить настолько же правдоподобно, насколько и изучаемыми. Ученые, которые занимаются наблюдением (в том числе и мы), вынуждены учитывать все возможные обстоятельства, поскольку необходимо исключать их – или по меньшей мере делать на них скидку, – прежде чем устанавливать причинно-следственные связи.

Предположим, что те из участников исследования, которые выросли в бедных семьях или обладают не очень высоким уровнем интеллекта, склонны к лудомании сильнее, а в раннем детстве чаще обладают своенравным темпераментом. Если мы в ходе изучения предпосылок лудомании не исключим или не учтем социально-экономические обстоятельства, в которых рос участник, или уровень его интеллекта, и поспешим связать между собой темперамент и лудоманию, то велика будет опасность безосновательно заклеймить обладателей определенного темперамента. В процессе чтения этой книги вы заметите, что мы так или иначе проверяем себя во всех изысканиях. По правде говоря, проверить себя можно двумя способами. Первый способ, который упоминается во многих главах, заключается в следующем: сначала мы оцениваем связь непосредственно между тем, что изучаем (например, между темпераментом и склонностью к лудомании), а после, на втором этапе, определяем, насколько меняется положение дел, если учесть другие переменные (таким образом, мы делаем на них скидку). Второй способ, итоги применения которого представлены здесь и в третьей главе (о самообладании), состоит в том, что мы объединяем два этапа в один, в ходе которого и изучаем связь между необходимыми нам переменными (темпераментом в раннем возрасте и дальнейшей склонностью к лудомании), и делаем поправку на другие обстоятельства.

Как и ожидалось, у тех участников, которых в трехлетнем возрасте определили в «мятежники», чаще других к тридцатидвухлетнему возрасту развивалась лудомания (см. Диаграмму 2.1). Если точнее, то у некогда своенравных участников в три раза чаще, чем у других, обнаруживались признаки зависимости. Однако, внимательнее изучив полученные данные, мы заметили, что наиболее очевидно эта связь проявляется у мальчиков. У своенравных девочек лудомания в будущем развивалась в три раза реже, чем у своенравных мальчиков. Это в какой-то степени неудивительно, поскольку мужчины в целом склонны к азартным играм сильнее женщин, что подтверждает не только наше, но и другие исследования.

ДИАГРАММА 2.1. Зависимость доли участников, у которых в тридцать два года наблюдалась лудомания, от темперамента в трехлетнем возрасте: для всей выборки (слева) и отдельно для мальчиков и девочек (справа). По В. Слуцке, Т. Моффитт, Р. Поултону и А. Каспи (2012 г.). Undercontrolled temperament at age 3 predicts disordered gambling at age 32. Psychological Science 23, 510–516, figure 1. © Авторы, 2012. Воспроизведено с разрешения компании «SAGE Publications, Inc.»

Выводы

В усердных поисках связи между темпераментом маленького ребенка и его дальнейшим развитием, а также в стремлении выполнить первую задачу, которую мы поставили перед собой в этой книге (определить, можно ли по поведению ребенка предсказать, как он будет поступать в молодости и зрелости, и если да, то насколько точно), мы получили свидетельства того, что искомая связь существует. Мы по меньшей мере отчасти подтвердили заявление о том, что «все люди родом из детства». В пользу этого утверждения говорят данные, которые позволяют связать темперамент трехлетнего ребенка с его характером в восемнадцатилетнем возрасте, его межличностными отношениями в двадцатиоднолетнем возрасте и, наконец, со склонностью к лудомании в тридцатидвухлетнем. Очевиднее всего эта связь у двух групп людей, которые в трехлетнем возрасте обладали своенравным и замкнутым темпераментом.

Основываясь на полученных данных, мы можем предположить, что такая сильная связь наверняка подпитывалась самим ребенком, поскольку его развитие определялось в том числе и его собственным поведением. С одной стороны, безбашенное поведение некогда своенравных детей наверняка приводило к тому, что окружающие отзывались на них отрицательно, а это в дальнейшем лишь сильнее подрывало их способность ладить с людьми. С другой стороны, круг общения некогда замкнутых детей наверняка был ограничен, потому что они по темпераменту склонны закрываться от внешнего мира и оставаться в одиночестве. В первом случае среда отзывалась на те действия, которые ребенок направлял на нее, а во втором – на те действия, которые ребенок направлял на себя. Судя по всему, именно из-за того, что в развитии таких детей присутствовали определенные проявления и необходимость соответствовать выбранному образу, своенравные дети так и остались выраженными «мятежниками», а замкнутые – «беглецами», на что как раз указывают полученные нами данные.

Исследователи в области человеческого развития, которые, совсем как мы, наблюдают за людьми с течением лет, всегда плачутся: жаль, что мы в свое время не смогли собрать данные вот об этом; знать бы раньше, что понадобятся данные вот о том. Их сожаления наверняка разделили бы многие коллеги. Представьте, что было бы, знай Дарвин о генах или будь у Галилея телескоп помощнее. Когда мы заканчивали работу над первой главой, то перед нами встали два вопроса. Первый был связан с тем, что мы могли узнать, если бы собирали данные о темпераменте участников до трехлетнего возраста. А второй – с тем, какие явления из тех, которые можно объяснить обнаруженным, мы так и не обнаружили.

Три года – это, несомненно, возраст небольшой, однако бесспорно и то, что с рождения (или даже со времени до него) и до трехлетнего возраста в жизни ребенка успевает произойти многое. Сегодня нам известно, что уже в первые месяцы жизни у ребенка отчетливо проявляется тот или иной темперамент, причем это было известно и в 1972 году, когда участники данидинского исследования только-только родились. И все равно мы вынуждены признать, что нам уже никогда не найти ответа на вопрос о том, какими участники данидинского исследования, какими наши уравновешенные, осторожные, своенравные, замкнутые и уверенные трехлетние малыши были в течение первых двух лет жизни. Как они себя вели? Как жили? И, наконец, почему они в три года вели себя в университетской лаборатории тем или иным образом? Проявлялся ли так же очевидно тот темперамент, который мы назначили им в трехлетнем возрасте, годами ранее? Тогда ведь можно было бы лишний раз заявить о важности наследственности. Или их темперамент зависел от раннего опыта развития, в том числе и в утробе матери? Это бы означало, что приобретенное в данном случае стоит выше врожденного. Естественно, никто не исключает того, что и врожденное, и приобретенное могут быть одинаково важны. Мы возвратимся к этому вопросу в четырнадцатой и пятнадцатой главах, в которых говорится о генотип-средовом взаимодействии.

Данные, которые исследователи собирали последние сорок лет (в особенности наш друг и коллега, специалист по генетике поведения Роберт Пломин из Королевского колледжа Лондона), указывают на то, что темперамент даже у младенцев во многом зависит от генотипа. При этом нам также известно, что наследственностью нельзя объяснить все различия между младенцами и малышами. Поэтому все что нам остается, – это размышлять, какой вклад в темперамент детей, которых в трехлетнем возрасте привели к нам в лабораторию, внесло врожденное, какой – приобретенное, а какой – их взаимодействие.

Полагаем, теперь понятно, почему исследователи расстраиваются, когда узнают, что у нас недостаточно сведений о темпераменте младенцев из данидинского исследования.

Второй вопрос, с которым мы столкнулись по завершении этой главы, касался не того, что мы не собрали, а того, что мы не обнаружили. Несмотря на то что мы нашли явные свидетельства в пользу утверждения «все мы родом из детства», для нас как для исследователей было бы неверным заявлять, будто полученные нами данные о связи между темпераментом в раннем возрасте и характером в восемнадцатилетнем или опытом отношений в двадцатиоднолетнем возрасте можно распространить на всех детей до единого. То же касается данных о связи между своенравным темпераментом в трехлетнем возрасте и зависимости от азартных игр в тридцатидвухлетнем. Дело в том, что исходов со стопроцентной вероятностью мы так и не обнаружили. Мы нашли очевидные сходства между темпераментом участников в раннем возрасте и их дальнейшим развитием, однако основанные на этом заявления могут быть только вероятностными (об этом говорилось в первой главе). Говоря простыми словами, если у участника был своенравный или замкнутый темперамент в раннем возрасте, он отнюдь не всегда вырастал похожим на себя прежнего. И это замечательно! Однако это не значит, что наши выводы не имеют веса. Это значит лишь то, что в развитии участников нашего исследования встречались как закономерности, так и неожиданности.

То, что будущее участников не всегда удавалось предугадать, вселяет большие надежды. В конце концов, очень даже здорово, что не все трехлетние «мятежники» и «беглецы» остались такими же «мятежниками» и «беглецами» десятки лет спустя. Однако, как ни прискорбно, мы не в силах объяснить, почему некоторые своенравные или замкнутые дети со временем значительно изменились. Мы даже не можем объяснить, почему некоторые из осторожных, уверенных или уравновешенных детей, несмотря на наши ожидания, к восемнадцати годам не вписывались в среднестатистические представления о человеческом развитии.

Естественно, в наших силах предположить, что именно их изменило. Поскольку данные указывают на то, что по темпераменту можно точно предугадать, каким человек будет впоследствии, как будет общаться с окружающими и пристрастится ли к азартным играм, мы наверняка можем прийти к любопытным выводам. Более того, мы способны подключить к нашему поиску данные, полученные в ходе других исследований, которые проводились позднее нашего. Например, существуют свидетельства того, что теплые, близкие отношения с возлюбленными или супругами могут стать «исправительным эмоциональным опытом», который поможет избавиться от пагубных поведенческих проявлений, вызванных темпераментом, пусть даже в раннем возрасте он определял поведение человека. Примерно такими же полезными могут оказаться отношения с близкими друзьями или значимыми взрослыми. Однако если человеку придется пережить травму, потерю, разочарование или какое-то другое несчастье, то его развитие, которое до этого могло протекать уравновешенно, способно нарушиться, из-за чего в будущем он наверняка столкнется с трудностями. Таким образом, мораль истории об изучении связи между темпераментом в раннем возрасте и дальнейшей жизнью такова: развитие человека в течение первых двух десятков лет жизни не всегда определяется ранним детством. Весьма примечательно то, что, судя по данным, в поведении некоторых людей особенности сохраняются или закрепляются на многие десятки лет, особенно если в детстве они были своенравными или замкнутыми. Тем не менее наше же исследование показывает, что подобное постоянство наблюдается отнюдь не у всех и не в равном количестве.

3. Сдерживаться или не сдерживаться, вот в чем вопрос

Давайте начнем с очевидного. Совсем как рост, умение держать себя в руках может быть совершенно разным и у детей, и у взрослых. Давайте посмотрим, с каким разнообразием мы столкнулись в рамках данидинского исследования. Когда мы спросили у одного ребенка, пытался ли он когда-нибудь побить человека за то, что тот его оскорбил, то в ответ услышали: «А нападения на католиков считаются?» Когда другого мальчика, тринадцати лет от роду, спросили, задерживала ли его хоть раз полиция, он ответил: «Никак нет. Однако переживания придется отставить: мой первый опыт в этом деле уже на подходе». А одна бойкая девчушка украла у работавшего с ней специалиста игрушку, спрятала ее под свитер и так и улизнула. Однако теперь представьте, сколько усердия и трудолюбия понадобилось другой девочке с тяжелой инвалидностью, чтобы завершить простое задание по рисованию, целью которого было проверить ее способности. Или какое рвение и усидчивость нужны были тихому мальчику, который взял и забавы ради озвучил таблицу умножения, которую наверняка сосредоточенно запоминал долгие часы. Очевидно, что, как мы уже заявляли выше, уровень самообладания у каждого ребенка разный, впрочем, как и у каждого взрослого.

Одно дело – показать, совсем как мы сейчас, насколько разными по уровню самообладания бывают люди, и совсем другое – определить самообладание как величину и включить его в исследование таким образом, чтобы оно поддавалось измерению и изучению. Чтобы этого добиться, нам будет мало ответов в духе знаменитого члена Верховного суда США, Поттера Стюарта. Когда в рамках дела о свободе слова его попросили дать определение порнографии, он затруднился ответить, однако добавил: «Я узнаю́ ее, когда вижу». Давайте посмотрим, удастся ли нам в нашем путешествии навстречу тайнам самообладания соблюсти должную точность.

Оказывается, что буквально все общественные и поведенческие науки обращают внимание на такое явление, как самообладание, хотя его понимание и основные признаки могут разниться – и разнятся от дисциплины к дисциплине. Если одни определяют его как умение держать себя в руках, то другие – как умение добросовестно выполнять задачи, владеть собой, сопротивляться искушению, проявлять должное внимание и усидчивость, быть исполнительным и обладать силой воли. Нейробиология изучает самообладание как «исполнительную деятельность», которой занимается префронтальная кора головного мозга. Нейробиологи обнаружили, что, когда участники исследований проявляют самообладание, в их головном мозге срабатывают определенные структуры и системы. Исследователи генетики поведения выяснили, что уровень самообладания человека зависит как от наследственности, так и от среды. В настоящее время они пытаются определить, какие гены отвечают за то, насколько хорошо человек будет владеть собой. Психологи рассказывают о том, как у детей вырабатывается самообладание и, совсем как мы в этой книге, изучают, как уровень самообладания меняется с течением лет. Медики сосредоточились на том, как самообладание (или его нехватка) сказываются на длительности жизни, вероятности развития психических расстройств, пагубных привычек (таких, как переедание, курение, незащищенный секс, вождение в нетрезвом виде и нарушение предписаний по приему лекарств). Социологи пристальнее всего изучают низкий уровень самообладания как предпосылку безработицы и преступного поведения.

Несмотря на то что самообладание – собирательный термин, который, словно мостик, соединяет между собой понятия и наблюдения из различных научных направлений, его удобнее определять как умение приемлемым в обществе способом подчинять себе и подавлять свои порывы и желания, противопоставленное склонности поддаваться и подчиняться этим порывам и желаниям. Получается, отсутствие самообладания способно проявляться совершенно по-разному: человек может быть эмоционально неустойчив, заводиться с пол-оборота, не терпеть разочарований, сдаваться на полпути, быть неусидчивым, легко отвлекаться, часто переключаться с задачи на задачу, испытывать беспокойство, быть излишне взбудораженным, поступать необдуманно, ждать немедленного результата или действовать вне установленной очереди. Однако эти примеры, конечно, отражают лишь малую часть особенностей, которые могут проявляться в поведении человека, не умеющего держать себя в руках.

В последнее время по многим причинам возросла увлеченность вопросом развития в человеке самообладания и того, насколько от уровня самообладания человека зависит его успешность. Умение владеть своими мыслями и действиями – основа человеческой деятельности, однако люди, у которых это умение отсутствует, встречаются сплошь и рядом, особенно в современном мире, полном суеты, фастфуда, социальных сетей, а также бесконечных поводов отвлечься, возможностей и искушений.

Кроме того, стоит учитывать, что современные люди живут дольше, чем их предки. Чтобы избежать инвалидности, необходимости полагаться на родственников и государственные выплаты, а также нищеты, людям необходимо заранее как следует задумываться о здоровье и благополучии. Чтобы накопить на достойную пенсию, необходимо невероятное терпение, особенно когда на глаза повсюду попадается соблазнительная реклама, которой сложно сопротивляться. Восхитительную на вкус высококалорийную еду можно купить на каждом шагу, хотя люди и без того только и разминают что пальцы да мозги. Разве удивительно, что в ожирении, которым повально страдают представители западных культур, хотя бы отчасти повинно то, что многие не умеют держать себя в руках?

Не забывайте и о том, что сегодня все больше людей получают достойное образование, а потому, чтобы найти хорошую работу, одних умственных достижений уже недостаточно. Работодатели теперь заранее проверяют, насколько выпускники добросовестны и исполнительны – или наоборот, – и порой даже следят за их страницами в соцсетях. Вы хотя бы раз хвастались в соцсетях тем, сколько выпили, сколько задолжали банку, как опоздали на работу или контрольную? Или, может, хотя бы снимали об этом сторис? Смена вех, свидетелями которой мы становимся, приводит к тому, что мы понимаем, насколько важно самообладание – не только для благополучия, но и для выживания.

Общение с близкими сейчас тоже проходит совершенно иначе. Поскольку сегодня часто работают оба супруга либо работающий родитель воспитывает ребенка один, людям приходится ловко переключаться от одной ипостаси к другой, от одних обязанностей к другим и каждый раз жертвовать то одной, то другой стороной жизни. Если обстановка в браке становится напряженной, то теперь можно безо всякого труда развестись, а также добыть самые разные психотропные вещества, как по рецепту врача, так и без него. Чтобы семья оставалась полной и все в ней любили друг друга, требуется невероятная сила воли. Грамотные родители уверены: учить ребенка самообладанию и умению сдерживать чувства и порывы необходимо с ранних лет, совсем как алфавиту.

Важность самообладания особенно заметна не только благодаря современной действительности, в которой людям явно не хватает ни на что терпения. Лично мы решили изучать развитие у человека самообладания после того, как узнали о последствиях реализации широко известной программы Head Start. Эта программа, запущенная более пятидесяти лет назад, ставила своей целью помочь в развитии тем маленьким детям, которые растут в экономически затрудненных обстоятельствах. Уже давно известно, что в рамках программы участникам так и не удалось повысить, несмотря на желания и ожидания некоторых людей, уровень своего умственного развития, по крайней мере в долгосрочной перспективе. Тем не менее многие исследователи пытались доказать, что проделанная в рамках Head Start работа не была напрасной. Дело в том, что некоторые исследователи решили проверить, повлияла ли программа Head Start на другие показатели участников, помимо уровня их умственного развития. В итоге выяснилось, что у участников этой национальной программы выработались и закрепились очень важные полезные привычки. В отличие от других детей, участники программы Head Start намного реже становились родителями в подростковом возрасте, бросали школу, плохо себя вели и даже прогуливали работу, став взрослыми. Те, кто заявлял, что раз участники умнее не стали, то программа провальная, очевидно, говорили о том, что авторы не выполнили прямых обещаний. Однако это не означает, что участие в программе не могло положительно сказаться на чем-то кроме умственного развития.

Длительное наблюдение за участниками Head Start недавно подтолкнуло Джеймса Хекмана, лауреата Нобелевской премии по экономике, к мыслям, которые он озвучил в знаменитой статье, опубликованной в известном журнале Science. В ней Хекман предположил: полезные привычки у участников выработались, потому что в рамках программы они научились самообладанию. Пусть программе и не удалось сделать участников умнее, она научила их держать себя в руках и как следует продумывать свои действия, тем самым, как и отметили исследователи, улучшив их жизнь на годы вперед. В итоге, когда Хекман обнаружил, что у нас в данидинских «закромах» хранится множество данных об уровне самообладания у детей, он задумался, нельзя ли попробовать установить связь между уровнем самообладания в детстве и благополучия во взрослой жизни, и после чего проверить, совпадут ли наши выводы с выводами тех, кто наблюдал за участниками программы Head Start. Получается, наше исследование должно было оказаться на уровень выше предыдущего, поскольку за участниками программы Head Start в детстве никто не наблюдал, а у нас была возможность изучить этот вопрос последовательно.

Честно говоря, мы были настроены недоверчиво. Нам казалось, что долгосрочное влияние на многие стороны взрослой жизни человека оказывает не столько его самообладание, сколько социально-экономические обстоятельства, в которых человек растет, и уровень его умственного развития. Поскольку мы переживали, что, вопреки предположениям Хекмана, самообладание – не ключ к благополучной жизни и мы лишь опозорим выдающегося ученого своими заключениями, мы пытались вежливо избегать изучения этого вопроса. Однако Хекман был весьма настойчив, и в конце концов мы решили в рамках данидинского исследования проверить, можно ли, как предположил Хекман, по уровню самообладания человека в детстве точно предугадать, как он будет развиваться в дальнейшем. А там уж как эмпирическая карта ляжет! Итак, мы решили посмотреть, как участники, которые с трех и до одиннадцати лет стойко выдерживали наши бесчисленные проверки, вели себя во взрослой жизни, а именно в тридцатидвухлетнем возрасте, и отличалось ли их поведение от поведения тех, кто в детстве был не настолько терпеливым. Учитывая, что нам любопытно наблюдать за тем, как взрослые люди ведут себя в естественном окружении, мы решили искать связь между самообладанием в детстве и здоровьем, благополучием, а также склонностью к преступлениям в зрелости, основываясь на эмпирических данных. Таким образом, мы очевидно пытались ответить на вопрос не просто о том, можно ли по темпераменту трехлетнего ребенка предугадать, каким он будет во взрослой жизни, а о том, можно ли по детству человека предсказать, каким он вырастет.

Поскольку мы в очередной раз работали с данными, полученными в ходе не эксперимента, а наблюдения, нам пришлось учитывать все обстоятельства, влияющие на уровень благополучия участников исследования. Другими словами, проверяя предположение Хекмана, мы осознавали: любые заключения о связи между уровнем самообладания человека до десяти лет и уровнем его благополучия на четвертом десятке лет жизни будут неточными, если обнаружатся некие «третьи переменные» – посторонние, по-своему влияющие на развитие участника. Такие переменные называются третьими, поскольку первой считают предпосылку (в нашем случае это уровень самообладания), а второй – исход (скажем, склонность к нарушению закона). Если нам удастся объяснить связь между первой и второй переменной неким обстоятельством, то оно будет считаться третьей переменной. Например, если человек идет поплавать (первая переменная), то он наверняка поест мороженого (вторая переменная), а третьей переменной при этом будет жаркая погода, которая объясняет оба обстоятельства и тем самым влияет на связь между ними[10].

Полагаем, вы уже поняли: даже если бы оказалось, что люди, которые в детстве лучше владеют собой, во взрослой жизни обычно здоровее и успешнее (как и предполагал Хекман), связь между двумя обстоятельствами вполне могла быть мнимой. Вполне могло найтись условие, объяснявшее одновременно и высокий уровень самообладания у человека в детстве, и высокий уровень благополучия у него же во взрослой жизни. Что, если дело, например, в тех самых социально-экономических условиях, окружавших ребенка? Или просто в уровне его интеллекта? В первом случае мы еще в начале пути обнаружили бы, что дети с высоким уровнем самообладания вырастают успешными чаще, просто потому что на них благотворно влияет социально-экономическое положение семьи. Чем выше социально-экономическое положение семьи, тем лучше ребенок из этой семьи владеет собой в детстве и тем успешнее становится, когда взрослеет. Тогда мы заключили бы, что наблюдаемая связь между самообладанием в детстве и успехом во взрослой жизни на самом деле мнимая, поскольку в действительности оба обстоятельства объясняются благотворным влиянием на развитие человека социально-экономической среды. То же произошло бы, будь дело в интеллекте. В конце концов, некоторые дети могут лучше владеть собой просто потому, что они умнее, и по той же причине в будущем лучше следить за здоровьем и благополучнее жить.

Таким образом, еще до того, как мы оценили связь между уровнем самообладания человека в детстве и его дальнейшим развитием, нам необходимо было выявить, какой вклад в развитие человека вносит социально-экономическое положение семьи и уровень интеллекта самого ребенка. В ходе изысканий, о которых идет речь сейчас, мы так и поступили, а именно воспользовались сложным, двухэтапным подходом, описанным во второй главе: на первом этапе мы сделали поправку на любые иные обстоятельства, которые вносят вклад в рассматриваемую связь, а на втором – оценили, возможно ли по уровню самообладания ребенка в детстве предсказать его взрослую жизнь. Таким образом, центральным эмпирическим вопросом, который встал на нашем пути в поисках тайны самообладания, стал следующий: кто окажется проницательнее – Хекман (который был уверен, что уровень самообладания в детстве определяет уровень благополучия во взрослой жизни) или наша команда (которая подозревала, что стоит сделать поправку на общественное положение семьи и уровень интеллекта ребенка, как окажется, что связь между самообладанием и благополучием если и существует, то незначительная). Путь, о котором мы расскажем в этой главе, оказался не обычным научным приключением, а настоящей гонкой предположений.

Готовим ингредиенты

Повторимся: прежде чем отправиться в путешествие навстречу тайнам самообладания, нам пришлось собирать «припасы». То есть прежде чем оценить, возможно ли по уровню самообладания человека в детстве (с поправкой на социально-экономические условия, в которых он рос, и его собственный уровень интеллекта) предсказать его взрослую жизнь (насколько он будет здоровым, успешным и будет ли нарушать закон), нам необходимо было решить, в чем измерять все перечисленные величины, поскольку иначе статистическому анализу их не подвергнуть. Чем великолепно данидинское исследование – так это тем, насколько его «кладовая» богата «припасами» – стоило нам открыть в нее дверь, как мы тут же поняли, какими величинами орудовать. Воистину: такие долгосрочные исследования, как наше, тем и прекрасны, что полученными в их ходе данными можно пользоваться в поисках ответов на самые разные вопросы, касающиеся человеческого развития. Другими словами, можно в любое время отправляться в самые разные научные приключения, готовить самые разные исследовательские «блюда» – даже те, которые при изначальной «закупке ингредиентов» не задумывались. Возможно, иносказание лишь сильнее вас запутало, а потому упростим его: когда мы собирали те или иные данные о детском поведении, то понятия не имели, что среди них найдутся те, по которым возможно определить, станет ли человек в будущем преступником. (Еще одно преимущество исследований, в которых данные собираются по ходу, – это возможность оставаться предельно честным; собирая данные, мы никак не могли подстроить все таким образом, чтобы наше «любимое» предположение в итоге победило.) А когда мы собирали данные о здоровье и благополучии участников, то вовсе не предполагали, что однажды будем изучать, как сильно эти два обстоятельства связаны с уровнем самообладания человека в детстве. Мы могли начать свое приключение и проверить предположение Хекмана только благодаря тому, что наша «кладовая» была битком набита необходимыми «припасами».

Мы обратились к данным от разных лет, полученным различными способами, и свели их вместе, благодаря чему уровень самообладания превратился в измеримую величину. Теперь мы могли точно сказать, у кого из участников уровень самообладания был выше, а у кого – ниже, и проверить, зависит ли благополучие человека во взрослой жизни от его умения владеть собой в детстве. Измерить уровень самообладания участников нам удалось благодаря различным данным, которые мы собрали о них в первые десять лет их жизни. Например, учитывалось то, как наблюдатели оценивали поведение трех– и пятилетних участников, когда те выполняли задания в аудиториях Отагского университета, а также то, как поведение пяти-, семи-, девяти– и одиннадцатилетних участников оценивали родители и учителя. Таким образом, выведенная нами величина, которая указывает на наличие – или, скорее, на отсутствие – у ребенка самообладания, отражала, насколько хорошо тот справляется с разочарованиями, насколько он сдержанный, спокойный, осмотрительный, бдительный, внимательный и упорный в достижении целей в трех– и пятилетнем возрасте. Воспользовавшись данными, которые мы получили от родителей и учителей, когда участники были постарше, мы добавили к величине такие параметры, как умение сдерживать вспышки ярости (по ответам на вопросы о том, насколько часто ребенок выходит из себя и лезет в драку), усидчивость (как часто ребенок бегает и прыгает, насколько послушно выполняет указания, как долго удерживает внимание на чем-то одном и носится ли повсюду, будто заведенный) и насколько прилежен; упорство (завершает ли ребенок начатое, насколько легко отвлекается, может ли длительное время заниматься одним и тем же); предусмотрительность (думает ли ребенок, прежде чем действовать, умеет ли дожидаться своей очереди и насколько часто переключается от одного занятия к другому). Примечательно то, что, выводя величину, которой можно измерить самообладание, мы полагались отнюдь не только на чужие показания. Мы обращали внимание и на то, что рассказывали сами о себе одиннадцатилетние участники – о том, насколько они непоседливы, беспокойны, невнимательны (например, не умеют долго работать над одним и тем же) и безрассудны (допустим, не умеют дожидаться своей очереди; начинают говорить раньше, чем закончит собеседник).

В целом мы размышляли так: если свести вместе данные, полученные от знакомых, родителей, учителей и даже самих детей, то мы получим наиболее точное представление о том, как участники проявляли тот или иной уровень самообладания в различных условиях, в том числе в университетских аудиториях, у себя дома и в школе. Десятки лет назад специалисты в области человеческого развития, возможно, и измеряли некоторые из показателей или величины, по которым можно было судить об уровне самообладания человека, однако мы свели все их вместе. Некоторые до сих пор рассматривают лишь определенные стороны самообладания. Однако в своих длительных изысканиях мы поняли, что односторонняя оценка того или иного признака неизменно накладывает ограничения, в то время как многогранная позволяет прийти к наиболее точным выводам.

Именно таким сложным, не односторонним подходом мы пользовались, когда пытались выявить, насколько уровень самообладания связан с различными переменными исхода. Например, чтобы оценить уровень здоровья тридцатидвухлетних участников, мы свели вместе самые разные показатели. Величина отражала состояние сердечно-сосудистой и респираторной системы, здоровье зубов и сексуальное здоровье, а также наличие или отсутствие воспалений. Показатели оценивались в ходе медицинского осмотра и лабораторных испытаний, целью которых было выявить отклонения в обмене веществ (в том числе наличие лишнего веса), нарушения проходимости дыхательных путей, пародонтоз, заболевания, передаваемые половым путем, и повышение уровня С-реактивного белка[11] (признака воспаления). Приняв наличие совокупности этих признаков как показатель плохого здоровья, мы обнаружили, что у 43 % тридцатидвухлетних участников нет ни одного из перечисленных проявлений, у 37 % – одно из проявлений, а у 20 % – два и более.

Чтобы оценить психическое здоровье тридцатидвухлетних участников, мы обратились к данным, которые получили благодаря психиатрическим беседам с ними. Так мы смогли проверить, есть ли связь между уровнем самообладания в детстве и склонностью к депрессии и химической зависимости (от табака, алкоголя или травки, а также других веществ, которые продают на улице или в аптеках). Важно отметить, что в нашем распоряжении были рассказы знакомых о том, насколько они оценивают уровень благополучия участников. Во второй главе мы уже отмечали, что благодаря такому подходу смогли взглянуть на участников, за которыми наблюдали десятки лет, как с их собственной, так и с чужой точки зрения.

Чтобы измерить уровень благополучия взрослых участников, мы воспользовались доступными нам данными об их социально-экономическом положении в тридцатидвухлетнем возрасте: уровне образования, влиятельности (или престиже) той должности, которую они занимают (например, быть врачом престижнее, чем учителем, секретарем – престижнее, чем мусорщиком), и их доходе. Мы также оценивали, насколько грамотно участники распоряжаются деньгами: бережливы они или расточительны, есть ли у них важные для будущего накопления или имущество (владеют ли они домом, участвуют ли в пенсионных программах, инвестируют ли куда-то еще). Кроме того, мы выяснили, насколько легко участникам распоряжаться деньгами, насколько добросовестно они погашают кредиты и есть ли у них задолженности. Все эти переменные мы точно так же объединили в одну величину, отражающую уровень благополучия.

Дайте нам минутку, чтобы поделиться удивительным рассказом о том, почему мы вообще начали это изучать, есть ли у участников долги и насколько исправно они погашают кредиты. Так вышло, что Терри Моффитт однажды летела в самолете рядом со страховым консультантом, и они разговорились о том, как компании решают, кому одобрять страхование жизни и здоровья. «Если человек не заботится о деньгах, он не заботится и о здоровье», – уверял консультант. Оказалось, что мы можем проверить эту гипотезу. Итак, вдохновившись случайной встречей в самолете, мы решили добавить в свою «кладовую» данные о том, насколько добросовестны наши участники в погашении кредитов – конечно же с их согласия. Благодаря этому, когда пришло время проверить, возможно ли по уровню самообладания в детстве определить, каким человек будет в зрелости, мы смогли подключить к измерениям уровня благополучия участников и их кредитную историю.

Наконец, когда дело дошло до склонности к преступлениям, мы проверили, имеется ли у участников судимость в Новой Зеландии или Австралии. Для этого нам пришлось обратиться к данным компьютерных систем новозеландской полиции. Буквально каждый четвертый участник исследования к тридцати двум годам имел судимость. Возможно, такие данные вас ужаснут, однако на самом деле в других развитых странах картина похожая.

Насколько важно самообладание?

Теперь, когда все припасы были готовы, мы решили начать свой путь навстречу новым знаниям. Если образно, то мы будто взяли те ингредиенты, что были у нас в кладовке – уровень самообладания в детстве, а также здоровья, благополучия и склонности к преступлениям во взрослой жизни, – и собрались готовить по новому блюду на каждого участника исследования, чтобы попробовать каждое и решить, насколько питательным и вкусным оно получилось. Блюда в итоге вышли великолепными, по крайней мере для тех участников, которые в детстве хорошо владели собой. Как вы поймете позже, оказалось, что по рецепту Хекмана можно приготовить блюдо, достойное пятизвездочного ресторана, в то время как по нашему – не более чем пресную похлебку! Дело в том, что в ходе исследования мы окончательно убедились, насколько жизнь взрослого человека связана с тем, как хорошо он владел – или не владел – собой в детстве. Изучая связь между самообладанием и здоровьем, мы обнаружили: чем хуже ребенок владел собой, тем хуже у него потом было здоровье. Это отражал подсчитанный нами уровень здоровья, причем даже с поправкой на упомянутые посторонние переменные – социально-экономические обстоятельства, в которых рос участник, и уровень его интеллекта. Итак, участники, которые в детстве хуже владели собой, во взрослой жизни чаще сталкивались с респираторными, стоматологическими проблемами, а также проблемами с сексуальным здоровьем, состоянием сердечно-сосудистой системы и воспалениями. И дело было не только в том, в каких они росли социально-экономических условиях и насколько были умными.

Далее устойчивой связи между уровнем самообладания в детстве и склонностью к депрессии в зрелости выявлено не было. Однако те участники, которые в детстве хуже владели собой, во взрослой жизни чаще формировали зависимость от психоактивных веществ, причем связь сохранилась даже после поправки на побочные переменные. По правде говоря, когда у осведомителей (друзей, партнеров и родственников) спрашивали, наблюдается ли у того или иного участника зависимость от психоактивных веществ, то обнаружилось, что те, кто в детстве хуже владел собой, к тридцати двум годам чаще злоупотребляли алкоголем и наркотиками.

Общественное и финансовое положение к четвертому десятку жизни тоже, как оказалось, было связано с уровнем самообладания у участников в детстве. Выяснилось, что участники, которые в детстве хуже владели собой, в будущем занимали не такое высокое положение в обществе, как те, кто в детстве владел собой хорошо (причем даже с поправкой на общественное положение родителей участника). Наверное, вы уже и сами догадались, что у участников, которые в детстве хуже владели собой, в тридцать два года было меньше накоплений, а также вложений и приобретений с заделом на будущее (таких, как выгодные инвестиции или недвижимость).

Кроме того, эти участники не так умело обращались с деньгами: они чаще сталкивались с финансовыми трудностями и долгами по кредитам. Когда мы обратились к данным о финансовом положении и поведении участников, полученным от осведомителей, картина почти не изменилась. Кстати говоря, тот страховой консультант явно говорил дело. В ходе нашей дальнейшей работы обнаружилось не только то, что у тех, у кого к тридцати годам были испорчена кредитная история, чаще наблюдались проблемы с сердцем, но и то, что сама эта связь объясняется низким уровнем самообладания в детстве.

Кроме того, влияние уровня самообладания в детстве на дальнейшую жизнь наблюдалось и с точки зрения преступности. Те, кто в детстве хуже владел собой, к четвертому десятку лет чаще совершали преступления. По правде говоря, из 5 % участников, которых в итоге приговорили к заключению, более 80 % в детстве плохо владели собой и входили в 40 % наиболее несдержанных представителей данидинской выборки.

Особенно важно отметить, что в ходе изысканий мы определили градиент уровня самообладания от высокого к низкому, благодаря чему заключили, что отношение между уровнем самообладания в детстве и различными показателями во взрослой жизни можно отобразить с помощью кривой «доза – эффект»[12] (см. Диаграмму 3.1). Другими словами, участников нельзя было просто поделить на тех, кто в детстве владел собой хорошо – и плохо, равно как нельзя было поделить их строго пополам по соответствующим исходам в зрелости. Картина скорее была следующей: если человек в детстве владел собой чуточку лучше, то в будущем его показатели были также чуточку лучше; если в детстве он владел собой на среднем уровне, то и показатели у него затем были средними; а если в детстве участник владел собой значительно лучше, то и показатели впоследствии у него были значительно лучше.

Несмотря на убедительность выводов, к которым мы пришли, у нас все еще оставались причины в них сомневаться. Во-первых, связь между уровнем самообладания в детстве и здоровьем, успешностью и законопослушностью во взрослой жизни вообще могла наблюдаться потому, что у некоторых детей из выборки был выявлен синдром дефицита внимания и гиперактивности (подробнее об СДВГ поговорим в четвертой главе). Чтобы исключить эту переменную, пришлось не учитывать данные о шестидесяти одном участнике с СДВГ и проверить, будет ли наблюдаться такая же крепкая связь между уровнем самообладания в детстве и здоровьем, благополучием и поведением в зрелости, как прежде. Связь осталась неизменной. Получается, что люди, которые в детстве хуже владели собой, во взрослой жизни чаще сталкиваются с трудностями не потому, что у них чаще бывает СДВГ, который пагубно сказывается на уровне самообладания.

Однако разве трудности во взрослой жизни наблюдаются только у тех, кто в детстве плохо владел собой? Чтобы ответить на этот совершенно оправданный вопрос, мы вновь изучили собранные в ходе данидинского исследования данные, на этот раз исключив из выборки 20 % участников – с наиболее низким (согласно нашим подсчетам) уровнем самообладания. Это также никоим образом не сказалось на выявленной корреляции. По правде говоря, выводы, к которым мы пришли, остались неизменными, даже когда мы исключили тех людей, которые в детстве входили в число 20 % участников с наивысшим уровнем самообладания, чтобы посмотреть, будет ли наблюдаться корреляция среди оставшихся 60 % участников – тех, у кого уровень самообладания в детстве был средним. Получается, что связь между уровнем самообладания в детстве и здоровьем, благополучием и поведением в зрелости проявлялась не только в тех редких случаях, когда исключительно спокойный ребенок вырастал крайне здоровым, успешным и законопослушным, а совершенно неугомонный в будущем сталкивался со всевозможными заболеваниями и трудностями. Даже если у человека средний уровень самообладания в детстве, это сказывается на его дальнейшем развитии.

ДИАГРАММА 3.1. Средний показатель уровня здоровья (а) и благополучия (в) взрослых участников, а также доля участников с детьми, воспитанными в семье с одним родителем (с), и с судимостью во взрослой жизни (d) в зависимости от уровня самообладания в детстве. По Т. Моффитт, Л. Арсено, Дж. Белски, Н. Диксону, Р. Хэнкоксу, Х. Харрингтон, Р. Хаутс, Р. Поултону, Б. Робертсу, С. Россу, М. Сирсу, У. Томсону и А. Каспи (2011). Gradient of childhood self-control predicts healthy, wealth and public safety. PNAS, 108, 2693–2698, figure 2.

Поскольку мы длительное время хранили также данные об уровне самообладания участников в двадцатишестилетнем возрасте, нам удалось рассмотреть еще один любопытный вопрос, связанный с человеческим развитием. А именно – что будет, если у человека с возрастом изменится уровень самообладания (как на его жизни и поведении скажутся перемены?). Если вы помните, в конце второй главы мы уже касались этого вопроса. Там мы говорили, к примеру, о детях, которые в трехлетнем возрасте обладали замкнутым темпераментом, однако в будущем развивались не так, как большинство других детей с тем же темпераментом.

Теперь нам захотелось узнать, что происходило с участниками, которые к молодости научились лучше владеть собой. Сталкивались ли с бо́льшим количеством трудностей те, кто в детстве плохо владел собой и при этом не изменился в лучшую сторону к середине третьего десятка жизни? Чтобы ответить на этот вопрос, мы дополнили вышеописанные вычисления, объединив данные о двух проявлениях самообладания, которые собирали, когда участникам исследования было по двадцать шесть. Данные о первой составляющей мы получили благодаря подробным личностным анкетам, которые заполняли участники, а о второй – из похожей анкеты, которую заполняли уже друзья, партнеры или родственники участников. Таким образом, мы снова смогли взглянуть на участников как с их собственной, так и с чужой точки зрения.

Изучив также данные об уровне самообладания участников в детстве, мы обнаружили следующее: те участники, уровень самообладания которых к двадцати шести годам повысился, в тридцать два года сталкивались с трудностями реже, чем те участники, которые держали себя в руках на том же уровне, что и в детстве. Это очень важное заключение, поскольку теперь мы можем уверенно заявить, что не «все мы родом из детства», и подчеркнуть, что человеческое развитие вероятностно.

Другими словами, если человек в детстве плохо владеет собой, это не значит, что в будущем он непременно столкнется с трудностями. Это объясняется тем, что в ходе дальнейшего развития могут произойти важные изменения, которые скажутся на взрослой жизни – в частности, человек может научиться лучше владеть собой. Несмотря на очевидные доказательства того, что по уровню самообладания ребенка в детстве можно предугадать, сколько трудностей ждет его десятки лет спустя, низкий уровень самообладания в детстве отнюдь не означает, что человек к тридцати двум годам неизбежно будет жить не лучшим образом. В действительности, пусть даже предпосылка и указывает на вероятность того или иного исхода, по состоянию и поведению ребенка в детстве нельзя со стопроцентной уверенностью предугадать его дальнейшую судьбу. Развитие непрерывно, даже если человеку уже больше двадцати лет.

Связь между уровнем самообладания в детстве и взрослой жизнью

Одно дело – обнаружить, что предположение Хекмана было верным и по уровню самообладания в детстве возможно предугадать, как человек будет жить десятки лет спустя, и совсем другое – понять почему. Этот вопрос был следующим в нашем списке, и благодаря ему наше исследование вышло за рамки поиска связи между поведенческими особенностями в детстве и взрослой жизни. Итак, мы решили «взять микроскоп помощнее» и разобраться, как особенности жизни человека в детстве переходят, перетекают или превращаются в особенности его взрослой жизни. Мы желаем донести до читателя мысль, схожую с уже озвученной: развитие безостановочно и непрерывно, а значит, все, что происходит во внутреннем мире ребенка и/или в том мире, который его окружает, может служить своего рода проводником к тем или иным исходам во взрослой жизни. Исследователи в области человеческого развития обычно называют подобные обстоятельства «посредниками», поскольку они связывают обстоятельства из детства с последствиями во взрослой жизни.

Задумавшись о том, что могло стать посредником, или проводником, или промежуточным обстоятельством, связывающим уровень самообладания в детстве и взрослую жизнь, мы обратили наиболее пристальное внимание на предположение Терри Моффитт. Это предположение возможно представить в виде вопроса: что, если значительный вклад в связь между уровнем самообладания в первые десять лет жизни и трудностями на четвертом десятке лет вносят ошибки, совершенные в юности, то есть на втором десятке лет жизни? Поскольку мы собирали необходимые сведения об участниках исследования, когда им было тринадцать, пятнадцать, восемнадцать лет и двадцать один год, то в наших силах было проверить, правда ли (и оказалось, что это правда) участники, которые в детстве хуже владели собой, в юности чаще ошибались и оказывались в, как их любит называть Моффитт, «ловушках» пагубного поведения. Оказалось, что участники, которые в детстве владели собой хуже, с большей вероятностью к пятнадцати годам начинали курить, рано бросали школу, так и не получив полноценного образования, а еще в юном возрасте становились родителями из-за нежелательных беременностей. По правде говоря, оказалось, что чем ниже у участника уровень самообладания в детстве, тем меньше ловушек юности он избегал.

Однако уязвимость перед ловушками юности повышалась не только в связи с недостаточным самообладанием в детстве. Намного примечательнее то, что именно благодаря этим ловушкам мы поняли, почему дети с низким уровнем самообладания в будущем сталкиваются с многочисленными трудностями. Когда мы приняли в расчет – то есть свели на нет – количество ловушек, с которыми участники исследования сталкивались в подростковом возрасте, то связь между уровнем самообладания в детстве и многочисленными последствиями этого во взрослой жизни значительно ослабла. Связь между уровнем самообладания в детстве и уровнем здоровья, а также положением в обществе снизилась примерно на треть; между уровнем самообладания в детстве и склонностью к зависимостям, а также умением распоряжаться деньгами – больше чем вдвое, почти на две трети; а между уровнем самообладания в детстве и склонностью к нарушению закона – более чем на 40 %. Чтобы понять, на основе каких данных и какими способами мы пришли к выводу, что́ связывает уровень самообладания человека в детстве и его дальнейшее развитие до тридцатидвухлетнего возраста, представьте выстроенные в ряд кости домино, расстояние между которыми очень ограничено. Первая кость – это низкий уровень самообладания в детстве, вторая – количество ловушек, с которыми участник столкнулся в подростковом возрасте, а третья – трудности во взрослой жизни. Если толкнуть первую кость, она уронит третью, однако перед этим заденет вторую. А если вторую кость убрать – совсем как мы исключили данные о ловушках в своих вычислениях, – то первая уже не сможет повлиять на третью с той же силой. Тем не менее влияние может и не исчезнуть до конца – первая кость все еще способна пошатнуть третью, например упав на стол, отчего столешница дрогнет. Суть в том, что ловушки, в которые попадают подростки, – это важное обстоятельство, которое связывает уровень самообладания человека в детстве с трудностями во взрослой жизни. Только представьте, что будет, если мы поймем, как уберечь подростков, которые в детстве плохо владели собой, от ловушек юности.

Выводы

Мы обнаружили, что люди, которые в детстве лучше владеют собой, впоследствии меньше болеют, успешнее живут и реже нарушают закон. Причем связь сохраняется даже с поправкой на уровень интеллекта человека в детстве и положение его родителей – и это означает, что данные обстоятельства не вносят никакой вклад ни в благополучие тех, кто в детстве владел собой лучше, ни в трудное положение тех, кто в детстве владел собой плохо. В ходе нашей работы вообще выяснилось, что предсказать, насколько человек будет здоровым, каким будет его достаток и будет ли он нарушать закон, по уровню его самообладания в детстве, можно с такой же точностью, с какой – по уровню его IQ и положению его семьи в обществе. Повторим: Джеймс Хекман был прав, а мы ошибались. Когда мы поняли, что проиграли нобелевскому лауреату, то не только смутились, но и вспомнили высказывание нашего выдающегося старшего коллеги Майкла Раттера: «Если данные подтверждают твои ожидания – это скучно; по-настоящему полезно, когда данные показывают, что ты был не прав». Осмелимся предположить, что первая часть высказывания сэра Майкла содержит в себе преувеличение; Джеймсу Хекману явно не было скучно оттого, что наши наблюдения оправдали его ожидания!

Отчетливая связь между самообладанием, которую мы обнаружили, обретает особенную значимость, если вспомнить, что обучить ребенка держать себя в руках намного проще, чем повлиять на два других «решающих обстоятельства», которые мы поначалу считали единственными ответственными за уровень самообладания у ребенка: общественное положение семьи и уровень интеллекта. Если помните, то данные об участниках программы Head Start показывали, что жизнь человека на годы вперед можно предугадать как раз по уровню его интеллекта в детстве. Даже несмотря на то, что те, кто в раннем возрасте участвовал в этой программе, не стали умнее прежнего, в их дальнейшей жизни наблюдались те же особенности, что и у лучше владевших собой в детстве участников данидинского исследования: они чаще избегали подростковой беременности, реже бросали школу и с меньшей вероятностью оказывались в числе преступников.

Поскольку программа Head Start направлена на детей раннего возраста (пусть даже и не на совсем маленьких), мы можем заключить, что ее основная польза заключалась в воспитании самообладания у дошкольников, в то время как обычно детям нарочно прививают это качество только в начальной школе. К таким выводам нас подвели сведения, которыми у нас пока не было возможности поделиться: когда мы повторно изучили имеющиеся у нас данные (в том числе об уровне самообладания участников в трех– и пятилетнем возрасте, основанные на оценке, которую им дали исследователи во время полуторачасового наблюдения – см. 2-ю главу), оказалось, что эти данные уже сами по себе позволяют предугадать, какой будет жизнь совсем еще малыша через три десятилетия. Однако это не значит, что уровень самообладания, а значит и жизнь человека, возможно поправить только в раннем детстве или даже младенчестве. Пусть даже влиять на ребенка в этом возрасте намного проще, а также действеннее, чем на уже подросшего (и это суждение основано на доказательствах, а не на предположениях или убеждениях), есть данные, которые показывают, что на жизнь ребенка можно очень даже благотворно повлиять в юности.

Вспомните ловушки, в которые на втором десятке лет чаще попадались те, кто в первые годы жизни хуже владел собой. Такие участники чаще других сверстников к пятнадцати годам начинали курить, бросали старшую школу еще до выпускного и заводили детей в подростковом возрасте. Перечисленные обстоятельства в основном, пусть и не всегда, как раз и приводят к тому, что люди, которые в детстве хуже владели собой, к тридцати двум годам обладают не таким хорошим здоровьем, живут не так благополучно и чаще имеют дело с полицией. А значит, мы имеем полное право предположить: если уберечь подростка от ловушек, которые пагубно скажутся на его взрослой жизни, то удастся значительно ослабить связь между уровнем его самообладания в детстве и трудностями, с которыми он может столкнуться во взрослой жизни. Кроме того, вспомним, что те люди, у которых уровень самообладания в детстве намеренно развивали, в тридцать два года жили лучше, чем те, чей уровень самообладания оставался неизменным.

Родители, учителя, политики и даже исследователи в области человеческого развития зачастую ошибаются, когда в попытке улучшить жизнь своих подопечных силятся разработать панацею от всех бед, которая позволит всем детям стать в будущем здоровыми, успешными и мудрыми или по меньшей мере реализовать свой потенциал. В таком подходе есть несколько изъянов, которые необходимо увидеть и исправить. Во-первых, «панацею» можно было бы вывести, если бы различные исходы имели стопроцентную вероятность. Во-вторых (и этот недостаток связан с «во-первых»), человек развивается всю жизнь, а не только до трех, семи или даже семнадцати лет, пусть даже в более позднем возрасте повлиять на его жизнь и сложнее. Однако, несмотря на то что воздействовать на маленького ребенка (скажем, возрастом с участников программы Head Start или даже младше) проще, чем на подростка, вмешательство в жизнь малыша отнюдь не обязательно спасет его от всевозможных бед в будущем. Повторим: закономерности человеческого развития указывают на вероятность того или иного исхода, а не на строгую взаимосвязь между ним и предпосылкой. Равно как и вмешательство в жизнь более взрослого человека не обязательно будет бесполезной тратой времени, денег и усилий. Мораль истории о человеческом развитии заключается в следующем: поскольку будущее человека не предопределено окончательно и тот или иной исход вероятен, однако не обязателен (отчасти из-за всевозможных посредников, которые способствуют или препятствуют развитию в том или ином направлении), нам не следует ожидать, что, повлияв на одно качество человека какого бы то ни было возраста, мы непременно изменим всю его будущую жизнь к лучшему. Другими словами, вмешаться в жизнь человека с целью благотворно повлиять на его будущее развитие во всех отношениях – это не все равно что поставить ему прививку, которая будет защищать его от определенной болезни на протяжении всей жизни.

Ведь даже если ребенок до пяти лет начнет лучше владеть собой благодаря тому, что на него повлияли извне, это не значит, что в будущем он ни в коем случае не столкнется с трудностями, в том числе и с «ловушками» подростковой жизни, которые собьют его с пути. Да, если развить в маленьком ребенке самообладание, вероятность того, что он в будущем столкнется с трудностями (например, поддастся влиянию сверстников и начнет курить, употреблять наркотики и пропускать занятия в школе), понизится, в то время как вероятность того, что с такими же трудностями столкнется его сверстник, в котором самообладания не развивали, останется неизменно высокой. Однако это не означает, что первый ребенок в подростковом возрасте не столкнется с трудностями, которые пагубно скажутся на его развитии. В конце концов, устойчивость включает в себя множество качеств. Приведем следующее сравнение: если первый бегун прилежно занимается, то он выдержит забег на несколько километров с большей вероятностью, чем второй, которому недоставало тренировок. Однако это не значит, что первый бегун обязательно выдержит целый марафон. Для марафона нужны особенные тренировки, более сложные, чем для забега в несколько километров.

Другими словами, если мы хотим, чтобы человек в будущем был счастливее, то есть здоровым, в меру успешным и не преступал закон, то необходимо придумать подход, который позволит ему поддерживать должный уровень самообладания и в детстве, и в юности, и даже в зрелости. Такой подход, вне всяких сомнений, будет действеннее, чем одноразовое вмешательство на одном-единственном этапе развития. Некоторые данные в поддержку по меньшей мере первой части вышеупомянутого заявления мы получили в ходе своего исследования, однако возможность рассказать о них появилась только сейчас: пусть даже по уровню самообладания человека в одном лишь раннем детстве возможно судить о том, что ждет его в зрелости, догадки, основанные на данных об уровне самообладания человека на протяжении первого десятилетия жизни, были намного точнее. Другими словами, по уровню самообладания человека в раннем детстве можно судить о многом, однако не обо всем. Снова напомним, что у людей, которые научились лучше владеть собой с десяти до тридцати лет, здоровье в зрелости было крепче, жизнь благополучнее, а поведение – законопослушнее, чем у людей, чей уровень самообладания оставался одинаково невысоким.

Главное правило, к которому привели наши наблюдения и научные воззрения, заключается в том, что самообладание необходимо развивать и поддерживать с ранних лет, как можно чаще и непрерывно. Вряд ли какой-то возраст в этом смысле можно назвать «обязательным»: благотворно влиять можно на жизнь людей разных возрастов, причем способы влияния будут разниться от случая к случаю. Наверняка, помимо всего прочего, очевидно, что способ, который подходит трехлетнему малышу, вряд ли сработает, если применить его к семилетнему ребенку или тринадцатилетнему подростку. Помогать детям нужно исходя из их возраста и тех трудностей, с которыми они сталкиваются в процессе своего развития.

Еще один вопрос, который в свете наших наблюдений заслуживает внимания, заключается в том, в чье развитие стоит и не стоит вмешиваться. С одной стороны, заниматься можно теми детьми, которым самообладания не хватает. С другой – учить самообладанию всех детей без исключения. Это противопоставление отражает распутье, на котором еще на подступах оказываются те, кому предстоит решать, в чью жизнь стоит или не стоит вмешиваться, кому стоит или не стоит помогать. Что делать: влиять на всех или только на тех, кто в этом больше всего нуждается? Помочь всем будет справедливее. Относиться ко всем как к равным честнее. С другой стороны, нацеливаться лишь на тех, кто в этом больше всего нуждается, действеннее: помогать тем, у кого и без того наверняка все будет хорошо, нет особенного смысла, а значит, нет нужды тратить лишние ресурсы – стоит сосредоточиться на тех, кто очевидно в будущем столкнется с трудностями, а потому явно нуждается в поддержке. Если бы мы обнаружили, что и уровень самообладания человека в детстве, и его будущая жизнь объясняются или даже определяются наличием у него СДВГ, то второй подход показался бы нам привлекательнее. Однако в ходе своего исследования мы именно что опровергли связь между самообладанием, развитием и СДВГ. Даже исключив из выборки участников с СДВГ и с самым низким уровнем самообладания, мы увидели, что связь между уровнем самообладания человека в детстве и его дальнейшим развитием осталась неизменной.

Мы можем заключить, что даже те люди, которые в детстве владели собой достаточно хорошо, могут развивать в себе самообладание, чтобы жить еще лучше. Если разработать подходящие всем способы развития самообладания, то от этого выиграют все; кроме того, в таком случае те дети, которые владеют собой не так хорошо, не будут ощущать себя какими-то «неправильными», поскольку будут заниматься наравне со всеми.

Наконец, этот подход наверняка придется по душе широкой общественности. Позвольте нам выразить еще одну мысль, связанную с развитием у человека, даже у взрослого, самообладания. Вовсе не обязательно запускать такие долгосрочные, сложные и дорогие проекты, как Head Start. Воспитательные «хитрости» тоже подойдут. Под ними мы подразумеваем небольшие и почти безболезненные вмешательства в жизнь человека. Допустим, у вас есть пенсионный счет. Представьте, что вы не «соглашаетесь» зачислить на него часть зарплаты, а «не отказываетесь». Если перед человеком с низким уровнем самообладания встанет вопрос, «согласен» ли он отложить денег на пенсию, он наверняка решит, что не согласен: ему важнее потратить на себя деньги сегодня, чем подождать и получить прибыль. А если бы его спросили, хочет ли он «отказаться» от того, чтобы перечислить деньги на пенсионный счет, он вряд ли ответил бы: «Я хочу потратить эти деньги сегодня, а потому не собираюсь урезать расходы и перечислять деньги на пенсионный счет».

Теперь приведем пример того, как можно напомнить детям о необходимости держать себя в руках. Если вы хотите, чтобы дети реже ели фастфуд (к нему обычно склоняются люди с пониженным уровнем самообладания), то кладите здоровую еду на те полки в магазинах, до которых детям добраться проще. Существует множество самых разных хитростей, которые определенно достойны внимания – как со стороны родителей, так и со стороны политиков. Можете поискать такого рода хитрости в интернете.

4. СДВГ у детей и взрослых

Синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) – это психическое расстройство, которое имеет следующие проявления: невнимательность, излишняя неусидчивость и неумение держать себя в руках сообразно возрасту. У мальчиков СДВГ обнаруживают чаще, чем у девочек. Возможно, дело в том, что у девочек СДВГ проявляется иначе, нежели у мальчиков, поскольку и на тех, и на других влияет представление общественности о том, как должны вести себя дети разного пола. Как бы то ни было, буквально все специалисты сходятся во мнении, что у девочек СДВГ бывает редко. Отличить проявления СДВГ от проявлений других расстройств бывает трудно, и даже опытные психиатры порой не могут решить, вписывается ли в среднестатистические рамки уровень неусидчивости или невнимательности ребенка. Тем не менее, если считать по всему земному шару, СДВГ наблюдается примерно у 5 % населения – показатель может колебаться в зависимости от того, по каким именно признакам врач решил, что у ребенка СДВГ. Согласно данным Всемирной организации здравоохранения от 2013 года, влиянию СДВГ подвержены почти сорок миллионов человек по всему миру!

Один из авторов, Джей Белски, помнит, как впервые наткнулся на ребенка, у которого, как казалось, был СДВГ, однако неявный и в очень раннем возрасте. Белски осматривал пятнадцатимесячного мальчика (назовем его Шон) на дому в ходе исследования, посвященного жизни семьи и раннему развитию детей. Согласно порядку, десять секунд необходимо было следить за поведением ребенка, следующие пять – записывать данные для дальнейшего изучения, после чего повторять эти действия в ходе череды десятиминутных промежутков времени, разделенных пятиминутными перерывами, во время которых за ребенком нужно было просто наблюдать, ничего не записывая. Несмотря на то что наблюдатель должен был крайне внимательно следить за поведением ребенка и подробно записывать, что он делает, опытные исследователи успешно справлялись с этой задачей, но не в случае Шона. С того дня прошли уже десятки лет, однако Белски живо помнит, что Шон не замер на месте ни на мгновение. Он прыгал на своей лошади-качалке и так яростно на ней раскачивался, что, казалось, та вот-вот опрокинется. Потом Шон начал бегать по комнате; вскарабкался на диван, перелез через него; взобрался на столик и спрыгнул; а затем снова направился к лошади-качалке и пустился в еще одну безумную поездку. Через полтора часа, которые были отведены на наблюдение, Белски остался без сил. Он даже представить не мог, как с таким ребенком справляются родители; Шон, очевидно, еще и спал мало: энергия била из него ключом.

Вы наверняка решили, что уж через столько-то лет после того, как Белски собирал данные для своей докторской диссертации, наука как следует разобралась в причинах СДВГ и в том, как он развивается с течением жизни, а значит, специалисты уже сошлись во мнении, как именно его лечить. Вот только на самом деле все далеко не так. Риталин, который в первую очередь призван стимулировать нервную систему, долгое время использовали для лечения СДВГ, потому что он, вопреки здравому смыслу, помогал детям и подросткам с СДВГ, позволяя им угомониться и сосредоточиться. Многие старшеклассники и студенты, у которых никогда не было и малейших признаков СДВГ, теперь принимают это лекарство (хотя оно продается только по рецепту), чтобы сосредоточиться во время подготовки к занятиям и проверочных.

Однако действенность этого лекарства, пусть даже его зачастую выписывают врачи, до сих пор под сомнением – даже в отношении людей с СДВГ. Те, кто выступает против распространенной привычки давать детям, у которых наблюдаются трудности в поведении, сильнодействующие медицинские препараты, видят причину СДВГ не столько в самих детях, сколько в современной жизни и тех ожиданиях, которые она возлагает на подрастающее поколение. Борцы против диагностики СДВГ и назначения риталина считают, что просить маленьких детей сидеть молча на протяжении длительного времени неправильно.

Возможно, сомнения (как в фармакологическом лечении – например, с помощью риталина, так и в работе над поведением – например, когда ребенка приучают быть внимательнее и усидчивее через поощрения) также вызывает то, что СДВГ сам по себе – противоречивый предмет. Как мы только что отметили, некоторые уверены, что это расстройство вызвано пагубным влиянием современного мира, который предъявляет к детям невероятные требования, однако есть исследования с участием близнецов, которые показывают, что этот синдром может быть вызван наследственностью. Исследователи обнаружили, что СДВГ чаще обнаруживается у обоих близнецов, если они однояйцевые, поскольку их ДНК совпадает на 100 %. Когда же речь шла о двойняшках, у которых гены совпадают лишь наполовину, то, если у одного из них обнаруживался СДВГ, у второго расстройство могло и не наблюдаться. Однако, помимо данных близнецовых исследований, существуют и другие доказательства того, что за СДВГ отвечают определенные гены. У СДВГ также могут быть внешние причины. СДВГ может быть вызван тем, что, например, мать ребенка во время беременности часто и сильно переживала; в ее организм попадали токсичные вещества (препараты для уничтожения насекомых, искусственные пищевые красители); с ребенком плохо обращались (применяли насилие, уделяли недостаточно внимания) – и это лишь некоторые из возможных причин.

В этой главе мы, как исследователи, сосредоточимся не на причинах и не на способах лечения СДВГ. Наиболее пристальное внимание, как и в двух предыдущих главах, мы обратим на связь между СДВГ и дальнейшей жизнью человека. Мы в очередной раз обратимся к вопросу о том, можно ли по особенностям поведения человека в детстве предсказать его будущее. Текущее исследование показывает, что СДВГ, вопреки мнению многих взрослых, бывает не только у детей. Поэтому основной вопрос, который мы ставим перед собой в этой главе, звучит так: могут ли с трудностями в поведении столкнуться те взрослые, у которых в детстве не обнаруживали СДВГ?

На самом деле взрослым зачастую спокойно диагностируют такой же СДВГ, как детям, поскольку принято считать: у взрослых невнимательность и неусидчивость вызвана теми же нарушениями работы мозга и трудностями в развитии, что и у детей, а потому у них наверняка встречались проявления СДВГ и в детстве.

Под нарушениями работы мозга подразумевается такое яркое проявление СДВГ, как низкие показатели по тестам на интеллект, для выполнения которых необходимо умение изучать и запоминать новое, а также быть внимательным. О трудностях в развитии говорят, поскольку принято считать, что СДВГ проявляется у человека с детства.

Однако чем дольше мы изучали данные в поддержку того, что у взрослых с СДВГ наблюдались проявления этого расстройства еще в детстве, тем больше мы сомневались в истинности этого заявления. Дело было в следующем: данные, которые, по заявлениям исследователей, подтверждали, что во взрослой жизни СДВГ наблюдается у тех, у кого он наблюдался и в детстве, имели значительные ограничения, поскольку их собирали двумя способами и у каждого из этих способов есть очевидные недостатки. Первый способ заключался в том, что исследователи наблюдали за взрослыми, у которых в детстве был СДВГ, и смотрели, сохранились ли в их поведении проявления расстройства. В этом подходе содержатся два изъяна, которые не позволяют сделать точные выводы о том, как складывается дальнейшая жизнь людей, у которых в детстве обнаружили СДВГ – или любое иное расстройство. Во-первых, не всем детям с проявлениями СДВГ ставили диагноз, а потому первый подход, который охватывал лишь тех, у кого СДВГ обнаружил врач, нельзя назвать всеобъемлющим. Получается, если у человека в детстве наблюдались проявления СДВГ, однако диагноза ему так и не поставили, то исследователи запишут его в число тех, у кого СДВГ проявился только во взрослой жизни. И связь между СДВГ в детстве и во взрослой жизни, согласно их данным, окажется слабее, чем в действительности. Во-вторых, если выборка включает только тех людей, у которых СДВГ обнаружили в детстве, исследователи обделяют вниманием тех людей, у которых СДВГ, возможно, проявился лишь во взрослой жизни. И в итоге возникает трудность, противоположная озвученной, – связь между СДВГ в детстве и во взрослой жизни, согласно полученным данным, оказывается сильнее, чем в действительности.

Второй отнюдь не совершенный, по нашему мнению, подход, направленный на изучение последствий детского СДВГ, заключался в том, что исследователи беседовали с людьми, у которых СДВГ обнаружился во взрослые годы, и просили их вспомнить детство, чтобы проверить, наблюдались ли у них проявления расстройства до этого. Именно такие исследования называются ретроспективными – мы обсуждали их в первой главе, когда объясняли, почему лонгитюдные исследования лучше проводить проспективно (то есть собирая данные об участниках по ходу их взросления начиная с детства). Такие ретроспективные исследования уже нельзя было обвинить в том, что они не «всеобъемлющи» (выборка включала в себя в том числе участников без СДВГ – чтобы можно было сравнить их воспоминания с воспоминаниями участников с СДВГ), однако никто не отменял главный недостаток бесед о прошлом. Печальная истина, как можно судить по первой главе, заключается в том, что воспоминания людей крайне ненадежны, из-за чего полагаться на них со стопроцентной уверенностью нельзя. Не убедили? Вот вам пример: наверняка (много раз) случалось такое, что вы с другом, братом или возлюбленным вспоминали события, в которых оба участвовали, и при этом ваши воспоминания разнились.

Допустим, у двух людей в детстве наблюдались проявления СДВГ, однако диагноза им так никто не поставил. Тем не менее, когда они повзрослели, врачи сказали обоим о том, что у них СДВГ. И допустим, что один помнит свое детство до мелочей, а второй – смутно. В итоге, даже несмотря на то что СДВГ с детства наблюдалось у обоих, исследователи запишут, что в детстве СДВГ наблюдалось только у одного – того, кто помнит детство лучше. А если таких участников будет много? Тогда исследователи заключат, что СДВГ во взрослой жизни часто проявляется даже у тех, у кого он не проявлялся в детстве – что будет очень далеко от истины. Кроме того, люди, у которых во взрослой жизни не обнаруживается СДВГ, могут по ошибке полагать, что в детстве они были очень неусидчивыми и с трудом удерживали на чем-то внимание, хотя на самом деле это было не так – или было, но явно не дотягивало до уровня расстройства. Примечательно, что озвученные нами только что вопросы взялись не из воздуха. Благодаря данидинскому исследованию в 1990-е годы стало известно: у людей могут возникать и возникают ложные воспоминания о том, что у них наблюдались проявления СДВГ.

Поскольку определить, сохраняются ли в поведении человека проявления СДВГ, очень важно с точки зрения теории и практики, а подходы к сбору необходимых для этого данных неизбежно ограничены, данидинское исследование вновь оказалось в выгодном положении. Столь многогранное исследование с большой выборкой, в ходе которого собирали бесчисленные сведения об участниках начиная с детства и заканчивая взрослой жизнью, могло позволить преодолеть вышеуказанные ограничения, которые губили другие исследования еще на подступах. Мы могли не только разделить взрослых участников на тех, у кого наблюдаются и не наблюдаются проявления СДВГ, но и возвратиться в кладовую данных, чтобы проверить, как эти взрослые вели себя в детстве. Кроме того, мы даже могли сравнить собранные в определенном возрасте данные с воспоминаниями самих участников об этом возрасте и определить, насколько точно они помнят детство. Мы подозревали, что не особенно точно. Поскольку данидинская выборка – это целое поколение людей, то ни о какой предвзятости или ограниченности выборки не было и речи: участники исследования отражали все население города. Участниками они стали еще при рождении, то есть до того, как у них могли обнаружить СДВГ. Благодаря всему вышеупомянутому мы могли не только изучить, связаны ли между собой СДВГ в детстве и во взрослой жизни, но и, порывшись как следует в кладовой данных, определить, как детский и взрослый СДВГ отражается на жизни человека.

Насколько бы выгодным ни был формат проспективного исследования для изучения связи между СДВГ в детстве и подростковом возрасте, к приключению, о котором мы расскажем в этой главе, нас подтолкнуло отнюдь не само расстройство, а личный опыт. Как многим наверняка известно, Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам (DSM) пересматривали несколько раз. Последнее издание – пятое – сокращенно называется DSM-V. Как и его предшественники, это издание дает определение различным психическим расстройствам. Именно на него, по крайней мере в США, опираются, когда решают, будет ли страховая компания покрывать стоимость услуг в психиатрической клинике. Пятое издание DSM, как и предыдущие, разрабатывалось годами и, когда его выпустили, вызвало очень много противоречий. В числе авторов книги есть Терри Моффитт, которая три года провела в одной из множества подкомиссий, ответственных за пересмотр и правку критериев диагностики. Она успела с лихвой наслушаться бесконечных споров самопровозглашенных знатоков о том, как у взрослых людей проявляется и не проявляется СДВГ. Она полагала, что этот вопрос нужно решать не через размышления, убеждения или ощущения – а через доказательства и опыт. Так мы и пришли к научному приключению, о котором повествуем прямо сейчас. После того, как мы во второй и третьей главах решили, связан ли с дальнейшей жизнью человека тот темперамент и уровень самообладания, который наблюдается у него в трехлетнем возрасте, мы предпринимаем третью попытку ответить на вопрос, правда ли все мы родом из детства.

Необходимые ингредиенты

Чтобы определить, связан ли СДВГ, который обнаруживают у взрослых, с тем СДВГ, который находят у детей, мы воспользовались сведениями, полученными во время психиатрических бесед с участниками в одиннадцати-, тринадцати-, пятнадцати– и тридцативосьмилетнем возрасте. Беседы проводили специально обученные люди, которые не знали об участниках исследования ровным счетом ничего. Обычно в ходе психиатрической беседы человеку задают заранее составленные вопросы (например: «Испытываете то-то?»), после которых следуют уточняющие (например: «Сколько это длится? Мешает ли это семейной, трудовой жизни?»). Далее все ответы оцениваются в совокупности, и специалист на основе перечня признаков приходит к тому или иному выводу. Когда мы взялись изучать СДВГ, то сделали все, чтобы никакие предубеждения, ни большие, ни малые, не сказались на оценке психического состояния участников. Вы наверняка уже поняли: если бы человек, который проводил беседу, заранее знал что-нибудь об участнике (например, что у того развелись родители или что он оставался на второй год в школе), у нас были бы поводы сомневаться в непредвзятости данных. А если бы опрашивающий еще при этом знал, что участнику в детстве диагностировали СДВГ, то и вовсе пиши пропало. Именно поэтому мы не рассказывали интервьюерам ровным счетом ничего, предлагая им опрашивать участников «вслепую».

Чтобы дополнить данные, полученные благодаря этим беседам, мы обратились к показаниям о поведении участников в детстве (в пяти-, семи-, одиннадцати-, тринадцати– и пятнадцатилетнем возрасте), которые через анкеты собирали у родителей и учителей. Даже если родитель со временем судил о ребенке все более предвзято, на показания учителей надежд возлагалось больше: в разном возрасте детей обычно обучают разные люди. Поэтому, даже если на мнение родителя о своем одиннадцатилетнем ребенке влияли годы общения, учителя зачастую оставались беспристрастны в своих суждениях. В этом заключалась одна из причин, по которой мы решили полагаться на различные источники сведений о том, насколько усидчивыми и внимательными участники были в детстве.

Детей с СДВГ часто описывают словами «очень беспокойный, часто бегает и скачет, почти не сидит на месте», «непоседливый, неугомонный» и «быстро отвлекается и плохо слушает». Естественно, все перечисленные проявления могут относиться ко многим детям. Однако, чтобы ребенку диагностировали СДВГ, перечисленные проявления должны были наблюдаться у него часто и в совокупности. Сравните СДВГ с аллергией: если человек разок-другой чихнет в весенний день, то беспокоиться нечего. И совсем другое дело, если он чихает часто и при этом у него наблюдаются другие проявления аллергии (например, зудят и слезятся глаза).

А СДВГ у взрослых, тридцативосьмилетних участников исследования, выявлялось по следующим постоянно проявляющимся признакам: участник быстро начинал скучать; не мог сосредоточиться; был несобранным и суматошным; легко отвлекался; вел себя дергано, обеспокоенно или суетливо; был слишком болтлив; не умел терпеливо ждать; поступал, не думая о последствиях. Однако, чтобы человеку диагностировали СДВГ, перечисленные проявления должны были мешать его деятельности и вызывать трудности в семейной, трудовой, общественной жизни и/или в общении со сверстниками.

Кроме того, мы собрали сведения о том, насколько тридцативосьмилетние участники довольны своей жизнью; испытывают ли они определенные жизненные трудности (например, считают ли, что не реализуют полностью свой потенциал); уверены ли они, что общение с ними выматывает (причисляют ли себя к «трудным людям», как, бывало, называл их друг одного из авторов); и попадали ли они в аварии, получали ли травмы и нарушали ли правила дорожного движения. Тщательные опросы и медицинские истории участников в дальнейшем позволили нам определить, просили/получали ли они лечение от психических заболеваний, а также принимали ли соответствующие лекарства, например от тревожного или депрессивного расстройства. Сведения, которые должны были стать «ингредиентами» для нашего «блюда» связи между СДВГ в детстве и во взрослой жизни, также включали в себя данные об успеваемости участников в школе, их доходе, умении откладывать деньги, растрачивая их с умом, количестве долгов, приходах и расходах, кредитной истории и о том, получали ли они во взрослой жизни социальные пособия, представляли ли требования по медицинскому страхованию в случае травм и имели ли судимость (о чем мы узнавали через центральную компьютерную систему новозеландской полиции). Чтобы проверить свое заявление о том, что СДВГ у взрослых вызван нарушениями работы мозга и трудностями в развитии, мы провели целую череду тестов на нервную и умственную деятельность – в том числе на память и внимание. Чтобы получить сведения о том, какой была нервная и умственная деятельность участников в детстве (поскольку это также могло относиться к изучаемому вопросу), мы подняли архивные данные о том, какие результаты участники показывали во время тестов на умственные способности и чтение, которые проходили в семи-, девяти– и одиннадцатилетнем возрасте.

Как СДВГ влияет на развитие ребенка

Первое, что мы усвоили во время приключения в поисках тайн СДВГ, – это то, что, согласно диагностической оценке состояния участников в детском и взрослом возрасте, 6 % детей (к пятнадцати годам) и 3 % взрослых подходили под психиатрическое описание людей с СДВГ. Важно отметить, что это наблюдение соотносится с результатами других исследований, которые проводились за пределами Новой Зеландии. Таким образом, мы вновь видим, что, пусть даже наше исследование и проводилось в англоязычной стране вдали от большинства читателей, его результаты возможно распространить на многие другие государства. В детстве СДВГ в основном наблюдался у мальчиков: они составляли 80 % всех участников с СДВГ. Это наблюдение также соотносится с тем, что исследователи замечали прежде в других населенных пунктах. Однако к зрелости положение дел в чем-то изменилось: лишь 60 % людей с СДВГ были мужского пола. Таким образом, доля представительниц женского пола среди участников данидинского исследования с СДВГ к зрелости удвоилась (увеличившись от 20 до 40 %). Так мы получили первое свидетельство того, что человеку, у которого в детстве обнаружили СДВГ, не обязательно диагностируют СДВГ во взрослой жизни вопреки предположениям многих психиатров, психологов и специалистов в области медицины. Когда пришло время изучить вопрос напрямую и основываясь на установленном перечне признаков СДВГ, мы воспользовались тремя подходами, каждый из которых сейчас рассмотрим по очереди.

Формальное наличие СДВГ в детстве и во взрослой жизни

После первой проверки связи между СДВГ в детстве и во взрослой жизни не обнаружилось. То есть даже если у кого-то наблюдалось достаточно проявлений СДВГ в детстве, это отнюдь не значило, что у него обнаружат СДВГ во взрослой жизни. Если в детстве СДВГ диагностировали шестидесяти одному участнику, то лишь у трех, то есть у 5 % из них, к тридцати восьми годам наблюдались проявления СДВГ! Причем три участника, у которых СДВГ наблюдался и в детстве, и в зрелости, составляли лишь 10 % от числа участников, у которых СДВГ обнаруживался в зрелом возрасте (всего их было тридцать один). На самом деле, если судить по данным, полученным от родителей и учителей в прошлом, у девяти из десяти взрослых с СДВГ в детстве не наблюдалось проявлений этого расстройства. Поэтому очевидно: если основываться на установленном перечне признаков СДВГ, получается, что СДВГ в детстве не имеет никакого отношения к СДВГ во взрослой жизни. Выходит, СДВГ у взрослых развивается не с детства: те, у кого СДВГ обнаруживали только в зрелости, в детстве не проявляли признаков расстройства, а потому никто не ставил им соответствующего диагноза.

ДИАГРАММА 4.1. Доля участников исследования, чье поведение соответствует перечню признаков СДВГ только в детстве; только в зрелости; а также как в детстве, так и в зрелости. По Дж. Эгню-Блейз, Г. Полянчику, А. Денизу, Ф. Вертц, Т. Моффитт и Л. Арсено (2016 г.). Evaluation of the persistence, remission, and emergence of attention-deficity / hyperactivity disorder in young adulthood. JAMA Psychiatry, 73, 713–720, figure 1. Опубликовано с разрешения Американской медицинской ассоциации.

Однако на этом наше приключение не закончилось: нас ожидали новые озарения, связанные с тем, как СДВГ влияет или не влияет на дальнейшую жизнь. Первое озарение заключалось в том, что СДВГ, как оказалось, не связан с работой мозга. Несмотря на то что малолетние участники с СДВГ, судя по тестам, плохо запоминали сведения и были невнимательны (как и ожидалось), взрослые участники с СДВГ, когда проходили тесты на память и внимательность в тридцать восемь лет, прекрасно все запоминали и почти не отвлекались. Весьма примечательным, особенно сегодня, кажется то, что во времена, когда многие ученые и другие люди совершенно оправданно обеспокоены «кризисом (не)воспроизводимости» в науке (который приводит к тому, что ученые, повторяя чье-либо исследование, приходят к выводам, отличным от выводов автора первоначального исследования), заключения по данидинскому исследованию совпали с теми выводами, к которым мы пришли, когда изучили тот же вопрос на материале британского исследования E-Risk (мы подробно разберем его в 9-й, 10-й, 16-й, и 18-й главах). Однако в Великобритании мы изучали, насколько по-разному проявляется СДВГ у людей в возрасте пяти и двенадцати лет, а также в молодости – а именно в восемнадцать лет (см. Диаграмму 4.1). Таким образом, пусть даже взрослые участники с СДВГ встречались и в Новой Зеландии, и в Соединенном Королевстве, их расстройство никак не было связано с детским СДВГ. Также важно то, что оба исследования показали: у взрослых людей с СДВГ не наблюдается нарушений умственной деятельности. Поскольку свидетельства в пользу этих заявлений наблюдаются уже не в одном исследовании, возникает вопрос: можно ли вовсе применять один и тот же термин (СДВГ) к детям и взрослым? Если посмотреть на добытые нами данные, то можно заключить, что такого определенно делать не стоит.

В конце концов в ходе данидинского исследования обнаружилось, что связи между СДВГ, диагностированным в детстве и зрелости, не существует; кроме того, в детстве и зрелости среди людей с СДВГ наблюдается различное соотношение представителей разного пола, а у взрослых людей с СДВГ, в отличие от детей с этим расстройством, не наблюдается нарушений мозговой деятельности.

Степень проявления СДВГ в детстве и формальное наличие СДВГ во взрослой жизни

Невзирая на итоги данидинского исследования, мы решили, что сделать окончательные выводы о том, можно ли считать одним и тем же расстройством СДВГ у детей и у взрослых, можно будет лишь после тщательной проверки. По правде говоря, несмотря на то, что мы пришли к одним и тем же выводам как на материале данидинского исследования, так и на материале британского исследования, нам внезапно стало любопытно: вдруг все дело в том, что мы расценивали, есть ли у человека СДВГ, лишь по перечню утвержденных признаков и при этом строго делили людей на две группы: с СДВГ – и без СДВГ. Что, если мы откажемся от такого подхода и начнем оценивать участников по шкале с учетом количества проявляющихся у него признаков расстройства? Напомним, что во второй главе, где говорилось о темпераменте, мы разграничивали два различных подхода к оценке явлений человеческого развития, и при этом поясняли, что каждый из них по-своему полезен. Итак, мы задали себе такой вопрос: «Что, если мы учтем данные, которые получили от родителей и учителей, когда участникам было по пять, семь, девять и одиннадцать лет (то есть в основном до того, как им диагностировали СДВГ: обычно его обнаруживали с одиннадцати до пятнадцати лет)?» Сможем ли мы, распределив участников-детей по шкале, обнаружить связь между уровнем проявления СДВГ в детстве – и наличием/отсутствием (согласно перечню признаков) СДВГ в зрелости? Что, если не удалось найти связи между СДВГ в детстве и в зрелости потому, что мы делили участников строго на две группы (есть СДВГ – нет СДВГ)?

Когда мы изучили, есть ли связь между СДВГ в детстве и в зрелости, распределив участников-детей по шкале, то обнаружилось, что те, у кого СДВГ обнаруживался во взрослой жизни, в детстве были такими же внимательными и усидчивыми, как те, у кого к зрелости так и не развился СДВГ. Другими словами, согласно осведомителям, те, у кого СДВГ наблюдался в зрелости, в детстве не отличались ни дефицитом внимания, ни гиперактивностью, ни безрассудным поведением. Получалось, что в случае СДВГ не «все мы родом из детства». Причем, даже сменив подход, мы пришли к тем же выводам. Мы пришли к одним и тем же выводам в обоих случаях: и когда поделили участников на две группы (с СДВГ – без СДВГ) в детстве и зрелости, и когда поделили их на две строгие группы в зрелости, а согласно проявлениям СДВГ в детстве – распределили по шкале.

На первый взгляд полученные результаты свидетельствовали о том, что СДВГ у детей и у взрослых – два совершенно разных расстройства, которые никак друг от друга не зависят. И, поскольку одно очевидно не перетекает в другое, нет смысла называть их одинаково. Судя по всему, СДВГ противоречило заявлению о том, что «все мы родом из детства». В каком-то смысле это неудивительно: мы до сих пор только о том и твердили, что исходы нельзя предугадывать со стопроцентной точностью, можно лишь указывать на вероятность тех или иных последствий. И нет смысла поражаться тому, что дети с СДВГ отнюдь не обязательно вырастут во взрослых с СДВГ. Однако прежде чем окончательно убедиться в своей правоте, необходимо было попробовать еще один подход.

Формальное наличие СДВГ в детстве и степень проявления СДВГ во взрослой жизни

До этого мы непрестанно пытались поделить участников на тех, у кого СДВГ есть, и тех, у кого СДВГ нет – сначала и в детстве, и в зрелости, а потом только в зрелости. Во втором случае мы пытались определить, наблюдается ли связь между СДВГ в детстве и во взрослой жизни, если участников во взрослой жизни поделить на две группы, а в детстве – распределить по шкале в зависимости от проявления признаков СДВГ. А что, если сделать наоборот и поделить участников на две группы в детстве, а взрослых – распределить по шкале? Что, если дети, у которых в детстве наблюдался СДВГ, во взрослой жизни ведут себя иначе, нежели дети, у которых в детстве СДВГ не наблюдался (и представители двух групп окажутся в разных концах шкалы)? Оказалось, что они и вправду ведут себя иначе, и мы пришли к выводам, нисколько не похожим на те, что получили благодаря двум другим подходам.

Итак, сначала мы изучили данные о взрослых участниках исследования, которые получили от осведомителей. Обнаружилось, что те, у кого в детстве наблюдался СДВГ, выросли не такими внимательными, усидчивыми и предусмотрительными, как те, у кого в детстве СДВГ не было. Кроме того, взрослые участники, у которых в детстве наблюдался СДВГ, были меньше удовлетворены жизнью – возможно, потому что реже имели высшее образование, получали меньше денег, чаще оказывались в долгах, больше времени тратили на обращения за социальными пособиями, чаще представляли требование по медицинскому страхованию в случае травм и чаще нарушали закон. Это, несомненно, значит, что, даже несмотря на отсутствие связи между СДВГ в детстве и зрелости, те, у кого в детстве наблюдался СДВГ, в будущем все равно чаще будет сталкиваться с трудностями в сравнении со сверстниками, у которых СДВГ в детстве не было. Выходит, детский СДВГ пагубно сказывается на будущем человека, пусть даже в зрелости у него СДВГ наверняка не обнаружат.

Но что можно сказать об участниках, у которых СДВГ наблюдался лишь в тридцативосьмилетнем возрасте? Удастся ли выявить какие-то закономерности, если распределить их по шкале? Оказалось, что их жизнь также была хуже, чем у тех, у кого СДВГ в зрелости не наблюдался: взрослые с СДВГ сильнее сверстников без СДВГ были подвержены алкоголизму, зависимости от марихуаны и других наркотиков, а также от табака. Помимо очевидной склонности к подобному «самолечению», взрослые с СДВГ отличались от взрослых без СДВГ еще и тем, что с тридцати одного года и до тридцати восьми лет намного чаще оказывались в ведении специалистов по психическому здоровью. Взрослых с СДВГ, которым понадобилась подобная помощь, было порядка 70 %. И почти половине назначали лекарства не только от СДВГ, но и от, например, депрессивного или тревожного расстройства, психологической травмы, зависимости от психоактивных веществ или расстройств пищевого поведения. Если вновь подводить итог, то окажется, что на жизни зрелого человека сказывается как детский, так и взрослый СДВГ, причем из-за него человек сталкивается с трудностями во многих, если не во всех отношениях.

Выводы

Полагаем, столь противоречивые выводы о влиянии СДВГ на жизнь человека привели вас в смятение. С одной стороны, у ребенка с СДВГ отнюдь не обязательно будет наблюдаться СДВГ в зрелости, а с другой – он, судя по оценкам осведомителей, наверняка вырастет неусидчивым, невнимательным и безрассудным. Осведомители, у которых мы собирали данные о малолетних участниках с СДВГ, зачастую говорили: «Он вытягивает из меня все силы». Кроме того, сами участники, у которых в детстве был СДВГ, рассказывали о том, что сталкиваются с теми или иными жизненными трудностями. Наши на первый взгляд противоречивые выводы можно воспринимать по-разному.

Во-первых, приведем следующее сравнение. Допустим, что мы исследовали ожирение у детей и хотели определить, вырастут ли дети с ожирением во взрослых с ожирением и будет ли их жизнь хуже, чем у тех взрослых, которые в детстве ожирением не страдали. Даже если мы обнаружим, что ребенок с ожирением отнюдь не обязательно вырастает во взрослого с ожирением, взрослые, у которых в детстве было ожирение (пусть даже к зрелости оно у них уже наблюдаться не будет), в среднем будут весить больше, чем те, кто в детстве ожирением не страдал. Кроме того, они, например, будут не такими успешными, как те, у кого в детстве ожирения не было.

Повторимся: пусть даже строгое деление на группы (есть СДВГ – нет СДВГ; есть ожирение – нет ожирения) порой очень уместно, иногда оно не передает полноценной картины, поскольку не учитывает степени проявления тех или иных признаков. В таких случаях удобнее распределять участников по шкале. Именно поэтому мы обнаружили, что СДВГ у детей и у взрослых никак не связано, но при этом взрослые, у которых в детстве был СДВГ, неусидчивы и невнимательны – и это стало возможно только благодаря тому, что мы распределили участников по шкале. Если бы мы продолжили делить взрослых участников на две группы, то пришли бы к совершенно иным – и при этом ложным – выводам. В итоге нам удалось обнаружить не только то, что между СДВГ у детей и у взрослых нет связи, но и то, что взрослые, у которых в детстве был СДВГ, не такие внимательные и усидчивые, а еще – хуже живут. Кроме того, мы выяснили, что у взрослых с СДВГ положение еще печальнее. Эти выводы особенно подчеркивают ценность нашего подхода к измерениям и оценке, поскольку мы не только делили участников на две группы (есть расстройство – нет расстройства), но и распределяли их по шкале, основываясь на данных, полученных как от самих участников, так и от их родственников, друзей и хороших знакомых. Кроме того, тем самым мы доказали, насколько важно – даже необходимо – сомневаться в своих первоначальных выводах и проверять их.

У этой истории есть и более широкая научная мораль. Ученые в области психиатрии и поведенческой психологии все чаще обращают внимание на то, что людей редко можно строго поделить на две группы (по наличию – отсутствию чего-либо), поскольку исследуемые нами явления, будь то расстройства (как СДВГ) или эмоциональный интеллект, проявляются у всех в различной степени. Поэтому нельзя просто делить людей на усидчивых и неусидчивых, на страдающих – и не страдающих ожирением. Их скорее стоит делить на тех, кто крайне неусидчив или имеет большой вес, тех, у кого эти показатели средние, и тех, у кого они низкие. Когда речь идет о явлениях в духе СДВГ или ожирения, мы зачастую не учитываем, что делить людей на группы принято потому, что так договорились такие же люди – и те же люди составили и согласовали перечень признаков, по которым возможно причислить или не причислить человека к той или иной группе. Получается, деление людей на группы по перечню признаков такое же условное, как и сами эти признаки. Человеку диагностируют ожирение, если индекс массы его тела (ИМТ) выше 30, однако, например, никто в здравом уме не заявит, что у человека, у которого ИМТ равен 29, положение явно лучше, чем у человека с ИМТ, равным 31. При этом первому ожирение не диагностируют, а второму диагностируют.

В целом к поведению и психологии человека нельзя подходить как к физике, где изменение определенных показателей приводит к ощутимым и качественным «изменениям состояний». Все знают: если воду остудить до нуля градусов по Цельсию, то есть достичь температурной границы, при которой вода превращается в лед, произойдет качественное изменение – вода замерзнет. Однако, насколько мы можем судить, поведенческие и психологические явления не претерпевают настолько же явных качественных изменений[13]. Поэтому если только и делать, что строго делить всех и все, можно упустить очень много важных подробностей. Однако мы здесь не затем, чтобы разочаровывать вас в том или ином подходе. Мы лишь хотим подчеркнуть, насколько полезным бывает применять разные подходы к изучению данных, связанных с человеческим развитием. В конце концов, пусть даже детский СДВГ никак не связан со взрослым СДВГ, оказалось, что по наличию СДВГ у человека можно судить о том, как сложится его жизнь. Следовательно, если бы мы полагались только на первоначально предпринятый нами подход, то пришли бы к неверным выводам – что СДВГ в детстве никак не влияет на дальнейшую жизнь человека.

Наши приключения в поисках знаний о человеческом развитии непрестанно учат нас тому, что развитие нельзя предопределить; можно лишь указать на вероятность того или иного исхода. Во многих своих исследованиях мы приходили к следующему выводу: развитие имеет вероятностную природу, потому что те или иные отягчающие обстоятельства (например, своенравный темперамент) или условия (например, подростковая беременность) не обязательно приводят к одним и тем же исходам у разных людей. Например, оказалось, что у человека, у которого в детстве обнаружили СДВГ, не обязательно будет СДВГ в зрелости, однако в то же время вскрылась иная, еще более неожиданная закономерность: у многих участников нашего лонгитюдного исследования СДВГ обнаруживался совершенно внезапно, когда те уже давно были взрослыми. Эти люди были уверены, что их детство проходило гладко, что в их поведении не прослеживалось ни намека на СДВГ, а тесты на уровень умственного развития показывали, что в работе их мозга нет никаких нарушений. Тем не менее в них запоздало начали просыпаться неусидчивость, безрассудство и невнимательность, которые развивались до того, что начинали портить им трудовую и семейную жизнь. Некоторые из таких участников вполне справедливо спрашивали: «А разве у взрослых бывает СДВГ?»

Другие исследователи тоже недоумевали. Некоторые знатоки психиатрии предполагали, что проявления СДВГ в зрелости – всего лишь побочное действие зависимости, однако большинство участников исследования с поздним СДВГ не употребляли психоактивных веществ. Другие знатоки полагали, что проявления СДВГ в зрелости – это ранние признаки грядущей болезни Альцгеймера! Однако большинство участников с поздним СДВГ слишком молоды для слабоумия. Когда в 2015 году мы опубликовали собственные наблюдения по вопросу позднего СДВГ у людей, которые в детстве не сталкивались с этим расстройством, то это взбудоражило умы исследователей. Теперь они проверяют самые разные предположения о том, почему у взрослых людей внезапно проявляется СДВГ и как его лечить.

Даже несмотря на то, что, как мы обнаружили, существует связь между СДВГ в детстве и поведением в зрелости, поздний СДВГ влияет на жизнь зрелого человека сильнее, чем ранний. Возможно, поздний СДВГ и не сказывается на умственной деятельности, однако он очевидно пагубен и нуждается в лечении. Наблюдения, которыми мы поделились ближе к концу данной главы, это подтверждают. Напомним, что поздний СДВГ был связан с зависимостью от алкоголя, наркотиков и табака, необходимостью обращаться к специалистам по психическому здоровью и назначением участнику лекарств от самых разных психических и поведенческих проблем. Если бы пришлось выбирать, большинство из нас наверняка предпочли бы ранний СДВГ позднему.

Эти наблюдения вынуждают нас задумываться о том, почему у кого-то в зрелости проявляется СДВГ, поскольку дело явно не в том, насколько усидчивым и внимательным человек был в детстве. Более того, те, у кого СДВГ обнаруживается в зрелости, спокойно изучают и запоминают новое, внимательно выполняют задачи как в детстве, так и во взрослой жизни. Это еще раз доказывает, что именовать это расстройство у детей и взрослых необходимо разными терминами. К счастью, благодаря данным, которые мы собирали о малолетних участниках исследования, у нас была возможность посмотреть, почему у того или иного человека в зрелом возрасте проявился СДВГ. Взрослые с СДВГ никак не отличались от взрослых без СДВГ по умственным способностям, однако, судя по данным об их детстве, испытывали трудности с психическим здоровьем. Среди тех участников, у которых в зрелости обнаружился СДВГ, было больше тех, кто в детстве отличался трудным поведением, например был озлобленнее и непослушнее других. Примечательно то, что у нас были и данные, которые позволили нам узнать, вносит ли свой вклад в поздний СДВГ наследственность. Мы как раз собирали данные о генах-кандидатах, которые другие исследователи связывали с СДВГ. Однако сведения, полученные в ходе данидинского исследования, показали, что не существует никаких генетических особенностей, отличающих людей с СДВГ и без него. Очевидно, чтобы отыскать истинные причины позднего СДВГ, придется как следует постараться.

Завершающая мысль, к которой нас подтолкнул поиск связи между СДВГ в детстве и дальнейшим развитием, заключается в том, что не стоит делать поспешных выводов на основе исследований с набором данных, недостаточных для полноценного изучения. В отличие от прежних трудов, основанных на воспоминаниях участников о детстве, исследование на основе данных о поколении жителей Данидина отчетливо показывает, что у людей, у которых в зрелости обнаруживается СДВГ, отнюдь не обязательно был СДВГ в детстве или юности – а потому не стоит называть похожее расстройство у взрослых тем же термином. Возможно, лучше всего важность нашего исследования (в ходе которого мы наблюдали за людьми по мере их развития, а не собирали данные на основе воспоминаний взрослых участников) показывает вывод, к которому мы пришли, однако которого до сих пор не озвучили: многие взрослые с СДВГ, вспоминая детство, чаще пересказывают то, что о них помнят родители, а не они сами, однако их родители при этом то и дело допускают неточности. По правде говоря, оказалось, что примерно три четверти родителей тех участников исследования, у которых в детстве и вправду был СДВГ, к тридцативосьмилетию своих детей порой забывали даже, что тем ставили официальный диагноз или что в поведении тех проявлялись признаки расстройства! И это были те самые родители, которые неустанно жаловались на поведение участников с СДВГ десятилетиями ранее, когда те еще были детьми! Итак, о большинстве зафиксированных случаев СДВГ родители забывали спустя двадцать лет. Это лишний раз подтверждает то, что знает любой человек старше сорока: память на удивление ненадежна.

Часть III. Семья

5. Почему родители воспитывают детей так, а не иначе

Люди всегда пытались понять, что важнее – врожденное или приобретенное, и потому неизменно обращались к вопросам о том, как воспитывать детей и как воспитание влияет на развитие человека. Станет ли ребенок озлобленным, если его лупить? Усвоит ли ребенок те ценности, которые желает передать ему родитель, и будет ли послушным, если объяснить ему, за что именно его наказали? Будет ли ребенок грамотнее, если постоянно ему читать? Многие считают, что эти вопросы – сугубо воспитательные, однако такое воззрение не раз подвергалось сомнению. Многие бестселлеры пытались разрушить привычные устои, например Limits of Family Influence ныне покойного Дэвида Роу, выпущенная в 1993 году; широко известная и прочитанная многими книга гарвардского психолога Стивена Пинкера The Blank Slate 1998 года; или работа также ныне покойной Джудит Харрис, за которую та получила Пулитцеровскую премию, – The Nurture Assumption.

Возможно, лучше всего о том, как воспитание родителей влияет на ребенка, говорят итоги экспериментальных исследований. Обычно в ходе таких исследований родителей распределяют в одну из двух групп – экспериментальную или контрольную. Экспериментальной группе помогают в воспитании, а контрольной – нет. Помощь бывает самой разной. Например, исследователи могут просто давать родителям книги и объяснять, как именно читать их ребенку, а в конце проверить, насколько грамотными растут дети у представителей экспериментальной и контрольной групп, то есть насколько благотворно чтение определенных книг сказывается на развитии детей. Или, например, специалисты могут советовать родителям быть последовательными в своей строгости, а не действовать по прихоти и делать поблажки. Вероятно, при этом они даже подчеркнут, насколько важно делать перерывы, объяснять ребенку, что он делает не так, или поощрять его за хорошее поведение. Некоторые исследователи даже записывают взаимодействие родителей с детьми на видео, после чего участники экспериментальной группы, просматривая видео вместе со специалистом, получают отзывы о том, что необходимо проявлять больше чуткости к потребностям ребенка. Если такие усилия приводят (а они зачастую приводят) к тому, что родители начинают воспитывать детей грамотнее, а сами дети – развиваться правильнее, исследователи получают свидетельства в поддержку того, насколько важно воспитание.

Подтверждения, полученные в ходе таких исследований, и их связь с развитием человека подталкивают нас к вопросу, который значится в списке задач и располагается в заголовке этой главы: почему родители воспитывают детей так, а не иначе? В конце концов, есть родители чуткие, отзывчивые, заботливые и понимающие, а есть, наоборот, озлобленные и недружелюбные или холодные и отстраненные. Конечно, делить родителей на группы можно и по другим признакам, однако суть в том, что все люди воспитывают детей по-разному.

Позвольте привести пример из жизни участников нашего исследования. Однажды, когда шли еще первые этапы данидинского исследования и участникам было по пять лет, две матери пришли с сыновьями к нам в приемную и стали ждать своей очереди. Чтобы участникам и их родителям не было скучно, в приемной оставили игрушки и газеты. Поначалу оба мальчика, Уильям и Харпер (мы изменили имена этим, а также всем остальным участникам исследований, которых упоминаем в книге), держались матерей, однако уже вскоре обратили внимание друг на друга. И поскольку им обоим понравился один и тот же грузовик, Харпер уже вскоре попытался вырвать его из рук Уильяма. Началась ожесточенная борьба за грузовик, и в итоге Харпер одержал победу, толкнув Уильяма на пол. Мать Харпера ненадолго оторвала глаза от журнала, который перелистывала, и резко произнесла: «Отдай ему», – после чего вновь опустила взгляд на журнал, который для нее явно был важнее, несмотря на то, что мальчик не обратил никакого внимания на слова матери и продолжил играть с грузовиком.

Мать Уильяма, наоборот, решила разобраться в происходящем и вмешалась. «Тебе неприятно, что у тебя отняли грузовик, Уильям?» – спросила она у сына, и тот ответил: «Да, я первый его взял». Тогда мать сказала Уильяму: «А мальчик об этом не знает; скажи ему. Только попробуй при этом предложить играть с грузовиком по очереди: сначала один, потом другой». Уильям так и поступил. Как ни удивительно, Харпер согласился поделиться грузовиком, а его собственная мать тем временем даже не обратила внимания на то, что ее сын оказался сговорчивее, чем думалось поначалу. Прошло несколько минут, и мама сказала Уильяму: «Теперь пришла очередь мальчику поиграть». Услышав это, Уильям отдал грузовик Харперу, и тот широко улыбнулся ему в ответ. После таких случаев невольно спрашиваешь себя: почему две женщины так по-разному отозвались на спор между их сыновьями? Именно на вопрос (почему родители воспитывают детей так, а не иначе?) мы и будем искать ответ в ходе нашего очередного научного приключения. Таким образом, мы обратимся ко второй цели, которую поставили перед собой в этой книге, и выясним, способствует или препятствует развитию ребенка семейное окружение (а именно – воспитание родителей) и если да, то как.

Преемственность в воспитании?

Возможно, чаще всего в попытке понять, почему родители воспитывают детей так, а не иначе, люди обращаются к детскому опыту самих родителей. Когда родители в воспитании детей повторяют за собственными родителями, мы можем говорить о своего рода «преемственности в воспитании». Что, если мать Харпера на самом деле не обратила пристального внимания на плохое поведение сына и сказала ему «вернуть» игрушку лишь для вида, потому что ее саму воспитывали похожим образом? Что, если ее собственные родители, когда она была еще ребенком, вели себя отстраненно, не обращали на нее достаточно внимания и воспитывали ее непоследовательно, не подкрепляя слова действиями? И что, если мать Уильяма вела себя грамотнее потому, что на нее, пусть даже отчасти, повлияло отношение к ней родителей, которые оказались достаточно чуткими, отзывчивыми и понимающими?

Существуют самые различные теории, из-за которых принято считать, что родители обычно воспитывают детей примерно так же, как некогда воспитывали их самих. Некоторые теории (например, теория привязанности, которую разработали британский психиатр Джон Боулби и американские специалисты в области психологии развития Мэри Эйнсворт и Алан Срауф) подчеркивают важность развития психики ребенка, того, как на это развитие влияет родитель, и того, как влияние родителя отражается на отношениях повзрослевшего ребенка с собственными детьми. Другие теории (например, теория социального научения, на основе которой Джерри Паттерсон из Орегонского центра социального научения проводил исследования в области воспитания и разрабатывал способы, призванные помочь родителям в воспитании детей) сосредоточены на поведенческом развитии: согласно им, дети стремятся повторять то поведение, которое окружающие поощряют, и избегать того, которое окружающие порицают. Конечно же, два этих воззрения не взаимоисключающие.

Некоторые из наиболее убедительных свидетельств того, что способы воспитания, судя по всему, повторяются из поколения в поколение, были получены благодаря изучению причин насилия над детьми и нелюбви к ним со стороны родителей. В свою очередь, поиск причин описанного поведения начался благодаря попыткам понять, почему некоторые родители плохо обращаются с собственными детьми.

Специалисты в области медицины и исследователи постоянно наблюдали следующее: родителей, которые плохо обращаются со своими детьми, чаще всего в детстве самих не любили, и эта нелюбовь повлияла как на их психическое (например, они так и не научились сопереживать другим), так и на их поведенческое развитие (к примеру, такие родители вели себя озлобленно).

Однако исследования, в ходе которых специалисты пытаются подтвердить эту закономерность, во многом ограничены, и мы уже обсуждали недостатки подобных исследований, когда говорили о связи между темпераментом человека в детстве и его будущим (2-я глава), а также о влиянии детского СДВГ на дальнейшее развитие (4-я глава). Главный недостаток таких исследований заключается в том, что они в большинстве своем ретроспективные, то есть основаны на воспоминаниях родителей-тиранов о собственном детстве. В ходе таких исследований нередко обнаруживается, что участники относятся к своим детям примерно так же, как к ним, по их словам, относились собственные родители. На самом деле жестокие родители зачастую даже оправдывают свои действия по отношению к детям заявлениями: «Меня воспитывали так же – и ничего, не умер!»

Однако подход, который исследователи используют, когда спрашивают у насильствующих родителей, как к ним самим относились в детстве, уже в своей основе содержит изъян, о котором мы как раз говорили ранее: среди участников нет людей, которые в детстве подвергались насилию со стороны родителей, однако при этом собственных детей воспитывали с должной любовью и вниманием, то есть тех, кто сумел «разорвать порочный круг» насилия и пренебрежения. Если среди участников исследования будут подобные люди, то вполне может оказаться, что плохое отношение к детям не так уж и часто, как полагают многие, передается из поколения в поколение, однако не сказать, что при этом не передаются от родителей к детям здоровые воспитательные привычки.

Даже если включить в выборку родителей, которые обращаются с детьми хорошо, и попросить их также рассказать о своем прошлом, точность заключений, к которым придут специалисты, все равно окажется под сомнением. Все потому, что воспоминания людей крайне ненадежны, особенно воспоминания о событиях, которые оставили неизгладимый след в душе. Поэтому всегда есть возможность, если не вероятность, того, что по меньшей мере у некоторых взрослых, с которыми родители крайне плохо обращались в детстве, воспоминания о прошлом будут вытеснены, из-за чего они не смогут подробно рассказать о том, как их воспитывали – пусть даже некоторым из нас и трудно такое представить. По правде говоря, некоторые взрослые, которых в детстве подвергали насилию, даже «превозносят» собственных родителей и заявляют, будто их воспитывали с должной заботой и вниманием, что, к сожалению, не так. Однако зачастую, стоит попросить такого участника подтвердить свое заявление примерами (допустим: «Опишите случай, когда вы были в беде, а мама вам помогла»), как те просто не могут вспомнить ничего подобного.

Еще один недостаток исследований, в ходе которых специалисты оценивают, как воспитывали участников, по воспоминаниям тех о детстве, заключается в том, что некоторые взрослые заявляют, будто к ним относились плохо, хотя на самом деле это было не так. Мы знаем об этом благодаря исследованиям, в ходе которых спрашивали у взрослых, как их воспитывали родители (то есть просили их вспомнить прошлое), после чего сравнивали их утверждения с действительным положением дел, о котором судили на основе данных, собранных до этого, когда участники еще были детьми. Некоторые из подобных проверок проводились на основе сведений, собранных в ходе данидинского исследования. Мы и другие ученые пришли к выводу, что между воспоминаниями участников о том, как их воспитывали в детстве, и данными исследований на удивление мало общего. В шестнадцатой главе мы рассмотрим этот вопрос подробнее. А пока имейте в виду, что воспоминания взрослых о том, как к ним относились в детстве, не дают почти никакого представления о том, передается ли отношение родителей к детям из поколения в поколение.

Отвлечемся от ретроспективного подхода

Из-за вышеописанных недостатков ретроспективных исследований, посвященных вопросам насилия и пренебрежения со стороны родителей, многие специалисты в области психологии развития больше доверяют данным проспективных исследований, которые позволяют связать отношение участников к детям с действительным опытом прошлого, а не с воспоминаниями о нем. Благодаря такому подходу возможно намного точнее оценить, правда ли дети, к которым родители относились хорошо, будут хорошо относиться к собственным детям, или нет. Конечно, проспективные исследования требуют большого терпения: необходимо дождаться, покуда его участники вырастут и станут родителями, причем над тем, когда именно произойдет последнее, исследователи никак не властны. Вспомните, как в первой главе мы сравнивали авторов лонгитюдных исследований (и себя в том числе) с садовниками, которые вынуждены годами ждать, прежде чем собрать плоды с посаженного дерева.

Один из способов ускорить исследование – выбрать в качестве участников подростков (а не детей) и посмотреть, как их воспитывают родители, после чего дождаться, когда участники подрастут, заведут собственных детей, и пронаблюдать за их поведением уже в роли отцов и матерей. В некоторых случаях между первым и вторым проходит не так уж и много времени: например, участник, за которым начали наблюдать с пятнадцати лет, может завести детей уже в восемнадцать-двадцать лет.

Несмотря на то что такое исследование будет считаться проспективным, поскольку в ходе его за участниками будут наблюдать с течением лет, оно все равно не позволит прийти к точным выводам. Дело в том, что во многих исследованиях, в ходе которых специалисты пытаются определить, передаются ли подходы к воспитанию от родителей к детям, выборка не представляет собой целое поколение жителей одного населенного пункта – в отличие от данидинского исследования, участниками которого стали все дети, родившиеся в определенный год. Наоборот, исследователи обычно ограничивают выборку до подростков «с высокой степенью риска», которые растут в опасных и/или неблагополучных условиях (например, родители учиняют над ними насилие или они живут в местности, где часто происходят преступления) или которые уже излишне озлобленны, склонны к нарушению закона или зависимостям. Все это означает, что заключения, к которым придут специалисты, изучив, как эти подростки будут воспитывать своих детей, когда станут родителями – что у них зачастую происходит раньше, чем у сверстников, – не обязательно будут верны для всех подростков в целом и, как следствие, не объяснят, почему одни родители воспитывают своих детей так, а другие – иначе. Нельзя полагать, что заключения, которые получены в ходе изучения преемственности подходов к воспитанию на примере подростков, проживающих в неблагополучных условиях, применимы к большинству других родителей, которые росли в благоприятных обстоятельствах и не испытывали значительных трудностей в психическом и поведенческом развитии.

Отвлечемся от участников с высокой степеню риска

Учитывая вышеописанное, мы осознали, что данидинское исследование как нельзя лучше подходит для того, чтобы отправиться в новое приключение, направленное на поиск связи между детским опытом и взрослым поведением – теперь с точки зрения воспитания. Прежде всего стоит напомнить, что мы собирали сведения об участниках буквально с рождения, а значит, знали о том, как родители относились к ним с раннего детства, а не только в подростковом возрасте. Итак, в нашей кладовой данных располагались сведения о том, как родители воспитывали участников, как взаимодействовали с ними, какой эмоциональный настрой преобладал в семье и о других важных обстоятельствах, причем сведения собирались постепенно, с течением лет – когда участникам было по три, пять, семь, девять, одиннадцать, тринадцать и пятнадцать лет. Благодаря этому мы смогли то, чего не смогли никакие другие исследователи – вывести величины, позволяющие оценить опыт общения участников с родителями на трех отдельных этапах развития: в дошкольном возрасте (в три года и пять лет), в начальной школе (в семь, девять и одиннадцать лет), а также в подростковом возрасте (в тринадцать и пятнадцать лет). В итоге у нас появилась недоступная никому другому возможность определить, влияет ли опыт общения ребенка с родителями на определенных этапах развития на то, как он в будущем, когда повзрослеет, будет воспитывать собственных детей. Вспомним, что многие уверены: на личность человека, в том числе и на его родительскую ипостась, раннее детство влияет сильнее позднего.

Кроме того, для нашего исследования также была ценна возможность выйти за рамки большинства исследований благодаря выборке, которая включала в себя не только родителей-тиранов. Благодаря данным, полученным в ходе данидинского исследования, мы сосредоточились не столько на неграмотном или плохом отношении к детям, сколько на здравом подходе к воспитанию. Чтобы изучить поставленный вопрос, мы оценивали родителей не по тому, насколько они небрежны и отстранены или назойливы и властны, а по тому, насколько они чутки, отзывчивы, насколько хорошо понимают ребенка и как сильно способствуют его развитию. Такое смещение позволяло нам сосредоточиться не на том, почему какие-то родители нерадивы и склонны совершать над детьми насилие, а на том, почему какие-то родители умеют воспитывать детей грамотно – так, как сегодня хотелось бы многим. Когда Джей Белски подключился к данидинскому исследованию и поделился собственным исключительным опытом в вопросах воспитания, мы осознали, что нам следует поспешить. У некоторых участников подросткового возраста уже успели родиться малыши.

Как оценить подход родителей к воспитанию?

Изучить и оценить то, как родители воспитывают детей, можно по-разному. Например, можно беседовать с родителями и спрашивать, как они воспитывают детей; можно просить родителей заполнять анкеты о том, какие подходы к воспитанию они предпочитают; кроме того, можно наблюдать за тем, как родители взаимодействуют с детьми. В данидинском исследовании, покуда его участники взрослели, использовались все перечисленные способы, и у каждого есть достоинства и недостатки. Когда участники исследования уже сами стали родителями, мы также собирали данные о том, как они воспитывают детей, по-разному, однако предпочтение в основном отдавали наблюдению. В целом мы больше доверяли собственным наблюдениям за родителями, нежели их рассказам.

Пусть даже благодаря наблюдению проще избегать предвзятости (поскольку родители могут нарочно приукрашивать свое поведение, чтобы угодить исследователям), никто не отменял того, что людям свойственно ошибаться. Когда мы объясняем студентам и другим людям, которые помогают нам в исследовании, что необходимо отправиться к кому-то домой и посмотреть, как те воспитывают детей, или позвать их с детьми в лабораторию и понаблюдать за ними там, многие уверены, что родители наверняка разыграют представление, лишь бы проявить себя с наилучшей стороны – а нам тем временем необходимы данные о том, как они ведут себя с детьми в повседневной жизни. Такие сомнения оправданы, однако истина заключается в том, что при должном подходе можно собрать сведения, наиболее приближенные к действительности.

Лучше всего не заявлять напрямую: «Здравствуйте, мы пришли посмотреть, насколько грамотно вы воспитываете детей, а потому сейчас будем наблюдать, как вы взаимодействуете с ребенком». Вместо этого можно отвлечь внимание на ребенка и сказать нечто в духе: «Мы хотим узнать, как ведет себя ваш ребенок и как проходит его жизнь, а потому решили понаблюдать за ним в вашем присутствии. Можете сделать вид, будто нас здесь нет, а мы тем временем понаблюдаем?» Такой подход не подразумевает «четких указаний» и помогает правильно настроить участника, если за ним намерены наблюдать у него же дома. Другой подход уместен и у участника дома, и в университетской лаборатории, и заключается он в том, чтобы поместить родителя и ребенка в определенные обстоятельства, после чего сообщить первому: наблюдателям любопытно, как ребенок будет вести себя в присутствии родителя.

Как вы уже, наверное, поняли, наиболее примечательно в таких случаях то, что родители догадываются, за чем именно будут сейчас наблюдать, поскольку мы этого не отрицаем. Если родитель это понимает, то устраивает представление, в котором играет роль «хорошего» родителя. Однако истина в том, что «хорошее» представление сходу устроить тяжело; тут как с умением притворяться – если у человека его нет, то он, пытаясь играть, сам себя и подставляет.

Например, одна мама настолько сильно хотела показать себя умелым педагогом, что, покуда она вынимала из коробки игрушку за игрушкой и показывала каждую ребенку, стало очевидно: прямо сейчас ей все равно на малыша, поскольку выставить себя в наиболее выгодном свете для нее важнее. Кроме того, многие из (даже большинство) родителей решают не притворяться и просто ведут себя как обычно. Один из авторов помнит, как отец какой-то участницы забежал домой, бросил взгляд на наблюдателей и обратился к жене со словами: «Я тебе сейчас такое расскажу – только никому ни слова!» Джей Белски, который был в числе наблюдателей, почувствовал себя будто евнух, которому приказано охранять наложниц императора. Бывало и так, что родители, не задумываясь, повышали голос, проявляли нетерпение или просто не обращали внимания на ребенка. Другими словами, пусть даже наблюдение за родителями проходит не без промахов, благодаря ему можно на удивление точно оценить, в каких условиях обитает ребенок.

Поэтому, когда пришло время наблюдать за участниками исследования уже в роли родителей, мы решили следующее. Во-первых, мы решили не трогать их, покуда их первенцу не исполнится три года. Трехлетний возраст казался нам особенно важным в жизни ребенка, поскольку в этот период у детей быстро развиваются языковые навыки и умение общаться, которые вместе и по отдельности позволяют тому все отчетливее обозначать свои желания, а значит, ставить родителей перед выбором. Кроме того, за самими участниками исследования мы начали наблюдать также с трех лет, в 1970-е годы.

В 1970–1980-е годы мы непрерывно наблюдали за тем, как участников, которым только еще предстояло завести собственных детей через десятки лет, воспитывают родители.

Поскольку мы учитывали, что родители в различных случаях и обстоятельствах (за семейным столом, в магазине или на игровой площадке) могут вести себя по-разному, мы нарочно и без предупреждения меняли обстановку, в которой родители и дети взаимодействовали друг с другом. Первые пять минут они «просто играли». Для этого родителю и ребенку давали несколько красивых игрушек и говорили не стесняться и поиграть вместе на полу. На следующие пять минут мы пытались поместить родителя в непростые условия, с которыми он наверняка сталкивается каждый день: когда ему необходимо одновременно и заниматься каким-то делом, и следить за ребенком. Итак, мы убирали все красивые игрушки в прозрачный мешок и ставили его возле родителя, которому велели сесть на стул и заполнить «анкету» – та на самом деле нужна была, только чтобы его отвлечь. Ребенку мы тем временем давали только одну скучную игрушку (голубого слоненка, у которого даже ноги не двигались), а после говорили матери заполнить анкету и при этом не дать ребенку забраться в мешок, где на расстоянии вытянутой руки лежали игрушки покрасивее и попривлекательнее. Да, такие вот мы злые.

Итак, поставив родителя и ребенка в непростые условия, мы приступали к следующему пятиминутному «обучающему заданию». В рамках этого задания мы давали родителю все более сложные фигуры, склеенные из цветных кубиков, и набор кубиков, из которого можно сложить такую же фигуру. Родителям было сказано сделать так, чтобы ребенок собирал из вторых кубиков «башенку», похожую на склеенную, причем башенок было несколько. Сначала ребенку предлагались фигуры попроще, затем – посложнее. К примеру, первая композиция, из двух продолговатых кубиков, представляла собой всего лишь перевернутую букву «Т»: поперек пола лежал красный кубик, а на нем стоял синий. Следующая фигура состояла из трех кубиков, еще следующая – из четырех и так далее. Вы наверняка уже поняли: чем больше кубиков содержала фигура, тем сложнее было повторить ее. Мы полагали, что с каждой новой ступенью родитель и ребенок будут напрягаться все сильнее и сильнее, и это напряжение к тому же наложится на то, которое оба испытывали во время предыдущей проверки, с прозрачным мешком и анкетой.

Все пятнадцать минут мы записывали происходящее на видео, чтобы после как следует изучить поведение родителей и детей и выставить им оценки по шкале. Наблюдая за родителями, мы обращали отдельное внимание на то, сколько положительных и отрицательных чувств они выражали, на словах или как-то иначе. Кроме того, мы оценили, насколько поведение родителей способствовало умственной деятельности ребенка. Родитель получал высокую оценку по этому признаку, если объяснял ребенку все настолько доходчиво, что тот с легкостью его понимал, или задавал такие вопросы, благодаря которым ребенок сам приходил к верному решению (например: «А куда мы поставим синий кубик? Давай посмотрим на эту башенку»). Помимо эмоций и умения грамотно влиять на деятельность ребенка мы оценивали, какие способы воспитания предпочитает родитель. В частности, мы решали, ведет себя родитель чутко, навязчиво или отстраненно. Например, чуткие родители поддерживали недостроенную башенку, чтобы ребенок, укладывая новый кубик, не разрушил ее; помогали ребенку, если тот сомневался, что делать дальше, например спрашивали: «Какого цвета кубик нужно положить сюда?» – или говорили: «Давай найдем еще один кубик того же цвета». Во время предыдущей проверки, когда ребенку дали скучную игрушку, чуткий родитель мог отвлечь его игрой, предложив «покормить» слоненка воображаемой едой или пожалеть малыша, поскольку того лишили и родительского внимания, и веселых игрушек. В отличие от чуткого, навязчивый родитель во время первой проверки мог выхватить у ребенка игрушку, например чтобы показать, как следует наливать чай из игрушечного чайника в игрушечную чашечку, поскольку малыш делал это явно неправильно. Еще навязчивый родитель мог брать ребенка за руку и двигать ей в нужном направлении, из-за чего тот не мог выполнить задание самостоятельно. А отстраненный родитель мог не помочь ребенку в трудную минуту – например, если малыш поднимал на него жалобный взгляд, то в ответ ничего не дожидался, а когда не знал, что ему делать дальше или делал что-то неправильно, то родитель ни в чем его не поправлял и ни на что ему не указывал. Вспомните маму Харпера, о которой мы рассказывали в начале главы.

Поведение детей в ходе этой проверки мы оценивали по двум причинам. Во-первых, мы понимали: даже если на родителей и влияет опыт общения с собственными родителями в детстве, на них также влияют и сами дети. Десятки лет назад эта мысль стала ведущим тезисом в издании книги Майкла Льюиса «The Effect of the Infant on its Caregivers» от 1974 года и работе Ричарда Белла и Лоуренса Харпера 1977 года «The Effect of the Child on the Adult». Кроме того, эта мысль пересекается с вопросом, который мы подняли во второй главе, когда обсуждали, какой отклик вызывают дети с различным темпераментом у родителей, преподавателей или сверстников, тем самым подталкивая их к определенному поведению. Мы, основываясь на этой мысли, и вовсе решили, что ребенок может сам влиять на собственное развитие. Итак, чтобы оценить, насколько детский опыт участников повлиял на то, какими они выросли родителями, мы решили, что неплохо будет сначала учесть или, наоборот, исключить влияние ребенка на поведение родителя в ходе проверок и лишь затем смотреть, как связан между собой опыт прошлого участников и их подход к воспитанию собственных детей. Мы не хотели причислять родителей к чутким только потому, что им повезло иметь сговорчивого ребенка, и к навязчивым – только потому, что у них родился слишком бойкий и неусидчивый малыш. Оценив поведение детей участников и воспользовавшись статистическими методами, чтобы сделать на него поправку, мы сумели получить «более чистые» показатели, на которые никак не влияло поведение самих детей в созданных нами обстоятельствах. Итак, для этого мы оценили, насколько положительно или отрицательно дети отзывались на происходящее, а также то, насколько они были усидчивыми и внимательными. Нетрудно догадаться, что в этом смысле дети разительно отличались друг от друга.

Позвольте чуть подробнее рассказать о том, как именно мы оценивали подходы родителей к воспитанию, поскольку наши читатели наверняка уже думают: «Постойте-ка; как вообще можно оценить особенности воспитания всего лишь за три пятиминутных промежутка, пусть и записанных на видео?» В надежде убедить вас в том, что этот подход, пусть он и не совершенен, обладает своими достоинствами (особенно если учесть, что мы не можем устанавливать видеокамеры в домах участников без их ведома и согласия), мы приведем следующее сравнение. Когда кардиолог хочет узнать, насколько у пациента все хорошо с сердцем, он применяет единственный надежный и проверенный способ – предлагает пациенту нагрузку. Обычно пациента отправляют на беговую дорожку, которая постепенно ускоряется, причем пациенту необходимо дышать в трубку до тех пор, покуда он не выдохнется окончательно. Конечно же, в такие обстоятельства человека всегда помещают искусственно (в повседневной жизни таким вряд ли кто-то будет заниматься), однако это не умаляет важности полученных в ходе проверки данных. Такая странная пробежка позволяет понять, насколько хорошо работает сердце пациента. Если полученные показатели позволяют прийти к нужным выводам, то не важно, насколько проверка приближена к действительности.

То же можно сказать и о том, как мы оценивали подход родителей к воспитанию. Пусть даже наши задания не были похожи на настоящую жизнь, они позволяли получить ценные сведения о том, как родители воспитывают детей. Многие исследования предлагают свидетельства в поддержку того, что подобные проверки и вправду позволяют оценить настоящее положение дел. Например, есть доказательства того, что подход, которым пользовались мы, позволяет определить, у каких родителей есть депрессия, насколько они счастливы в браке, успевают ли их дети в школе и ладят ли их дети со сверстниками. Получается, пусть даже наши задания и выглядят искусственными и, выходит, не отражают действительности, это не значит, что благодаря им мы не можем добыть ценные для нас сведения, которые позволят определить, как на подход участников к воспитанию трехлетних детей повлиял опыт общения с их собственными родителями много лет назад.

Передается ли подход к воспитанию из поколения в поколение?

Чтобы оценить, передается ли подход к воспитанию из поколения в поколение (то есть возможно ли связать данные, которые мы собирали о взрослеющих участниках, с тем, что мы впоследствии записали на видео), мы первым делом должны были определить, удастся ли нам статистически объединить всевозможные оценки, которые мы давали родительской ипостаси участников, и вывести некую общую величину для оценки уровня родительской грамотности. Стоит отметить, что наш подход к оценке участников как родителей похож на тот, который мы описывали в четвертой главе: при оценке уровня проявления у участников СДВГ мы также объединяли несколько показателей в одну общую величину. Напомним, что тогда мы указывали следующее: если объединить (сгруппировать) различные показатели, то можно прийти к более точным, надежным и приближенным к истине выводам, чем если изучать каждый показатель по отдельности (раздробив их). Однако поясним, что подход, при котором показатели (в нашем случае – отношение к детям) объединяют, исследователи зачастую выбирают потому, что им он больше по душе, а не по каким-то более осмысленным причинам.

Мы же прибегли к нему затем, что так было удобнее и разумнее. Дело в том, что родители (и отцы, и матери), которые сильнее способствовали умственной деятельности детей, чаще проявляли чуткость и положительно отзывались на ребенка, а также реже вели себя назойливо, равнодушно и проявляли меньше отрицательных чувств во время взаимодействия с ребенком. Таким образом, у нас получилось вывести величину, которая отражает, насколько сильно или слабо родитель проявляет заботу, чуткость и способствует развитию малыша. Родители, у которых этот показатель был низким, обычно чаще проявляли нетерпение, вели себя отстраненно по отношению к ребенку и/или отзывались на него отрицательно, в то время как те родители, у которых этот показатель был высоким, чаще проявляли чуткость, заботу и поддерживали ребенка. Если уж на то пошло, на этом этапе исследования хотя бы стало очевидно, что родители, даже зная о том, что их записывают, отнюдь не всегда поступают или могут поступать так, чтобы впечатлить наблюдателей.

Когда пришло время ответить на главный вопрос (передается ли грамотный – не насильственный – подход к воспитанию из поколения в поколение), то ответ оказался ясным и убедительным, как мы и ожидали, но лишь в некотором смысле. Говоря в общих чертах, матери (участницы исследования, у которых были трехлетние дети) вели себя в соответствии с нашим предположением почти без отклонений, однако если речь заходила об отцах, то, как ни удивительно, связь между опытом детства и подходом к воспитанию детей значительно ослабевала. Мы не знали наверняка, почему так происходит, но впоследствии мы предположим, как можно объяснить это внезапное наблюдение.

Прежде чем сказать хоть что-то по этому поводу, мы должны признать, что к исследованию, о котором говорится в этой главе, не подключались «генетические данные». Мы не знали ничего о наследственности участников и не могли сравнить, насколько отличается подход к воспитанию у родителей однояйцевых и разнояйцевых близнецов или у родных и приемных родителей. В итоге мы так и не смогли установить прямую причинно-следственную связь между тем, как воспитывали участника, и тем, какой из участника вышел родитель. Вполне могло оказаться и так, что связь между первым и вторым обусловлена наследственностью, потому что гены у детей и родителей отчасти совпадают – и тогда наследственность стала бы «третьей переменной», которая объясняет и первое обстоятельство, и второе. Даже столкнувшись с таким ограничением, мы не стали отчаиваться. Мы заложили основу для исследования вопроса о том, передается ли заботливое, чуткое и грамотное отношение родителей к ребенку от поколения к поколению, а значит, нашим последователям будет от чего отталкиваться.

Незадолго до того, как эта книга отправилась в печать, мы сумели собрать данные о ДНК участников – в пятой части книги (с двенадцатой по пятнадцатую главу), посвященной наследственности, мы говорим об этом подробнее. Мы собрали эти сведения через много лет после того, как начали изучать вопрос преемственности в воспитании, и это позволило нам определить, передается ли склонность к тем или иным воспитательным подходам по наследству, а также как наследственность сказывается на отношении родителей к своим детям. Мы обнаружили, что, даже с поправкой на набор генов, влияющих на то, как к участникам относятся родители (то есть на то, какой отклик у родителей дети вызывают собственным поведением), воспитание тем или иным образом сказывается на развитии ребенка.

Связь между подходом родителя к воспитанию и развитием ребенка обусловлена не только наследственностью, но и тем, что у родителей и детей совпадает часть генов, а потому мы вполне можем предположить, что опыт общения с родителями довольно сильно сказывается на развитии ребенка, а преемственность в воспитании действительно существует.

Стоит отметить еще кое-что. По нашему – возможно, неправильному – мнению, нет особых причин полагать, что, окажись все дело в наследственности, итоги наших изысканий распространялись бы только на представительниц женского, а не мужского пола. Мы нашли надежные свидетельства того, что подход к воспитанию в той или иной мере передается по наследству, однако нет пока ни одной работы, которая показывала бы, что такое происходит только по женской линии. Не стоит о говорить о том, что мы ни в коем случае не считаем, будто наше толкование полученных данных – единственно верное. Поэтому наша настоящая задача – призвать читателей задуматься над озвученными заключениями, а не представить ему неопровержимые доказательства преемственности в воспитании, причем никак не подкрепленные генетикой. Теперь, когда мы пояснили свою точку зрения, давайте подробнее рассмотрим, что именно мы обнаружили в поисках доказательств существования преемственности в воспитании.

В каком возрасте воспитание родителей влияет на ребенка сильнее всего?

Пытаясь решить, почему родители воспитывают детей так, а не иначе, мы, если вы помните, оценивали, как на будущий подход к воспитанию влияет опыт детства, которое делится на три ступени: раннее детство (о котором мы судили на основе данных об участниках трех– и пятилетнего возраста), младший школьный возраст (опыт которого мы оценивали на основе данных об участниках семи– и девятилетнего возраста) и подростковый возраст (представление о котором мы складывали на основе данных об участниках тринадцати– и пятнадцатилетнего возраста). Участницы исследования в воспитании чаще проявляли чуткость, заботу и положительные, а не отрицательные эмоции, а также реже бывали навязчивыми и/или равнодушными, если их самих в раннем возрасте не призывали быть чрезмерно послушными, не воспитывали в одной строгости и не убеждали в том, что существуют жесткие требования к поведению в их возрасте. Другими словами, у чутких, понимающих и грамотных матерей были родители, которые прислушивались к их детским потребностям и желаниям, подстраивались под их поведение, проявляли к ним понимание и в той или иной мере сопротивлялись расхожему тогда мнению о том, что важнее поступки ребенка, а не его слова, поскольку его обязанность – слушаться взрослых.

Когда мы рассмотрели вопрос преемственности в воспитании с точки зрения опыта, пережитого участниками в младшем школьном и подростковом возрасте, появились новые свидетельства в пользу наших предположений. Если в младшем школьном возрасте дочь обитала в семье, в которой царила сплоченность, преобладали положительные переживания и складывалось мало противоречий, девочка обычно вырастала заботливой, чуткой и грамотной матерью, которая редко проявляла навязчивость, чрезмерную властность и отрицательные чувства по отношению к детям. Та же закономерность наблюдалась у участниц, которые в подростковом возрасте доверяли родителям, открыто с ними общались и не отстранялись от них, то есть испытывали к ним здоровую привязанность. По правде говоря, чем больше благотворного опыта общения с родителями описывали участницы в дошкольном, младшем школьном и подростковом возрасте, тем чаще они вырастали чуткими, отзывчивыми и грамотными матерями. Другими словами, зная об опыте развития ребенка в семье в раннем, младшем школьном и подростковом возрасте, можно точнее предсказать, каким он вырастет родителем, чем если знать об опыте его взросления только в один из трех временных промежутков. Поэтому важно отметить, что не существует возраста, в котором любой пережитый опыт «определяет» дальнейший подход человека к воспитанию; свой вклад в будущую роль родителя вкладывают все первые пятнадцать лет жизни.

Читатель наверняка помнит, что к похожим выводам мы приходили, когда изучали связь между уровнем самообладания человека в детстве и его дальнейшей жизнью (см. 4-ю главу). Если вы помните, то по уровню самообладания дошкольника уже можно довольно точно предсказать, что ждет его в будущем, однако предсказание будет намного точнее, если оценивать уровень его самообладания и позже, вплоть до конца начальной школы. Это наблюдение в очередной раз подчеркивает наше прежнее заявление о том, что развитие непрерывно и никогда не останавливается. Развитие не заканчивается на первом, пятом или десятом году жизни. Пусть даже события раннего детства и сказываются на развитии сильнее последующих, то, что происходит позже, также имеет значение.

Наблюдается ли преемственность в воспитании среди отцов?

Хотя выводы (а точнее, отсутствие выводов) в отношении отцов нас удивили, две мысли подтолкнули нас к тому, чтобы внимательнее присмотреться к полученным данным. Первая мысль была связана с тем, что в науке существует одно важное правило: «Отсутствие доказательства не является доказательством отсутствия». Другими словами, пусть даже мы и не нашли свидетельств преемственности в воспитании у участников мужского пола, это не значит, что на развитие мальчиков никак не влияет то, как к ним относятся родители. Это лишь значит, что мы не обнаружили необходимых свидетельств.

Поэтому, желая разобраться, что влияет на подход отцов к воспитанию, мы первым делом посмотрели, вносят ли свой вклад в преемственность в воспитании отношения мужчин с возлюбленными (то есть с супругами или партнерами). Мы обратились к этому вопросу, поскольку некоторые работы, посвященные грубому обращению с детьми и даже насилию над ними, показывали, что здоровое отношение и поддержка со стороны близких людей способна стать «исправительным эмоциональным опытом», который позволит разорвать порочный круг плохого обращения взрослых с детьми. В ходе некоторых других исследований было обнаружено, что люди, с которыми в детстве обращались плохо, зачастую воздерживаются от похожего обращения с собственным ребенком благодаря здоровым близким отношениям.

Следовательно, мы решили проверить (на основе данных об участниках данидинского исследования), действительно ли качество отношений с любимым человеком способно повлиять на то, сработает ли правило преемственности в воспитании, особенно если речь идет о представителях мужского пола. Пусть даже изначально мы хотели проверить это предположение, потому что не знали, как объяснить тот или иной подход к воспитанию со стороны отцов, нам показалось разумным подключить к проверке и данные о матерях. Мы решили в целом выяснить, распространяется ли закономерность, наблюдаемая у неграмотных родителей, на родителей грамотных. Оказалось, что не распространяется – по крайней мере у участников данидинского исследования. Мы обнаружили, что нет никакой связи между качеством любовных отношений и тем, насколько сильно участник повторяет в воспитании за собственными родителями. Примечательнее всего то, что, вопреки нашим предположениям, если участник во время взросления сталкивался с непреодолимыми трудностями, даже хорошие отношения с любимым человеком никак не снижали влияния отрицательного детского опыта на подход к воспитанию. Это наблюдалось как среди отцов, так и среди матерей.

Поскольку наши первоначальные предположения казались крайне воодушевляющими, полученные итоги нас разочаровали, однако повторим, что сейчас мы можем заявить наверняка лишь одно: нам не удалось найти свидетельств в пользу своих предположений. То, что мы не смогли доказать некое явление, не означает, что этого явления вовсе не существует. Это лишь означает, что мы не смогли доказать его наличие. В то же время мы не собираемся и дальше себя оправдывать. Как исследователи человеческого развития, мы твердо уверены, что спорить с эмпирическими данными бессмысленно. Да, полученный ответ может нам не нравиться, однако он от этого не изменится.

Тем не менее даже такие ответы не мешают нам сменить русло исследования и подобраться к вопросам отцовства с какой-либо иной стороны. Кроме того, мы задумались, могло ли на наши выводы – и отсутствие таковых – повлиять то, что поначалу мы собирали данные только о тех участниках, которые стали родителями довольно рано. Мы упоминаем об этом, поскольку не в нашей власти было повлиять на то, в каком возрасте участники соберутся родить детей. А потому все, что нам оставалось, – это ждать, покуда они сами не решат стать родителями, и лишь после этого наведываться к ним домой. И, конечно же, кто-то становился родителями раньше остальных. Кто-то становится родителем просто потому, что так случилось; кто-то, особенно если он заводит ребенка в более позднем возрасте, нарочно все как следует продумывает. Такие родители не только будут дожидаться подходящего партнера, но и, скорее всего, сначала получат образование и найдут постоянную занятость. Когда мы изучали, существует ли преемственность в воспитании, то первым делом обратились к тем участникам данидинского исследования, которые завели детей раньше, а не позже.

Что, если люди (и, в частности, мужчины), которые становятся родителями позже, в воспитании намного более явно повторяют за теми, кто когда-то растил их, и мы не сумели найти свидетельств преемственности в воспитании, поскольку наша выборка включала участников, ставших родителями в относительно молодом возрасте? Тому, что мы не нашли свидетельств в пользу своих предположений, могло быть еще одно объяснение. Если судить по уже полученным нами данным, это объяснение касается скорее матерей, чем отцов. Что, если у участников, у которых первенец родился позже (и которые, следовательно, хуже помнили детство и юность), наоборот, наблюдается не такая сильная связь между детским опытом общения с родителями и их подходом к воспитанию? Чтобы проверить, насколько эти предположения близки к истине, мы продолжили собирать данные об участниках – на этот раз о тех, которые стали родителями позже других. Благодаря этому мы смогли провести второе исследование, посвященное тому, влияет ли возраст, в котором участник стал родителем (и, как следствие, объектом наблюдения), на то, насколько сильно в воспитании детей он повторяет за родителями. Однако нас вновь ждало разочарование. Участники, которые стали родителями после двадцати, и участники, которые стали родителями после тридцати, повторяли в воспитании трехлетних детей за родителями с одинаковой силой: матери – во многом, а отцы – почти ни в чем.

Выводы

Из нашего исследования, посвященного тому, почему родители воспитывают детей так, а не иначе, можно уверенно вывести одно: ожидания и надежды людей не всегда оправдываются. Такое бывает, если обитать, как мы, в мире эмпирических данных – и доверять собранным свидетельствам больше, чем своему чутью, своим убеждениям или предположениям. Однако даже это не позволяет нам окончательно отказаться от попыток «вдохнуть жизнь» в отсутствие каких-либо свидетельств. Дело в том, что отсутствию ожидаемых свидетельств могут быть самые разные причины. Позвольте нам предположить, почему мы так и не сумели связать опыт взросления и подход к воспитанию у отцов. Представьте, что мы кладоискатели, которые долгое время копали не там и в итоге так и остались ни с чем.

Быть может, нам не удалось выявить преемственность в воспитании у мужчин потому, что судили об их детском опыте на основе рассказов их матерей, а не отцов. Что, если бы мы собирали данные о том, как проходит детство участника, еще и на основе рассказов отцов? Кроме того, может быть и так, что условия, в которые мы помещали участников, когда оценивали их подход к воспитанию, были уместнее для матерей, чем для отцов. Что, если бы нам удалось узнать отцов получше (и получить явные свидетельства преемственности в воспитании у мужчин), придумай мы для них иные задания, например в которых ребенку необходимо в чем-то их превзойти? Вполне возможно, что итоги оказались бы иными. Именно поэтому, повторяем, «отсутствие доказательства не является доказательством отсутствия».

Возможно, мы не сумели добыть свидетельств в пользу важности отношений с любимым человеком еще и потому, что сосредоточились на грамотном и заботливом воспитании, а не грубом и насильственном. А возраст, в котором участники становились родителями, никак не влиял на силу преемственности, потому что мы пока еще не подключили данные об участниках, которые нарочно оттягивают с отцовством и материнством до сорока лет и дальше. И напоследок может и вовсе случиться так, что мы не нашли свидетельств преемственности в воспитании у отцов, или важности отношений с любимым человеком, или того, что дело в возрасте самих родителей, потому что изучали, как участники обращаются с трехлетними детьми. Возможно, мы всего лишь начали свои поиски, так сказать, не в том месте и не в то время (или в том месте, но не в то время?). Были бы итоги иными, если бы мы посмотрели, как участники воспитывают восьмилетних детей или детей-подростков? Даже сегодня многие отцы полагаются в воспитании на матерей, однако с годами все охотнее сами участвуют в жизни детей.

Полученные данные показывают лишь то, что наше исследование отнюдь не ставит точку в вопросе преемственности в воспитании, полном чуткого и заботливого отношения к ребенку, а также благотворного влияния на его развитие. Научные знания закрепляются лишь со временем, когда удается накопить достаточно свидетельств в пользу тех или иных утверждений. Мы внесли самый разнообразный вклад в то, чтобы заложить необходимые для дальнейших исследований основы: мы проспективно, не ретроспективно, изучили вопрос преемственности в воспитании; сосредоточились на целом поколении детей, а не только на тех, кто наверняка будет плохим родителем; мы наблюдали за участниками с раннего детства, а не с подросткового возраста; мы собирали данные об их воспитании на трех важных этапах взросления; кроме того, мы сосредоточились на тех особенностях воспитания, которые способствуют, а не препятствуют развитию.

Тем самым мы в своем длительном исследовании или, если придерживаться образности, приключении в поисках признаков, по которым возможно предугадать, насколько хорошим человек станет родителем, определили, что опыт, с которым во время взросления (в раннем, младшем школьном и подростковом возрасте) сталкиваются девочки, судя по всему, влияет на то, как они в будущем воспитывают трехлетних детей. Кроме того, мы обнаружили, что девочки, которые во время взросления (на всех трех перечисленных ступенях) получали больше поддержки со стороны, впоследствии чаще проявляли к детям чуткость, способствовали их развитию и вели себя отзывчиво по отношению к ним – а это, как показывают другие исследования, благотворно сказывается на жизни детей.

Однако к каким бы выводам по поставленному вопросу мы ни пришли, важно помнить, что воспитание включает в себя множество составляющих. Его определяет не только детский опыт родителя, но и уровень его здоровья и благополучия, его профессиональный опыт, качество близких отношений, а также поддержка со стороны – от друзей, соседей, родственников и коллег. Кроме того, не забывайте, что дети своим поведением также влияют на то, как к ним относятся родители. Поэтому, несмотря на все усилия, которые мы приложили к тому, чтобы осветить вопрос преемственности в воспитании, нам все равно необходимо помнить, что мы изучили лишь одну сторону непрерывного процесса, от которого зависит, как человек будет относиться к своим детям.

6. Семейная среда и «нарушители порядка»

Многие читатели этой книги, особенно мужского пола, вспомнив юность, наверняка смогут привести пример поступка, который они ни за что не посоветовали бы повторять – и в первую очередь собственным детям. Мы сейчас о поступках наподобие тех, когда человек ворует что-то мелкое в магазине, или садится в нетрезвом виде в автомобиль, за рулем которого находится такой же пьяный друг, или занимается незащищенным сексом с едва знакомым человеком.

Самое любопытное в таком подростковом поведении то, насколько оно распространено, особенно среди юношей. Мы и вовсе помним одного друга, который настолько хотел поступить в американскую Военную академию в Вест-Поинте, что всю юность неустанно развивался в учебе и спорте и при этом был председателем школьного самоуправления, надеясь тем самым заслужить рекомендацию от члена Конгресса США, необходимую для поступления в это именитое заведение. Но как бы велико ни было желание этого «хорошего мальчика», он не мог устоять перед влиянием менее целеустремленных друзей и то участвовал вместе с ними в каком-нибудь мелком воровстве, то напивался.

В этой главе мы рассмотрим еще одно любопытное качество этого подросткового явления, связанного с нарушением порядка в юности, а именно то, что некоторые с годами перерастают как желание идти против правил, так и пристрастие ко всему, что положено взрослым и не положено детям; а некоторые – нет. Здесь мы можем вспомнить еще одного друга, чей старший брат зависал с «плохими ребятами» в старшей школе: те курили, прогуливали занятия и дрались с детьми из соседних районов. Однажды этого старшего брата (ему тогда было пятнадцать) заметили за рулем родительского автомобиля: он колесил по городу. А еще один раз, напившись с друзьями, он взял родительскую лодку и в итоге врезался в корабельный док. Однако даже эта ошибка не заставила его одуматься. Его исключили из небольшого колледжа после того, как он стрелял по стенам общежития – как он признавался годами позднее, чтобы вернуть себе «доброе имя».

Однако любопытно вот что. Некоторые из тех самых друзей, которые помогали этому старшему брату устраивать «розыгрыши», после старшей школы больше не ввязывались в подобные мероприятия. По правде говоря, один из них даже стал директором старшей школы, которому, естественно, было поручено смотреть, чтобы ученики ни в коем случае не нарушали правила, которые сам он некогда совершенно охотно нарушал. Поэтому исследователи человеческого развития, к которым относимся и мы, задаются вопросом: почему одни юноши, склонные нарушать правила, впоследствии это «перерастают», а другие – нет? Когда Терри Моффитт, которая входит в число авторов этой книги, впервые задумалась над данным вопросом, то обнаружила, что склонных к нарушениям порядка подростков можно поделить на две различные группы. В этой главе мы поделимся представлениями Моффитт о том, в каком направлении могут развиваться юные хулиганы, а также приведем свидетельства в пользу этих представлений. Кроме того, мы ненадолго возвратимся и к первому вопросу этой книги (можно ли по состоянию и поведению ребенка предсказать, какой будет его дальнейшая жизнь – см. главы 1-й по 3-ю) и объединим его со вторым (как на развитие человека влияет опыт в кругу и за пределами семьи – см. 5-ю главу).

Два вида «нарушителей порядка»

Когда возникла необходимость описать, чем отличаются друг от друга два вида людей, склонных к нарушению порядка, Моффитт использовала ярлыки, по которым сразу понятно, как долго представители той или иной группы безобразничают. Итак, одних нарушителей порядка (которые начинают идти против правил с детства или продолжают делать это в течение всей жизни) она назвала «вечными», а вторых (которые становятся нарушителями порядка в юности или перерастают склонность к бесчинствам к молодости) – «временными». Моффит предположила, что «вечные» нарушители порядка начинают идти против правил с раннего детства из-за не проявляющихся внешне нейропсихологических трудностей, которые препятствуют развитию языковых способностей, памяти и самообладания (о котором мы подробно рассказывали в 3-й главе). В итоге к дошкольному возрасту умственное развитие у таких детей идет медленнее, а также они обладают трудным, своенравным темпераментом (о котором мы подробно рассказывали во 2-й главе). Моффит предположила, что подобные признаки особенно отчетливо наблюдаются у детей в семьях, которые испытывают трудности с деньгами или в которой преобладает нездоровое общение. И то и другое лишь усугубляет склонность ребенка к враждебности даже в таком раннем возрасте, и в дальнейшем такая склонность закрепляется уже сама собой. Сейчас самое время вспомнить, как мы в пятой главе обсуждали неграмотные подходы к воспитанию, а во второй – то, как ребенок сам влияет на свое развитие, из-за чего в его поведении сохраняются и усиливаются те или иные особенности.

Из-за того, что «вечные» нарушители порядка уже в таком раннем возрасте ведут себя неподобающе и, допустим, забирают у сверстников игрушки или отзываются на неоднозначные события озлобленно (например, бьют в ответ ребенка, который случайно налетел на них в очереди в столовой), с годами их поступки становятся только хуже, поскольку отклик среды на их действие только усугубляет их отношение к среде.

«Вечная» склонность к нарушению порядка губит жизнь не слабее, чем «ловушки» юности, о которых мы говорили в третьей главе. Моффитт предполагала, что «вечные нарушители порядка», которые зачастую растут в не самых благоприятных условиях, а также испытывают трудности в умственном и поведенческом развитии, с большей вероятностью попадают в ловушки юности, которые, в свою очередь, только сильнее усугубляют их положение и едва ли не окончательно лишают их надежды на светлое будущее. Напомним, что в число подобных «ловушек» входит склонность к алкоголю, вождению автомобиля в нетрезвом виде и употреблению запрещенных веществ, а также отчуждение и отстраненность от семьи, нежелание получать школьное образование и беременности в подростковом возрасте. Получается, из-за того, что окружающие отзываются о «вечных нарушителей порядка» определенным образом, в поведении тех возникают и укореняются новые опасные черты: они проводят время с себе подобными хулиганами, их обходят стороной сверстники, а в школе они не поспевают за одноклассниками. В конце концов ребенок превращается в антисоциальную личность, которая с течением лет уже не меняется в лучшую сторону. Моффит была уверена, что «вечными нарушителями порядка» окажется лишь небольшое число детей, и когда мы решили проверить основные положения ее теории на материале данидинского исследования, то обнаружили, возможно ожидаемо, что мальчики оказывались «вечными нарушителями порядка» в десять раз чаще девочек. Именно поэтому в настоящей главе мы в основном говорим о мальчиках.

Моффит предположила, что «временные нарушители порядка», в отличие от «вечных», в основном поступают наперекор правилам и законам в юные годы, а до и после них не проявляют пугающих наклонностей. «Временная» склонность к нарушению порядка просыпается в людях где-то в годы полового созревания, однако живет – поскольку в итоге такой человек перерастает склонность к антисоциальному поведению – лишь в течение юности, по крайней мере по предположениям Моффитт. Возмутительное поведение «временных нарушителей порядка» вызвано не совокупностью психологических нарушений в раннем детстве и тяжелой жизнью в семье, а влиянием подросткового мира. Согласно теории Моффитт, обычно у ребенка к подростковому возрасту возникает естественное желание пойти против правил, поскольку он еще не успел обособиться как личность и оказался на рубеже между детством и взрослой жизнью. В итоге он возмущается, что закон, семья и общество запрещают ему пользоваться преимуществами взрослой жизни (возможностью курить, пить алкоголь, водить автомобиль и заниматься сексом). Однако, приглядевшись к «вечным нарушителям порядка», которые не внемлют мольбам взрослых и тянутся к «запретному плоду» зрелости, «временные нарушители порядка» просто начинают повторять за ними, тем самым обозначая свою независимость. В конце концов «временные нарушители порядка» взрослеют, получают доступ к преимуществам зрелости и становятся законопослушными, применяя те полезные навыки, которыми владели до юных лет, например самообладание и усердие. Если так посудить, у «временных нарушителей порядка» в детстве с психикой и умственным развитием все в порядке, а потому они, в отличие от «вечных нарушителей порядка», намного проще перерастают юношеское безрассудство. Кроме того, «временные нарушители порядка» намного сильнее привязаны к родственникам и друзьям.

Такой строгий подход к разграничению видов юных нарушителей порядка был особенно важен не только потому, что подчеркнул, насколько сильно на жизнь ребенка влияет развитие его психики и поведения, а также опыт, пережитый в кругу родных и за его пределами, но и потому, что догадки Моффитт еще только предстояло подтвердить. Моффит пришла к своему предположению, когда свела вместе данные различных исследований в попытке упорядочить эмпирический хаос, совсем как следователь, у которого в распоряжении множество улик, однако он никак не может связать их друг с другом. Иными словами, бо́льшую часть из того, что мы описали выше (а именно то, что юных нарушителей порядка возможно поделить на два вида), прежде никто не упоминал в своих трудах и, как следствие, не проверял в своих изысканиях, а значит нам с нашими данными, полученными в ходе данидинского исследования, предстояло стать первопроходцами.

В итоге благодаря предположениям Моффитт мы провели два отдельных исследования, которые стали частью нашего нового приключения, направленного на то, чтобы понять, как развиваются подростки со склонностью к нарушению порядка. Первое исследование в основном было сосредоточено на том, почему у тех или иных подростков наблюдается склонность к антисоциальному поведению, а также чем отличаются друг от друга представители двух видов нарушителей порядка в детские и подростковые годы. А второе исследование, которое мы рассмотрим строго после первого, было посвящено тому, как развивалась жизнь юных нарушителей порядка после школы. Если ради первого исследования нам достаточно было потерпеть до восемнадцатилетия участников, то ради второго пришлось ждать значительно дольше. Все потому, что в ходе второго исследования мы пытались понять, как складывается взрослая жизнь участников, которые в юности стремились поступать наперекор правилам. Поскольку развитие требует времени, таким искателям приключений, как мы, необходимо проявлять должное терпение.

Прежде чем рассказать, что мы делали и что обнаружили в ходе своего путешествия по миру подросткового хулиганства, необходимо пояснить вот что: мы проверяли предположение Моффитт не только потому, что это позволило бы нам лучше разобраться в человеческом развитии. Важнее то, что предположение Моффитт, получи оно подтверждение в ходе нашего исследования, могло оказаться очень полезным с точки зрения прикладной науки. Своими выводами мы могли бы подсказать, как предотвращать и исправлять антисоциальное поведение. Тогда можно было бы не только выявлять детей, которые наверняка в юности станут «вечными нарушителями порядка», и помогать им (поскольку склонность к антисоциальному поведению проявляется в их психологии и поведении еще в раннем детстве), но и иначе взглянуть на антисоциальное поведение подростков как таковое. Если бы предположение Моффитт получило распространение, то антисоциальное поведение подростков воспринималось бы как нечто естественное, а потому взрослые относились бы к нему спокойнее, не спеша никого клеймить. Однако в определенных случаях, как можно судить по примерам некоторых детей, есть смысл бить тревогу.

Причины поведения юных «нарушителей порядка»

В первом исследовании, связанном с мыслями Моффитт о юных «нарушителях порядка», мы стремились изучить три основных вопроса: во-первых, как себя ведут и как относятся к окружающему миру представители разных видов юных «нарушителей порядка»; во-вторых, попадают ли они в «ловушки» юности, способные погубить их дальнейшую жизнь; а в-третьих, каким бывает детство у «вечных» и «временных нарушителей порядка». Задав первый вопрос, мы предположили, что «вечные» и «временные нарушители порядка» ведут себя одинаково, однако первые при этом проявляют больше жестокости, чем вторые, а значит, представляют бо́льшую угрозу. Кроме того, мы ожидали, что в поведении «вечных нарушителей порядка» должны наблюдаться проявления психопатии, например неумение поддерживать длительные отношения с друзьями или родственниками вкупе с враждебным и настороженным отношеним к окружающим, а также склонностью довлеть над ними. Когда мы поставили перед собой второй вопрос, то подумали, что «временные нарушители порядка» наверняка будут развиваться правильнее «вечных», поскольку реже будут попадать в «ловушки» и, как следствие, губить свою дальнейшую жизнь.

Наконец, мы решили поразмышлять, каким могло бы быть детство у «вечных» и у «временных нарушителей порядка». Моффит подчеркнула, что значительный вклад в подростковое антисоциальное поведение вносят нарушения раннего нейропсихологического развития, а потому мы предположили, что «вечные нарушители порядка» в детстве должны чаще «временных» сталкиваться с трудностями в умственном развитии и, скорее всего, обладать в трехлетнем возрасте трудным темпераментом (о котором мы рассказывали во 2-й главе). Но поскольку Моффитт еще предположила, что «вечные нарушители порядка» должны в основном происходить из неблагополучных семей (и пагубные наклонности в их поведении должны закрепиться как раз под влиянием тяжелого детского опыта), мы высказали еще одну догадку: родители «вечных нарушителей порядка» наверняка бывают не такими заботливыми, как родители «временных», а также чаще страдают от психических заболеваний и наверняка воспитывают сына в одиночку.

Прежде чем отправиться проверять выдвинутые предположения, нам пришлось, как вы понимаете, собрать необходимые припасы. Первым делом мы отправились в кладовую данных за разнообразными сведениями, которые собирали об участниках каждые два года, начиная с трехлетнего возраста и заканчивая пятнадцатилетним, а также еще через три года, когда участникам было по восемнадцать лет. Благодаря этому мы могли посмотреть, как развивалось антисоциальное поведение подростков в течение двенадцати лет. В дальнейшем мы опишем то, как собирали данные, в общих чертах, пускаясь в подробности лишь тогда, когда будем озвучивать выводы, связанные с очередным предположением из вышеописанных.

То, как мы собирали сведения об участниках, в той или иной мере зависело от их возраста, однако в основном происходило следующее: участника приводили в исследовательский отдел в один из шестидесяти дней после дня рождения, и ученые собирали о нем всевозможные данные, что могло длиться вплоть до шести часов. Важно отметить, что данные собирались блоками – за сведения о психическом здоровье, о поведении, о сексуальной жизни, о самовосприятии, об интеллекте и умственной деятельности (например, памяти) отвечали разные люди, которые не знали ничего о других сторонах жизни участников, а потому воспринимали их непредвзято. Представления об участниках как о цельных личностях у этих людей не было, а потому мы могли быть уверены в точности необходимых нам показателей.

В прошлых главах мы уже отмечали, что родителям и учителям участников по электронной почте высылали перечни анкет, причем все те восемь раз, когда самих участников приводили в исследовательские отделы. Благодаря этому данные, полученные напрямую от участников, можно было дополнить мнением со стороны хорошо знакомых с ними взрослых. В итоге мы могли взглянуть на участников с двух сторон и лучше понять их личность, отношение к окружающим и поведение. Стоит отметить, что мы подключили и те оценки, которые наблюдатели выставляли участникам в трех– и пятилетнем возрасте – именно эти оценки мы использовали, когда делили участников по темпераментам (см. 2-ю главу). Кроме того, мы связались с отделами полиции и судами, чтобы выяснить, нарушали ли участники закон.

Помимо данных об умственном, социальном и поведенческом развитии участников в детстве и юности, мы также собрали сведения о том, в какой среде они воспитывались. В частности, у родителей мы узнали, в каких социально-экономических условиях рос ребенок, каким было его психическое здоровье, а также как его предпочитали воспитывать, какие ценности ставили на первое место и как к нему относились (мы затрагивали этот вопрос в 5-й главе).

Набрав полную корзину «ингредиентов», мы отправились «готовить» три различных «блюда», по одному на каждый вопрос, который поставили перед собой в исследовании природы и развития склонности к нарушению порядка у двух видов юношей. Первое блюдо должно было отразить, чем отличается поведение «вечных нарушителей порядка» от поведения «временных нарушителей порядка» с трех и до восемнадцати лет. Второе – как представители двух видов юных нарушителей порядка вели себя в подростковом возрасте. И завершающее – отличалось ли детство у представителей двух групп, и если да, то чем, поскольку именно по отличиям можно понять, как вовремя наставить будущих нарушителей порядка на путь истинный.

«Вечные» и «временные нарушители порядка»

Чтобы разграничить между собой «вечных» и «временных нарушителей порядка», мы обратились к сведениям, которые собирали об участниках с пятилетнего и до восемнадцатилетнего возраста. Для начала мы разделили мальчиков на тех, которые в детстве были и не были склонны к антисоциальному поведению. Воспользовавшись данными, полученными от родителей и учителей, мы выявили тех детей, которые вели себя враждебно, невзирая на возраст (в пяти-, семи-, девяти– и одиннадцатилетнем возрасте) и невзирая на обстоятельства (и дома, и в школе). Мы считали антисоциальными тех детей, которые часто дрались, травили сверстников, лгали, не слушались, воровали, что-то ломали и портили и/или легко раздражались. Далее мы разделили подростков на тех, кто часто и редко прибегал к сомнительным поступкам. Для этого мы обратились к тому, что они сами о себе рассказывали во время сугубо личных бесед в пятнадцать и восемнадцать лет. Мы считали антисоциальными тех подростков, которые в пятнадцатилетнем возрасте совершили девять и более, а в восемнадцатилетнем – двенадцать и более сомнительных поступков. К сомнительным поступкам мы относили вандализм, кражи в магазинах, покупку или продажу украденного, употребление или продажу травки, вождение в нетрезвом состоянии, а также нападение на родственников или других людей. Будет недобросовестным опустить то, что мы почти на сто процентов доверяли ответам участников на наши вопросы о сомнительном поведении, потому что изучали их уже довольно долго. К подростковому возрасту участники уже понимали: что бы они нам ни сказали, об этом не узнают ни дома, ни в школе, ни где-либо еще.

Когда мы свели вместе данные об антисоциальном поведении участников в детстве и подростковом возрасте, то обнаружили, что 7 % участников мужского пола подходили под описание «вечных нарушителей порядка», а 23,6 % – «временных». В этой главе мы в первую очередь будем говорить об этих двух группах юношей. Тем не менее стоит сразу отметить, что почти 6 % участников «переросли» антисоциальное поведение к юности, хотя в детстве относились к окружающим враждебно. Еще 5,5 % участников оказались склонными к воздержанию, поскольку, судя по свидетельствам родителей и учителей, в пяти-, семи-, девяти– и одиннадцатилетнем возрасте совершали не более чем по одному сомнительному поступку, а потом, судя по рассказам самих участников, в пятнадцати– и восемнадцатилетнем возрасте и вовсе ни одного. Оставшихся участников (примерно 58 %) не удалось отнести ни к одному из видов нарушителей порядка, поскольку те вели себя в меру враждебно или и вовсе миролюбиво. На Диаграмме 6.1 отражена оценка антисоциального поведения представителей различных групп (в том числе и небольшой группы юношей, которых никуда не удалось распределить) участников мужского пола в зависимости от их возраста (с пяти до восемнадцати лет).

Как «вечные» и «временные нарушители порядка» ведут себя в юности

Если учесть, как именно мы делили «нарушителей порядка» на две группы, то неудивительно, что «вечные нарушители порядка», судя по свидетельствам родителей, учителей и самих участников, постоянно, с трех до восемнадцати лет, вели себя враждебно по отношению к окружающим. На Диаграмме 6.2 можно увидеть следующее: несмотря на то, что в пятнадцать лет «вечные» и «временные нарушители порядка» совершали примерно одинаковое количество сомнительных поступков (значительно превышающее количество сомнительных поступков на счету у представителей остальных групп юношей), «временным нарушителям порядка» пришлось очень постараться, чтобы нагнать по показателям «вечных». Две группы юных нарушителей порядка различало не только это. Несмотря на то что и у «вечных», и у «временных нарушителей порядка» в поведении наблюдались в основном одни и те же антисоциальные проявления (например, вандализм, магазинные кражи и употребление наркотиков), «вечные нарушители порядка», как и предполагала Моффитт, вели себя более жестоко, чем «временные». Это проще всего доказать тем, что «вечные нарушители порядка» к восемнадцати годам чаще других мальчиков имели судимость за насильственные преступления. Если точнее, то подобную судимость имел почти каждый четвертый из них.

ДИАГРАММА 6.1. Зависимость средних показателей антисоциального поведения у участников мужского пола, выведенных на основе свидетельств матерей в указанном возрасте, от диагностической группы. «Вечные нарушители порядка» – участники, склонные к антисоциальному поведению в течение жизни; «временные нарушители порядка» – участники, склонные к антисоциальному поведению только в юности; «прозревшие участники» – участники, которые проявляли склонность к антисоциальному поведению только в детстве; «воздержанные участники» – участники, которые воздерживаются от антисоциального поведения; остальные участники – участники мужского пола, которые не подходят по описанию к перечисленным группам. По Т. Моффитт, А. Каспи, Н. Диксону, П. Сильве и У. Стэнтону (1996). Childhood-onset versus adolescent-onset antisocial conduct problems in males: Natural history from ages 3–18. Development and Psychopathology, 8, 399–424, figure 1. Воспроизведено с разрешения авторов.

ДИАГРАММА 6.2. Зависимость средних показателей хулиганского поведения у участников мужского пола, выведенных на основе свидетельств самих участников, от диагностической группы. «Вечные нарушители порядка» – участники, склонные к антисоциальному поведению в течение жизни; «временные нарушители порядка» – участники, склонные к антисоциальному поведению только в юности; «прозревшие участники» – участники, которые проявляли склонность к антисоциальному поведению только в детстве; «воздержанные участники» – участники, которые воздерживаются от антисоциального поведения; остальные участники – участники мужского пола, которые не подходят по описанию к перечисленным группам. По Т. Моффитт, А. Каспи, Н. Диксону, П. Сильве и У. Стэнтону (1996). Childhood-onset versus adolescent-onset antisocial conduct problems in males: Natural history from ages 3–18. Development and Psychopathology, 8, 399–424 figure 3. Воспроизведено с разрешения авторов.

Кроме того, о своей склонности к жестокости рассказывали и сами «вечные нарушители порядка». Когда им задавали череду вопросов, то они чаще других юношей отвечали, что предпочитают жить безрассудно и не задумываясь о последствиях (вместо того чтобы учитывать ошибки прошлого и вести себя предусмотрительно), а также называли себя озлобленными, недружелюбными, нелюдимыми, настороженными и бесстыдными по отношению к окружающим; кроме того, они заявляли, что не сопереживают другим людям, что равнодушны к ним. Такое отношение к жизни и такие психологические установки, вне всяких сомнений, подталкивали участников к одной из «ловушек юности» – отчуждению от семьи и, как следствие, ослаблению эмоциональных связей с родственниками.

Обратившись к «временным нарушителям порядка», мы обнаружили, что те начали хулиганить относительно поздно. Некоторые из «временных нарушителей порядка» в детстве порой прибегали к антисоциальному поведению, однако ни у кого из них подобное поведение не закреплялось и не проявлялось на постоянной основе. Тем не менее, судя по их собственным рассказам, рассказам их родителей и даже данным, полученным из документов, к середине подросткового возраста все они становились настолько враждебными по отношению к окружающим, что их можно было отличить от «вечных нарушителей порядка» исключительно по уровню жестокости. Как бы то ни было, судимость за насильственные преступления к восемнадцати годам имели лишь 8 % «временных нарушителей порядка» (напомним, что у «вечных нарушителей порядка» подобная судимость имелась почти в 25 % случаев).

Кроме того, «временные нарушители порядка» отличались от «вечных» еще и личностными чертами и тем, что реже попадали в ловушки юности. «Временные» нарушители порядка», конечно, вели себя враждебно, однако эта враждебность не доходила, как у «вечных нарушителей порядка», до крайности; «временные нарушители порядка» чаще заявляли, что им нравится ощущать власть и запугивать людей только ради выгоды. С этой склонностью сочеталось и то, что «временные нарушители порядка» умели руководить другими, а если учесть, что оценки у них при этом были лучше, чем у «вечных нарушителей порядка», то неудивительно, что они смели надеяться на достойную занятость в будущем. Однако «временных» и «вечных нарушителей порядка» различало еще кое-что важное – в социальном смысле. Вероятно, из-за того, что «временные нарушители порядка» к восемнадцати годам были сильнее привязаны к семье – и тем самым избегали по меньшей мере одну очень пагубную «ловушку юности», – они охотнее «вечных нарушителей порядка» вступали в близкие отношения с людьми. Тем не менее у них наблюдалась склонность к бунтарству. Во-первых, они по-своему трактовали жизнь в мире людей – не понимали, зачем что-то запрещать детям; не хотели принимать то, что у разных людей может быть разное положение в обществе; а также редко придерживались строгих религиозных правил. Во-вторых, они нередко бывали искушены в наркотиках, табаке и алкоголе, а также незащищенном сексе и опасном вождении. Конечно, в «ловушки» юности они попадали реже «вечных нарушителей порядка», однако не были к ним окончательно устойчивы.

Влияние детства

Когда мы описали сходства и различия между двумя видами юных нарушителей порядка, пришло время для третьей части нашего приключения по проверке предположений Моффитт – и теперь мы попытались выяснить, почему у представителей двух групп настолько по-разному складывается жизнь. Как вы помните, помимо уже подтвержденного предположения о том, что у «вечных нарушителей порядка» враждебность по отношению к окружающим проявляется сильнее, чем у «временных», было еще одно: Моффитт в том числе полагала, что у «вечных нарушителей порядка» взросление проходит труднее и что в раннем возрасте они испытывают трудности в психологическом и поведенческом развитии. Наши ожидания в основном оправдались. Давайте для начала поговорим об условиях, в которых росли участники.

В отличие от матерей «временных нарушителей порядка», матери «вечных» часто заводили первенцев раньше, дольше воспитывали сына в одиночку в течение первых одиннадцати лет его жизни, испытывали больше трудностей с деньгами и занимали не такое высокое положение в обществе. Кроме того, матери «вечных нарушителей спокойствия», если судить по данным, которые мы собирали, когда участникам было семь, девять и одиннадцать лет, чаще испытывали трудности с психическим здоровьем. Возможно, как раз из-за вышеперечисленных условий, «вечных нарушителей порядка» матери воспитывали не так грамотно, как «временных». Когда мы подняли данные о том, как матери взаимодействовали с трехлетними участниками, то выяснилось, что к «вечным нарушителям порядка» матери реже, чем к «временным», проявляли заботу и внимание; кроме того, с первыми матери чаще вели себя грубо, а их подход к воспитанию (судя по данным, которые мы собрали, когда участникам было семь и девять лет) реже оказывался последовательным. Наконец, в семьях «вечных нарушителей порядка», в отличие от семей их сверстников – «временных нарушителей порядка», чаще происходили ссоры.

Социальные и экономические обстоятельства, возможно, и вправду приводят к тому, что между «вечными» и «временными нарушителями порядка» наблюдаются такие различия. Однако напомним, что Моффитт также списывала эти различия на трудности в развитии «вечных нарушителей порядка», с которыми те сталкивались еще в раннем возрасте. Желая проверить и эту часть предположений Моффитт, мы изучили, насколько представители двух видов юных «нарушителей порядка» отличались друг от друга по темпераменту, умственной деятельности и поведению еще в двухлетнем возрасте. «Вечных нарушителей порядка» матери чаще описывали как «трудных»; судя по данным, которые мы собирали, когда участникам было по три года, «вечные нарушители порядка» в детстве чаще обладали своенравным темпераментом (см. 2-ю главу); кроме того, данные, которые мы собирали об участниках с пятилетнего возраста и до одиннадцатилетнего, опрашивая родителей и учителей, показывают, что «вечные нарушители порядка» были не такими усидчивыми, как «временные» (см. 4-ю главу).

Помимо этого, в раннем возрасте у «вечных» и «временных нарушителей порядка» были очевидные различия в умственной деятельности. «Вечные нарушители порядка» выполняли обычные тесты на интеллект для пятилетних детей хуже, чем «временные», причем, если судить по тестам, которые участники выполняли в семь, девять и одиннадцать лет, разница в показателях неуклонно росла с годами. Если учесть вышесказанное, то неудивительно, что с семи до одиннадцати лет у «вечных нарушителей порядка» хуже, чем у «временных», развивались навыки чтения, а к тринадцати годам у них не так хорошо работала память.

Получается, все перечисленные трудности, с которыми «вечные нарушители порядка» сталкиваются в психическом развитии, а также непростые условия проживания приводят к тому, что между представителями двух видов «нарушителей порядка» наблюдаются явные различия. Судя по свидетельствам родителей и учителей, в годы средней школы до подросткового возраста «вечные нарушители порядка» чаще ввязывались в драки и их, возможно как раз из-за этого, сильнее, чем «временных нарушителей порядка», недолюбливали сверстники.

Предварительные выводы

Собранные нами данные в основном свидетельствуют в пользу предположений Моффитт о двух видах юных «нарушителей порядка». Во-первых, представителей этих групп довольно просто поделить: у «вечных нарушителей порядка» трудности в поведении начинают проявляться с детства, а у «временных» – с юности. Несмотря на это, очевидное различие, представители двух групп на первый взгляд очень похожи друг на друга в подростковом возрасте. И те и другие часто попадают в «ловушки» юности (например, употребляют наркотики или совершают акты вандализма), а также примерно одинаково проявляют свое враждебное отношение к окружающим. Однако напомним, что «вечные нарушители порядка» не только превосходят «временных» в уровне жестокости, но и в целом по-настоящему озлоблены, нелюдимы, настороженны и бесстыдны по отношению к окружающим, в то время как у «временных нарушителей порядка» наблюдаются в основном внешние проявления антисоциального настроя. Итак, несмотря на то, что хулиганы двух видов во многом похожи друг на друга, они во многом и различаются. Если вы помните, то в ходе второй части нашего приключения по исследованию жизни трудных мальчиков мы собирались определить, почему и как эти сходства и различия проявляют себя во взрослой жизни участников.

Моффитт предполагала, что в семьях «вечных нарушителей порядка» положение окажется труднее и что «вечные нарушители порядка» в раннем детстве сталкиваются с трудностями в развитии. Судя по данным нашего исследования, она была права. «Вечные нарушители порядка» росли в более тяжелых условиях: их родители занимали не такое высокое положение в обществе, в их семьях чаще происходили ссоры, их хуже воспитывали, они испытывали больше трудностей в умственном развитии, чаще обладали трудным темпераментом в раннем детстве и были не такими усидчивыми в начальной школе. По правде говоря, чем старше становились представители двух видов «нарушителей порядка», тем сильнее (судя по данным, которые мы собирали, пока им было от трех до одиннадцати лет) они отличались друг от друга. Если в два года «вечные» и «временные нарушители порядка» были во многом схожи (и с теми, и с другими в большинстве своем было тяжело управляться), то в три года они уже походили друг на друга меньше (среди «вечных нарушителей порядка» чаще встречались участники с трудным темпераментом), а с пяти лет до одиннадцати (по уровню неусидчивости) – еще меньше. Вышеописанное сходится с предположениями Моффитт, поскольку она была уверена, что у «вечных нарушителей порядка» с годами наблюдается все больше антисоциальных проявлений. Эту закономерность, опять же, неплохо было бы рассмотреть в рамках взаимовлияния поведения и среды, то есть с точки зрения правила, согласно которому ребенок сам влияет на собственное развитие.

Прежде чем мы обратимся к вопросу о дальнейшей жизни «вечных» и «временных нарушителей порядка», следует поделиться еще одним, заключительным наблюдением. Это наблюдение касается тех, о ком мы прежде почти не упоминали, – а именно девочек. Мы решили в этой главе в первую очередь сосредоточиться на мальчиках в основном потому, что они намного чаще становятся «вечными нарушителями порядка» – в десять раз чаще девочек. Однако, невзирая на столь огромный разрыв в показателях, мы обнаружили, что почти все различия, которые мы наблюдали у «вечных» и «временных нарушителей порядка», встречаются и у «вечных» и «временных» нарушительниц порядка». Поэтому, получается, предположения Моффитт о том, чем отличаются друг от друга «вечные» и «временные нарушители порядка», применимы не только к представителям мужского пола. Итак, «вечными нарушителями (и нарушительницами) порядка» становятся те, кто унаследовал или приобрел особенности, которые препятствуют развитию (например, ограничения умственной деятельности или трудный темперамент) и при этом проявляются в раннем детстве. Кроме того, такие люди растут в неблагополучных обстоятельствах (например, под присмотром неграмотного родителя, в отчуждении от родственников и в нищете, из-за чего ребенку в будущем трудно общаться с людьми вне семейного круга, в первую очередь со сверстниками и преподавателями). Вероятно, девочки значительно реже становятся «вечными нарушительницами порядка», потому что в раннем детстве у них не так часто наблюдаются трудности в умственном развитии, они реже обладают своенравным темпераментом и чаще проявляют усидчивость. Тем не менее, как мы можем судить, и для мальчиков, и для девочек одинаково важно как здоровое развитие психики и поведения, так и обстоятельства, в которых они растут.

Как «вечные» и «временные нарушители порядка» ведут себя во взрослой жизни

На страницах этой книги мы поясняем: возможно, наиважнейшее преимущество данидинского исследования в том, что благодаря ему мы можем осветить развитие человеческой жизни с течением лет, а значит, выявить, какие обстоятельства влияют на него сильнее всего. Итак, едва мы обнаружили, в чем похожи и чем различаются «вечные» и «временные нарушители порядка», как невольно задумались: что будет с представителями обеих групп после окончания школы, в зрелом возрасте? Выйдет ли так, что в этом смысле «все мы родом из юности»? Благодаря этому вопросу мы перешли к следующей части нашего приключения, посвященного трудным мальчикам, и проверили, как складывается жизнь «вечных» и «временных нарушителей порядка», когда им было по двадцать шесть лет и по тридцать два года. Участников мы оценивали по целому перечню показателей. Напомним одно из ключевых положений теории Моффит: «временные нарушители порядка» к зрелости должны перерасти склонность к антисоциальному поведению, а «вечные» – так и продолжить вести себя вопреки установленным в обществе правилам и законам. Оказалось, что вторая часть положения близка к истине, а вот первая – не совсем. У «вечных нарушителей порядка» дела в будущем оказались совсем плохи, однако среди «временных нарушителей порядка» также находились те, кто так и не возвратился на путь истинный. Давайте для начала посмотрим, что мы обнаружили, когда участникам исполнилось по двадцать шесть лет, а после поглядим, какой была их жизнь к тридцати двум годам.

Как «вечные» и «временные нарушители порядка» ведут себя в двадцать шесть лет

Примерно через восемь лет после выпускного из старшей школы «вечные нарушители порядка», согласно их собственным свидетельствам, намного чаще совершали уголовные правонарушения, чем «временные». «Вечные нарушители порядка» после совершеннолетия в два-три раза чаще «временных нарушителей порядка» получали судимость. «Временные нарушители порядка» в основном совершали несерьезные преступления (мелкие кражи, распитие алкогольных напитков в общественных местах и использование пиратского ПО), а «вечные» – серьезные (тайное ношение оружия, угроза физическим насилием, грабеж и нарушение судебных запретов). Указанные свидетельства соотносились с тем, как «вечных нарушителей порядка» описывали друзья и родственники, а также с итогами психиатрических проверок. У «вечных нарушителей порядка», согласно данным осведомителей, к двадцати шести годам наблюдалось значительно больше признаков антисоциального расстройства личности, чем у «временных», а формальная психиатрическая оценка выявила у них психопатические черты (похожая картина наблюдалась у них и в восемнадцать лет). Особенное внимание стоит обратить на то, что «вечные нарушители порядка» до сих пор проявляли жестокость – они признавались в этом сами, причем данные, полученные от осведомителей, а также от полиции и судов, это лишь подтверждали. Особенно нас встревожило то, что теперь «вечные нарушители порядка» направляли жестокость на детей и партнеров. Причем это происходило несмотря на то, что «вечные нарушители порядка» в основном неохотно помогали партнерам воспитывать многочисленных детей. Последнее, возможно, даже к лучшему.

Жизнь «вечных нарушителей порядка» складывалась хуже не только в отношении семьи и закона. К двадцати шести годам у них были плохи дела с работой, причем они обычно занимали незначительные должности, не требующие особых навыков, поскольку им не хватало простейшего образования, необходимого для мало-мальски достойной работы, а еще они плохо справлялись с собеседованиями, которые мы с ними разыгрывали в рамках исследования. Кроме того, хорошую занятость им мешали найти судимости, о которых мы говорили прежде. Поскольку «вечные нарушители порядка» зачастую зависели от наркотиков и нередко ввязывались в конфликты на работе, о возможности повышения не стоило и говорить.

У «временных нарушителей порядка» все складывалось лучше, чем у «вечных», однако мы нашли отчетливые свидетельства того, что не все из них смогли окончательно сойти со скользкой тропы, как предполагала Моффитт, благодаря относительно благополучному опыту детства. Давайте для начала обратимся к обнадеживающим данным: у «временных нарушителей порядка» лучше обстоят дела с работой; они занимали более престижные должности, чем «вечные нарушители порядка», а 80 % из них окончили старшую школу. «Временные нарушители порядка» хорошо, если не блестяще, справлялись с собеседованиями, которые мы разыгрывали; кроме того, у них реже, чем у «вечных нарушителей порядка», была судимость. Вне всяких сомнений, такие успехи были обусловлены тем, что «временные нарушители порядка», в отличие от бесчувственных «вечных», были сговорчивыми, в меру открытыми, умели поддерживать близкие отношения с возлюбленными; кроме того, их в юности не сторонились сверстники.

Несмотря на все вышеперечисленное, даже «временным нарушителям порядка» в показателях было не сравниться с теми участниками данидинского исследования, которых вовсе не отнесли к «нарушителям порядка». «Временных нарушителей порядка» с восемнадцати до двадцати шести лет в два раза чаще судили за преступления, связанные с имуществом и наркотиками, чем ожидалось с учетом их количества. Беседы с двадцатишестилетними «временными нарушителями порядка» показали, что в течение предыдущего года их судили на удивление часто. Такое поведение наверняка можно объяснить тем, что «временные нарушители порядка» склонны не задумываться о последствиях своих действий. Возможно, таким «временным нарушителям порядка» просто нужно больше времени, чтобы остепениться? Именно поэтому мы решили снова собрать данные об участниках шесть лет спустя, тем самым продолжив свое приключение в поисках природы, предпосылок и последствий юношеского хулиганства.

Как «вечные» и «временные нарушители порядка» ведут себя в тридцать два года

Во-первых, стоит сказать о том, что к четвертому десятку лет «вечные нарушители порядка» никоим образом не исправились. Почти каждый третий представитель этой группы за прошедшие шесть лет совершил насильственное преступление. По правде говоря, почти каждый пятый «вечный нарушитель порядка» в эти годы сидел, в то время как среди «временных нарушителей порядка» такая участь настигла лишь каждого двадцатого. Кроме того, «вечные нарушители порядка» все так же проявляли жестокость в кругу семьи, однако, что примечательно, «временные нарушители порядка» с такой же вероятностью могли ударить ребенка или совершить насилие над партнером.

Оценка психического состояния показала, что у «вечных нарушителей порядка» с этим серьезные проблемы. У них чаще, чем у «временных нарушителей порядка» развивалась тревожность и большое депрессивное расстройство, а также они были сильнее подвержены зависимости от марихуаны и других запрещенных веществ. Кроме того, «вечные нарушители порядка» чаще предпринимали попытки самоубийства. Однако склонность к алкогольной зависимости была одинаковой у представителей обеих групп.

Тем не менее у «вечных нарушителей порядка» наблюдались значительные трудности не только поведенческой и психической природы. Физическое здоровье у них также было хуже. У них с большей вероятностью наблюдались проблемы с сердцем, а также были хуже показатели по воспалениям. Кроме того, у них чаще всех наблюдался герпес второго типа, который передается половым путем, и зависимость от никотина. Конечно же вторым обстоятельством можно объяснить то, что у них чаще наблюдались проявления пародонтита, хронического бронхита и гниение зубов.

Экономические показатели этих участников также не обнадеживали. «Вечные нарушители порядка» обычно занимали наиболее низкооплачиваемые должности (если им вообще везло иметь работу), а за последние шесть лет они больше месяцев, чем остальные, провели без заработка. Судя по оценкам осведомителей, «вечные нарушители порядка» испытывали больше финансовых трудностей, например им не хватало денег, чтобы оплатить счета, или они оказывались в долгах. Возможно, именно из-за этого они чаще остальных оставались без денег на еду и предметы первой необходимости, а порой – и без крыши над головой.

Когда мы обратились к данным о «временных нарушителях порядка», то обнаружили, что у них также наблюдаются трудности различного толка – вновь вопреки предположениям Моффитт. Оказалось, что даже к тридцатидвухлетнему возрасту эти участники не избавились от антисоциальных наклонностей, однако, как и ожидалось, переход во взрослую жизнь у них прошел успешнее, чем у «вечных нарушителей порядка». Тем не менее многие «временные нарушители порядка» продолжали употреблять запрещенные вещества, испытывали трудности с деньгами и здоровьем.

Прежде чем подвести итоги нашим наблюдениям, связанным с тем, как антисоциальные подростки ведут себя в зрелости, нам следует коротко отметить кое-что по поводу «вечных» и «временных нарушителей порядка», пусть даже в главе мы говорим о них немного. Трудности, с которыми «вечные нарушители порядка» сталкивались в детстве, пагубно сказались на их дальнейшем развитии: к тридцати двум годам их жизнь во многих отношениях протекала не лучшим образом. Они так и не перестали вести себя враждебно по отношению к людям, у них наблюдались серьезные проблемы с психикой и физическим здоровьем; кроме того, они испытывали значительные трудности с деньгами. Не стоит и говорить о том, что эти заключения очень походят на те, к которым мы пришли, когда изучили данные «вечных нарушителей порядка», а значит, на этот раз мы также можем заявить, что предположения Моффитт применимы не только к мужчинам, но и к женщинам, пусть даже последние намного реже становятся «вечными нарушительницами порядка».

К счастью, у «временных нарушительниц порядка» жизнь сложилась благополучнее, чем у «временных нарушителей». «Временные нарушительницы порядка» намного лучше вписывались в предположения Моффитт, чем «временные нарушители», поскольку в зрелости почти не проявляли признаков антисоциального поведения.

Несмотря на то что небольшая доля «временных нарушительниц порядка» попали в сети наркотической зависимости (причем не только от марихуаны), иных психических расстройств у них не наблюдалось. По правде говоря, «временные нарушительницы порядка» в зрелости значительно проигрывали другим участницам лишь в денежном вопросе – здесь они не отличались от «вечных нарушительниц порядка». Если вкратце, то «вечных нарушительниц порядка» ждало незавидное будущее. У «временных нарушительниц порядка» все также сложилось не лучшим образом (поскольку трудности с деньгами значительно портят жизнь), однако их положение обнадеживало явно сильнее.

На этом наше приключение не закончилось. Изучив данные об участниках, полученные от полиции, мы выяснили, что «вечные нарушители порядка» и в следующие шесть лет преступали закон. В течение третьего десятка лет каждый из них в среднем набрал по пять судимостей, причем по два из них – за насильственные преступления. У «временных нарушителей порядка» в среднем было только по одной судимости, причем не за насильственные преступления.

Что можно сказать в итоге?

У двух авторов этой книги из четырех в аспирантуре был один и тот же преподаватель, Ури Бронфенбреннер (мы упоминали его в 5-й главе), которому нравилось утверждение знаменитого, давно усопшего социолога Курта Левина: «Нет ничего практичнее хорошей теории». Что на самом деле означают эти слова? Теория Моффитт, как вы, надеемся, поняли, стала для нас своего рода картой, которой мы пользовались во время приключения в поисках тайн человеческого развития. Благодаря этой карте мы сначала выявили различные пути развития антисоциального поведения – если точнее, то Моффитт предположила, что таких путей может быть два: путь «вечного нарушителя порядка» и путь «временного нарушителя порядка». Затем предположения Моффитт подтолкнули нас к тому, чтобы определить, правда ли свой вклад в развитие антисоциальных черт (и в том числе в разницу между «вечными» и «временными нарушителями порядка») вносят трудности в умственном развитии, определенный темперамент, непростое финансовое положение семьи и нездоровая среда воспитания, а также «ловушки» юности. Наконец, наша карта подсказала, что стоит исследовать, как сложится взрослая жизнь «нарушителей порядка». В итоге, проверив теорию Моффитт на материале данидинского исследования, мы обнаружили, что ее предположения в основном приближены к истине. Как мы уже отмечали, особенно точными были ее догадки в отношении «вечных нарушителей и нарушительниц порядка»; кроме того, предположения, касающиеся «временных нарушителей порядка», также в той или иной мере подтвердились, а когда речь зашла о «временных нарушительницах порядка», то совпадений оказалось и того больше.

Многим людям тяжело признавать, что они в чем-то промахнулись. Лишь некоторым в радость ошибиться или повернуть не туда. Люди, как известно, подвержены влиянию того, что социальные психологи называют «предвзятостью подтверждения», то есть мы склонны замечать и выбирать только те сведения, которые согласуются с нашими предположениями или убеждениями. Поэтому мы зачастую проще замечаем и запоминаем те наблюдения и свидетельства, которые сходятся с нашими ожиданиями, нежели наоборот.

По нашему разумению, ученого от идеолога отличают старания, даже борьба, направленные на то, чтобы преодолеть подобную предвзятость и прийти к наиболее точным выводам, на которые не повлияли несовершенства человеческого мышления. Именно поэтому всегда важно смотреть на данные, чистые и неоспоримые. Непредвзятый исследователь не должен тасовать свидетельства так, как ему заблагорассудится; он может лишь надеяться, что его догадки подтвердятся, однако в то же время понимать, что может случиться иначе. Нет ничего плохого в том, что ученый в чем-то или во всем не прав. А вот держаться за свою точку зрения вопреки данным, особенно если они получены в ходе качественного исследования, как раз плохо. Не стоит забывать, что даже Эйнштейн в чем-то ошибался! Поэтому то, что теория Моффитт не оправдалась, когда мы изучили данные о взрослой жизни «временных нарушителей порядка», не должно смущать или разочаровывать нас. В конце концов, чем мы лучше Эйнштейна?

Мы пояснили заключения, к которым пришли в ходе исследования, и теперь намерены пояснить, как можно использовать то, что мы добыли. Использовать их можно, так сказать, напрямую, и это лишний раз доказывает, что хорошие теории на удивление практичны. Вероятно, к «вечным» и «временным нарушителям порядка» подход будет разным, однако он в обоих случаях будет направлен на то, чтобы предотвратить – а если не удалось предотвратить, остановить – развитие в них враждебности по отношению к окружающим. Если мы хотим, чтобы меньше людей следовали по пути «вечных нарушителей порядка», работать с ними необходимо с раннего детства. В конце концов, «вечные нарушители порядка» отличались от «временных» и, как следствие, от других своих сверстников еще в двухлетнем возрасте – а может, и того раньше, однако наше исследование уже не позволило возвратиться в прошлое настолько далеко. Поэтому будет ошибочным и дальше полагать, что «мальчики есть мальчики» или что «он это перерастет» – против таких воззрений выступают свидетельства в пользу того, что зачатки антисоциального поведения у людей наблюдаются еще в раннем детстве.

На жизнь детей следует влиять одновременно с разных сторон, причем охватывать не только особенности их развития (например, умственную деятельность и темперамент), но и условия, в которых они обитают (например, в семье, в дошкольных и школьных учреждениях). По меньшей мере часть детей, которые в детстве проявляли враждебность по отношению к окружающим, к юности остепенились – именно их мы назвали «прозревшими», а значит, развитие антисоциального поведения возможно остановить. Мы снова приходим к выводу, что ранний опыт лишь задает вероятность неких исходов в юности, а не определяет их окончательно. Очевидно, нам есть на что надеяться.

При этом необходимо понимать, что пресечь антисоциальное поведение, зачатки которого наблюдаются еще в раннем детстве, будет непросто, особенно если учесть, как быстро растут дети. Врачам придется вести настоящую борьбу против грозного противника. И противник этот – трудное поведение, к которому ребенок уже привык, поскольку годами развивался в антисоциальном направлении. Одна из величайших трудностей будет состоять уже в том, чтобы трудный подросток не бросил лечение, в том, чтобы удержать его на пути исправления.

«Временным нарушителям порядка», вне всяких сомнений, помочь будет легче. В отличие от «вечных нарушителей порядка», они не развивали в себе антисоциальные наклонности годами. Согласно оценкам специалистов, «временным нарушителям порядка» намного проще измениться: например, они деятельнее, намного охотнее идут на взаимодействие и сближение. Именно поэтому родители, врачи, сотрудники школ, полиции и судов должны как следует изучать прошлое юных правонарушителей, а не только их преступления. Относиться к тем, у кого трудности в поведении начались только в юном возрасте, и к тем, у кого трудности начались еще в раннем детстве (даже если они и совершат одно и то же правонарушение), одинаково – непредусмотрительно и несправедливо с точки зрения науки о развитии человека. Именно поэтому важно проводить долгосрочные исследования – такие, как данидинское. Мы полагаем, что если приговорить «временного» нарушителя порядка» к тюрьме, то это не исправит положения, а лишь усугубит его, что само по себе может считаться преступлением, поскольку такие подростки, как нам кажется, при должном подходе способны исправиться. «Нарушители порядка» не безнадежны, особенно «временные»: мы можем сделать так, чтобы баловство спиртным не превратилось в алкогольную зависимость; чтобы сексуальные эксперименты не привели к нежелательной беременности; чтобы итогом забав за рулем не стала инвалидность; а прогулы не закончились отсутствием образования и, как следствие, достойной занятости.

7. Рано созревшие девочки, семейная среда и «плохие мальчики»

Согласно записям, когда Стефани наблюдали в одиннадцатилетнем возрасте, она разительно отличалась от той открытой и дружелюбной веснушчатой девчушки с рыжими кудряшками, которая появлялась в исследовательском отделе данидинского проекта два года назад. Теперь казалось, что она повзрослела прежде времени. Когда сотрудники отдела спросили Стефани о том, как она общается со сверстниками, та уже не рассказывала о настольных играх, которыми некогда наслаждалась. Девочка в основном говорила о том, как ссорится с прежними подругами; жаловалась, что у них больше нет на нее времени. Тем не менее она презрительно называла их «детьми», «вечно занятыми домашкой». Кроме того, оказалось, что Стефани много времени проводит с мальчиками, причем некоторые из них старше ее. Еще Стефани рассказывала, что несколько раз напивалась и даже пробовала марихуану. Сотрудники подозревали, что вскоре девочка начнет половую жизнь, если уже не начала. Она не только развивалась быстрее других одиннадцатилетних участниц данидинского исследования с физической точки зрения, но и напрямую спрашивала у одного из сотрудников о противозачаточных мерах. Сами сотрудники спрашивать участников о половой жизни не могли: запрещал новозеландский закон.

Впоследствии оказалось, что отец Стефани ушел из семьи, когда девочка была довольно маленькой, а ее мать с тех пор сменила много мужчин. Мать у Стефани была строгой, но непоследовательной: она то наказывала дочь за проступки, то будто не замечала ее ошибок. Сведя вместе все составляющие развития участницы и предположив, какие именно причины повлияли на ее жизнь, некоторые наши коллеги заключили, что на том, как Стефани общается со сверстниками, сказалось положение в семье, однако другие сомневались, стоит ли толковать полученные данные именно таким образом. Их подозрения оказались следующими: мать Стефани была грубой, непоследовательной и нерадивой, а сама Стефани вела себя неподобающе, потому что у них совпадает часть генов. Поскольку данидинское исследование началось довольно давно и собрать генетические данные об участниках на этапе, о котором говорится в этой главе, мы не могли, нам, к сожалению, так и не удалось оценить, что здесь сильнее: врожденное или приобретенное.

Вопреки этому ограничению, мы решили, что самое время отправиться в новое приключение в поисках тайн человеческого развития и вновь проверить предположение, которое прежде никто не проверял. Об этом предположении говорилось в предисловии – именно оно в свое время взволновало Джея Белски. Особенно любопытным нам казалось вот что: это предположение позволяло совершенно иначе взглянуть на то, как пережитые в детстве потрясения влияют на развитие человека вопреки устоявшимся воззрениям, распространенным среди ученых. Дело в том, что новое предположение основывалось на ключевом правиле эволюционной биологии (которая находится в самом сердце наук о жизни), что цель всего сущего – передать свои гены детям, чтобы те передали их внукам и так далее. Такой взгляд на жизнь напрямую отражает то, как опыт детства влияет на дальнейшую жизнь человека. Эволюционная биология ставит во главе угла «репродуктивный успех» и «репродуктивную пригодность», а все остальное (здоровье, благополучие и счастье, не говоря уже о «смысле жизни») считает второстепенным, и именно это подтолкнуло Белски к предположению, на котором мы сосредоточимся в этой главе: если девочка растет в семье без отца, или в семье, в которой часто происходят ссоры, или если с ней обращаются грубо, то ее половое созревание будет протекать стремительнее, а значит, она будет быстрее, чем ее сверстницы, развиваться физически и, как следствие, чаще склоняться в сторону рискованного поведения.

Быстрая и медленная репродуктивная стратегия

Репродуктивный успех – ключевое понятие буквально для любого биолога, не изучающего людей, однако большинство исследователей в области человеческого развития словно забывают об этом понятии. Особенно это заметно, возможно, в среде тех, кто изучает, как опыт взросления в кругу семьи сказывается на дальнейшей жизни человека. Для большинства психологов, социологов, экономистов, педагогов, политиков и родителей жизнь будто только и состоит, что из здоровья, благополучия и счастья. Поэтому многие рассматривают развитие согласно принципу дихотомии «здоровое – нездоровое» или «благополучное – неблагополучное». Итак, если о ребенке заботятся грамотно, то он наверняка вырастет уверенным, любознательным, дружелюбным и усердным, а значит, превратится в трудолюбивого взрослого человека, который, как говорил Фрейд, умеет «любить и работать». Так выглядит жизнь человека, который развивался здоровым путем. А если человек не уверен в себе, не ищет новых знаний, а также с трудом справляется со своими чувствами и поведением, то его развитие наверняка проходило неблагополучно. Такой человек не только будет хуже учиться и работать, но и не сможет выстраивать и поддерживать близкие отношения. В самом сердце принятого социологами взгляда на жизнь находится допущение, что здоровое развитие для человека «естественно» (якобы так и должно быть), а нездоровое подразумевает нарушения, очевидные трудности или даже совершенный беспорядок, то есть неестественный ход вещей.

Это устоявшееся представление о том, как на развитие влияет воспитание, в корне отличается от эволюционно-биологического воззрения, которое заключается в том, что «правильного» пути развития не существует. Кто передал свои гены потомку, тот и победил, а это, что исключительно важно, зависит от того, в каких условиях и обстоятельствах существует тот или иной живой организм. А эти условия и обстоятельства, в свою очередь, могут сказываться на его развитии. Например, если представитель некоего вида улиток еще на стадии личинки чувствует, что в воде – хищник, у него вырастает более плотная и крепкая раковина, чем у тех, кто присутствия хищника не ощущал. В этом явно есть смысл: вырастить раковину покрепче для улитки настолько же «биологично», насколько и вырастить обычную, если нет очевидной угрозы. Оба «подхода» можно считать здоровыми, поскольку каждый уместен в определенных условиях и направлен на то, чтобы повысить репродуктивную пригодность организма, то есть вероятность того, что он передаст свои гены потомству.

Поэтому с эволюционной точки зрения для ребенка, подростка и даже для взрослого лучший путь не обязательно здоровый с точки зрения психологов, преподавателей и даже политиков. Дело в том, что путь, по которому развивается ребенок в одних условиях (например, если семья должным образом заботится о нем, а в доме царит взаимопонимание), может с точки зрения эволюции ни капли не подходить ребенку в других условиях (например, если у него в семье часто происходят ссоры, а детям не уделяется достаточно внимания). Такое эволюционно-биологическое воззрение подразумевает, что дарвинистский естественный отбор заставляет живые организмы так подстраиваться под обстоятельства, в которых они развиваются, чтобы вероятнее выжить, достичь половой зрелости и воспроизвести потомство – совсем как улитки из примера выше.

Если смотреть на человеческое развитие с такой стороны, то развитие, которое долгое время считалось «неблагополучным», на самом деле вполне естественно. Получается, последствия влияния на жизнь участников непростых обстоятельств, в которых они развивались, можно назвать вполне «биологичными»: именно такой отклик на непростые условия жизни позволял нашим предкам передать свои гены следующему поколению.

В итоге развитие, которое сегодня многие считают нездоровым, неправильным или затрудненным, можно спокойно назвать уместным, поскольку проходит оно в непростых обстоятельствах. Например, нетрудно представить, что в мире, где опасность поджидает человека на каждом шагу, с точки зрения репродуктивности выгодно видеть во всех врагов и пользоваться чужими слабостями. В таких условиях неудивительно, что человек сначала бьет, а уже потом думает.

Мы пытаемся донести, что в ходе развития человечества люди, как и многие другие живые организмы, учились развиваться так, как того требуют обстоятельства и опасности, с которыми они сталкиваются в детстве. Важнее всего то, что умение по-разному с точки зрения биологии и психики откликаться на различные условия до сих пор нам свойственно: оно способствует репродуктивному успеху, к которому в целом стремится каждый живой организм. Это значит, что мы унаследовали способность развиваться в соответствии с окружающими нас условиями еще от далеких предков. Однако пусть даже для наших предков это умение было исключительно полезным, сегодня оно отнюдь не всегда приводит людей к репродуктивному успеху. Поскольку современный мир очень отличается от древнего (например, мы умеем предохраняться, делать аборты и заботиться о своем здоровье), а эволюционные изменения происходят слишком медленно, мы до сих пор, спустя миллионы лет, используем способность, которая в большинстве своем устарела.

Эволюционные биологи различают «репродуктивные стратегии» – пути развития организма от рождения и до зрелости, позволяющие ему вписаться в ту среду, которая наверняка будет окружать его во взрослой жизни. Для нас любопытнее всего то, что эти стратегии делят на «быстрые» и «медленные». Если жизнь прекрасна, то есть ребенок развивается в безопасных и уютных условиях, тогда нет смысла спешить в своем развитии. С точки зрения биологии человек отзывается на благоприятные условия тем, что растет медленно и спокойно пользуется всеми доступными ему ресурсами, в том числе питательными, психологическими и экономическими. В таком случае человек вырастает более здоровым, меньше боится трудностей, чаще заводит хороших друзей и готов тратить время и усилия на грамотное воспитание детей, у которых в жизни также будет больше возможностей и которые будут настолько же репродуктивно успешными, то есть передадут свои гены и гены своих предков потомкам.

А вот если ребенок в детстве привыкает к тому, что окружающим нельзя доверять, мир опасен, а прожить долгую и здоровую жизнь везет отнюдь не каждому, с точки зрения репродуктивности ему выгоднее поскорее созреть, чтобы успеть нарожать побольше детей, прежде чем его жизнь прервется или значительно усложнится. Современным представителям среднего класса, возможно, не понять второй стратегии (поскольку ее обычно воспринимают не как естественное развитие, а как неестественное нарушение), однако это не означает, что она не приводит избравших ее людей к репродуктивному успеху – а значит, неуместна в тех обстоятельствах, в которых они развиваются. Если поразмыслить, то, чтобы закрепиться, склонности развиваться «неправильно» в тяжелых обстоятельствах даже не обязательно было в ста процентах случаев приводить людей к репродуктивному успеху; достаточно было работать лучше (в вероятностном смысле), нежели другие, более «правильные» пути развития. Давайте предположим: есть у нас «нездоровое» развитие, при котором человек передает свои гены потомкам в 30 % случаев. А есть «здоровое», однако при нем человек передает свои гены потомкам лишь в 22 % случаев.

Легко догадаться, что ценой быстрой репродуктивной стратегии станут нарушения в развитии, возможные трудности со здоровьем и низкая вероятность найти достойного партнера. Однако, согласно теории эволюции, такие жертвы вполне оправданы, поскольку благодаря им человек с большей вероятностью успеет повзрослеть и оставить потомство до того, как тяжело заболеет или даже погибнет. Поскольку те, кто развивается быстрее, реже умеют или желают воспитывать детей грамотно или поддерживать близкие отношения, они стараются рожать как можно больше, из-за чего им лишь труднее «вкладывать» в каждого ребенка достаточно сил, времени и денег. Те, кто развивается медленнее, чаще стремятся заботиться о потомстве и защищать его; те, кто развивается быстрее, заботятся о потомстве хуже и стараются выиграть за счет количества. Возможно, это проявляется особенно ярко, если склонные к медленной репродуктивной стратегии люди обитают в неблагоприятных условиях (по экономическим, медицинским или социальным причинам), а потому не могут обеспечить потомству безопасное существование. Однако нам, опять же, необходимо учитывать, что сегодня жертвовать качеством воспитания ребенка в угоду количеству детей уже не так выгодно, как раньше. Выходит, культура меняется значительно быстрее биологии развития.

Важно отметить, что мы не утверждаем, будто природа загадала нам этот ребус затем, чтобы мы его решили и потом осознанно выбирали тот или иной путь развития. Например, когда вы выходите из темной комнаты под полуденное солнце, ваши глаза и без осознанных указаний знают, что им делать – а именно сузить зрачок. Зачем же тогда природе давать выбор ребенку, чья психика и тело и без того знают, как им лучше развиваться?

Закон экономии?

Насколько бы любопытным или даже убедительным ни казался взгляд на человеческое развитие с точки зрения репродуктивной стратегии, у большинства социологов и исследователей человеческого развития есть достаточно поводов в нем сомневаться. В конце концов, многочисленные социологические, психологические и даже экономические исследования долгое время показывают: если человек в детстве сталкивается с трудностями – бедностью, отсутствием одного из родителей, грубым воспитанием или даже насилием, это пагубно сказывается на его развитии. Среди последствий подобных трудностей можно перечислить агрессивное поведение, плохое здоровье, ограниченный выбор партнеров, рискованный секс, склонность к ненадежным отношениям и частые роды, причем о детях такие родители с самого начала заботятся плохо. Зачем тогда вообще пытаться привязать правила эволюции, по которым жили наши предки времен охоты и собирательства, к тому, почему дети, которые растут в неблагополучных обстоятельствах, развиваются определенным образом?

Философский закон экономии, также известный как «бритва Оккама», подразумевает следующее: если какое-то явление можно объяснить и просто, и сложно – как в нашем случае, например, можно объяснить влияние неблагоприятного опыта детства на развитие, то простое объяснение предпочтительнее. Зачем вовсе рассматривать историю эволюции нашего вида, если на нужный вопрос можно ответить просто: дети склонны повторять то, что видят? Давайте рассмотрим частный случай – ребенок растет без отца. Если это дочь, то она, вероятно, начнет половую (возможно, беспорядочную) жизнь раньше других девочек не потому, что так сделали бы ее древние предки в похожих обстоятельствах. Такое поведение всего лишь отражает то, чему ее научила жизнь с матерью: к ней приходят и уходят мужчины, причем им нельзя доверять, а задерживаются они только в том случае, если и когда им может перепасть секс.

Насколько бы убедительным ни казался принцип бережливости, в философии науки бывают обстоятельства, при которых приходится предпочитать объяснение посложнее (в нашем случае – связанное с эволюцией и репродуктивной стратегией) объяснению попроще. Чтобы новое предположение или объяснение победило укоренившееся, оно должно соответствовать трем условиям. Во-первых, оно должно объяснять то, что нам уже известно, – в нашем случае то, что в неблагоприятных обстоятельствах дети развиваются «неправильно». Можно ли это объяснить репродуктивной стратегией? Можно. Во-вторых, новый подход к некому вопросу должен подвести исследователей к гипотезе, то есть к прогнозу, которую возможно проверить, однако которую до этого еще не выдвигали или не проверяли приверженцы устоявшихся взглядов. Наконец, после проверки гипотезы на основе эмпирических данных должно обнаружиться то, что не вышло бы объяснить – и даже спрогнозировать – с помощью устоявшейся теории. Только если все три условия будут соблюдены, новая, возможно более сложная точка зрения окажется сильнее старой, пусть та и выглядит проще.

Неутешительный прогноз

Джей Белски осознал, что с непростым детством с точки зрения эволюции и репродуктивной стратегии возможно связать по меньше мере один исход развития, к которому до этого не обращались ни социологи, ни исследователи в области психологии – а именно возраст полового созревания. Он полагал, что девочки, которые созревают быстрее – по репродуктивным причинам – в ответ на неблагоприятные условия среды, физически развиваются стремительнее других девочек, живущих в более благоприятных или безопасных условиях. Все потому, что первым девочкам с точки зрения эволюции важно раньше достичь репродуктивного возраста. Конечно, за этим доводом скрывается мысль, что девочки, которые в начале полового созревания сталкиваются с трудностями, раньше начинают половую жизнь, чтобы раньше завести потомство. Пусть даже поначалу мы не были уверены, что наше предположение об ускоренном половом созревании соотносится с действительностью, мы понимали: если нам удастся найти свидетельства в пользу нашей «гипотезы о половом созревании», мы подтвердим закономерность, которую нельзя будет объяснить воззрениями, привычными для социологов и исследователей человеческого развития. Именно поэтому Белски считал наше предположение «поразительным» – и именно оно стало ключевым в нашем следующем приключении и в нашей следующей главе. В этой главе мы рассмотрим, как опыт детства сказывается на дальнейшей жизни, а точнее, как качество жизни в семье влияет на половое созревание. Кроме того, мы посмотрим, как опыт начала полового созревания влияет на его продолжение, и определим, отличается ли первый сексуальный опыт и общее сексуальное поведение у девочек с ускоренным и замедленным половым созреванием.

Благодаря данидинскому исследованию мы могли наиболее точно оценить, удастся ли по условиям, в которых растет ребенок, предугадать, согласно теории Белски, насколько быстро будет проходить его половое созревание. Нам не терпелось начать новое приключение: когда Белски только выдвинул свое предположение и мы начали работу, оказалось, что никто еще не исследовал эту тему. Мы даже не задумывались о ней, когда в свое время собирали данные о быте участников, а потому могли спокойно отправиться в кладовую сведений и посмотреть, сколько участниц воспитывались без отца в течение семи первых лет жизни и влияло ли это как-то на скорость их полового созревания. Кроме того, мы в свое время спрашивали у матерей-участниц, насколько часто в семье происходят ссоры. Эти сведения также можно было попробовать связать с половым созреванием. Наконец, мы как раз собирали сведения о том, когда у девочек начались месячные (наступило менархе), а потому могли проверить свое предположение о том, что отсутствие отца и частые ссоры в семье ускоряют половое созревание у девочек, то есть у них раньше начинаются месячные. Все вышеописанное еще раз подчеркивает одно из главных достоинств исследований, в ходе которых за людьми наблюдают с течением жизни – совсем как то, о котором в основном говорится в этой книге: данные, полученные в ходе таких исследований, можно использовать бесконечно. Другими словами, такие исследования позволяют проверять все новые предположения, причем даже те, о которых при сборе данных никто не задумывался, – совсем как наше предположение о половом созревании. Это как если бы у повара была кладовая, в которой всегда есть ингредиенты для новых рецептов, даже для тех, о которых он не задумывался во время закупки. Как оказалось, наше предположение о половом созревании (то есть о связи между опытом развития в семейном кругу до семи лет и возрастом наступления менархе), основанное на дарвинистском воззрении, подтверждается в двух отношениях. Во-первых, девочки, которые росли без отцов, созревали быстрее, чем девочки, которые росли в крепких семьях, под присмотром обоих родителей. Во-вторых, девочки, в семьях которых часто происходили ссоры, созревали быстрее, чем девочки, в семьях которых ссор почти не бывало. Эти открытия, основанные на собранных нами свидетельствах, вне всяких сомнений были новыми для научного мира, поскольку сторонники устоявшихся воззрений даже не думали о том, что непростой опыт детства способен ускорить половое созревание. С точки зрения философии науки не менее важно то, что заключения, к которым мы пришли, нельзя было объяснить привычными теориями о том, как жизнь в семье сказывается на человеческом развитии.

Мы уже понимали: даже если изыскания оправдывают ожидания, всегда нужно проверять, нет ли иных объяснений явлению. И оказалось, что скорость полового созревания может зависеть от жировой массы тела. Прежде чем у девочки начнется половое созревание, в ее теле должно накопиться достаточно жира. По правде говоря, гипотеза об «исключительной важности жировой массы тела» объясняет, почему у балерин и гимнасток половое созревание зачастую задерживается; напряженные тренировки и репетиции в буквальном смысле уничтожают весь жир в их телах. Такие наблюдения заставили нас задуматься: что, если возраст наступления менархе зависит не от тех обстоятельств, на которых сосредоточились мы (растет ли девочка без отца, насколько часто в семье происходят ссоры), а от жировой массы тела? К счастью, в ходе данидинского исследования мы также изучали физическое развитие участников, а потому, чтобы проверить гипотезу о важности жировой массы тела, нам достаточно было сходить в кладовую за необходимыми ингредиентами. Таким образом, мы обнаружили, что даже с поправкой на массу тела участниц, связь между возрастом наступления менархе – и наличием отца и частотой ссор в семье сохранилась, однако это не означает, что от жировой массы тела вовсе ничего не зависит. Это лишь означает, что возраст наступления менархе у девочки возможно предсказать не только по проценту жировой массы тела, но и по тем обстоятельствам, которые изучали мы.

Человеческое развитие в основном таково, что на те или иные его стороны влияет сразу множество обстоятельств, а не какое-то одно. Поэтому если некая гипотеза, которая подчеркивает важность какого-то одного обстоятельства (в нашем случае – непростого детства), подтверждается, это не значит, что другие гипотезы стоит отбросить.

Нам пришлось проверять не только объяснение, связанное с жировой массой тела. Еще одно предположение, о котором мы упоминали в предыдущих главах, было связано с наследственностью. Поскольку сегодня уже известно, что возраст, в котором наступает менархе, зависит от наследственности, у рано созревших матерей раньше созревают и дочери. Таким образом, существовала вероятность, что связь между непростым детством и ускоренным половым созреванием наблюдается из-за наследственности и в этом смысле дети повторяют судьбу родителей. Что, если матери быстро повзрослевших участниц, сами повзрослев быстрее сверстниц, в свое время слишком рано начали половую жизнь и забеременели, из-за чего у них как раз и не вышло выстроить надежные отношения с партнерами (то есть с теми отцами, которые впоследствии и отсутствовали в жизни участниц)? Что, если гены, которые влияют на подход родителей к воспитанию и, как следствие, на то, уйдет ли отец из семьи и насколько часто в доме будут ссоры, передались дочерям и привели к тому, что те повзрослели раньше? К счастью, мы могли хотя бы частично ответить на эти вопросы в следующей попытке проверить и дополнить наши поразительные предположения по поводу полового созревания девочек.

Отвлечемся от периода полового созревания

В самой основе изучения человеческого развития с точки зрения репродуктивной стратегии – мнение о том, что физиологическое и поведенческое развитие, равно как и физическое, отзывчиво по отношению к опыту детства, потому что прежде это способствовало выживанию нашего вида, направленному на то, чтобы оставить после себя потомство. По правде говоря, согласно эволюционным взглядам Белски, которыми мы руководствовались в ходе работы, выходило, будто ускоренное половое созревание подталкивает девушек как можно раньше начать (возможно, и вовсе беспорядочную) половую жизнь. Напомним: с точки зрения биологии половое развитие у девушек ускоряется затем, чтобы они оставили потомство прежде, чем тяжело заболеют или даже умрут. Поэтому, чтобы дополнить свое изучение репродуктивных стратегий, которых обычно придерживаются девушки из неблагополучных семей, мы решили определить, правда ли непростое детство не только ускоряет половое созревание, но и, как следствие, сказывается на половой жизни девушки.

Ради этих целей мы обратились к исследованию дошкольного образования и развития молодежи (о котором упоминали в 1-й главе и о котором в подробностях расскажем в 8-й) – по двум причинам. Во-первых, благодаря этому проекту мы могли понять, насколько воспроизводимо наше первое исследование – о том, правда ли непростое детство ускоряет половое созревание участниц. Однако не менее важно то, что благодаря ему мы могли определить, правда ли ускоренное половое созревание само по себе приводит к тому, что в подростковом возрасте девушки чаще склоняются к рискованному сексуальному поведению. Стоит учитывать следующее: когда этот проект, построенный на совместной работе десяти команд исследователей, только запустили, никто даже не думал, что однажды на основе полученных в его ходе данных кто-то будет изучать половое созревание девочек с точки зрения эволюционного подхода. Однако поскольку предположение о репродуктивных стратегиях казалось нам очень многообещающим, мы решили его проверить, собрав все необходимые сведения о половом созревании девочек.

По правде говоря, мы сосредоточились не только на сексуальном поведении участниц, но и пошли дальше – что позволило нам дополнить свои заключения важными сведениями о генетике. Поскольку мы переживали, что влияние наследственности (совсем как влияние неблагоприятного опыта детства участниц данидинского исследования) на половую жизнь девушек может оказаться слишком неявным, мы заранее собрали данные о том, когда менархе наступило у матерей участниц. Поскольку мы сначала учли возраст наступления менархе у матерей участниц, а уже затем оценили связь между опытом жизни в семье и скоростью полового созревания, нам удалось сделать поправку по меньшей мере на некоторые обстоятельства, которые, возможно, объясняются наследственностью. К сожалению, сведения о половом созревании отцов участниц собрать было невозможно. Женщины вспоминали, в каком возрасте у них наступило менархе, с поразительной точностью (даже если прошло уже сорок лет), однако большинство мужчин не могли сказать наверняка, когда именно у них началось половое созревание. Кто-нибудь из читателей мужского пола вообще помнит, когда у них начали расти лобковые волосы, ломаться голос или когда они впервые эякулировали?

В общем, мы решили, что учесть хотя бы часть возможного влияния наследственности – на основе сведений о наступлении менархе у матерей участниц – лучше, чем не учитывать наследственность вовсе. Как ни удивительно, по меньшей мере одному критику нашей работы показалось, что мы даже слишком осторожничаем, когда любое совпадение в наступлении менархе у матери и дочери списываем на наследственность. В конце концов, у матери половое созревание могло проходить быстрее по тем же причинам, что и у дочери: она тоже могла расти в непростых условиях, что и ускорило ее половое созревание. Таким образом, мы возвращаемся к вопросу преемственности в воспитании, о котором говорили в пятой главе. Мы были благодарны критику за его замечание, однако тем не менее решили, что лучше придерживаться первоначального подхода и допустить, что любое совпадение в наступлении менархе у матери и дочери объясняется общими генами, а не тем, что мать и дочь воспитывались в похожих обстоятельствах. Таким образом мы сделали статистическую поправку на эту связь. Когда мы оценивали связь между обстоятельствами взросления и скоростью полового созревания на основе данных исследования NICHD, обнаружилось, что грубое обращение с детьми вносило значительный вклад в то, насколько рано у ребенка начнется половое созревание. Мы считали отношение родителей грубым, если те лупили детей за проступки и считали, что ребенок должен беспрекословно слушаться родителей, а также молчать в присутствии взрослых и относиться к ним почтительно. Грубые родители думали, что важно научить ребенка уважать тех, кто обладает влиянием. Кроме того, они полагали, что похвала портит детей, а потому редко обнимали и целовали их. Итак, мы обнаружили: чем грубее родители обращались со своими дочерьми (согласно данным, которые мы собирали, когда участницам было по четыре с половиной года), тем раньше у тех наступало менархе. Причем связь сохранялась даже с поправкой на возраст, в котором менархе наступал у матери. Поэтому первым дополнением к нашему первому исследованию о репродуктивных стратегиях стало то, что мы сделали поправку на возраст, в котором менархе наступило у матерей участниц, и лишь после оценили, есть ли связь между тем, насколько грубо обращались с дочерью, и тем, насколько быстро шло ее половое созревание, при этом отмечая, как на скорость полового созревания влияет и семейная среда.

ДИАГРАММА 7.1. Статистическая модель, демонстрирующая, что грубое обращение с дочерью в возрасте четырех с половиной лет ускоряет возраст наступления менархе (с поправкой на возраст наступления менархе у матерей, по их собственным свидетельствам), от которого, в свою очередь, зависит склонность к рискованному сексуальному поведению, но не склонность к иному рискованному поведению. Рискованное поведение иных видов напрямую зависит от грубого отношения со стороны матери, однако по нему нельзя напрямую определить возможную склонность девушки к рискованному сексуальному поведению. Звездочкой обозначены статистически значимые связи (**p,>01, ***p,>001). По Дж. Белски, Л. Стейнбергу, Р. Хаутс, Б. Халперн-Фелшер и специалистам, работающим в рамках исследования NICHD (2010 г.). The Development of Reproductive Strategy in Females: Early Maternal Harshness → Earlier Menarche → Increased Sexual Risk Taking. Developmental Psychology, 46, 120–128, figure 1. Опубликовано с разрешения Американской психологической ассоциации.

Напомним, что вторым дополнением к нашему первому труду стало то, что мы пытались определить, можно ли по скорости полового созревания предугадать, каким будет сексуальное поведение девушки. Оказалось, что можно: к восемнадцати годам те девушки, у которых половое созревание проходило быстрее, чаще других девушек склонялись к рискованному сексуальному поведению. У девушек, у которых половое созревание проходило быстрее и с которыми родители обращались грубо, не только раньше, чем у других сверстниц, начинались месячные, но и была более активная половая жизнь: они чаще занимались оральным сексом и имели половые сношения. Однако при этом не было установлено, что такие девочки чаще склоняются к другому рискованному поведению, например употреблению алкоголя или наркотиков. Наши наблюдения отражены на Диаграмме 7.1.

Отвлечемся от подросткового периода

Наши наблюдения подтолкнули нас к новому вопросу, связанному с изначально вдохновившим нас эволюционным подходом. Сказывается ли ускоренное половое созревание на сексуальной жизни во второй половине подросткового возраста? Напомним, что, согласно дарвинистскому подходу, должно. В частности, этот подход подразумевает, что девочкам, у которых половое созревание проходит быстрее из-за непростого опыта развития, сложнее выстраивать прочные узы с партнерами, то есть близкие отношения с противоположным полом.

Чтобы проверить, правда ли ускоренное половое созревание влияет на сексуальную жизнь девушек во второй половине подросткового возраста, мы вновь обратились к данидинскому исследованию. В ходе этого исследования мы спрашивали двадцатиоднолетних, двадцатишестилетних и тридцатидвухлетних участников о том, сколько у них было половых партнеров противоположного пола за последние три года (в двадцатиоднолетнем возрасте), за последние пять лет (в двадцатишестилетнем возрасте) и за последние шесть лет (в тридцатидвухлетнем возрасте). Мы собирали сведения таким способом, который, судя по посвященным этому вопросу исследованиям, склоняет людей к честности: мы не устраивали бесед с глазу на глаз, а усаживали участников за компьютер. Даже если мужчины, как некоторые считают, могли и преувеличить свою сексуальную привлекательность и свой сексуальный опыт, по поводу женщин таких сомнений не возникало.

Когда на новом этапе приключения в поисках тайн репродуктивных стратегий мы обратили внимание на анонимные данные о сексуальном поведении участников в зрелом возрасте, то обнаружили, что у девушек, у которых половое созревание протекало быстрее, на третьем десятке лет половых партнеров было больше, чем у других сверстниц. В дальнейшем нашлись свидетельства в пользу связи между таким поведением и склонностью к употреблению психоактивных веществ. Второе наблюдение кажется вполне объяснимым: те, кто часто занимается сексом, обычно делают это в состоянии опьянения. Изучая сексуальное поведение участников с точки зрения репродуктивных стратегий, мы вовсе не ожидали, что обнаружится связь с употреблением психоактивных веществ, а вот связь между ранним половым созреванием и количеством половых партнеров казалась нам вполне ожидаемой. Как вы помните, прежде мы наблюдали следующее: быстрая репродуктивная стратегия приводила к тому, что у девушек складывались ненадежные отношения с партнерами. Теперь, благодаря проведенному исследованию, мы обнаружили свидетельства того, что неблагоприятная обстановка в семье – отсутствие отца, ссоры дома и грубое отношение со стороны матери – ускоряют половое созревание дочерей; раннее половое созревание, в свою очередь, приводит к тому, что девушка в подростковом возрасте чаще склоняется к рискованному сексуальному поведению (даже с поправкой на возраст наступления менархе у матерей и, как следствие, на наследственность, которая может определять соматическое развитие девочек); и у девушек, которые повзрослели раньше сверстниц, обычно бывает больше половых партнеров на третьем, четвертом и пятом десятке лет жизни.

Устойчивость перед лицом угрозы

Несмотря на заключения, к которым мы пришли в ходе работы, будет откровенно ошибочным полагать, что любая девочка с непростым детством обязана развиваться так, как мы только что описали. Пришло время еще раз напомнить о том, что мы обсуждали в первой главе: ни один исход никогда не предопределен; мы можем судить лишь о вероятности того или иного будущего. Мы описали только общие закономерности, и это не значит, что их уместно применять ко всем и каждому, даже если речь идет о девочках, у которых исключительно быстрое половое созревание, а детство очень непростое. Проведем аналогию: нью-йоркский июль в среднем жарче, чем апрель, однако это не означает, что каждый июльский день в Нью-Йорке обязательно жарче любого апрельского.

На страницах этой книги мы всеми силами стараемся показать, насколько многогранно человеческое развитие. Как мы уже говорили прежде, лишь в самых редких случаях различия в развитии можно объяснить одним-единственным обстоятельством. Осознавая многогранность человеческого развития, мы задумались: возможно ли устранить обстоятельства, которые ускоряют половое созревание девочек, тем самым повлияв на их жизнь? В итоге мы решили изучить, что́ ослабляет или даже вовсе устраняет выявленную нами связь между непростым детством и ускоренным половым созреванием, а также между возрастом наступления менархе и сексуальной активностью. Чтобы изучить особенности первой из двух закономерностей, мы возвратились к данным исследования NICHD. Об особенностях второй нам помогли судить сведения, полученные в ходе данидинского исследования. В обоих случаях мы оценивали такое качество участниц, как устойчивость: у кого из них, несмотря на нелегкое детство, менархе наступило относительно поздно и, соответственно, кто из них, несмотря на раннее менархе, не поддался искушению как можно скорее начать половую жизнь (возможно, беспорядочную).

Как не повзрослеть раньше времени?

Пусть даже мы и не знали наверняка, какие именно физиологические процессы ускоряют половое созревание у девочек с непростым детством, мы могли определить, как ослабить влияние трудностей взросления на девочку и отсрочить ее менархе. Некоторые исследователи в области человеческого развития утверждают, что грубое обращение со стороны родителя в разных обстоятельствах воспринимается по-разному. Приведем в пример двух родителей из исследования NICHD. Мэрилин зачастую обращалась с дочерью Кэти строго и объясняла нам это строчкой из Библии: «Пожалеешь розгу – испортишь ребенка». Когда Кэти вела себя особенно плохо, мать не сдерживала злобы. Она унижала девочку замечаниями в духе «ты совсем как твой папочка», «у тебя нет никакого будущего» и «да кто на такой вообще женится». Другая женщина, Шерон, которая не испытывала таких трудностей с деньгами, как Мэрилин, придерживалась той же библейской истины, однако использовала телесные наказания в отношении своей дочери Кэролайн последовательнее и рассудительнее и никогда не вымещала на ней злость. Привели ли вышеописанные обстоятельства к тому, что две девочки относились к телесным наказаниям по-разному? Судя по всему, да. Кэти считала свою мать злой и была уверена, что та ее не любит, а Кэролайн видела в своей маме заботливую и ответственную женщину.

Это наблюдение заставило нас задуматься: что, если привязанность к матери в раннем возрасте ослабляет связь между грубым обращением и ранним наступлением менархе? Дети, у которых в младенчестве устанавливается крепкая связь с матерью, уверены, что их любят, благодаря чему у них складывается впечатление, что мир – безопасное, если не благодатное место, а обитающие в нем люди милые, добрые и заботливые. Теория и практика показывают, что такое отношение к миру появляется у тех детей, о которых грамотно заботились в первые годы жизни. Если родитель чуткий и отзывчивый, если он распознает чувства малыша и откликается на них (в том числе своевременно помогая ему справиться со страхом и тревогой: дети раннего возраста испытывают эти чувства довольно часто), тот достаточно сильно привязывается к нему. Однако если родитель не такой чуткий, отзывчивый и заботливый, то ребенок уже не чувствует себя в такой же безопасности, а потому у него вырабатывается не такое жизнелюбивое и доверчивое отношение к окружающей действительности.

Влияние привязанности к родителю в ранние годы жизни настолько сильно, что, как мы рассудили, у девочки, к которой в дошкольные годы относились грубо, но которая в младенчестве получила достаточно любви и заботы, половое созревание может и не ускориться. Другими словами, если родитель приучает дочь доверять окружающему миру и достаточно хорошо о ней заботится, связь между возможными невзгодами в будущем и возрастом наступления у девочки менархе ослабнет.

ДИАГРАММА 7.2. Зависимость среднего возраста наступления менархе у участниц, с которыми в детстве обращались с разной степенью грубости (от низкой к высокой), от уровня привязанности к матери в пятнадцатимесячном возрасте. По Ш. Сун, Дж. Симпсону, В. Грискевициусу, С. Ко, Г. Шломеру, Дж. Белски (2016 г.). Secure infant-mother attachment buffers the effect of early-life stress on age of menarche. Psychological Science, 27, 667–674, figure 1. Воспроизведено с разрешения компании «SAGE Publications, Inc.»

Мы предположили, что благодаря сильной привязанности к матери дочь даже не будет воспринимать телесные наказания как проявления злобы, и в итоге наше предположение подтвердилось. Уже установленная связь между грубым обращением с дочерью в четыре с половиной года и возрастом наступления у нее менархе не наблюдалась в тех случаях, когда дочь в год с четвертью была очень привязана к матери; грубость ускоряла половое созревание только у тех девочек, которые в младенчестве к матери привязаны не были. На Диаграмме 7.2 мы отобразили итоги наших изысканий. Итак, крепкая привязанность к родителю повышает жизнестойкость девочек, из-за чего их половое созревание не ускоряется так, как могло бы. Оценив выявленную закономерность с точки зрения устойчивости, мы пришли к выводу, что грубое отношение родителя отнюдь не всегда ускоряет половое созревание дочери; первое обстоятельство не определяет второе, а лишь указывает на вероятность его возникновения. Ощущение безопасности способствует устойчивости. Какое счастье, что развитие человека так многогранно!

Как повлиять на поведение дочери?

Выявив по меньшей мере одно условие, которое ослабляет связь между грубым обращением с дочерью в возрасте четырех с половиной лет и скоростью ее полового созревания, мы задумались: можно ли как-то уберечь девочку, у которой половое созревание протекало быстрее, от плохого поведения? Напомним, что мы не могли открыто изучать сексуальное поведение юных участников данидинского исследования, поскольку новозеландский закон запрещал задавать подросткам вопросы, связанные с их сексуальным опытом. Однако нас это ограничение не смутило, поскольку уже было выявлено (и записано Ричардом и Шерли Джессор в книге 1997 года «Problem Behavior and Psychosocial Development»), что девушки, которые стремятся нарушать правила (пить алкоголь, употреблять наркотики и никого не слушаться), обычно рано начинают половую жизнь.

Поразмыслив над тем, какие обстоятельства способны оградить рано повзрослевших девочек от искушения начать половую жизнь, мы довольно быстро предположили, что их желание заняться сексом значительно увеличивается, когда рядом с ними находятся мальчики – особенно мальчики постарше, которых называют плохими. Вы знаете таких мальчиков – их привлекают рано сформировавшиеся девочки, чье тело уже способно вызывать влечение, однако разум и психика до сих пор работают на уровне ребенка. Но как проверить такую догадку? Мы не ходили к участницам в школу и не следили за ними на улице – лишь бы выяснить, с кем они проводят время. Кроме того, мы не могли нарочно познакомить их с мальчиками постарше, чтобы взглянуть, привлекут ли их такие девочки сильнее тех сверстниц, чье половое созревание протекает медленнее, пусть даже наш личный опыт взросления и воспитания детей подсказывал, что именно так и будет.

Однако затем мы осознали, что нам в целом не нужно ничего делать – достаточно воспользоваться итогами того, что мы называем естественным экспериментом, который не задумывался и не запускался нарочно – его устроила сама жизнь: так вышло, что некоторые участницы данидинского исследования посещали школы для девочек, а остальные тем временем ходили в школы со смешанным обучением. В Новой Зеландии родители обычно не отправляют детей в школу с раздельным обучением (религиозную или военную) нарочно; обычно ребенок посещает то учебное заведение, которое ближе всего к дому. Мы решили: если наше предположение о том, что поведение девочек портится из-за плохих мальчиков, соотносится с действительностью, тогда связь между ускоренным половым созреванием и трудным поведением будет в основном наблюдаться у участниц, которые посещают школы со смешанным обучением, в то время как ученицы школ для девочек чаще будут избегать подобной участи. И так оно и оказалось.

ДИАГРАММА 7.3. Зависимость склонности к плохому поведению в начале подросткового возраста от возраста наступления менархе и вида школьного учреждения, которое посещает участница. По А. Каспи, Д. Линаму, Т. Моффитт и П. Сильве (1993 г.). Unraveling girls’ delinquency: Biological dispositional, and contextual contributions to adolescent misbehavior. Developmental Psychology, 29, 19–30, figure 1. Опубликовано с разрешения Американской психологической ассоциации.

На Диаграмме 7.3 видно, что тринадцатилетние ученицы школ со смешанным обучением намного чаще нарушали правила (например, воровали деньги, ходили на фильмы 16+ и напивались), чем ученицы школ для девочек, причем тип обучения в школе никак не сказывался на ученицах, у которых половое созревание протекало медленнее, чем у остальных. Что примечательно, мы пришли к похожим итогам, когда попросили уже пятнадцатилетних участниц рассказать о том, как часто они склоняются к хулиганству (например, воруют что-то в магазине, курят травку или употребляют тяжелые наркотики). Другими словами, если девочка с ускоренным половым созреванием (то есть девочка, которая, как мы обнаружили до этого, скорее всего, рано начнет половую жизнь) в школе не пересекалась с мальчиками, у нее было меньше искушений начать половую жизнь. Такое происходило, только если поблизости от нее были мальчики, в том числе плохие мальчики постарше, которые смотрели на рано сформировавшихся девочек совершенно иначе, нежели на их ровесниц с детскими телами.

Выводы, к которым мы пришли, особенно важны в том числе и потому, что благодаря им становится ясно: к плохому поведению (и, соответственно, к раннему началу половой жизни) девочек склоняет не только ускоренное половое созревание. Другими словами, девочки, у которых половое созревание происходит раньше, ведут себя плохо не из-за каких-то внутренних, биологических механизмов, например всплеска гормонов. Огромное значение имеют обстоятельства, в которых девочка растет. Переведите девочку с ускоренным половым созреванием из школы со смешанным обучением в школу для девочек, и угрозы, с которыми она могла столкнуться в прежнем месте обучения, обойдут ее стороной. Другими словами, если девочка не пересекается ежедневно с мальчиками, по меньшей мере в школе, то раннее наступление менархе, скорее всего, не подтолкнет ее к началу половой жизни. Выходит, в целом на основе полученных нами сведений можно вывести следующее: чтобы девочка начала вести себя плохо, должны сойтись по меньшей мере два обстоятельства – половое созревание и мальчики!

Выводы: почему девочек привлекают «плохие мальчики»?

Многим родителям знакомо то разочарование, которое испытываешь, когда оказывается, что твоя дочь встречается с мальчиком без будущего. Сандра как раз оказалась в числе таких матерей. Ее дочь Софи была участницей данидинского исследования. Сандра была в меру чуткой и отзывчивой, пусть даже и пережила развод, однако Софи все равно начала встречаться с мальчиком на четыре года старше ее самой. Казалось, Оливер только и может похвастаться тем, что сносно водит автомобиль, по крайней мере по собственным заявлениям, даже после четырех кружек «Гиннесса». Не важно, сколько раз Сандра пыталась (а она пыталась самыми разными способами) отвадить Софи от непутевого Оливера, ничего не выходило. Даже домашние аресты не помогали. По меньшей мере однажды Софи тайком выбралась из дома, а еще один раз, когда мама была на работе, уже Оливер тайком пробрался в дом. Единственным утешением для Сандры были мысли о старшей сестре Софи, которая в юности вела себя похожим образом, однако в итоге все равно вышла замуж за достойного человека.

Мы уверены, что начало полового созревания становится своего рода спусковым крючком, поводом для окружающих ожидать от подростков взрослого поведения, из-за чего девушки ощущают себя под давлением. Отчасти подобное может быть вызвано тем, что подростки в нашем обществе не могут найти себе места, из-за чего выделяются в сравнении с остальными. Напомним, что мы обсуждали эту тему, когда рассказывали о «временных нарушителях порядка» в шестой главе. Раньше половое созревание у людей наступало позднее. По правде говоря, одно из самых значимых отличий современного западного мира от того же мира двумя веками ранее заключается в том, насколько рано теперь созревают подростки. Многие уверены: все дело в том, что теперь мы больше едим и чище живем, а потому здоровье у нас лучше.

Одно из важных последствий ускорения полового созревания у современных девочек и мальчиков заключается в том, что у них рано формируются взрослые тела, в то время как мыслят и действуют они еще не как взрослые. В прошлом взрослые обязанности возлагались на человека ровно тогда, когда у него формировалось взрослое тело, однако в сегодняшнем мире второе происходит явно раньше первого. В итоге образуется промежуток в пять-десять лет, когда подростки развиты физически, однако от них (зачастую) не ждут ответственности уровня взрослых и им не предоставляют доступную взрослым людям свободу (не дают водить автомобиль, пить алкоголь и заниматься сексом).

Из-за ускоренного полового созревания подростки лишь яснее осознают и труднее переносят тяготы взрослой жизни. Рано повзрослевшие подростки продолжают финансово и социально зависеть от родителей и редко принимают по-настоящему важные решения. Тем не менее им зачастую очень хочется близости с противоположным полом, самостоятельности, собственных накоплений, совсем как (в большинстве своем) взрослым.

На то время, когда девочка чувствует себя взрослой в одном смысле и ребенком в другом, обычно приходится начало средней школы – которую, если в ней смешанное обучение, посещают не только ее ровесники, но и ребята постарше, в частности мальчики. Девочка смотрит на хулиганов постарше, и ей кажется, что уж они-то взрослые не только телом, но и умом. У них есть дорогие вещи – автомобили, одежда или наркотики – благодаря тому, что они воруют или грабят: иначе подростку, у которого нет дополнительного дохода, этих предметов не получить. Эти влиятельные хулиганы, которые зачастую не общаются с семьей, кажутся девочке по-настоящему свободными. У них свои правила – можно курить, можно водить автомобиль, можно пить и можно употреблять наркотики. В то же время они кажутся опытными в сексе и уверенно ведут себя с противоположным полом. Если вкратце, то хулиганство позволяет как можно скорее вырасти из детских ползунков, и хулиганы постарше в итоге становятся слишком привлекательной ролевой моделью, особенно для девочек с ускоренным половым созреванием.

Поэтому даже если, как мы определили, непростые обстоятельства взросления способны ускорить половое созревание у девочек, а ускоренное половое созревание склоняет девочек к тому, чтобы раньше начать половую жизнь, к хулиганству и ненадежным отношениям с противоположным полом, нельзя сказать, будто одно неизбежно вызывает другое. Если родители строят отношения с дочерью на чуткости и доверии, дальнейшее грубое обращение с их стороны не ускорит ее полового созревания, а значит, она вырастет более стойкой и менее уязвимой. И даже если половое созревание у девочки все-таки наступит раньше, она не обязательно станет хулиганкой с активной половой жизнью. В отношении второго обстоятельства вообще, судя по всему, работает правило «танго в одиночку не станцуешь». Одного ускоренного полового созревания недостаточно, как недостаточно и одного присутствия мальчиков поблизости, однако сведи два обстоятельства вместе – и будет бинго: угроза станет вдвойне ощутимой.

Часть IV. Жизнь вне семьи

8. С кем лучше всего сидеть ребенку?

Поскольку изучение человеческого развития затрагивает самые разные вопросы, по поводу которых открытые для обсуждения люди – не говоря уже о тех, кто для обсуждения закрыт, – могут и не согласиться друг с другом, неудивительно, что научные труды о человеческом развитии порой друг другу противоречат. Это не обошло стороной и те вопросы, которые мы обсуждаем в нашей книге, например как на психическом здоровье сказывается курение травки (11-я глава) или как наследственность влияет на развитие поведения и психологии (12-я и 13-я главы). Наиболее явные противоречия вызывает подспудная, а порой и открытая вера в то, что заключения, к которым приходят те или иные исследователи, отражают не столько итоги непредвзятого и честного изучения ими вопроса, сколько их личные воззрения и мнения. Поэтому, если данные, допустим, показывают, что курение травки пагубно сказывается на психическом здоровье, то все решают, будто исследователи сами в это слишком сильно верят. Получается, будто ученые нарочно задумали и провели исследование лишь для того, чтобы доказать свою точку зрения, а не для того, чтобы изучить вопрос или проверить предположение.

Опыт научил нас, как противостоять этому ложному представлению о научной деятельности – необходимо явно подчеркивать различие между тем, что показывают эмпирические данные, и тем, что лично нам может казаться истиной о мире – и развитии. Можно, к примеру, задать простой вопрос в духе: «Если метеоролог после сложных вычислений говорит, что завтра будет дождь, то его можно считать противником солнечных дней?» Суть в том, что исследователи человеческого развития не «пишут правил», по которым якобы должен жить мир и развиваться люди, а потому их и наши наблюдения не стоит расценивать так, будто мы как раз этим и занимаемся. Естественно, мы исследуем то, что вызывает у нас любопытство или волнение, однако мы трудимся на совесть и ведем работу согласно всем принципам науки, благодаря чему наши заключения не зависят от того, каким бы мы хотели видеть человеческое развитие – или окружающий мир. Наши заключения отражают истину в ее первоначальном виде. И, как честные исследователи, мы всегда готовы принять заключения, которые противоречат нашим догадкам.

При этом важно учитывать: если мы заключаем, что какое-то явление для человеческого развития (или окружающего мира) естественно, мы ни в коем случае не подразумеваем, что так и должно быть. Когда человек воспринимает выявленные закономерности как руководство к действию, он совершает то, что в философии называют «натуралистической ошибкой». К сожалению, слишком много увлеченных наукой людей ругают исследователей за открытия: якобы раз вы говорите, что для людей это естественно, то теперь прикажете всем так поступать? Ярким примером подобного заблуждения можно считать отклик общественности на ранние данные о СПИДе, согласно которым тот распространялся стремительно и, по меньшей мере поначалу, среди гомосексуалов. Исследователя, который пришел к таким заключениям, обвинили в гомофобии, вот только дело было явно не в его взглядах. Он всего лишь исполнял роль «метеоролога», но говорил не о погоде, а о ВИЧ-инфекции. Однако чтобы найти примеры неверного толкования причин, которые движут исследователями, не нужно отправляться аж в начало 1980-х. Достаточно вспомнить, как сегодня относятся к исследователям, которые изучают (и фиксируют) изменения климата.

Все эти замечания – важные составляющие вступления к нашему следующему приключению в поисках тайн человеческого развития, и на этот раз мы посмотрим, как на развитие детей и подростков влияет то, кто за ними приглядывал в детства, и тем самым обратимся к третьей задаче и к третьему вопросу, который мы поставили перед собой в этой книге: как на развитие человека влияет опыт за пределами семейного круга? Посвященные этому исследования – одни из наиболее противоречивых в области человеческого развития. Многим знакомы на первый взгляд бесконечные «войны мамочек» (особенно если в них участвуют мамы совсем малышей), связанные с вопросом о том, что правильнее: работать и оставлять ребенка на других людей или сидеть с ним самой. Многие матери-домоседки (и те, кто поддерживает их точки зрения) зачастую считают: достаточно включить здравый смысл, и сразу станет ясно, что о ребенке никто не позаботится лучше, чем любящий родитель, обычно мать. Однако другим кажется, что никакой здравый смысл не запрещает оставить ребенка другому не менее заботливому взрослому, даже чужому (например, если родитель отдает ребенка в развивающий центр или оставляет его соседке, у которой он зачастую проводит время с другими детьми, в так называемом семейном детском саду). Поскольку мнения о том, что лучше для матери, семьи и детей, настолько разнятся, исследователей, которые найдут свидетельства в поддержку какой-то одной точки зрения, сторонники другой непременно обвинят в предвзятости.

Кто сидит с детьми сегодня?

Многие, задумываясь о том, как на ребенка влияет необходимость расставаться с родителями, нередко забывают, что воспитание американских детей за последние тридцать-сорок лет очень изменилось. Раньше времена были такими, что мать, вынужденная оставить свою работу из-за беременности, не могла вернуться к своей привычной рабочей деятельности до момента, пока ребенок не пойдет в школу (то есть пока ему хотя бы не исполнится лет пять) или в дошкольное учреждение (в три-четыре года). Естественно, если семья была бедной, матери приходилось искать работу как можно раньше. Однако за последние несколько десятилетий опыт воспитания детей во многом изменился: семье может не хватать зарплаты одного родителя, а если ребенка воспитывает родитель-одиночка, то у того и вовсе нет выбора, кроме как работать; женщина вполне может стремиться к трудовым достижениям, хотеть общаться с другими взрослыми (а не сидеть взаперти дома с детьми) или и вовсе бояться, что останется без гроша, случись вдруг развод.

По правде говоря, любопытно было наблюдать, как Бюро переписи населения США, которое некогда указывало уровень занятости среди матерей с детьми младше пяти лет, сначала снизило верхний порог до трех лет, затем до одного года и, наконец, до шести месяцев! Этот пример в очередной раз подтверждает, насколько сильно изменилось представление американцев о воспитании. Большинство женщин сейчас в порядке вещей, поскольку государство не предоставляет родителям оплачиваемого декретного отпуска, возвращаются на работу еще до того, как малышу исполнится полгода, не говоря уже о том, чтобы дождаться его первого дня рождения. Уровень занятости среди матерей с детьми младше пяти лет и среди матерей с детьми младше полугода буквально одинаковый – более 50 %. Следовательно, не стоит удивляться, что в Соединенных Штатах детей «с ранних лет, надолго и без перерыва» оставляют на чужом попечении. Говоря «с ранних лет», мы подразумеваем, что родители перестают сидеть с детьми уже в течение первого года их жизни; «надолго» означает, что дети от двадцати до тридцати и более часов в неделю проводят без родителей; а «без перерыва» – что длится это вплоть до самой школы. Однако не стоит полагать, что с раннего и до школьного возраста о ребенке заботятся одинаково. Ребенок привыкает к тому, что его жизненный уклад постоянно меняется – обычно такое происходит из-за того, что он сам растет или ему больше не подходят прежние условия. Такие изменения происходят вне зависимости от того, приглядывает за ним няня, воспитатель в семейном детском саду или педагог в развивающем центре.

Дошкольные войны

Когда важное изменение в обществе – или важный социальный эксперимент, – который мы описали чуть выше, еще только происходил (то есть была середина 1980-х), в научной литературе обнаружились противоречивые наблюдения о влиянии на развитие детей необходимости оставаться под чужим присмотром. Эти наблюдения пробрались в популярную прессу, и дело даже дошло до слушания в Конгрессе, а затем и до исследования, о котором мы расскажем ниже. О противоречии стало известно, когда под сомнением оказалось расхожее – и продвинутое – мнение университетских сотрудников, глубоко разбиравшихся в вопросе. А точнее, под сомнением оказалось то, что многие считали истиной: на детей могут благотворно влиять – и влияют – дошкольные учреждения высокого уровня, то есть те, в которых к детям относятся с должным вниманием, чуткостью, любовью, при этом настраивая их на развитие. Поэтому большинство исследователей – специалистов в области раннего развития заключили: не важно, в каком возрасте и сколько часов за ребенком присматривают чужие люди. Именно вторая часть этого утверждения и оказалась под сомнением.

В противовес ей, причем также основываясь на научных данных, заявили следующее: то, как на развитие ребенка повлияет разлука с матерью, зависит не только от того, насколько хорошо за ним приглядывают. Значение также имеет общее количество часов, которое ребенок провел без матери за все дни, недели, месяцы и годы. И, что важно, сторонники этого заявления не основывались, как их многочисленные предшественники, на идеологическом воззрении о том, что о младенцах и маленьких детях никто не позаботится лучше матери – они считали более весомыми данные, согласно которым дети, если они с ранних лет бо́льшую часть дня проводят без родителей, вероятнее теряют связь с ними и к восьми годам вырастают в той или иной мере озлобленнее и непослушнее сверстников.

У «дошкольных войн» (как точно назвал их один наблюдатель) было по меньшей мере две причины. Во-первых, как вы уже наверняка поняли, первоначальное мнение о том, как на развитие детей влияет необходимость проводить время без матери, одновременно и угождало общественным воззрениям, и соответствовало принципам научности. Поэтому заявления о том, что о маленьком ребенке никто не позаботится лучше матери, восприняли как очередную попытку закостенелого (патриархального) общества лишить женщин права на карьеру, поскольку тем лишь место на кухне с детьми. Второй причиной разгоревшихся споров о том, стоит ли оставлять детей под чужим присмотром, стало то, что исследования с обеих сторон были ограниченными и никто не мог ничего окончательно подтвердить, а потому находились свидетельства в поддержку обеих точек зрения. Итак, тот исследователь, который бросил вызов расхожему мнению (о том, что важно только то, насколько хорошо за ребенком присматривают), заявил: открытый к обсуждению ученый может, будет и должен рассматривать данные с разных сторон. К сожалению, дружба тогда так и не победила. Одни считали: если кого-то пугает то, сколько часов дети в первые годы жизни проводят без матери, то он всего лишь прикрывает наукой мизогинию. А другие тем временем полагали: если кто-то и считает качество – и только качество – решающим, то в основном из досужей прихоти или политкорректности. Термина «политкорректность», без которого трудно представить сегодняшнюю жизнь, во времена «дошкольных войн» еще даже не существовало.

Оказалось, что у вспыхнувшего противоречия есть и хорошие стороны: например, оно привлекло внимание Национального института детского здоровья и развития, который работает под началом американских Национальных институтов здоровья (англ. National Institutes of Health, NIH), благодаря чему были вложены средства в самое исчерпывающее на сегодняшний день исследование, посвященное тому, как на развитие детей влияет необходимость оставлять их на чужом попечении – NICHD Study of Early Child Care and Youth Development. В этой главе мы как раз и расскажем, к каким выводам пришли исследователи, когда изучили влияние дошкольных учреждений на развитие детей. Один из авторов этой книги, Джей Белски, был не только в числе исследователей, которые курировали этот проект стоимостью в 150 миллионов долларов США, но и тем самым ученым, который усомнился в казавшемся истиной расхожем мнении и предположил, что на развитие ребенка влияет не только то, насколько хорошо о нем заботятся, но и то, как долго он остается без матери, по крайней мере в тех Соединенных Штатах, которые американцы знали тогда.

Исследование NICHD

Сказать, что исследование NICHD (которое родилось из противоречия) проходило без сучка и без задоринки – значит, солгать. Все потому, что это исследование свело вместе и подтолкнуло к сотрудничеству людей из самых разных университетов – исследователей в области человеческого развития, которые прежде ни разу не видели воочию ни подобных проектов, ни их участников. Таких исследователей было немало, ведь, чтобы провести, если так посудить, какое бы то ни было исследование (не говоря уже о том, чтобы в нем на протяжении пятнадцати лет участвовало более тысячи детей из десяти различных населенных пунктов), множество ученых с широкими взглядами должны прийти к единодушию в целом перечне вопросов, которые вполне способны вызывать противоречия – причем непримиримые! Чтобы было проще понять, представьте, каково всем этим исследователям было отвечать на следующие вопросы: в какие сроки нам собирать данные об участниках – когда им будет по шесть, по девять или по двенадцать месяцев (причем выбрать можно только что-то одно)? В каком возрасте наиболее очевидно, как обстоятельства за пределами семейного окружения влияют на развитие ребенка? Мы будем просить привести участников в университетскую лабораторию, чтобы поместить их в заранее определенные обстоятельства, или пойдем к ним домой, чтобы посмотреть на них в естественной среде? Что будет сильнее заглушать едва уловимые признаки влияния внешней среды на ребенка – слишком искусственная среда лаборатории или слишком «шумная» среда дома (поскольку обстановка в семье может быть совершенно разной)? Можем ли мы доверять рассказам родителей и/или учителей о поведении детей или нам стоит наблюдать за ними лично и записывать все самим? Родители, вне всяких сомнений, знают детей лучше, чем учителя, однако учителям обычно есть с кем сравнивать – за годы работы они видели множество детей одного возраста, а потому могут оценить поведение участников более непредвзято. Нам включать в выборку только тех детей, которые посещают дошкольные учреждения, или и тех, с кем сидят друзья и соседи (то есть тех, кто посещает так называемый семейный детский сад), или даже тех, за кем прямо дома приглядывают няни, покуда родители на работе? В конце концов, отнюдь не все дети, особенно в раннем возрасте, посещают дошкольные учреждения – обычно занятые родители ищут, кто мог бы посидеть с ребенком. Как нам расценивать участников, с которыми сидят отцы или бабушки с дедушками? Забота с их стороны сродни услугам, которые предлагают в дошкольных учреждениях, или нет? Следовательно, должны ли мы в ходе статистического анализа данных приравнивать случаи, когда с ребенком сидит не мама, но другой родственник, к случаям, когда ребенок посещает развивающий центр? Будем честны: в ходе лонгитюдных исследований, подразумевающих наблюдение, зачастую не бывает единственно правильных решений. Не стоит и говорить о том, что если среди исследователей находятся убежденные сторонники различных – зачастую противоположных – точек зрения, возникают буквально бесчисленные поводы для споров.

Несмотря на то что многих коллег вымотали, как казалось, бесконечные попытки прийти к общим решениям, в конце концов благодаря этому впоследствии было легче. Командам исследователей из десяти университетов страны удалось поладить друг с другом и сработаться таким образом, что каждая изучала порученную ей подвыборку детей по одному и тому же научному протоколу (то есть теми же способами и в том же порядке). Порой из-за этого, как мы увидим, командам приходилось измерять и изучать то, что им было вовсе не нужно, и использовать те подходы, которые казались им не самыми целесообразными. Другими словами, совместная работа подразумевает терпимость. Большинство из нас никогда прежде не работали в таком режиме, поскольку мы в основном привыкли проводить исследования сами по себе и так, как удобно нам, не обращая внимания на чужие пожелания и не подстраиваясь под них. История, мы уверены, показала: усилия, которые мы приложили к тому, чтобы все команды работали слаженно и, охватив выборку в 1364 ребенка, следили за ними с рождения и до пятнадцати лет, были не напрасными, по крайней мере с научной точки зрения. Как мы поясним далее, непродолжительные споры – низкая цена за слаженную работу, которая в течение пятнадцати лет помогала искать ответы на важные с точки зрения науки вопросы.

Помимо всего прочего, ключевой задачей исследования NICHD было проверить утверждение, причем довольно простое и резкое – походящее на основную мысль, которую Билл Клинтон пытался донести до общества в ходе президентской кампании 1992 года. У Билла Клинтона она звучала так: «Это экономика, тупица». А у нас: «Это качество, тупица». Итак, основная гипотеза, по крайней мере для некоторых исследователей, заключалась в том, что, как уже было сказано, если качество услуг по уходу за ребенком высокое (чем могли похвастаться отнюдь не все дошкольные учреждения в Соединенных Штатах, и американцы это понимали), ребенок будет развиваться правильно, а потому количественные показатели, то есть возраст, в котором ребенок начинает оставаться под чужим присмотром, и количество часов, которые он проводит без родителей, не имеют значения. Однако была выдвинута и противоположная гипотеза, в поддержку которой выступало очень ограниченное число (двадцать с чем-то) исследователей, занимавшихся проектом, и заключалась она в том, что свой вклад в развитие ребенка вносит не только качество предоставляемых услуг; важно и то, с какого возраста и сколько времени ребенок остается без родителей, причем особенно явные различия заметны в социальном и эмоциональном развитии ребенка.

Все исследователи, вне зависимости от того, какую сторону кто избрал, осознавали: необходимо выйти за рамки устоявшегося за десятилетия научного и общественного представления о том, что необходимость расставаться с матерью влияет на развитие ребенка либо исключительно хорошо, либо исключительно плохо. Те, кто работал над проектом NICHD, понимали, что изучаемый вопрос многогранен, а потому его необходимо по меньшей мере исследовать и с точки зрения качества, и с точки зрения количества. Мы, как исследователи, осознавали, что опыт ребенка необходимо поделить на составляющие и изучить их влияние на человеческое развитие в совокупности, совсем как диетологи, желая проверить, как на развитие человека влияет употребление пищи, отдельно изучают последствия употребления белков и отдельно – углеводов.

Как ни удивительно, такого прежде еще никто не делал, поскольку, как обнаружилось в ходе исследования NICHD, подобные мероприятия стоят больших денег – если хочется по меньшей мере превзойти простой опрос, в ходе которого родители сами оценивают качество развития ребенка (хорошее, среднее, плохое) и говорят, сколько часов их ребенок проводит с чужими людьми. На самом деле исследование NICHD выделялось в сравнении с другими подобными проектами тем (и оказалось по этой причине настолько дорогим), что в его рамках тщательно изучалось то, насколько хорошо за ребенком присматривали: крайне опытных наблюдателей отправляли в ту обстановку, в которой ребенок находился без матери (если та вообще оставляла его на чужом попечении), и те смотрели, чем ребенок занимается. Немаловажно отметить, что наблюдения, которые длились по несколько часов два дня подряд, в основном были направлены на то, чтобы определить, насколько те, кто заботится о ребенке, внимательны, чутки, отзывчивы и ласковы, а также насколько способствуют развитию ребенка. Подобное наблюдение проводилось не единожды: данные собирали, когда ребенку было полгода, год и три месяца, два года, три года и четыре с половиной года. Кроме того, за детьми наблюдали в младшем школьном возрасте, однако на этот раз выбирали классы: первый, третий и пятый. Такой порядок был необходим, чтобы выявить долгосрочные последствия опыта разлуки с матерью (которые проявляются уже в школьном возрасте), причем с поправкой на влияние условий обучения. Более того, во все вышеупомянутые сроки исследователи собирали многочисленные данные о семьях участников, причем разнообразными способами: родителей просили заполнить анкеты, приглашали на беседы, а также снимали на видео в обществе ребенка. Как и сведения о школе, данные о семье мы собирали несколько раз, чтобы сделать поправку на опыт проживания дома. Дети взрослели, а исследователи раз за разом оценивали их развитие – умственное, социальное, эмоциональное и поведенческое. Такой многосторонний подход позволял выявить, на какие именно составляющие человеческого развития влияет качество и количество чужой заботы. В целом все перечисленное позволило исследователям определить, влияет ли то, насколько хорошо о ребенке заботятся в отсутствие родителей, и то, сколько времени он проводит без них, на его детство и юность, и если да, то как. Причем ученые могли понаблюдать за детьми в естественных условиях, не подстраивая ничего нарочно. Очевидно, что иначе исследования было не выстроить. В конце концов, мы еще в первой главе спрашивали: какие родители нарочно будут раз за разом приводить своего трехлетнего ребенка в плохой детский сад и оставлять его там на целый день, только чтобы мы посмотрели, как это скажется на его развитии? Не менее важен другой вопрос: какой исследователь согласится участвовать в таком бесчеловечном мероприятии?

Прежде чем поделиться основными заключениями, к которым мы пришли на основе данных, собранных исследователями в рамках проекта NICHD, позвольте объяснить разницу между тем, как с трудностями анализа эмпирических данных справлялись здесь – и в рамках данининского исследования и исследования E-Risk, о которых мы говорим в других главах книги. Как стало ясно по предыдущим главам и будет ясно по следующим, оценить, насколько сильно некий опыт или некое обстоятельство взросления (например, курение травки или ускоренное половое созревание у девочек) влияют на будущую жизнь человека, можно в несколько шагов. Сначала необходимо определить, правда ли изучаемый исход наблюдается у большинства из тех, кто пережил некий опыт или чье взросление сопровождалось неким обстоятельством. Затем, если необходимая закономерность наблюдается, нужно проверить, сохранится ли связь между обстоятельствами, если учесть иные условия, способные на нее влиять, например положение родителей участника в обществе или уровень интеллекта ребенка. Обычно их учитывают с точки зрения статистики (то есть делают на них поправку).

В ходе исследования NICHD мы пренебрегли столь, казалось бы, здравым двухэтапным подходом. Мы с самого начала решили учесть, что детей отдают на чужое попечение не по воле случая. Если один ребенок сидит дома с родителями, второй – посещает недорогой детский сад, а третий ходит в развивающий центр среднего или высокого уровня, то эти три ребенка, скорее всего, изначально происходят из разных семей – в том числе по уровню достатка, уровню образования родителей и качеству воспитания. Поэтому, прежде чем определить, как качество и количество чужой заботы влияют на развитие ребенка, нам пришлось оценить и учесть те обстоятельства и условия, от которых зависело, в какое дошкольное учреждение отправится (если вообще отправится) ребенок, особенно если эти обстоятельства и условия в том числе способны были повлиять и на развитие ребенка. В итоге мы решили отказаться от двухэтапного подхода и включить переменные, которые обычно учитываются на втором этапе, в формулу, которая обычно используется на первом. Получается, два этапа вышеописанного подхода в той или иной мере слились в один.

В число условий и обстоятельств, которые необходимо было учесть и которыми следовало пренебречь, прежде чем устанавливать связь между тем, кто сидит с ребенком, и его развитием, входило вот что: уровень дохода семьи, поделенный на количество людей, проживающих в доме; воспитывают ребенка оба родителя или один; является ребенок представителем белого населения или меньшинств; темперамент (более легкий или более трудный), который наблюдался у ребенка в младенчестве; наличие у матери той или иной формы депрессии; а также то, насколько мать чуткая, отзывчивая и насколько благотворно влияет на ребенка. Поскольку эти условия и обстоятельства по мере взросления участников оценивались несколько раз, мы могли учесть их влияние на протяжении всех тех лет, что наблюдали за детьми. Не менее примечательно то, что, когда участники отправились в школу, мы учитывали, как уже было сказано выше, качество предоставляемых им образовательных услуг, основываясь на данных наблюдений за участниками в первом, третьем и пятом классе, – а именно насколько благотворно на развитии ребенка (эмоциональном, умственном, поведенческом и социальном) сказывается деятельность преподавателей. Напомним: мы наблюдали за участниками еще и в школьные годы затем, чтобы выявить долгосрочное влияние дошкольного опыта на участников, причем с поправкой на условия, которыми те были окружены и в школе, и дома.

Возможно, даже важнее подчеркнуть то, что, когда бы мы ни оценивали влияние качества чужой заботы на развитие ребенка, мы пренебрегали количеством времени, которое он там провел, а каждый раз, когда мы оценивали влияние на ребенка количества времени, которое он провел под чужим присмотром, мы делали поправку на (то есть сводили к константе) качество предоставляемых услуг по уходу за ребенком в придачу к поправкам на все остальные обстоятельства и условия, о которых говорили выше. Таким образом, мы могли не бояться, что если нам удастся установить связь между качеством заботы и развитием ребенка, она на самом деле будет объясняться количеством времени, которое ребенок провел без матери, и наоборот. Наш подход позволил нам напрямую проверить утверждение «Это качество, тупица» – которое можно толковать следующим образом: если за ребенком присматривают качественно, то не важно, сколько времени он будет без родителей. Не менее важно то, что мы также смогли оценить, правда ли количество времени, которое за детьми качественно или некачественно присматривают чужие люди, напрямую влияет на то, насколько благотворно – или тлетворно соответственно, на них этот опыт сказывается.

Отношения между новорожденным и родителем

Взгляд на развитие детей раннего возраста с точки зрения теории привязанности, которую разработал британский специалист в области психологии развития Джон Боулби, заставил многих думать, будто чужая забота пагубно сказывается на отношениях между детьми и родителями, особенно если ребенка оставляют на попечении чужих людей в первые годы жизни. Якобы для ребенка разлука с родителем – это настоящее потрясение, а если родитель оставляет ребенка буквально каждый день, то это неизбежно скажется на его эмоциональном развитии. В итоге ребенок вырастет с подспудным ощущением, будто на родителей нельзя положиться в минуту нужды. С этим мнением перекликается еще одно: если родитель мало времени проводит с ребенком, то теряет с ним связь, а это, в придачу к тому, что малыш ощущает себя брошенным, мешает воспитанию, развитию отношений между родителем и ребенком и, как следствие, дальнейшей жизни ребенка.

То, насколько малыш привязан к родителю, можно довольно точно понять благодаря опыту под названием «Незнакомая ситуация». Опыт заключается в том, что родитель приводит ребенка возрастом от года до полутора лет в незнакомую университетскую лабораторию и там их то и дело ненадолго разлучают (не дольше, чем на три минуты), причем порой ребенок остается наедине с незнакомым взрослым. Затем, когда родитель после испытания разлукой возвращается к малышу, исследователи смотрят на отклик последнего. Внимательно изучив поведение детей по видеозаписям (особенное внимание уделяется той части, где родитель возвращается к ребенку), исследователи решают, насколько сильно ребенок привязан к родителю. Если ребенок привязан к родителю сильно, то заметит его появление еще издалека и определенно не останется равнодушным. Если ребенок не особенно расстроился из-за разлуки, то он начнет улыбаться, указывать на родителя пальцем и/или приветствовать его вслух. Если ребенка расставание очень опечалило (такое порой бывает), то он сам побежит к родителю, попросится к нему на руки и только тогда успокоится, причем некоторые дети потом наотрез отказываются отпускать родителя и возвращаться в игровую комнату, где проходит эксперимент.

Если ребенок не особенно привязан к родителю – и склонен к избеганию, – то он, наоборот, может даже не посмотреть в его сторону, когда тот вернется, или пойти к нему навстречу, но остановиться на полпути. Обычно такие дети не выражают огорчение так же явно, как другие дети, однако это не значит, что они его не испытывают. Ребенок, который несильно привязан к родителю и при этом склонен к сопротивлению, будет вести себя иначе. Его, скорее всего, расстроит то, что мать и какой-то незнакомец приходят и уходят; такой ребенок по возвращении матери либо не сможет взять себя в руки и попросить у нее утешения, а вместо этого будет лежать на полу и плакать, либо все-таки соберется и подойдет к ней, но, когда та возьмет его на руки, начнет толкаться, а когда его отпустят, вновь расстроится и начнет проситься на руки.

Некоторые из ключевых свидетельств для завершения «дошкольных войн» явно указывали на то, что дети, которые в грудном и старшем ясельном возрасте много времени проводили без родителей, чаще были не особенно привязаны к родителям и избегали близкого общения с ними. Однако правда ли их психологическая и физическая отстраненность от родителя, как считают сторонники теории привязанности, отражала то, что они недостаточно сильно привязаны к родителю и не верят, будто тот всегда сможет прийти к ним на помощь и откликнуться на их эмоциональные нужды? Или дело было в том, что такие дети росли независимыми и оставаться без родителя для них было не впервой, а потому они не особенно переживали?

Если учесть, насколько разные по взглядам ученые сошлись в рамках масштабного исследования NICHD, то неудивительно, что обнаружившаяся истина пришлась по душе не всем. Некоторые из коллег, которые считали, что «Незнакомая ситуация» не позволяет достаточно точно оценить влияние постоянной разлуки на привязанность детей к родителям, заявили, что мы нарочно называем независимость склонностью к избеганию, а способность детей спокойно переживать разлуку вследствие самостоятельности – проявлением ненадежной привязанности. На этом настаивали те из коллег, которые, осмелимся заявить, были сторонниками теории привязанности. Они в том или ином виде пытались донести следующее: если хочется понять, насколько ребенок привязан к матери, нужно просто пронаблюдать за тем, как они взаимодействуют друг с другом. Не надо нарочно подвергать ребенка испытаниям, особенно если учесть, что на «Незнакомую ситуацию», которая выстроена на разлуке с матерью, не могут одинаково отзываться и те дети, которые привыкли проводить время без матери (то есть под чужим присмотром), и те дети, которые к такому не привыкли (то есть те, с которыми сидят сами матери). Итак, получалось, что «Незнакомая ситуация» ставила участников в неравные условия. Чтобы сойтись во мнениях, оказалось достаточно просто изучить отношения между детьми и матерями сразу двумя способами – и с помощью «Незнакомой ситуации», и просто понаблюдав за тем, как родитель общается с ребенком в непринужденной обстановке.

Прежде чем поделиться своим открытием о привязанности ребенка к родителям, которые часто оставляют его на чужом попечении, важно отметить, что Джей Белски, неоднозначно истолковал собранные свидетельства (причем многим его толкование показалось откровенно старомодным): по его воззрениям выходило, что ребенок, который долгое время проводит под чужим присмотром, слабее привязан к родителям, а значит, количество времени без родителей является фактором риска. Судя по определению термина «фактор риска», большинство факторов риска творят (мрачные) чудеса, то есть губят человеку жизнь, если сочетаются с другими факторами риска. Думаем, вы понимаете, о чем мы. Например, мы знаем, что избыточный вес – фактор риска сердечно-сосудистых заболеваний, однако положение усугубляется, если человек при этом еще и курит, не занимается спортом или если у него есть родственники с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Кроме того, в седьмой главе мы видели, какой силой может обладать совокупность факторов риска. Напомним: мы выяснили, что девочки начинают плохо себя вести, если сходятся два обстоятельства – если у нее ускорено половое созревание, а поблизости много мальчиков, особенно мальчиков постарше. Если применять эту закономерность к исследованиям о привязанности, то влияние разлуки с родителями, возможно, как раз из тех факторов риска, которые усиливаются в сочетании с другими.

Итак, после того как исследователи оценили влияние дошкольных учреждений на отношения детей с родителями, их заключения сошлись с предположениями Белски: если ребенок больше времени проводил не с матерью (в развивающем центре, в семейном детскому саду или с няней), а точнее если он проводил без нее в среднем десять и более часов в неделю за первые пятнадцать месяцев жизни (первый фактор риска), он чаще других детей имел ненадежную привязанность к матери (судя по итогам опыта «Незнакомая ситуация») в том случае – причем только в том случае, – если его мать была недостаточно чуткой (второй фактор риска). Причем та же закономерность (когда для определенного исхода необходимо сочетание двух факторов риска) обнаружилась в отношении связи между развитием ребенка и тем, насколько качественно за ним присматривают в отсутствие родителей: если за ребенком присматривали плохо (еще один первый фактор риска), то он был недостаточно сильно привязан к матери только в том случае, если она при этом была недостаточно чуткой (второй фактор риска). Кроме того, полученные свидетельства можно было истолковать следующим образом: и то, сколько времени ребенок проводил под чужим присмотром, и то, насколько качественно за ним присматривали, (в отдельности) усиливает вероятность того, что ребенок будет не особенно сильно привязан к матери, которая недостаточно чутко прислушивается к его состоянию. Важно отметить, что к тому времени, когда запустили исследование NICHD, многие были уверены: по тому, насколько мать чуткая, можно довольно точно судить о том, насколько сильно к ней привяжется ребенок.

Примечательно то, что, когда мы оценили, насколько сильно привязаны к матерям те дети, которые растут в основном под чужим присмотром, два года спустя (участникам тогда было по три года), сохранилась только одна связь – а именно между недостаточно сильной привязанностью к матери и сочетанием двух факторов риска: тем, сколько времени малыш проводил без нее, и насколько она была нечуткой. Судя по всему, то, насколько хорошо о ребенке заботились чужие люди, уже не играло никакой роли. Найденные свидетельства не только соотносились со смелым заявлением, из-за которого и начались «дошкольные войны», но и нисколько при этом не соотносились с заявлением «это качество, тупица». Дело в том, что дети, которые проводили без матери много времени и чья мать при этом была недостаточно чуткой, теряли с ней связь, причем это касалось и тех, о ком в отсутствие родителей заботились хорошо, и тех, о ком заботились хуже. Поэтому ребенок, который посещал лучший развивающий центр, все равно мог чувствовать себя брошенным, если его отправляли туда в раннем возрасте надолго, а его мать при этом была недостаточно чуткой. Другими словами, забота со стороны чужих взрослых, насколько бы она качественной ни была и насколько того ни хотели бы многочисленные исследователи, не укрепляла устойчивость ребенка к пагубному влиянию настолько, чтобы восполнить долгие часы, которые тот провел без матери, и большое количество внимания, которое тот недополучил ввиду ее черствости.

Однако вспомним, что некоторые, а точнее многие из исследователей, работавших над проектом NICHD, не хотели полагаться на данные, полученные в ходе «Незнакомой ситуации». Им казалось, что такой опыт не позволяет как следует оценить отношения между матерью и ребенком. Поэтому неудивительно, что они не горели желанием поддерживать те выводы, которые мы озвучили чуть выше. Итак, что же мы получили, когда решили отдельно изучить видеозаписи, на которых матери взаимодействуют с ребенком свободно, а не в «Незнакомой ситуации»? А получили мы еще больше свидетельств против заявления «Это качество, тупица»! Дело в том, что выяснилось: первый фактор риска (а именно количество времени, которое ребенок проводит под присмотром других людей) сам по себе лишает ребенка необходимой заботы и внимания со стороны матери.

Когда мы подробно изучили взаимодействие матери с детьми, то обнаружили: чем больше времени ребенок в первые полгода, пятнадцать месяцев, два года и даже три года жизни проводил без матери, тем невнимательнее та к нему относилась. И наоборот, чем больше времени ребенок в указанные сроки проводил с матерью, тем внимательнее та к нему относилась, даже с поправкой на другие обстоятельства.

Такие выводы явно сходились с заявлением о том, что родитель, который часто и надолго разлучается с ребенком, понимает его плохо, а потому не способен общаться с ним так, чтобы способствовать его развитию. Мы нашли некоторые свидетельства в пользу того, что детям, о которых чужие люди заботились плохо, уделяла меньше внимания и мать, однако эти свидетельства были не такими обширными и убедительными, как данные, подтверждающие: материнское поведение зависит от количества часов, которые ребенок проводит с ней.

Подведем итог: не важно, с какой стороны мы подходили к вопросу отношений между матерью и ребенком – разлучали детей с родителями и проверяли, насколько те привязаны друг к другу (в двух разных возрастах), или просто наблюдали за их общением в непринужденной обстановке (четыре раза) – оказывалось, что дело в основном не в том, насколько чутко за ребенком приглядывают чужие люди, а в том, сколько времени ребенок проводит без матери. Эта закономерность наблюдалась вне зависимости от того, насколько хорошо или плохо о ребенке заботились в отсутствие матери. Другими словами, если у родителя не ладились отношения с ребенком, то виноваты были, вопреки расхожему тогда мнению, не те, кто плохо заботился о нем, пока мама была на работе, а то, как долго он оставался на чужом попечении.

Социальное, поведенческое и умственное развитие

Причины, по которым мы в рамках исследования NICHD сосредоточились на развитии отношений между детьми и родителями, касались не только теории привязанности. К исследованию нас в том числе подтолкнуло расхожее мнение, что на развитии ребенка в основном сказывается воспитание и его отношения с родителями. Эта мысль, а также любопытство, которое вызывают многие другие стороны человеческого развития, вдохновило исследователей, работающих над проектом NICHD, проверить, как количество часов, которые ребенок проводит под чужим присмотром, и то, насколько хорошо о нем заботятся в отсутствие родителей, сказывается на социальном, поведенческом и умственном развитии. Кстати, напомним, что смелое заявление Белски о важности количества времени, которое ребенок проводит без матери, было основано на ранних, пусть даже имеющих недостатки, данных в пользу связи между длительным времяпрепровождением под присмотром чужих людей и излишней в сравнении с другими детьми озлобленностью и непослушанием с трех до восьми лет. В то же время – и тоже до того, как было запущено исследование NICHD – данные подсказывали, что не будет лишним проверить, правда ли ребенок, о котором очень хорошо заботятся в отсутствие матери, развивается лучше, особенно в умственном смысле.

Как развивается ребенок дошкольного возраста

Такова была предыстория наших научных изысканий, в ходе которых мы спрашивали родителей и других значимых для участников взрослых о том, как те ведут себя с окружающими и насколько развиты в эмоциональном смысле, а также проверяли умственные способности участников с помощью стандартных тестов на уровень развития. Оценка проводилась три раза, когда участникам было по два, три и четыре с половиной года. Мы вновь пришли к крайне любопытным выводам. Примечательнее всего то, что количественные и качественные показатели, судя по всему, влияли на совершенно разные стороны развития. Каждый раз, когда мы оценивали умственное развитие детей (в два, три и четыре с половиной года), оказывалось, что умственно-языковая деятельность зависит от качественных показателей, однако количественные при этом отчетливо влияли на уровень интеллекта, если верить тестам. Таковы «добрые вести» о том, как на развитие детей влияет забота со стороны чужих людей.

Однако почти, если и вовсе не окончательно, противоположным положение дел оказалось тогда, когда мы изучили социальное, эмоциональное и поведенческое развитие детей. Несмотря на то что дети, о которых лучше заботились в отсутствие матери, в определенном возрасте выигрывали по некоторым показателям социального развития, связь между обстоятельствами была слишком слабой, особенно в сравнении со связью между качеством заботы и с умственным развитием и тем более – между временем, которое ребенок проводил под чужим присмотром, и социальным и поведенческим развитием.

Однако связь между временем, проведенным на чужом попечении, и указанными исходами, как выяснилось, не настолько прямолинейна; тем не менее данные чаще свидетельствовали в ее пользу и определенно давали пищу для размышлений. Согласно свидетельствам взрослых, которые приглядывали за участниками вместо родителей (и при этом отнюдь не обязательно знали о том, кто сидел с ребенком, когда тому не было и года), чем больше времени дети за первые два года жизни проводят под чужим присмотром, тем озлобленнее и непослушнее становятся к двум годам. Эта связь, опять же, сохранялась вне зависимости от того, насколько хорошо о детях заботились чужие люди. Однако спустя всего двенадцать месяцев (когда участникам было по три года) эта связь уже не наблюдалась. Из-за такого неочевидного несоответствия исследователи разошлись во мнениях, что видно в статье, где идет обсуждение полученных данных и представлены итоги общих трудов. Там мы отметили следующее: поскольку в трехлетнем возрасте у участников не наблюдалась выявленная ранее связь между количеством времени, которое они проводят под чужим присмотром, и особенностями их развития, то можно как заключить, что выводы, к которым мы пришли ранее, не стоят пристального внимания, так и предположить, что в дальнейшем эта связь может проявиться снова.

В итоге следующая оценка развития участников – уже в четыре с половиной года – должна была стать решающей. Проявится ли вновь связь между количеством времени, которое ребенок проводит без родителей, и тем, насколько он агрессивный и непослушный? Если нет, то мы сможем уверенно заключить, что между количеством часов, которые ребенок проводит под чужим присмотром, и его плохим поведением на самом деле нет никакой связи, а выявленная нами ранее закономерность – не более чем сбой, который не стоит внимания. Однако когда мы вновь попросили тех, кто присматривает за детьми вместо родителей, оценить поведение малышей уже в четыре с половиной года, то вновь обнаружили свидетельства в пользу выявленной прежде связи: чем больше времени ребенок проводил без родителей в первые четыре с половиной года жизни, тем задиристее и непослушнее он себя вел. Отметим также, что в четыре с половиной года за участниками зачастую присматривали уже не те, кто присматривал за ними в два и даже в три года. Не стоит и говорить о том, что большинство коллег возмутились, когда увидели, какие свидетельства мы получили на этот раз. В итоге они потребовали, чтобы мы проверили, а затем перепроверили найденное.

Подготовительный класс

Сомнения в вышеописанных выводах вызывало в том числе и то, что они были основаны на рассказах взрослых, которые приглядывали за детьми вместо родителей. Кто может поручиться за то, что их свидетельства точны? Вдруг дети, чье поведение признавали трудным, получали такую оценку, поскольку осведомитель заранее знал, в каком (а именно – в очень раннем) возрасте участник начал надолго и без перерыва расставаться с родителями, и был уверен, что это оставляет на нем отпечаток – как многие думали тогда и думают до сих пор. В итоге нам пришлось расширить рамки исследования и выяснить, как год спустя поведение участников оценят преподаватели подготовительного класса, поскольку буквально во всех случаях те знали участников первый учебный год, а значит, к его концу мы могли спокойно предложить им заполнить анкеты. Таким образом мы почти полностью исключали вероятность того, что кто-то из осведомителей знал участника прежде. Другими словами, вероятность того, что воспитатель оценит социальное и эмоциональное развитие участника предвзято, была крайне низкой.

Когда мы проанализировали сведения, собранные на этапе подготовки к начальной школе, то вновь обнаружили связь между количеством времени, которое ребенок проводил под чужим присмотром в первые четыре с половиной года жизни, и повышенным уровнем агрессии и непослушания. Так что теперь у нас появились свидетельства в пользу того, что ребенок, который в младенчестве, раннем возрасте и начале дошкольного возраста больше времени проводит без родителей, в подготовительном классе ведет себя хуже. По правде говоря, эта связь оставалась очевидной вне зависимости от того, на чьи свидетельства мы полагались – матерей или преподавателей подготовительного класса. И, конечно же, значимость времени, проведенного под чужим присмотром, сохранялась даже с поправкой на то, насколько качественно за ребенком присматривали.

Несмотря на то что мы подтвердили: дело явно не в предвзятости оценок тех взрослых, которые могли знать участников дольше, а потому относиться к ним предвзято, – некоторых коллег это наблюдение настолько удивило (даже огорошило), что они с двойным рвением начали искать в нем несоответствия. Итак, теперь нам пришлось проверять связь между количеством времени, которое ребенок проводит под чужим присмотром, и не только его поведением в целом, но и вероятностью того, что он окажется «в группе риска», то есть начнет вести себя настолько плохо, что это станет предвестником развития психопатологии. Что ж, мы и на этот раз победили. По правде говоря, и по данным на то время, когда участникам было по четыре с половиной года (то есть в промежутке до подготовительного класса), и по свидетельствам, которые мы собрали об участниках годом ранее, обнаружилась прямая связь между количеством времени, которое ребенок проводил под чужим присмотром, и поведенческими трудностями, позволяющими отнести его к группе риска. На Диаграмме 8.1 можно увидеть настоящую «лесенку», выстроенную на основе свидетельств, полученных от тех, кто присматривал за участниками до четырех с половиной лет, и от преподавателей подготовительных классов. На диаграмме отражено, сколько часов в неделю ребенок в первые четыре с половиной года жизни проводил под чужим присмотром (от нуля до девяти часов; от девяти до двадцати девяти; от двадцати девяти до сорока пяти; более сорока пяти часов в неделю), а также отражена доля участников, оказавшихся в группе риска.

Насколько бы убедительными ни были наши заключения, многие коллеги все равно либо отказывались верить в столь «худые вести», либо продолжали искать изъяны в данных, которые не оправдали их ожиданий, которые им не нравились и которые они не хотели предлагать на суд общественности настолько же яростно, насколько воодушевленно до этого делились «добрыми вестями» о благотворном влиянии того, насколько качественно о ребенке заботятся чужие люди, на его умственное развитие. Итак, чтобы наша гипотеза смогла взять новую высоту, нам пришлось возвратиться к вопросу, которого мы уже касались, когда оценивали привязанность детей к родителям. Некоторые заявляли: что, если ребенок, который много времени провел под чужим присмотром, на самом деле становится не агрессивнее и непослушнее (как показала наша сложная, многосторонняя оценка различных составляющих плохого поведения), а опытнее и самостоятельнее? В итоге мы решили разобрать привязанность ребенка к родителю на составляющие и вывели три качества – однозначная задиристость, неподчинение/непослушание и самоуверенность, – каждое из которых решили изучить в отдельности.

Мы считали ребенка задиристым, если он был жесток с окружающими, ломал чужие вещи, часто дрался, угрожал другим людям и бил их. Если ребенок вел себя дерзко, отказывался сотрудничать, не выполнял указания, взрывался гневом и нарушал порядок в классе, мы записывали это в проявления неподчинения/непослушания. Наконец, к проявлениям самоуверенности мы причисляли случаи, когда ребенок хвастался/хвалился, слишком много разговаривал, требовал или желал внимания и часто спорил. (Один коллега заявил, что перечисленные примеры – это скорее проявления «эмоциональной неудовлетворенности», нежели уверенности в себе.)

ДИАГРАММА 8.1. Зависимость процента детей, входящих в группу риска по плохому поведению в четыре с половиной года (слева) и в подготовительном классе (справа), от количества часов, которые дети проводили без родителей. Источник данных: NICHD Early Child Care Research Network (2003). Does amount of time spent in child care predict socioemotional adjustment during the transition to kindergarten? Child Development, 74, 976–1005, table 8.

Когда мы проверили связь между тремя перечисленными качествами и временем, которое ребенок проводил в дошкольном учреждении, оказалось: дети, которые за первые четыре с половиной года жизни в среднем проводили больше часов в неделю без матери, вырастали не только более самоуверенными, как надеялись некоторые, но и очевидно более задиристыми и непослушными. Другими словами, мы нашли эмпирические свидетельства, подтверждающие пагубное влияние разлуки с родителями на развитие детей, несмотря на то что наши коллеги-исследователи раз за разом утверждали, будто не важно, кто сидит с ребенком, главное – как. Повторим: мы свели к постоянной то, насколько качественно за детьми присматривали, а потому можем еще раз уверенно заявить, что «это не (только) качество, тупица».

Что обнаружилось, когда участники повзрослели?

Какими бы ни были полученные вести, добрыми (если родители оставляют ребенка на попечении людей, которые как следует о нем заботятся, тот лучше развивается в когнитивном и языковом смысле) или худыми (дети, за которыми долго присматривали чужие люди, вырастают более задиристыми и непослушными), мы не могли сказать наверняка, останутся ли они злободневными, когда дети повзрослеют и в их копилках будет больше событий, произошедших в кругу семьи, вблизи от дома и в школьных стенах. Они вполне могли остаться. Напомним, что связь между временем, которое ребенок провел под чужим присмотром, и плохим поведением, обнаруженная, когда участникам было по два года, исчезла буквально еще один год спустя. Пусть даже мы продолжали следить за поведением участников и дальше, когда они уже стали полноценными школьниками, мы не будем расписывать это подробно, поскольку иначе на объяснение уйдет слишком много страниц. Вместо этого мы перейдем прямиком к концу наших наблюдений. Итак, сейчас мы посмотрим, сохранилась ли связь между тем, что о ребенке заботились чужие люди, и его поведением к концу исследования, то есть когда участникам было по пятнадцать лет. Только первым делом повторим кое-что важное из вышеописанного: анализируя данные о пятнадцатилетних участниках, мы для начала не только свели к постоянной различные семейные обстоятельства, данные о которых собирали с рождения участников и до их пятнадцатилетия, но и сделали то же самое с условиями обучения в школе, которые могли благотворно влиять на успеваемость и психику участников в первом, третьем и пятом классах. Данные об этом влиянии мы собирали на основе обширных наблюдений за школьной жизнью участников. Эти сведения были нужны нам затем, чтобы сделать поправку на обстоятельства и условия, которыми участники окружены в школе, и выявить как можно более чистую связь между тем, что за ребенком присматривали чужие люди, и его дальнейшим развитием.

Связь, которую мы обнаружили на основе данных об участниках-подростках, во многом походила на ту связь, что мы обнаружили, когда участники были младше. Вновь выходило так, что те, о ком чужие люди заботились качественнее, лучше развивались в умственном смысле – к этому выводу мы пришли благодаря стандартным тестам на академическую успеваемость. Буквально впервые с тех пор, как участники были малышами, нам удалось найти хотя бы какие-то намеки в сторону того, что дети, которые находятся под достаточно чутким присмотром в отсутствие родителей, лучше развиваются социально.

Судя по свидетельствам самих участников, агрессивное и хулиганское поведение чаще наблюдается у тех, о ком взрослые, которые за ними приглядывали десять лет назад, заботились хуже.

Этот исход, что любопытно, больше не был связан, как прежде, с количеством часов, которые ребенок проводил под присмотром чужих взрослых. Другими словами, мы больше не находили свидетельств в пользу того, что дети, за которыми до четырех с половиной лет чаще присматривали чужие люди, впоследствии в целом ведут себя хуже. Вместо этого (что, возможно, объясняется особенностями взросления) оказалось, что участники, которые до четырех с половиной лет в среднем больше часов в неделю проводили под присмотром чужих людей, в подростковом возрасте чаще склонялись к рискованному поведению (вроде секса, наркотиков и рок-н-ролла) и действовали по прихоти, не задумываясь о последствиях. Итак, в итоге нас вновь ждали как добрые, так и худые вести о детях, с которыми некогда было сидеть родителям. Добрые заключались в том, что если о ребенке в отсутствие родителя заботятся как следует, это благотворно сказывается на его когнитивном развитии. А худые – в том, что дети, которые больше времени проводят под чужим присмотром, в будущем сталкиваются с социальными и поведенческими проблемами.

Вопрос без ответа

Напомним, что мысли Джея Белски противоречили расхожему мнению о том, кому лучше сидеть с детьми, которое существовало еще до исследования NICHD. Его же воззрение подразумевало, что дети, которые с раннего возраста, постоянно и подолгу находятся под чужим присмотром, теряют связь с матерью, из-за чего, в свою очередь, вырастают более агрессивными и непослушными (как показывают исследования с участием детей постарше). Другими словами, чувство незащищенности, возникающее у детей, которых родители подолгу оставляют на чужом попечении, вероятно, приводит к тому, что впоследствии ребенок становится озлобленнее и своенравнее.

Поскольку в ходе исследования NICHD были найдены явные свидетельства в пользу связи количества часов, которые ребенок провел под чужим присмотром, как с ослаблением привязанности ребенка к матери (если сочетались два фактора риска) и менее чутким и грамотным отношением к ребенку со стороны матери (самим по себе), так и с более агрессивным и непослушным поведением в детстве и рискованным и необдуманным – в юности, мы спокойно могли проверить предположение Белски. К нашему удивлению, свидетельств в поддержку этого предположения не нашлось. Да, от того, сколько времени ребенок находится под чужим присмотром, зависит то, насколько он будет привязан к родителям, и, уже независимо от привязанности к родителям, то, насколько хорошо он будет вести себя в дальнейшем, однако оказалось, что уровень привязанности к родителям не является посредником между количеством часов, которые ребенок проводит без родителей, и агрессией и непослушанием в три и четыре с половиной года, а также в подготовительном классе или рискованным и необдуманным поведением в юности. И, как мы уже не раз повторяли, если о ребенке в отсутствие родителей заботились не особенно хорошо, это никак не отражалось на связи между количеством часов, в течение которых ребенок остается под чужим присмотром, и вышеуказанными исходами. Итак, мы столкнулись с научной загадкой: почему дети, которые подолгу оставались без родителей, перед начальной школой, в начальных классах и в подростковом возрасте вели себя хуже? Как так вышло?

Решить эту головоломку нам отчасти помогли пусть и ограниченные, однако данные, когда мы наконец обнаружили, что важную роль играет то, насколько большой была группа детей, в которой участник проводил время, пока родители были заняты. Если ребенок надолго оставался в большой группе в развивающем центре или семейном детском саду, то связь между количеством часов, которые он проводил под чужим присмотром, и его поведением усиливалась. По-настоящему ошеломляющим, пусть и объясняющим многое, оказалось следующее открытие: дети, которые до четырех с половиной лет проводили под чужим присмотром больше всего времени, в основном проводили его в крупных группах в развивающих центрах. Вне всяких сомнений дело было в следующем: чем раньше ребенка приходилось оставлять на чужое попечение и чем больше часов с течением недель, месяцев и лет были заняты родители, тем выше была вероятность, что они выберут развивающий центр, а не что-то менее масштабное (например, няню или детский сад на дому). Выяснилось, что почти все дети в развивающих центрах занимались в больших группах! Другими словами, пусть даже то, что ребенка рано, надолго и регулярно оставляли под чужим присмотром, и то, что его записывали в большие группы, не всегда совпадало, эти два обстоятельства явно были взаимосвязаны. Одно зачастую подразумевало другое.

Открытие, связанное с большими группами, было важно в том числе и потому, что, насколько бы это ни изумляло исследователей в области человеческого развития, привлекало внимание к тому, чему мы его, возможно, уделили недостаточно, поскольку большую часть времени – и денег – посвятили качеству заботы о детях. И речь идет о том, как на развитие детей влияют сверстники, с которыми они проводят время. Что, если отрицательные последствия (в том числе слабая привязанность к матери в младенчестве, агрессия и непослушание в раннем детстве, а также рискованное и необдуманное поведение в юности), которые мы связали с тем, сколько часов ребенок проводит под чужим присмотром, на самом деле вызваны тем, сколько детей окружали участника с самых ранних лет и вплоть до подготовительного класса? В конце концов, мы не выявили никакой связи между перечисленными отрицательными исходами и тем, насколько хорошо о ребенке заботились взрослые, будь то мать или чужой человек, которому заплатили.

Что, если необходимость «поспевать за всеми», то есть за сверстниками, приводит к тому, что ребенок, чья мать и без того недостаточно чуткая, чувствует себя неувереннее прежнего, из-за чего впоследствии ведет себя агрессивнее и непослушнее, а на втором десятке лет – рискованнее и необдуманнее? К сожалению, этого мы исследовать уже не могли, поскольку просто не собирали подробных сведений о том, как участники общались со сверстниками в небольших и крупных группах – иначе мы, возможно, осветили бы и этот вопрос. И так, вне всяких сомнений, вышло потому, что многие из нас, очевидно ошибочно, полагали, будто только от того, насколько хорошо за ребенком присматривают, зависит его будущее, и ввиду этого недооценивали влияние сверстников на совсем еще малышей. В предыдущей главе мы призывали обратить внимание на разочарование, которое исследователи испытывают, когда осознают, что не собрали так нужных им сейчас данных: знать бы прежде!

Выводы

Может показаться, что заявление в духе «Это качество, тупица» пусть и отчасти, но истинно: то, насколько хорошо о ребенке заботятся в отсутствие родителей, влияет на его когнитивное и языковое развитие. Однако это заявление истинно отнюдь не окончательно. Даже с учетом того, как о ребенке заботятся чужие люди, какие обстоятельства его окружают дома и в школе и каковы его личностные особенности, научное приключение под названием «исследование NICHD» позволило, к удивлению (и огорчению) многих, определить, что количество времени, проведенное под чужим присмотром, также имеет значение, пусть даже влияет оно только на социальное и поведенческое развитие. Таким образом, добрые вести о том, стоит ли оставлять ребенка на чужом попечении, заключаются в следующем: если чужие люди позаботятся о ребенке как следует, это благотворно скажется на его умственном развитии. А худые – в том, что если ребенка с раннего возраста, надолго и регулярно оставлять чужим людям, то в двухлетнем возрасте незадолго до подготовительного класса и в его течение тот будет вести себя плохо, а в юности – рискованнее и необдуманнее. Теперь мы стали еще лучше разбираться в том, как на развитие ребенка влияет опыт, пережитый в кругу семьи и за его пределами.

Мы рассказали о том, что нам удалось обнаружить, однако не менее важно упомянуть то, чего нам обнаружить не удалось. Естественно, мы раз за разом повторяли, что нам не удавалось, невзирая на весь наш труд (причем добросовестный и упорный труд), выявить связь между недостаточно хорошей заботой о ребенке в отсутствие родителей и отрицательными последствиями того, сколько часов ребенок провел под чужим присмотром. Однако нас в числе прочего удивило и то, что мы так и не обнаружили свидетельств – хотя, опять же, упорно силились их найти – в пользу следующего предположения: время, которое ребенок проводит под чужим присмотром, и то, насколько хорошо о нем заботятся, хоть в чем-то связаны друг с другом. То есть мы не нашли никаких данных, которые указывали бы на то, что дети, которые провели больше времени там, где о них заботились хорошо, в когнитивном и языковом смысле развивались лучше, чем те, кто провел меньше времени там, где о нем заботились хорошо. Равно как и не нашлось доказательств в пользу того, что дети, которые подолгу оставались там, где о них заботились плохо, развивались хуже, чем те, кто проводил в таком месте меньше времени. Все это было удивительным и даже будто противоречило здравому смыслу. Почему если что-то очевидно положительное, а именно качественная забота, влияет на ребенка дольше, то он не развивается лучше, чем тот, на кого это положительное влияет меньше? И почему ребенок, который дольше находится там, где о нем заботятся плохо, не развивается хуже, чем тот, кто находится там меньше?

Однако, возможно, наиболее удивительным было то, что, невзирая на упорные заявления о том, как благотворно на развитии детей сказывается качественная забота со стороны чужих людей, на деле это влияние оказалось в разы скромнее. Равно как и в разы скромнее оказалось пагубное влияние количества времени, которое ребенок проводит без родителей. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов то, что нам до сих пор не удалось упомянуть: то, в какой семье растет ребенок, влияет на его развитие намного сильнее, чем то, кто и как с ним сидел. Возможно, отчасти это обусловлено наследственностью, однако мы сомневаемся, что лишь она отвечает за то, что по опыту, который ребенок переживает в кругу семьи (и который мы в ходе исследования NICHD оценивали через целый набор переменных, чтобы затем сделать на него поправку), можно предсказать его развитие в детстве и подростковом возрасте намного точнее, чем по тому, кто с ним сидел.

Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, можно провести мысленный эксперимент. Представьте, что вы еще зародыш и Господь предлагает вам выбрать: либо вы растете в семье с достатком, которая всячески способствует вашему развитию, однако до пяти лет подолгу остаетесь под присмотром чужих людей, которые не особенно хорошо о вас заботятся, либо вы растете в бедном доме с нездоровой средой, однако вас оставляют на попечении грамотных людей. Какой путь предпочли бы вы? Если основываться на исследовании NICHD, то лучше выбрать первый. То, что семейные обстоятельства влияют на ребенка сильнее, чем то, кто с ним сидит, непременно стоит где-нибудь записать, поскольку об этом зачастую забывают во время споров о том, кому лучше и правильнее заботиться о детях.

Однако мы не считаем, что влияние семьи умаляет влияние тех, на кого эта семья может оставить ребенка. Пожалуйста, не забывайте, что сегодня для американских родителей в порядке вещей с раннего возраста надолго и регулярно отдавать ребенка на попечение чужим людям – и не важно, нанимают родители няню, отводят малыша в детский сад на дому и/или в развивающий центр. Кроме того, стоит учитывать, что далеко не каждые американские родители могут позволить себе отдать ребенка в надежные руки, а группы в дошкольных учреждениях зачастую достаточно крупные, чтобы это в совокупности с количеством времени, которое ребенок в них проводит, пагубно сказалось на его развитии. Судя по итогам исследования NICHD, то, сколько времени ребенок проводит под чужим присмотром, и то, насколько хорошо о нем заботятся, влияет на ребенка относительно слабо, однако если вспомнить, сколько детей подолгу остаются на попечении у людей, которые заботятся о них спустя рукава, и в насколько больших группах они оказываются, проблема уже не кажется надуманной.

Это повод задаться вопросом: «Что хуже – когда что-то сильное влияет на небольшое количество людей или когда что-то слабое влияет на большое?» Поэтому то, что родители склонны надолго оставлять детей на чужом попечении, стоит рассматривать не с точки зрения каждого отдельного ребенка (а исследование NICHD, как и большинство других исследований по данному вопросу, было сосредоточено именно на этом), а с точки зрения всех детей, всей образовательной системы и всего общества в целом. Представьте, что будет со страной, в которой так часто приходится вверять детей в чужие руки, поскольку ее правительство, в отличие от правительств других современных западных стран, все неохотнее помогает родителям малышей. В Соединенных Штатах не существует ни федеральных законов, обязывающих оплачивать родителям декретный отпуск, ни грамотно отлаженной сети дошкольных учреждений, а потому выходит, что мы не бережем как следует ни главную ценность нашей страны – детей, ни общественный институт, который за них отвечает, – семью.

Мы всецело уверены, что родителям необходимо предоставлять продолжительные оплачиваемые отпуска по уходу за детьми сразу после родов. Почему? Хотя бы потому, что опрос за опросом показывают: американцы с удовольствием сидели бы с детьми сами, однако им приходится платить другому человеку, чтобы тот – лишь бы как – присматривал за их ребенком. А еще потому, что младенцы, вне всяких сомнений, имей мы возможность провести опрос среди них, наверняка заявили бы то же самое! Более того, достойная забота нужна детям отнюдь не потому, что иначе они в будущем принесут меньше пользы обществу. В конце концов, они не просили, чтобы их рожали.

Самые маленькие и наиболее уязвимые жители нашей страны имеют полное право жить счастливо день за днем, а потому стоит в первую очередь задуматься о правах детей, нравственности и человечности, а не о том, чем нам отплатят те дети, о которых мы позаботимся как следует.

Расценивать детей только с точки зрения пользы, которую они способны принести, – значит воспринимать их как сырье, а учитывать их права и обходиться с ними человечно, – значит признавать ценность жизни каждого из них.

9. Район проживания и развитие ребенка

Вплоть до этой главы мы рассматривали, как на развитие ребенка, подростка и, наконец, взрослого человека влияет то, что «вблизи» – то, в чем ребенок задействован напрямую, например отношения с родственниками (5-я и 6-я главы) или тип обучения в школе (7-я глава). Ури Бронфенбреннер (наш профессор из Корнеллского университета, о котором мы говорили ранее) называл это «микросистемой» экологии человеческого развития. Долгое время, стоило исследователю в области человеческого развития сделать шаг за пределы этой микросистемы, и он резко (как и мы обычно) оказывался на обширном социально-экономическом уровне, уровне социоэкономического статуса. Социоэкономический статус, конечно же, охватывает множество обстоятельств, включая уровень образования родителей, их должности, а также доход семьи. Однако и на этом уровне мы во многом касаемся ближайшего окружения, а потому перечисленные обстоятельства считаются семейными.

Одно из важнейших изменений на нашем исследовательском пути, которое произошло в основном, пусть и не исключительно, благодаря тому, что Ури Бронфенбреннер представлял детский мир в виде матрешки, заключалось в следующем: дети и их ближайшие родственники окружены несколькими уровнями систем. Итак, ребенок состоит в близких отношениях с родными братьями, сестрами и родителями; все они представляют собой семью; семья – это часть местного населения, которое само по себе входит в целое общество; а общество – это составляющая культурной, исторической и даже эволюционной системы. Таким образом, на человеческое развитие влияет отнюдь не только то, что к нему ближе всего, а именно семья, те, кто приглядывает за ним, пока родители заняты, и школа, которую он посещает. Поскольку наши труды – не межкультурные и не исторические (то есть мы не сравниваем развитие представителей различных культур или исторических эпох), наша исследовательская деятельность охватывает не все уровни систем. Однако мы понимали, что после уровня ближайшего окружения, то есть семьи, находится следующий, и семья – это уже его составляющая. Именно это понимание и вдохновило нас на новое исследовательское приключение, о котором мы и поговорим в этой главе, посвященной тому, влияет ли на ребенка то, в каком районе он родился, и если да, то как.

Если вы хоть раз покупали дом или искали съемное жилье, вы определенно задумывались, что будет окружать вас на новом месте жительства. Насколько там будет безопасно? Есть ли рядом магазин, в первую очередь продуктовый? Насколько далеко вы будете жить от работы? Возможно, вы недоумеваете, почему исследователи так долго обходили стороной вопрос того, где проживает человек. Ведь для людей, в частности для американцев, которые завели – или вот-вот заведут – ребенка, этот вопрос особенно важен. Поскольку от местного налога на имущество во многом зависят бюджеты школ, от ваших соседей зависит то, насколько хорошее школьное образование получит ваш ребенок и с кем он будет водиться. Однако даже в таких государствах, как Соединенное Королевство, где школы не зависят от местных налогов на имущество, все равно очень важно, где именно вы живете, поскольку это определяет, например, насколько близко находится остановка общественного транспорта, можно ли за пять минут добраться до магазина и с кем ваши дети наверняка будут играть во дворе.

Мы убедились в силе последнего обстоятельства благодаря случаю Томаса, который вместе со своим братом-близнецом Джеймсом участвовал в исследовании E-Risk, о котором мы и будем рассказывать в этой главе. Напомним, что в отличие от данидинского исследования и проекта NICHD, исследование E-Risk проводилось в Соединенном Королевстве. Когда мы приходили к пяти– и затем семилетним близнецам и их матери домой, Томас, казалось, развивался как полагается, однако к десяти годам что-то вдруг изменилось: мальчик определенно стал вести себя иначе, возможно потому, что семья переехала в менее привлекательный район после того, как отец мальчиков потерял работу.

Семье предоставили социальное жилье, и Томаса покинули то дружелюбие открытость и сговорчивость, которые были свойственны ему во время предыдущих встреч с исследователями, когда он жил в более благоприятном районе. Теперь Томас, казалось, ненавидел всех вокруг и вел себя будто повзрослевший раньше времени крутой парень. Мать считала, что новое «мироощущение» (как она это называла) у Томаса возникло из-за мальчиков, с которыми он постоянно проводил время. Однажды вечером к ним даже заявилась полиция и сообщила, что ее сын с друзьями бросал камни в еще целые окна заброшенного здания поблизости. Женщина готова была рвать на себе волосы, когда осознавала, что Томас наверняка вырастет «плохим»: новые друзья влияют на него отрицательно, а ее супруг из-за того, что потерял работу, начал больше пить. Мы также предположили, что мать и сама пагубно влияет на поведение Томаса, поскольку намного хуже, чем во время прежних встреч, знает, чем живет и о чем думает ее сын.

Мы почти не удивились происходящему, отчасти потому, что исследование E-Risk задумывалось в том числе и затем, чтобы посмотреть, как на развитие детей влияет район, в котором они проживают – нам хотелось выйти за пределы микросреды, в которой обитали дети. Однако, чтобы это сделать, нам пришлось признать, насколько мы неопытны в этом вопросе, и позвать на помощь людей, которые понимали, что и как нужно делать. По правде говоря, то же самое мы спокойно делали в ходе данидинского исследования и исследования NICHD. Мы напоминаем читателям, что в этой книге рассказываем об исследованиях, над которыми трудились не только мы, но и множество других ученых. Это очевидно по списку литературы в конце книги, где перечислено, на каких научных статьях основана каждая глава, и среди соавторов этих статей – коллеги, без которых мы ни за что не справились бы с поставленными задачами.

В этой главе мы делимся итогами исследовательского приключения в поисках не только связи между районом, в котором проживает ребенок, и его развитием с пяти до двенадцати лет, но и ответа на следующий вопрос: действительно ли даже небогатый район способен влиять хотя бы на некоторых детей благотворно, повышая их стойкость перед лицом пагубного влияния? Таким образом, мы взглянем шире на вопрос о том, как на развитие ребенка влияет опыт, с которым он сталкивается вне стен родного дома. Итак, еще мы расскажем, способно ли воспитание родителей стать посредником между развитием ребенка и его жизнью вне семейного круга. Не менее важно то, что мы разграничим влияние абсолютной и относительной бедности соседей на детей, чтобы понять, какая из них сказывается на развитии ребенка сильнее. Чтобы разобраться в этом вопросе, мы проверим, правда ли богатые соседи благотворно влияют на развитие бедных детей, и если да, то как.

Этот вопрос был для нас особенно важен, поскольку многие полагают, будто детям из бедных семей полезно общаться с детьми из богатых, имеющими больше благ и возможностей. Однако соотносится ли это с действительностью? Как мы увидим, существуют социологические теории, которые выступают против этого мнения. Кроме того, даже если сводить вместе детей из семей с разным достатком полезно для тех из них, кто происходит из семей победнее, не стоит ли задуматься о том, как это сказывается на тех из них, кому повезло больше и чьей семье доступно больше благ?

Когда мы приступили к этому вопросу, то особенно чуткое внимание уделяли двум обстоятельствам. Во-первых, то, где живет семья, зачастую зависит от самой семьи. Получается, у богатой и влиятельной семьи выбор намного шире. Конечно же, это значит, что мы не могли нарочно распределить людей в свой выборке по различным районам в случайном порядке. А это вполне могло усиливать статистическую связь между развитием ребенка и влиянием среды – в нашем случае того района, в котором он проживает. Семьи участников оказывались в том или ином районе не по воле случая: кто-то осознанно выбрал там поселиться; кому-то пришлось туда переехать; а кому-то не хватило денег на что-то иное. Положение походило на то, с которым мы столкнулись в ходе исследования NICHD: мы не могли распределить участников по центрам, няням и детским садам в случайном порядке, чтобы выборка стала равномерной. Из-за того, что в ходе исследования, которому посвящена эта глава, мы не могли заставить участников выбрать определенный район проживания, связи, которые мы пытались обнаружить, могли оказаться ложными, поскольку то, где семья поселится, во многом зависит от уровня достатка и влияния семьи. Поэтому в ходе изысканий нам пришлось в очередной раз разбираться, какие обстоятельства влияют на развитие ребенка в том или ином случае.

Во-вторых, мы осознавали, что привычные подходы не позволят нам всесторонне оценить уровень того или иного района. По правде говоря, мы побоялись опрашивать родителей участников, поскольку переживали, что те в большинстве своем относятся к тому месту, где проживают, предвзято. Например, подавленный, обеспокоенный или озлобленный родитель наверняка будет отзываться о районе хуже, чем непредвзятый. Чтобы выиграть в точности, мы включили в свой подход два способа, которые не ставили во главу угла чье-то личное мнение. Во-первых, нам повезло, что сейчас существуют сложные ПО, позволяющие прямиком на географической карте размещать данные о социально-экономическом и экономическом статусе тех или иных районов. Воспользовавшись одним из подобных программных обеспечений (с его помощью одна частная компания собирала данные для маркетинговых целей), мы с легкостью получили сведения о районах, в которых проживали участники исследования E-Risk. Во-вторых, на этот раз уже потратив много денег и сил, мы собрали данные о тысячах людей, которые жили в тех же районах, что и участники исследования E-Risk – однако чьи дети в нем не участвовали, – чтобы оценить средний уровень жизни в том или ином районе. Дальше станет ясно, что два этих способа позволили нам получить достаточно эмпирических сведений, чтобы ответить на основные вопросы, которые мы поставили перед собой в исследовании.

Об антисоциальном поведении

Многие знают, что дети, которые растут в менее благополучных районах, реже оканчивают старшую школу, чаще попадают в тюрьму и сталкиваются с проблемами со здоровьем, чем их сверстники из районов побогаче. Однако, когда мы запустили исследование E-Risk, о том, как именно район проживания ребенка влияет на его развитие, было известно довольно мало. Стоит отметить, что большинство исследований в области социологии и человеческого развития обращали внимание не столько на общественную и эмоциональную сторону жизни детей, сколько на их физическое здоровье (например, на уровень младенческой смертности, массу тела новорожденных или распространение астмы) и достижения в учебе (например, на баллы по тестам, уровень готовности к школе и оценки). Мало того, тогда большинство исследований на эту тему проводили с участием подростков, поскольку считалось, что они свободнее от влияния родителей, чем дети, а потому на них внешний мир будет сказываться сильнее. Якобы они, вообще-то, могут свободно перемещаться по району, в котором живут. В свете всего вышесказанного мы решили сосредоточить свое исследование на развитии у детей антисоциального поведения. В рамках этого исследования мы рассматривали антисоциальное поведение как враждебные и хулиганские действия, которые направлены на причинение физического или психологического вреда окружающим или ущерба имуществу. Такое поведение – это нарушение чужих прав и, в некоторых случаях, уголовного кодекса. Таким образом, когда участникам исследования E-Risk было по пять, семь, десять и двенадцать лет, мы просили родителей и учителей описать их, заполнив анкету, сосредоточенную на таких поведенческих проявлениях как ложь или обман; использование ругательств или сквернословие; воровство, прогулы, вспыльчивость и физическое насилие по отношению к окружающим. Эта оценка походит на ту, которую мы проводили среди малолетних участников исследования NICHD (подробнее об этом рассказывается в 8-й главе). Чтобы вывести надежную и устойчивую величину измерения антисоциального поведения в рамках своего исследования, мы при каждом сборе данных сводили вместе свидетельства родителей и учителей. Как можно заметить, мы в очередной раз предпочли свести множество показателей, связанных с изучаемым явлением, в одну величину, а не измерять каждую составляющую в отдельности.

Поскольку мы собирали эмпирические данные затем, чтобы иметь представление об экономическом положении семей, проживающих в одном районе с участниками, первая возникшая в ходе исследования трудность была связана с тем, как оценить социально-экономический статус обитателей одного района. К счастью, одна частная компания решила эту задачу за нас – она создала (и бесплатно предоставила нам) классификацию жилых районов: на основе данных переписи населения по четыремстам показателям была составлена обширная исследовательская база данных о потребителях. Показатели, на основе которых классифицировали районы, включали в себя, например, средний уровень образования местных жителей, уровень безработицы среди них, долю семей с родителем-одиночкой, вид жилья (например, социальное или частное) и долю людей, владеющих автомобилем. Согласно предложенной нам той самой компанией классификации, существовало пять основных видов районов, начиная с тех, что «для богатых и успешных» (где проживали семьи с высоким доходом, располагались одноквартирные дома и был доступ к многочисленным удобствам), и заканчивая районами «для бедных и угнетенных» (где в основном располагались дома, построенные в ходе реализации социальных архитектурных проектов, и проживали семьи с низким доходом; люди в них часто оставались без работы и воспитывали детей в одиночку). Оказалось, что на две эти группы, расположенные на противоположных концах шкалы, приходилось приблизительно по четверти участников исследования E-Risk. Для начала мы решили превратить пять групп из классификации в три, объединив два вида районов с высоким социально-экономическим статусом («благополучные») и с низким («неблагополучные»), а оставшуюся группу районов обозначили словосочетанием «со средним уровнем благополучия». Отметим, что в ходе этого исследования мы как делили районы на строгие группы, так и располагали их по шкале в зависимости от степени проявления тех или иных признаков затем, чтобы подробнее осветить влияние места проживания на развитие антисоциального поведения.

Первые наблюдения

Поначалу все говорило в пользу наших – и, вне всяких сомнений, читательских – предположений о том, как район проживания влияет на развитие ребенка: чем благополучнее был район, в котором проживал ребенок, тем реже он склонялся к антисоциальному поведению. Связь сохранялась во всех четырех возрастах, к которым мы привязали сбор данных об агрессивных и хулиганских действиях. Следовательно, чем ниже был социально-экономический статус у района, в котором проживал ребенок, тем вероятнее он (в среднем) прибегал к антисоциальному поведению в пять, семь, десять и двенадцать лет (см. Диаграмму 9.1). Кроме того, обнаружилась любопытная закономерность: чем старше становились участники, тем очевиднее была разница в поведении у тех, кто жил в благополучных и неблагополучных районах. В промежутке с шести и до двенадцати лет у мальчиков разрыв увеличился на 43 %, а у девочек – на 57 %. Однако это, что любопытно, было вызвано не тем, что дети, живущие в неблагополучных районах, со временем ведут себя все враждебнее. Дело скорее в том, что дети, которые обитают в окружении семей с высоким и средним социально-экономическим статусом, с годами меняют свое поведение, то есть с пяти до двенадцати лет учатся вести себя все менее враждебно. Получается, над поведением мальчиков, которые растут в неблагополучных районах, не работают так же, как над поведением мальчиков из благополучных, а потому те продолжают вести себя так же агрессивно и непослушно, как и прежде. Что в пять, что в двенадцать лет мальчики из неблагополучных районов были одинаково дерзкими хулиганами. Поэтому не стоит думать, будто неблагополучный район усугубляет склонность ребенка к антисоциальному поведению в первые десять лет жизни. Просто у детей, проживающих в неблагополучном районе, меньше возможностей исправиться, в то время как их сверстников учат вести себя прилично и уважать чужие права.

ДИАГРАММА 9.1. Зависимость среднего уровня антисоциального поведения детей пяти, семи, десяти и двенадцатилетнего возраста от социально-экономического статуса семей в районе проживания. К. Одгерс, А. Каспи, М. Расселл, Р. Сэмпсон, Л. Арсено, Т. Моффитт (2012 г.). Supportive parenting mediates neighborhood socioeconomic disparities in children’s antisocial behavior from ages 5 to 12. Development and Psychopathology, 24, 705–721, figure 2. Воспроизведено с разрешения авторов.

Неоднородная выборка

Пусть даже все указывало на то, что от района проживания зависит то, насколько сильно ребенок будет склонен к антисоциальному поведению, эту связь, очевидно, можно было объяснить и иначе: дело не столько в районе проживания, сколько во влиянии семьи. Окажись это правдой, нам пришлось бы признать выявленную до этого связь ложной. Чтобы понять, насколько наши выводы соотносятся с действительностью, мы отправились в кладовую данных за теми переменными, на которые необходимо было сделать поправку. Среди них были такие семейные обстоятельства, как социально-экономический статус семьи участника; были ли склонны к антисоциальному поведению родители участника; бывали ли у родственников участника психические заболевания; подвергался ли участник физическому и иным видам насилия. Мы оценивали социально-экономический статус семьи пятилетних участников на основе того, сколько лет их родители учились в школе, где работает глава их семьи, каков доход семьи, получает ли семья социальные выплаты, живет ли в доме, построенном на государственные субсидии, и есть ли у семьи автомобиль.

Также, когда участникам было пять лет, мы посещали их дома и просили матерей взглянуть на список признаков антисоциального поведения и сказать, склонялись ли к такому поведению они сами или отцы близнецов. Когда участникам было по двенадцать лет, мы вновь спрашивали у матерей, употребляли ли они когда-нибудь наркотики; бывали ли у них проблемы, связанные с алкоголем, депрессия или психоз; пытались ли они совершить самоубийство. Кроме того, мы спрашивали, сталкивались ли с подобным близкие родственники близнецов (биологический отец, биологические родители матери, а также родные братья и сестры участников). Когда участникам было пять, семь и десять лет, мы нарочно проводили с матерями беседы, которые позволяли понять, насколько хорошо к каждому из близнецов относятся в семье. Приведем примеры случаев, когда с участниками обращались плохо: кого-то из близнецов суд признал виновным в нападении на брата в подростковом возрасте; кого-то обжигали спичками; кого-то родители избивали вплоть до переломов; и/или местные службы по защите прав детей ставили какую-то семью на учет, поскольку в ней учиняли физическое насилие над детьми. Вы наверняка думаете: какая мать будет рассказывать о подобном прямо? Однако к тому времени, когда участникам исполнилось по двенадцать лет, их матери уже успели понять, что нам можно доверить любые тайны, хотя мы при каждой встрече напоминали: если у нас сложится впечатление, что с кем-то из детей в семье обращаются плохо, мы вынуждены будем доложить об этом в службы по защите прав детей. Наконец, чтобы точнее оценить уровень домашнего насилия, мы, когда участникам было пять, семь и десять лет, спрашивали у их матерей, прибегали ли они или их партнеры к одному из двенадцати видов физического домашнего насилия, например избивали ли партнера ногами; угрожали ли ему ножом. Как уже наверняка очевидно, мы тщательно подошли к изучению семейных обстоятельств, которые могут усиливать связь между районом проживания и антисоциальным поведением ребенка, чтобы впоследствии сделать на них поправку. Мы были уверены, что сделать поправку только на социально-экономический статус семьи недостаточно.

Итак, что же мы обнаружили, когда собрались наконец, на основе эмпирических данных, ответить на вопрос о том, правда ли по тому, насколько беден район, в котором проживает ребенок, можно предсказать, насколько сильно он будет склонен к антисоциальному поведению, даже с учетом особенностей выборки? Мы обнаружили, что можно.

По перечню семейных обстоятельств можно было предсказать, насколько враждебным к окружающим вырастет ребенок, так же точно, как по социально-экономическому статусу района, где проживала семья.

Другими словами, ребенок, который живет в неблагополучном районе, будет склонен к антисоциальному поведению сильнее, чем ребенок, проживающий в благополучном, не потому что у первого хуже положение в семье. Выходит, общественное и экономическое положение соседей также вносит свой вклад в развитие ребенка: чем неблагополучнее район, в котором малыш живет, тем чаще он склоняется к антисоциальному поведению. Поэтому нельзя списать выводы, к которым мы пришли первоначально, на особенности выборки.

Механизмы влияния

Одно дело – обнаружить, что район проживания, судя по всему, влияет на развитие ребенка, даже с поправкой на многочисленные семейные обстоятельства, которые также вносят свой вклад. И совсем другое – понять, почему так происходит. Именно поэтому в дальнейшем мы решили разобраться, как опыт и обстоятельства, с которыми ребенок сталкивается вне стен дома, влияет на его развитие. В частности, мы задали себе вопрос: «Как так выходит, что дети из неблагополучных районов сильнее склонны к антисоциальному поведению?»

Для начала поясним: ошибочным будет полагать, будто существует одно-единственное объяснение того, как проживание в неблагополучном районе приводит к тому, что дети хулиганят и ведут себя агрессивно. Как мы отмечали, когда обсуждали влияние семьи на скорость полового созревания девочек (7-я глава), буквально все исходы в человеческом развитии определяются целым набором обстоятельств. И если мы решили сейчас сосредоточиться на одном, это не значит, что нет других. Итак, с точки зрения биологии то, что ребенок из неблагополучного района сильнее склонен к антисоциальному поведению, скорее всего, объясняется откликом организма на переживания. В восемнадцатой главе мы обсудим биологические особенности развития подробнее, однако к теме района проживания обращаться уже не будем. Кроме того, велика вероятность, что свой вклад могут вносить социологические особенности, и особенно это заметно, наверное, если обратить внимание на то, как ребенок общается со сверстниками. Это предположение соотносится с мнением матери Томаса, о которой мы рассказывали в начале главы. Также стоит обратить внимание и на особенности воспитания – и когда мы размышляли, что именно связывает между собой социально-экономический статус района проживания и склонность к антисоциальному поведению, то решили остановиться не на чем ином, как на них. Итак, чтобы продолжить свое приключение в поисках тайн влияния района проживания на развитие человека (на основе данных исследования E-Risk), мы решили проверить следующее предположение: дети из неблагополучных районов сильнее склонны к антисоциальному поведению потому, что хуже общаются с родителями.

Чтобы проверить это предположение, мы оценили воспитание участников с двух сторон: насколько их матери ласковы и насколько они внимательны. Чтобы оценить первое качество, мы провели процедуру под названием «Пятиминутная речь». В ней участвовали матери десятилетних участников, когда мы в очередной раз приходили к ним домой. Матерей просили в течение пяти минут рассказывать об одном близнеце и еще пяти следующих – о другом. Если мать вредничала, мы задавали ей наводящие вопросы в духе: «Как вы себя ощущаете, когда выходите с дочерью на люди?» – или: «Что бы вы хотели изменить в своем ребенке?» Речи матерей записывали, а после оценивали то, насколько ласково они отзываются о детях. Речь о каждом из близнецов оценивали разные, специально обученные люди, которые ничего не знали о семьях-участницах (и самих участниках). То, насколько мать ласкова, определялось по звучанию ее голоса и по словам, которые она использовала; особенное внимание уделялось тому, как часто мать проявляет к ребенку сочувствие и сопереживание. Если по рассказу выходило, что мать очень любит ребенка, очень внимательно к нему относится и обожает проводить с ним время, ей давали высокую оценку. И наоборот, мать оценивали низко, если она едва ли понимала ребенка, не сопереживала ему и была к нему невнимательна или если говорила о ребенке вяло, неохотно и даже разочарованно. Самые высокие и самые низкие оценки получали те матери, которые были бесконечно ласковыми и откровенно черствыми соответственно.

Во время того же посещения мы собирали сведения о том, насколько пристально мать следит за поведением каждого из близнецов (опять же, по отдельности) вне дома. Матерям задавали по десять вопросов, направленных на то, чтобы определить, знает ли она, с кем ее ребенок видится; известно ли ей, чем ребенок занимается в свободное время; нужно ли ребенку ее разрешение, чтобы покинуть дом, и в курсе ли она, чем занимается ребенок, пока ее нет дома. Чем больше положительных ответов давала мать, тем выше была ее оценка за внимательность.

Когда мы наконец на основе собранных данных проверили, правда ли дети из неблагополучных районов сильнее склонны к антисоциальному поведению, поскольку хуже общаются с родителями, наши ожидания оправдались. Выяснилось, что матери из неблагополучных районов проявляют к детям меньше ласки и понимания, а также хуже за ними следят, тем самым подталкивая их к антисоциальному поведению. По правде говоря, когда мы включили данные об особенностях воспитания участников в статистический анализ (то есть учли и эту величину), то связь между социально-экономическим статусом района и склонностью ребенка к антисоциальному поведению исчезла без следа! Выходит, только из-за того, что в неблагополучных районах о детях заботятся хуже, ребенок, который в нем живет, вероятнее склонится к антисоциальному поведению. Это можно сравнить с тем, как работает лампа: когда вы нажимаете на кнопку выключателя, свет вспыхивает, потому что по проводу движутся электроны. Если сделать поправку на посредника (то есть перерезать провод), то выключатель окажется бесполезен – свет благодаря ему не зажжется и в комнате так и будет темно, сколько ни нажимай на кнопку. «Выключателем» в нашем случае можно назвать район проживания; «проводом» – особенности воспитания; а «светом» – антисоциальное поведение ребенка.

Относительная бедность

Во многих американских городах семьи с бедственным экономическим положением обитают вдали от более зажиточных. В итоге самые и не самые процветающие районы располагаются довольно далеко друг от друга. Если какой-то богатый район находится по одну сторону железной дороги, то бедный наверняка будет по другую. Естественно, районы с разным социально-экономическим статусом разделяют не только железнодорожные пути.

В Соединенных Штатах встречаются такие районы, в которых проживают как бедные, так и богатые семьи, однако в Соединенном Королевстве таких районов намного больше, особенно в крупных городах, в том числе в столице и крупнейшем городе страны, Лондоне. Сейчас мы пишем эту главу, а всего несколько дней назад произошел ужасный пожар в двадцатичетырехэтажном высотном лондонском здании. Огонь с ужасающей скоростью распространился по зданию вскоре после полуночи, и это привело к многочисленным жертвам. Правоохранительные органы провели масштабное расследование, чтобы выяснить обстоятельства произошедшего и, усвоив этот горький урок, впредь быть осмотрительнее. В Соединенных Штатах почти во всех новостях об этом событии упоминалось, что это здание, построенное в ходе воплощения социального проекта, деньги на который выделил местный совет самоуправления, окружали самые дорогие дома в стране. Вместо того чтобы селить бедных граждан вдали от богатых, Национальное правительство Великобритании постаралось сделать все, чтобы богатые люди жили вперемежку с бедными, поскольку были уверены: в будущем это принесет лишь благо.

Благодаря этому у нас появилась великолепная возможность проверить, правда ли бедным людям лучше жить вблизи, а не вдали от богатых. Когда мы начали изучать этот вопрос, то ожидали двух исходов. С одной стороны (в том числе со стороны архитекторов, которые проектировали расположение домов в городе), если бедная семья живет рядом с людьми с высоким достатком, это может сказаться на ней, и особенно на обитающих в семьях детях, благотворно. Дети, подрастая, постоянно будут общаться с теми людьми, которые умеют грамотно распоряжаться жизнью, каждый день ходят на работу, берегут имущество и воспитывают покладистых детей, которые достойно учатся. С другой стороны, если бедный человек каждый день видит богатых соседей, это может удручать или даже злить его. Вдруг сложится так, что он будет ежедневно испытывать непреодолимое унижение? Если те, у кого «есть все», и те, у кого «нет ничего», будут сравнивать себя друг с другом, то представителям второй группы, которые явно проигрывают, будет лишь хуже и хуже.

Чтобы проверить, какое из двух предположений вернее и как на развитии детей сказывается «относительная бедность», мы подняли некоторые из вышеописанных данных. Начали мы с того, что сосредоточились исключительно на тех участниках, которые выросли в «неблагополучных» районах и чья семья испытывала трудности с деньгами. Считалось, что семья испытывает трудности с деньгами, если у ее главы не было высшего образования; если он занимал должность, не требующую особых навыков, или и вовсе не работал; или если семья жила на пособия от государства. Сложная программа позволила нам отметить семьи всех участников на карте, и мы сумели определить, кто из бедных семей проживал в неблагополучном районе, а кого окружали зажиточные соседи. Подвыборка для нашего нового исследования оказалась достаточно большой: две трети участников исследования E-Risk проживали в районах, в которых более 25 % семей считались состоятельными.

Что еще любопытнее, мы обнаружили следующее: по меньшей мере в вопросе антисоциального поведения архитекторы явно прогадали. Выяснилось, что пятилетний ребенок из бедной семьи, которого окружают более состоятельные соседи, склонен (согласно свидетельствам матерей и преподавателей) к антисоциальному поведению даже сильнее, чем ребенок из настолько же бедной семьи, который проживает в неблагополучном районе! (См. Диаграмму 9.2.) Мы пришли к тем же выводам, когда обратились к данным об уровне антисоциального поведения участников в семи-, десяти– и двенадцатилетнем возрасте. То, что влияние окружения вне семейного круга так важно, оказалось настолько же неожиданным, насколько и то, что на развитии ребенка, посещающего дошкольное учреждение, сильно сказывается размер группы, в которую его отдают родители (мы говорили об этом в 8-й главе).

Однако нам вновь пришлось усомниться в своих заключениях и проверить, нельзя ли списать обнаруженную закономерность на какие-то обстоятельства кроме богатых соседей. Чтобы добраться до истины, нам пришлось сделать поправку на множество тех внутрисемейных и внешних обстоятельств, о которых мы говорили выше, в частности на социально-экономический статус семьи; на то, были ли склонны к антисоциальному поведению родители участника; и на долю бедных семей, проживающих поблизости; а также на два других отягчающих обстоятельства, о которых мы прежде не говорили, но которые, судя по многим исследованиям на эту тему, вносят свой вклад в развитие детей: то, насколько ответственно жители района следят за порядком в нем, и то, насколько легко им уживаться вместе. Учесть два этих обстоятельства нам подсказал социолог Роб Сэмпсон, который сейчас работает в Гарварде и исследует, как на развитие человека влияет район проживания. Чтобы измерить то, насколько ответственно жители района следят за порядком в своем районе и насколько легко соседям ужиться друг с другом, мы отправили готовым сотрудничать с нами соседям участников по улице или двору анкеты. Эти анкеты позволяли понять, насколько сплоченно живут люди в том или ином районе, и насколько хорошо местные жители поддерживают порядок. Например, мы спрашивали у респондентов, сообщают ли соседи родителям о том, что их ребенок прогуливает школу, если замечают, как тот в учебное время зависает с друзьями за углом или расписывает стены. Кроме того, мы просили оценить, насколько охотно соседи помогают друг другу и можно ли считать обитателей их района дружными.

ДИАГРАММА 9.2. Зависимость среднего уровня антисоциального поведения среди пятилетних детей от доли нищих семей, проживающих поблизости. По К. Одгерс, С. Донли, А. Каспи, К. Бейтсу, Т. Моффитт (2015 г.). Living alongside more affluent neighbors predicts greater involvement in antisocial behavior among low income boys. Journal of Child Psychology and Psychiatry, 56, 1055–1064, figure 3. © Association for Child and Adolescent Mental Health, 2015.

Чтобы оценить, насколько тяжело соседям уживаться друг с другом, мы включили вопросы о том, происходят ли в районе те или иные правонарушения (разбрасывают ли там мусор и битое стекло; стоят ли старые здания, брошенные автомобили и оставленные на произвол судьбы магазины; разбивают ли уличные фонари, оконные стекла или рисуют ли на стенах). Даже когда мы сделали поправку на все эти потенциально отягчающие внутрисемейные и внешние обстоятельства, выводы, к которым мы пришли до этого – за одним важным исключением – остались неизменными: ребенок, живущий в бедной семье, будет (с пяти до двенадцати лет) придерживаться антисоциального поведения с большей вероятностью, если поблизости живут состоятельные семьи, чем бедный ребенок, который с детства окружен такими же бедными семьями, как та, в которой живет он сам. Поправка на вышеперечисленные обстоятельства изменила лишь одно: закономерность продолжала наблюдаться только у мальчиков, а у девочек пропала. Это и стало единственным исключением.

Едва мы это заметили, как тут же задались вопросом: «Что происходит с детьми из состоятельных семей, которые живут в «смешанном» окружении? Влияют ли на них так же пагубно те соседи, которые в сравнении с ними богаче?» Оказалось, что нет. Возможно, это вас не удивит, однако ребенок из состоятельной семьи и при этом из «смешанного» района вероятнее склонялся к антисоциальному поведению не из-за того, что его окружали семьи еще богаче его собственной, а из-за того, что рядом проживало довольно много бедных семей. Эта связь осталась неизменной, когда мы еще раз сделали поправку на все потенциально отягчающие обстоятельства, перечисленные выше. Другими словами, выяснилось, что ребенку, особенно если он мальчик, из бедной семьи, как ни неожиданно, лучше жить в окружении бедных семей, а не богатых, в то время как у детей из семей со средним и высоким достатком все с точностью до наоборот. Поэтому несмотря на то, что относительная бедность в районе подталкивает мальчиков из бедных семей к антисоциальному поведению, оказавшись поблизости от богатых семей, в сравнении с которыми бедность ощущается только острее, ребенок еще вероятнее собьется с верного пути. Проживание в «смешанном» районе по-разному сказывается на развитии детей из богатых и бедных семей.

Вы наверняка спросите: почему ребенку из бедной семьи возле богатых людей живется хуже, чем вдали от них? Десятки лет исследований, посвященных социальном неравенству и здоровью, показывают, что люди с высоким положением могут плохо влиять на психическое и физическое здоровье людей с низким положением. Вообще, эта мысль, равно как и собранные нами сведения, напомнили нам о данных наблюдений за жителями России до и после распада Советского Союза, произошедшего целое поколение назад. До того, как произошло это ключевое событие, жителям Советского Союза стоило лишь оглядеться по сторонам, чтобы увидеть вокруг себя настолько же бедных людей и понять: так живут все, а значит, можно и потерпеть. Однако затем в стране закрепился капитализм, и, наблюдая за более успешными соседями, жители России все чаще испытывали отчаяние. Относительная бедность удручала россиянина сильнее всеобщей – даже если его экономическое положение при этом вообще не изменилось. Порой человек даже мог жить лучше прежнего, однако в сравнении с соседями все равно чувствовал себя беднее, чем при СССР. Другими словами, один и тот же бедный человек может спокойно жить в окружении таких же бедных людей, однако стоит ему оказаться в окружении соседей побогаче, как он тут же начинает сильнее тяготиться своим положением.

Если обратиться к вопросу антисоциального поведения, то уже долгое время существуют предположения, суть которых сводится к следующему: только что описанная склонность сравнивать себя с окружающими, а также ощущение несправедливости и беспомощности, возможно, приводят к тому, что люди склоняются к правонарушениям. Подобный психологический опыт заставляет человека не только жить в напряжении и испытывать отрицательные чувства (например, зависть или возмущение), но и «хватать все, что плохо лежит». Криминологи рассматривают эту закономерность с точки зрения теории возможности: бедная молодежь, которая проживает вблизи от богатых людей, сильнее склонна к преступлениям, поскольку чаще видит и получает доступ к ценным жертвам в лице более богатых соседей. Особенно ярко это проявляется в случаях, когда у детей из более состоятельных семей есть то, что очень хочет получить ребенок из бедной, но не может себе позволить, например дорогие кроссовки, ноутбук или выпущенный недавно смартфон.

Учитывая все вышеописанное, можно задаться вопросом: почему упомянутые закономерности не наблюдаются среди девочек? Дело может быть в том, что девочки реже гуляют по улице без сопровождения: родители следят за ними внимательнее, чем за мальчиками. Тогда, наверное, понятно, почему мальчики в целом чаще, чем девочки, наносят ущерб чужому имуществу и, в том числе, совершают акты вандализма просто так, без особой выгоды, кроме той, что их сильнее начинают уважать сверстники, а это очень даже важное обстоятельство. В таком случае, возможно, влияние относительной бедности на развитие девочек станет очевидным позже, когда можно будет сосредоточить исследование на других переменных исхода, например на том, закончит ли девочка из неблагополучного района среднюю школу, насколько крепкой у нее будет психика и насколько успешна она будет в труде. Правда ли это, покажет время, однако проверить свои предположения мы сможем лишь тогда, когда участники исследования E-Risk повзрослеют. Вновь напомним нашим читателям, что работа над лонгитюдным исследованием напоминает труд садовника. До того как удастся собрать первые плоды, необходимо посадить дерево и долгие годы удобрять почву, следить за тем, чтобы растение получало достаточно влаги, а также избавляться от грызущих его паразитов.

Устойчивость перед лицом неблагоприятных условий

Даже несмотря на то что ребенок из неблагополучного района сильнее склонен к антисоциальному поведению (причем мальчики особенно восприимчивы к пагубному влиянию относительной бедности), не стоит думать, будто каждый ребенок из неблагополучного района непременно станет правонарушителем. Мы в очередной раз лишь указываем на вероятность исхода, а не на то, что исход предопределен. Поэтому исключительно важно рассказать о том, какие обстоятельства ограждают детей от пагубного влияния – какие обстоятельства воспитывают в детях устойчивость к отрицательному воздействию.

Пытаясь ответить на этот вопрос, мы воспользовались мыслями из недавно зародившегося исследовательского направления – экометрии, которое стремится разобраться в том, как на человеческое развитие влияют изменения в среде, поскольку раньше исследователи в основном обращали внимание на относительно неизменные обстоятельства, например бедность. Итак, экометрические воззрения подсказали нам, что стоит обратить внимание на социальные явления, происходящие в пределах того или иного района. Эти явления могут объяснять, почему некоторые дети из бедных районов в будущем ведут себя лучше, чем ожидалось (по крайней мере, с меньшей вероятностью склоняются к антисоциальному поведению). В частности, наше пристальное внимание привлекла мысль о том, что поддержание порядка жителями района, которое указывает на сплоченность людей, живущих по соседству, в совокупности с их готовностью помогать друг другу в минуту нужды, способно обеспечить устойчивость к отрицательному воздействию.

О таком явлении, как общая ответственность соседей за порядок в той местности, где они проживают, заговорили после чикагского исследования, в ходе которого оказалось, что в роскошных высотных домах соседям все равно друг на друга, в то время как в беднейших афроамериканских районах соседи неизменно поддерживают друг друга, особенно если их объединяет общая сильная вера.

То, насколько добросовестно жители следят за порядком в районе, не показывает, насколько сознателен каждый из обитателей в отдельности. Жители поддерживают порядок в районе, если следят за выполнением набора негласных правил, а также живут сплоченно и охотно помогают друг другу, особенно в минуту нужды – в частности, когда речь идет о поведении детей. Судя по всему, когда жители сами следят за порядком в районе, дети и подростки, проживающие под их надзором, чаще стараются вести себя как положено, благодаря чему район, как одно небольшое сплоченное государство, грамотно распоряжается благами, полученными извне, и развивает собственный социальный капитал, то есть воспитывает в подрастающем поколении полезные навыки и способности.

Чтобы вам было проще понять, насколько важно дружить с соседями, позвольте привести два противоположных случая, с которыми мы столкнулись в ходе исследования E-Risk. Этими случаями с нами поделились два человека, каждого из которых мы отправляли посещать дома в определенном районе. Оба описывали похожие обстоятельства. И в том и в другом районе несколько мальчишек примерно десяти-двенадцати лет от роду окружили еще одного, чтобы избить. В одном районе несколько людей, проходивших мимо по улице, переходили на другую сторону, явно не желая вмешиваться. А в другом водитель, который проезжал мимо, замедлился и крикнул в окно: «А ну-ка оставьте парня; сейчас полицию вызову!» В итоге хулиганы, которые буквально пару мгновений назад собирались совершить правонарушение, бросились врассыпную, благодаря чему мальчик, едва не ставший их жертвой, спокойно ушел домой.

Напомним, что, когда мы оценивали районы, то опрашивали взрослых, которые проживали поблизости от участников исследования E-Risk, но чьи дети участниками этого проекта не являлись. Когда участникам было восемь-девять лет, мы отправляли обитателям пятнадцати районов одного и того же населенного пункта анкеты, и в итоге вышло, что мы написали 1116 семьям, или почти семнадцати тысячам людей! В каждое письмо мы вкладывали заранее оплаченные конверты, чтобы респондентам было в чем отправить анкеты обратно. Если в среднем, то мы получили по три заполненные анкеты на каждую семью. Большинство участников опроса больше пяти лет жили в одном и том же районе, а потому хорошо его знали.

Как уже было сказано, чтобы оценить, насколько добросовестно жители следят за порядком в районе, мы задавали вопросы о том, насколько охотно соседи помогают друг другу и насколько сплоченными себя ощущают. Считалось, что соседи оказывают друг другу помощь, если они сознательно указывают местным детям на плохое поведение (например, когда те пропускают школу, рисуют на стенах или не уважают взрослых). Сплоченность оценивали через вопросы о том, насколько дружными можно назвать обитателей того или иного района: способны ли они доверять друг другу, ладят ли между собой, разделяют ли общие ценности.

Чтобы оценить, насколько хорошо сознательность и тесное взаимодействие соседей ограждают местных детей от отрицательного влияния, мы сначала определили, связаны ли эти обстоятельства со склонностью к антисоциальному поведению в пятилетнем возрасте, а затем – как под их влиянием менялось поведение детей в течение следующих пяти лет. В итоге мы обнаружили, что дети, которые проживали в сплоченных районах, в пять лет были меньше склонны к антисоциальному поведению и, пусть это проявляется уже не так ярко, в школьные годы (с пяти до десяти лет) стремительнее развивались в смысле антисоциального поведения (то есть со временем были склонны к нему еще реже).

Однако важнее было изучить иной вопрос: если сделать поправку на внутрисемейные и внешние отягчающие обстоятельства, окажется ли, что сплоченность соседей вносит больший вклад в развитие детей из неблагополучных районов по сравнению с детьми из благополучных? Данные о пятилетних участниках позволили нам ответить на этот вопрос утвердительно. Другими словами, сознательность соседей важна только с точки зрения экометрии: если жители неблагополучного района стараются поддерживать в нем порядок, живущие в нем дети реже поддаются пагубному влиянию. Однако подобного не наблюдалось в более благополучных районах. А связанных с сознательностью соседей изменений в поведении участников с течением лет не наблюдалось ни в благополучных, ни в неблагополучных. Другими словами, только в неблагополучных районах, сплотившись, взрослые (в той или иной мере) защищают детей от отрицательного влияния внешней среды.

Это, естественно, объясняет, почему в одинаково неблагополучных районах могут расти дети с разным уровнем склонности к антисоциальному поведению. По уровню склонности к антисоциальному поведению, по меньшей мере в пятилетнем возрасте, мы можем судить о том, что неблагополучный район неблагополучному району рознь: сознательность проживающих в нем людей может быть различной. Следовательно, разным может быть и поведение детей, которые растут в этих районах.

Когда мы закончили исследование (итогами которого поделились только что) о том, как обстоятельства района проживания влияют на развитие детей, мы вновь обнаружили, для ответов на какие вопросы нам не хватает сведений, поскольку мы не додумались заранее их собрать. На этот раз мы упустили влияние на участников школьной среды. Учитывая, что дети из неблагополучных районов, в которых взрослые стараются сами поддерживать порядок, в пятилетнем возрасте склоняются к антисоциальному поведению реже, чем их сверстники из таких же неблагополучных, но отнюдь не таких сплоченных районов, можно смело предположить, что и школы в двух этих районах будут разными. Придется ли учителям, которые преподают детям из неблагополучных, однако тесно взаимодействующих районов, меньше времени тратить на поддержание порядка в классе и больше – на то, чтобы передать школьникам знания, чем тем учителям, которые преподают детям из таких же неблагополучных, однако не настолько сплоченных районов? Если да, то будет ли различным уровень успеваемости у детей из районов с различным уровнем сплоченности? К сожалению, данные, собранные в ходе исследования E-Risk, не позволяли нам обратиться к этому вопросу, хотя на него очевидно необходимо обратить внимание.

Выводы

Если учесть, насколько важную роль в развитии человека играют не только внутрисемейные обстоятельства, но и внешние, а именно место, которое семья, в частности родители, выбирает для проживания (если у них вообще есть выбор), то наверняка неудивительно то, что мы в ходе своего нового приключения обнаружили следующую закономерность: чем неблагополучнее район, в котором проживает ребенок, тем сильнее он склонен к антисоциальному поведению. Вряд ли столько людей старались бы выбрать себе район получше, если бы это никак не сказывалось на качестве их жизни и развитии их детей. Напомним, что, невзирая на озвученное только что наблюдение, в своем исследовании мы пытались понять, правда ли район проживания сказывается на развитии детей подросткового возраста, в частности на их социально-эмоциональном развитии, поскольку большинство наших предшественников в основном изучали другие стороны человеческого развития и выбирали в качестве участников исследования подростков.

Мы полагаем, что часть исследования E-Risk, посвященная районам проживания, оказалась в чем-то полезной для такого направления исследований, как «экометрия». Во-первых, благодаря нашим изысканиям стало ясно, что уже в пятилетнем возрасте заметно, как на ребенка влияет жизнь в неблагополучном районе – а именно то, что она подталкивает его к антисоциальному поведению. Эта связь сохранилась, даже когда мы сделали поправку на множество внутрисемейных и внешних обстоятельств, а значит, ее нельзя списать на то, что мы в рамках исследования не могли распределить участников по разным районам случайным образом. Другими словами, пусть даже, например, семейные обстоятельства и влияют на то, как ребенок развивается, по району, в котором он живет (а не только по влиянию семьи), можно вполне точно предсказать, насколько он вырастет озлобленным и склонным к правонарушениям.

Кроме того, мы вывели еще три положения, которые стоит обдумать и проверить. Во-первых, семья и район проживания воздействуют на ребенка в совокупности. В этом отношении мы обнаружили, что район проживания творит чудеса – или проклятья – в основном через воспитание. Если ребенок не только живет в неблагополучном районе, но и получает от родителей недостаточно ласки и внимания, в будущем он наверняка будет склоняться к антисоциальному поведению. Естественно, это означает, что если ребенок растет в неблагополучном районе, однако при этом родители к нему ласковы и внимательны, то он, вопреки выявленной прежде закономерности, будет намного меньше склонен к антисоциальному поведению. А когда мы проверили, как можно выработать устойчивость к пагубному влиянию района проживания, то оказалось, что ласка и забота со стороны родителей способны ослаблять связь между местностью, где живет семья, и развитием малыша.

Кроме того, мы заметили, что важную роль в развитии, по меньшей мере мальчиков, играет не то, насколько район неблагополучен вообще, а то, насколько бедна его семья в сравнении с окружающими. Напомним, что мальчики из неблагополучных районов были сильнее склонны к хулиганскому и агрессивному поведению (с пяти до двенадцати лет), если их окружали дети из более состоятельных семей. Это наблюдение противоречит воззрениям многих архитекторов. Принято считать, что дети из бедных семей развиваются лучше, если окружить их богатыми семьями. Естественно, учитывая, что описанное здесь исследование проводилось в Англии и Уэльсе, мы не можем утверждать, будто в Соединенных Штатах, Новой Зеландии или где-то еще обязательно должно наблюдаться то же самое.

Возможно, решение для возникшей в ходе нашей работы головоломки (стоит ли селить и учить вместе детей из семей с различным достатком?) кроется в наблюдениях, которыми мы поделились в конце. Неблагополучные районы бывают разными. У них разная экометрия – в каких-то районах люди стараются поддерживать внутренний порядок, а в каких-то – нет, которая по-разному сказывается на развитии местных детей. Однако в ходе исследования мы выяснили, что именно определяет экометрию района и, следовательно, как развивать сознательность в местных жителях. Как мы выяснили, этим особенно важно заниматься в бедных районах, поскольку только в них устойчивость к отрицательному влиянию зависит от того, насколько сознательны местные жители, – и в тех районах, в которых соседям не все равно друг на друга, дети склонны к антисоциальному поведению меньше, чем в других неблагополучных районах. Исследователи в области человеческого развития изучают, как развиваются дети и почему они развиваются именно так, однако мы думаем, что оценку изменений в той среде, которая окружает детей, стоит доверить знатокам в этом вопросе – в первую очередь социологам и эпидемиологам. Так что принимайте эстафету.

10. Травля

Когда мы в ходе исследования E-Risk пришли к десятилетнему Джошуа и его брату-близнецу Джеку домой (они жили в пригороде английского Манчестера), первый никак не мог перестать жаловаться на то, что в школе над ним издеваются другие мальчишки. Джошуа и Джек – двойняшки, и Джошуа намного слабее брата. Оба живут под присмотром матери-одиночки в выделенном государством доме, и в Соединенном Королевстве, в отличие от Соединенных Штатов, это еще отнюдь не значит, что все потеряно. Тем не менее Джошуа все жаловался и жаловался на одного мальчика за другим: те дразнили его за то, что он слабак, не блещет умом и никто с ним не дружит. К сожалению, брат не особенно ему помогал: он буквально никогда не вступался за Джошуа, а порой и дразнил его вместе с задирами. Казалось, мальчикам даже повезло, что их мать небогата и не может купить каждому по телефону – тогда Джошуа доставали бы еще и через него, когда он сидел бы дома, где в последние дни проводил все больше и больше времени.

К сожалению, травля – отнюдь не редкое явление, как в Соединенном Королевстве, так и в Соединенных Штатах и большинстве других западных стран. В 2008/09 учебном году американский Национальный центр образовательной статистики в рамках Национального опроса по уголовной виктимизации обратил внимание на школьную преступность. В итоге более семи миллионов американских школьников в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет – более 28 % участников – признались, что в школе их травят. В 2011 году британское Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми сообщило: 25 % детей признались, что их травят. Что примечательно, показатели в США и Великобритании выше, чем в целом по миру: в 2004 году было заявлено, что травле подвергается 13 % детей. Такой разрыв в показателях можно толковать по-разному: либо сегодня травят еще больше детей, чем раньше (что вполне возможно, учитывая, насколько сейчас среди детей и подростков распространен кибербуллинг), либо в англоговорящих странах травят больше детей, чем в остальном мире. Это тоже вполне возможно.

Согласно определению, ребенок или подросток подвергается травле тогда, когда его постоянно задирают и унижают сверстники, пользуясь преимуществом в силе, из-за чего жертва не способна постоять за себя.

Травля может выглядеть по-разному. Раньше, чтобы подвергнуть жертву травле, с ней встречались воочию, после чего задира, например, сбивал ее с ног или высмеивал ее внешность, зачастую под улюлюканье окружающих. Однако сегодня положение изменилось. Когда стремительно распространился кибербуллинг, жертв начали доставать отвратительными сообщениями, причем как в одиночку, так и толпами. Такая травля способна довести даже до самоубийства. Многие сейчас наверняка вспоминают, как их травили, или как они сами кого-то травили, или как наблюдали за задирой и его жертвой. В двух последних случаях гордиться явно нечем.

Обсуждая этот вопрос, мы не могли не вспомнить то, что тяжело забыть, как двоих из нас тоже когда-то травили. Терри Моффитт почти сразу вспомнила, как мальчик по имени Топпер травил ее каждый день. Он садился в тот же автобус, в котором она добиралась до принадлежавшей ее семье фермы в Северной Калифорнии. Поездка была долгой, и этот мальчик преспокойно толкал ее, выбивал учебники у нее из рук и угрожал ее избить, а также любого, кто садился рядом с ней. Супруг Терри, Авшалом Каспи, также вспомнил детство – он тогда жил в калифорнийском городе Санта-Круз. Его травили за то, что он приезжий. Парень по имени Джерри бил Авшалома под дых каждый раз, когда тот во время игры в баскетбол собирался забросить мяч в прыжке. Джерри вместе со своим прихвостнем постоянно угрожал Авшалому, что после уроков ему прилетит еще. В любой день двое этих задир могли появиться у одного из выходов и либо угрожать Авшалому, что ударят его, либо на самом деле его ударить. В итоге Авшалом ближе к концу учебного дня сидел как на иголках, пытаясь угадать, через какую дверь ему выйти из школы, чтобы избежать встречи с хулиганами. И вы только представьте, что случилось прямо сейчас. Мы буквально только что загуглили имя Джерри и наткнулись на его снимок – тот самый, с табличкой, который означает, что его арестовали. А еще оказалось, что мучитель Терри безвременно скончался. Два указанных исхода соотносятся с теми вопросами, на которые мы пытаемся ответить на страницах этой книги.

В этой главе мы расскажем о своем исследовательском приключении, в ходе которого пытались проверить, правда ли, что на развитие человека влияет опыт взросления, а именно общения со сверстниками, и если да, то как. В частности, в этой главе мы попытаемся ответить на два вопроса, связанные с травлей, на основе данных, полученных в ходе исследования E-Risk. Первый вопрос заключается в том, как травля влияет на развитие жертв, а второй – способно ли влияние семьи ослабить или смягчить воздействие травли. Во втором случае мы, как и в нескольких предыдущих главах, попробуем выявить обстоятельства, способные обеспечить ребенка устойчивостью к отрицательному влиянию. Также при этом мы в очередной раз докажем, что любой исход человеческого развития вероятен, но не предопределен.

Чтобы изучить травлю в начальной школе, мы беседовали с матерями семи– и десятилетних участников, а также с самими участниками, когда тем было по двенадцать лет. Эти беседы помогли нам лучше понять, как именно дети подвергаются травле. Матерям мы объясняли, что действия сверстников считаются травлей, если они говорят ребенку злые и обидные слова; если высмеивают малыша или обидно обзывают его; если устраивают ребенку бойкот, исключают его из группы друзей или нарочно никуда его с собой не зовут; если бьют, пинают или толкают его; если пытаются его оболгать или распустить о нем слухи; или если его обижают как-то еще. Представив такое описание, мы просили матерей рассказать, подвергался ли кто-то из близнецов травле. Еще мы по отдельности беседовали с каждым из близнецов и просили рассказать, травит ли их второй близнец. И матерей, и детей мы просили описать, как именно происходит (если происходит) травля. На основе собранных данных мы выяснили, как именно травят Джошуа, о котором рассказывалось чуть выше.

Прежде чем поделиться выводами, к которым мы пришли в ходе очередных изысканий, мы не могли не задуматься над вопросом, до этого почему-то вовсе не приходившим к нам в голову: почему сейчас вообще так часто говорят о травле? Как и другие исследователи, мы решили изучить, как травля влияет на развитие детей, поскольку сейчас этот вопрос «обсуждают все», причем в особенности он волнует родителей, учителей, политиков и, конечно, самих детей. Но почему? Травля, в конце концов, существует тысячелетиями. Давным-давно травля считалась обычной составляющей детства, что-то вроде обряда посвящения. Почему же сегодня мы настолько переживаем по ее поводу?

Мы поднимаем этот вопрос не потому, что считаем его недостойным всего того внимания, которое ему уделяют, а потому что отношение к этому вопросу за десятки лет изменилось слишком стремительно. Возможно, дело всего лишь в том, что сегодняшние родители (которые заводят меньше детей, а потому у современного ребенка зачастую нет братьев и сестер, способных прийти на помощь) внимательнее к потомству, чем родители прошлого. Поколения назад дети много времени проводили вдали от родительских глаз, и, даже если они жаловались на то, что их травят, у родителей было слишком много хлопот и времени переживать об этом не оставалось. Кто-то, может, даже вспомнит, как ему говорили нечто в духе «ты должен сам с этим разобраться – я вот разбирался сам».

А может, исследователи, родители и остальные люди сейчас знают о развитии детей намного больше, а потому желают оградить ребенка от всевозможных пагубных обстоятельств, в том числе и от травли. Кроме того, свой вклад может вносить опыт общения со сверстниками. Не так давно, в 1998 году, Джудит Харрис опубликовала известную книгу The Nurture Assumption (о которой мы уже упоминали в 5-й главе), где предположила, что многие люди – родители и исследователи – напрасно недооценивают то, как на развитии человека сказывается опыт общения со сверстниками: все настолько сосредоточились на воспитании, что будто и вовсе забыли, как на развитие и благополучие ребенка могут влиять друзья и знакомые. Это одна из причин, по которым мы в данной части книги (посвященной тому, как на развитие человека влияет опыт, который он переживает как внутри, так и вне семьи) рассмотрим те обстоятельства, что окружают ребенка в среде сверстников. В частности, эта глава будет посвящена травле, а одиннадцатая – курению травки.

Однако, скорее всего, на первый план травлю вывели именно социальные сети. Детей больше не травят только при личной встрече, как в те времена, когда авторы этой книги сами были детьми. Сегодня самая ужасная травля происходит по электронной почте и через мессенджеры, и слишком часто ею занимается сразу много детей, даже те, кто при личной встрече прибегнуть к травле не решился бы. Кроме того, душевная боль, которую вызывает кибербуллинг, может быть намного сильнее боли физической, вызванной тем, что ребенка толкают, пихают или бьют. В итоге можно прийти к выводу, что именно сочетание перечисленных обстоятельств, скорее всего, и привело к тому, что сегодня все настолько обеспокоены таким явлением, как травля.

Влияние травли

В ходе исследования, посвященного травле, мы отдельно проверили, как она влияет на три разные стороны детского развития. Во-первых, мы оценили, вызывает ли травля эмоциональные и поведенческие проблемы; во-вторых – увеличивает ли склонность к самоповреждению; и в-третьих – повышает ли склонность к набору избыточного веса. Расскажем о своих изысканиях по порядку.

Эмоциональные и поведенческие проблемы

Чтобы оценить, вызывает ли травля эмоциональные и поведенческие проблемы у детей десяти и двенадцати лет, мы обратились к свидетельствам матерей и преподавателей о поведении участников. В списке поведенческих проявлений, которые указывают на эмоциональные трудности, значились положения «много плачет», «слишком часто винит себя» и «тревожится». Поведенческие трудности мы оценивали по тому, насколько ребенок склонен к хулиганству (например, ворует ли) и агрессии (например, часто ли дерется). Это те же поведенческие проявления, о которых мы говорили в восьмой главе, посвященной тому, как на развитие ребенка влияет необходимость оставаться на чужом попечении, а также в девятой, где изучали, как на развитие ребенка влияет район, в котором он проживает. Мы использовали те же признаки, поскольку нам нужны были одни и те же величины как в исследовании E-Risk, так и в исследовании NICHD. Чтобы измерения были надежнее и, следовательно, точнее, мы вновь, совсем как когда изучали районы, свели вместе свидетельства родителей и учителей, на этот раз по поводу травли.

Как можно понять по ходу книги, в исследовании, подразумевающем наблюдение (а не эксперимент), где за жизнью детей следят год за годом, никак не вмешиваясь в их развитие, всегда есть опасность столкнуться с «обратной причинностью». Она происходит, когда некий искомый, но при этом мнимый исход связывают с тем, что предположительно является его причиной, но в действительности представляет собой следствие. Допустим, что плаксивые замкнутые дети, сами того не ведая, напрашиваются на травлю. В таком случае получается, что ребенок плачем и нелюдимостью сам склоняет окружение к травле, а не плачет и замыкается потому, что его травят. Это похоже на правду, поскольку задиры обычно выбирают в жертвы тех, кто послабее. Однако не поймите нас неверно: мы ни в коем случае не хотим сказать, будто жертва сама виновата в том, что ее травят.

Ввиду того, что происходит обратная причинность, нам приходится учитывать следующее: пусть даже травля и приводит к тому, что ребенок в будущем, как мы и предполагали, испытывает эмоциональные и/или поведенческие трудности, они на самом деле могут быть исходом тех поведенческих проявлений, которые возникли еще до начала травли. Поэтому мы решили проверить, с какими проблемами участники сталкивались еще до того, как в начальной школе их стали травить. Только так мы могли быть уверены, что не расценим зависимость травли (которая, несомненно, сама по себе так же скажется на поведении ребенка) от поведенческих проблем как зависимость поведенческих трудностей от травли. Конечно, вполне может быть и так, что трудности в поведении и травля взаимосвязаны, а потому обусловливают друг друга. Тогда получится, что ребенок своим поведением неосознанно склоняет окружающих к тому, чтобы его травили, а когда мы сделаем на это поправку, то окажется, что травля, в свою очередь, сказывается на поведении ребенка. Другими словами, связь может быть двусторонней: и трудности в поведении могут склонять окружающих к травле, и травля может приводить к тому, что ребенок будет испытывать (еще больше) поведенческих трудностей.

Во время других своих исследований, чтобы не перепутать причину и следствие, мы сначала свели к постоянной поведенческие проблемы, с которыми участники сталкивались к пятилетнему возрасту, а уже потом проверили, как травля влияла на них в десять и двенадцать лет. Сделав это, мы обнаружили, что у детей, которых травили в начальной школе, эмоциональные и поведенческие проблемы наблюдаются чаще, чем у тех, кого не травили. По правде говоря, мы анализировали данные таким образом, что выяснилось следующее: у детей, которых травили с пяти до двенадцати лет, эмоциональные и поведенческие проблемы с возрастом лишь усилились.

Стоит учесть, что травля – это не только обидно и не только вызывает эмоциональные и поведенческие проблемы.

Указанные эмоциональные и поведенческие проблемы уже сами по себе сильно усугубляют развитие ребенка, поскольку впоследствии ему сложнее находить близких друзей и хорошо учиться.

Другими словами, травля не только усиливает те эмоциональные и поведенческие проблемы, с которыми жертвы сталкивались до этого, но и запускают целую цепь явлений, которые самым пагубным образом сказываются на различных сторонах человеческого развития. Осознавая эту истину человеческого развития, мы приступили ко второй части нашего приключения в поисках связи между травлей и развитием и сосредоточились на самоповреждении – явлении, при котором дети нарочно увечат сами себя.

Самоповреждение

Ранее мы говорили о том, что травля способна крайне пагубно сказаться на развитии ребенка и причинить ему такую боль, что дело может дойти до самоубийства. Кого винить, если самое страшное все-таки случится? Кого можно призвать к уголовной ответственности? Задумавшись об этом, мы решили изучить склонность детей к самоповреждению. Нам хотелось узнать, правда ли, как нам то и дело вещают СМИ, что травля заставляет детей наносить себе увечья, а порой и лишать себя жизни. К счастью, даже в таком крупном проекте, как исследование E-Risk, среди более чем тысячи пар близнецов не нашлось достаточно случаев завершенного самоубийства, чтобы изучить этот вопрос. Однако попытки самоубийства мы также причисляли к случаям самоповреждения.

Кроме того, мы использовали данные, которые собирали, когда участникам было по двенадцать лет. Тогда в ходе личной беседы мы спрашивали у матерей, причинял ли кто-то из близнецов себе увечья и пытался ли кто-то из них совершить самоубийство в течение последних шести месяцев. Из этических соображений мы не спрашивали самих детей о том, причиняли ли они себе вред, поскольку боялись такими вопросами подтолкнуть их к опасным действиям. К самоповреждениям мы причисляли те случаи, когда участники, например, резали или кусали собственные руки, вырывали себе пряди волос, бились головой о стены и пытались покончить с собой посредством удушения (например, через повешение). Почти 3 % выборки прибегали к самоповреждению, причем мальчики и девочки – в равной степени.

Чтобы изучить, как травля влияет на склонность к самоповреждению, мы первым делом проверили, есть ли связь между тем, травили ли ребенка до двенадцати лет, и тем, насколько сильно он был склонен к самоповреждению в двенадцать. Оказалось, что связь есть, причем как в отношении всей выборки, так и в подвыборках, разделенных по половому признаку. Кроме того, связь наблюдалась и на основе рассказов матерей, и на основе признаний самих участников (см. Диаграмму 10.1).

Однако, как и в большинстве случаев, нам было мало просто отметить связь, чтобы прийти к окончательным выводам о том, как связаны травля и самоповреждение. В конце концов, склонность к самоповреждению могла усиливаться из-за чего-то другого; что, если дело было в, как мы ее называем, «третьей переменной»? Поскольку мы понимали, что травле зачастую подвергаются те дети, к которым плохо относятся родители, а самоповреждение зачастую бывает вызвано неграмотным воспитанием, мы решили проверить, можно ли списать обнаруженную связь на плохое отношение к детям со стороны родителей. В таком случае связь между травлей и склонностью к самоповреждению окажется надуманной. Когда участникам было пять, семь, десять и двенадцать лет, мы спрашивали их матерей о том, подвергался ли кто-то из близнецов физическому или сексуальному насилию.

Что важно, обнаружилось следующее: выявленная связь между травлей и склонностью к самоповреждению не зависит от того, сталкивался ли ребенок с домашним насилием. Другими словами, травля сама по себе повышала склонность участников к самоповреждению.

Когда мы задумывались, чем можно объяснить найденную связь, то вспоминали еще одно обстоятельство. Самоповреждение могло указывать на психические проблемы. Чтобы проверить, нельзя ли списать склонность участников к самоповреждению на психические проблемы, мы обратились к кладовой данных, которую пополняли в ходе исследования E-Risk, поскольку там, как мы уже подчеркивали выше, располагались сведения об эмоциональных и поведенческих проблемах, с которыми участники сталкивались в пятилетнем возрасте. Когда мы сделали поправку на эти сведения, связь между травлей и склонностью к самоповреждениям осталась неизменной. Жертвы травли склонялись к самоповреждению вовсе не потому, что уже до этого испытывали психологические трудности. Травля и самоповреждение были связаны друг с другом вне зависимости от того, наблюдались ли у ребенка проблемы с психикой.

ДИАГРАММА 10.1. Доля двенадцатилетних участников, склонных к самоповреждению, среди тех, кто подвергался травле часто и никогда (оценка проводилась на основе свидетельств о травле, полученных от матерей (сверху) и от самих участников (снизу)). По Х. Фишер, Т. Моффитт, Р. Хаутс, Дж. Белски, Л. Арсено и А. Каспи (2012 г.). Bullying victimization and risk of self harm in early adolescence. BMJ, 344, e2683, Figure. CC-BY-NC.

Далее мы задумались: что, если учесть уровень интеллекта участников в пятилетнем возрасте? Что, если травле чаще подвергаются те дети, у которых уровень интеллекта ниже, из-за чего они и склоняются к самоповреждению? Однако на это обстоятельство списать связь между травлей и склонностью к самоповреждению также не удалось.

Что, если дело в семье? Что, если дети склоняются к самоповреждению, потому что дома сталкиваются не только с насилием, но и с другими проблемами, следствием чего является в том числе и травля? Чтобы проверить, можно ли объяснить семейными обстоятельствами вероятность того, что ребенка будут травить, мы сравнили данные о тех близнецах одного пола и из одной семьи, к которым сверстники относились по-разному. Если точнее, мы включили в подвыборку тех близнецов, из которых одного травили, а другого нет – наподобие Джошуа и Джека, о которых мы рассказывали в начале главы. Связь между травлей и самоповреждением сохранилась даже после того, как мы сделали поправку на множество семейных обстоятельств (таких, как финансовые трудности, психопатология родителей, домашнее насилие и наличие близких или далеких родственников, пытавшихся совершить или совершивших самоубийство). Все потому, что семейные обстоятельства, которые могли во многом влиять на развитие участников, одинаково сказывались на жизни тех близнецов, которые жили в одном и том же доме. Поэтому те различия между ними, которые вызывает травля, нельзя объяснить семейными обстоятельствами: если близнецы растут в одном доме, они окружены одинаковыми условиями.

Прочитав все вышесказанное, читатель наверняка задумается: почему травля усиливает склонность ребенка к самоповреждению? Известно, что чем чаще ребенка травят, тем больше он испытывает напряжение; вспомните первый этап нашего исследования о травле, где мы связывали ее с эмоциональными проблемами. Однако почему жертвы травли предпочитают всем другим способам ослабить напряжение именно самоповреждение? Неужели нельзя позаниматься спортом или с кем-то поговорить? Возможно, дело в том, что двенадцатилетние дети еще не могут снимать напряжение так, как взрослые, например с помощью алкоголя или сигарет, походов в тренажерный зал или переедания. Скорее всего, дети прибегают к самоповреждению после того, как видят, что разговоры с другими не помогают, и понимают: необходимо привлечь внимание к своим проблемам как-то иначе. Последнее объяснение, возможно, больше подходит детям, над которыми в семье учиняют насилие и к которым почти никогда не прислушиваются, из-за чего они боятся даже намекнуть на то, что им нужно чужое понимание, ведь иначе их «накажут».

Избыточный вес

Сведения, которыми мы делились до сих пор, показывают, насколько пагубно травля сказывается на развитии детей в начале второго десятилетия жизни, в двенадцать лет. Мы в очередной раз хотим отметить одно из важнейших преимуществ лонгитюдных исследований, на которых сосредоточена эта книга: они позволяют проверить, сохранится ли некий исход, отмеченный в одном возрасте, в дальнейшем, когда участники станут старше. В ходе исследования E-Risk мы решили посмотреть, сохранится ли влияние травли к концу юных лет, когда участникам будет восемнадцать, поскольку мы изначально задумывали собирать данные об участниках вплоть до этого возраста.

В третьей части нашего исследовательского приключения, сосредоточенного на травле, мы решили оценить массу тела участников, а точнее, проверить, кто из них будет больше склонен к набору лишнего веса. Сейчас, согласно принятому в медицине определению, приблизительно две трети взрослых американцев имеют избыточный вес. В ходе изучения того, как на развитие человека влияет травля, было важно обратить внимание и на избыточный вес – по многим причинам. Избыточный вес не только повышает вероятность развития сердечно-сосудистых заболеваний, диабета второго типа и рака, но и склоняет окружающих людей к дискриминации – в общении, в школе и на работе. Поскольку существует не так уж и много убедительных свидетельств в пользу того, что современные способы, позволяющие помочь людям с избыточным весом (например, ограничения в еде или выработка привычки употреблять здоровую пищу), положительно сказываются на их дальнейшей жизни, важно выявить, какие обстоятельства в этом вопросе нам подвластны. Травля вполне могла вносить свой вклад в склонность человека к избыточному весу, поскольку люди, чтобы избавиться от напряжения, порой переедают или с точки зрения физиологии замедляют обмен веществ. Именно поэтому мы решили проверить, существует ли связь между травлей и избыточным весом, пусть даже первоначально мы не собирались изучать этот вопрос.

Еще одним поводом к тому, чтобы перейти к третьей части исследования, стали свидетельства в пользу того, что люди, которые в детстве сталкиваются с напряженными обстоятельствами, в дальнейшем вероятнее набирают избыточный вес. Например, люди, над которыми в детстве учиняли насилие, чаще в зрелости страдают от ожирения и быстрее наращивают индекс массы тела (ИМТ) в течение жизни в сравнении с теми, кто насилию в детстве не подвергался. Опять же, мы понимали, что нам придется проверять и другие объяснения связи между травлей в годы начальной школы и избыточным весом к концу старшей школы (например, не вносит ли свой вклад то же насилие в детстве), если она все-таки обнаружится.

Чтобы получить данные о том, кого из участников в детстве травили, мы вновь обратились к беседам с матерями участников – тогда еще учеников начальной школы – семи– и десятилетного возраста, а также отдельно с матерями и отдельно с участниками, когда последним было по двенадцать и они учились в средней школе. Мы свели вместе сведения, которые получили от матерей и детей, благодаря чему выделили три группы участников: «не пострадавших», то есть тех, кто в начальной и средней школе либо подвергался травле очень редко, либо вовсе никогда (59 % участников); «временных жертв», то есть тех, кого часто травили либо только в начальной, либо только средней школе (28 %); и «постоянных жертв», которых часто травили и в начальной, и в средней школе (13 %). (Кстати говоря, и Моффитт, и Каспи, которые входят в число авторов книги, судя по их воспоминаниям, относятся к временным жертвам.) Когда мы встретились с восемнадцатилетними участниками, то измерили их рост и вес, чтобы определить их ИМТ, то есть массу тела в килограммах поделить на квадрат роста в метрах (выходит, ИМТ мы считали в килограммах на квадратный метр). Мы определяли, есть ли у участников избыточный вес, в соответствии с перечнем, который предлагают Центры по контролю и профилактике заболеваний США. 15 % участников с наибольшим весом в своей половозрастной группе имели избыточный вес. Кроме того, мы оценили соотношение между обхватом талии и бедер участников, поделив одно на другое. Мы также подключили к анализу данные об ИМТ участников, которые собирали, когда им было по двенадцать лет.

Свое исследование мы в очередной раз начали с того, что определили, наблюдается ли вообще связь между травлей в детстве и избыточным весом в юности. Оказалось, что наблюдается: те, кого в детстве травили, с большей вероятностью к восемнадцати годам набирали избыточный вес, причем наблюдалась зависимость «доза – отклик», то есть чем сильнее ребенка травили, тем больше у него был избыток веса (см. Диаграмму 10.2).

Наибольший ИМТ наблюдался у тех, кого в детстве травили постоянно, а у тех детей, которых травили временно или постоянно, в будущем наблюдалось большее соотношение талия/бедра, чем у тех, кто травле почти или совсем не подвергался.

Стоит отметить: если у человека большой обхват талии (от него зависит соотношение талия/бедра), то это указывает не только на избыточный вес, но и на то, что у человека наверняка будут проблемы с обменом веществ, поскольку внутренний жир особенно пагубно сказывается на здоровье. Висцеральный жир накапливается намного глубже под кожей, чем «подкожные» жировые отложения на животе; жир первого вида похож на студень, который обволакивает важные внутренние органы, в том числе печень, поджелудочную железу и почки. Как обычно, мы решили проверить свои наблюдения. Первым делом мы сделали поправку на насилие со стороны домочадцев. Сделать поправку на это обстоятельство было важно, поскольку, судя по полученным нами свидетельствам, над детьми, которых травили сверстники, дома чаще учиняли насилие, а еще у тех, над кем в детстве учиняли насилие, были большее отношение между обхватом талии и бедер и повышенная склонность к набору избыточного веса (на этот раз только у девочек). Однако даже после того, как мы сделали поправку на то, подвергались ли участники в детстве насилию, связь между травлей и избыточным весом сохранилась, а значит, насилие со стороны домочадцев нельзя было назвать «третьей переменной». Другими словами, травля приводит к набору избыточного веса вне зависимости от того, учиняют ли над человеком насилие дома.

ДИАГРАММА 10.2. Зависимость доли восемнадцатилетних участников с избыточным весом от того, травили ли их в детстве. Дж. Болдуин, Л. Арсено, К. Одгерс, Дж. Белски, Т. Мэттьюс, Э. Амблер, А. Каспи, Т. Моффитт, А. Дениз. Childhood bullying victimization and overweight in young adulthood: A cohort study. Psychosomatic Medicine, 78, 1094–1103, figure 1A.

Далее мы обратили внимание на иные возможные объяснения связи между травлей и избыточным весом – психологические риски и то, какими участники были в детстве. Это было важно, поскольку другие исследования связывали травлю с низким социально-экономическим статусом и низким уровнем продовольственной безопасности (психологические риски), с психическими проблемами (связанными с эмоциями и поведением) и низким уровнем интеллекта в пятилетнем возрасте, а также с ускоренным половым созреванием. Кроме того, стоит отметить, что все перечисленное, за исключением эмоциональных проблем, приводит к набору избыточного веса. Тем не менее когда мы сделали поправку на эти, возможно, отягчающие обстоятельства, связь между тем, травили ли участника в двенадцать лет, и тем, насколько он был склонен к ожирению в восемнадцать, сохранилась. Как и до этого, оказалось, что травля предшествует набору избыточного веса вне зависимости от того, каким психологическим рискам подвергается человек и каким он был в детстве.

Однако оставался вопрос: это травля приводит к тому, что человек набирает лишний вес, или склонность человека к полноте как раз и подталкивает задир к тому, чтобы его травить? Другими словами, мы вновь должны были проверить, не произошла ли обратная причинность. Вдруг это не травля виновата в том, что человек набирает вес, а то, что человек набирает вес, склоняет окружающих к травле, а значит, травля – это следствие, а не причина? Важно отметить, что обратной причинности мы не обнаружили. Дети, которых в двенадцать лет травили, изначально были склонны к полноте не сильнее других детей. Итак, у нас было достаточно поводов полагать, что травля – это причина, а избыточный вес – уже следствие, по крайней мере если судить по участникам исследования E-Risk. Не менее важно упомянуть, что связь между травлей и склонностью к набору избыточного веса сохранилась даже после того, как мы сделали поправку на массу тела участников в детстве. По правде говоря, связь не исчезла, даже когда мы свели к постоянной массу тела участников при рождении и вероятность того, что склонность к полноте передалась им по наследству (об этом мы судили по тому, насколько к набору избыточного веса был склонен второй близнец).

В очередной раз оказалось, что травля пагубно сказывается на развитии ребенка, и на этот раз мы выяснили, что из-за нее к восемнадцати годам человек будет сильнее склонен к набору лишнего веса. Другими словами, мы обнаружили, что дети, которых травят, в будущем вероятнее будут иметь лишний вес. Не менее важно то, что наши наблюдения касались исключительно травли со стороны сверстников, и наблюдаемую связь не удалось объяснить насилием со стороны взрослых домочадцев. Кроме того, напомним, что дети, которых травили, с большей вероятностью набирали избыточный вес вне зависимости от других отягчающих обстоятельств: эту связь нельзя было объяснить ни достатком семьи, ни уровнем продовольственной безопасности или умственного развития, ни скоростью полового созревания. Наконец, обнаруженная связь соотносилась с предположением о том, что последствия травли преследуют человека на протяжении долгого времени, а значит, она особенно опасна: когда участников травили сверстники, они не были склонны к набору лишнего веса, однако у них возникла эта склонность ближе к молодому возрасту, причем вне зависимости от того, сколько они весили в детстве, при рождении и была ли у них генетическая предрасположенность к полноте. Другими словами, избыточный вес – это последствие травли; не причина.

Очевидно, основываясь на наших наблюдениях, следует оказывать поддержку тем детям, которые подвергаются травле, тем самым уберегая их от склонности к набору избыточного веса. К примеру, можно прививать им здоровые пищевые (допустим, отучать от фастфуда) и спортивные привычки (допустим, приучать к зарядке). Если как следует поработать над физическим здоровьем, это наверняка благотворно скажется на здоровье психическом, которое, как мы увидели выше, также способно пострадать из-за травли.

Устойчивость перед лицом травли

В некоторых из предыдущих глав, особенно в первой, мы подчеркивали, что, как любое биологическое явление, человеческое развитие нельзя предсказать со стопроцентной точностью. Физика, за исключением квантовой механики, – образец науки, в которой все предопределено, а потому в ней есть строгие законы, объясняющие, как работает окружающий мир. Благодаря этому мы уверенно возводим мосты и высотные здания – в таких случаях обычно все исходы предопределены. В первой главе мы объясняли, что человеческое развитие работает по-другому: те или иные обстоятельства указывают лишь на вероятность, на неизбежность того или иного исхода: что-то при таких-то условиях может произойти с большей вероятностью, что-то – с меньшей. Поэтому некое обстоятельство отнюдь не означает, что связанный с ним исход наступит обязательно – другие обстоятельства и условия способны его предотвратить. Например, мы все понимаем: даже если курение повышает вероятность возникновения рака легких, а незащищенный секс – вероятность заражения ВИЧ, отнюдь не каждый курящий в итоге заболеет раком легких, а занимающийся незащищенным сексом – СПИДом. Мы напоминаем об этом затем, чтобы стало ясно: пусть даже травля повышает вероятность того, что у человека будут проблемы с психикой, что в детстве он будет сильнее склонен к самоповреждению, а в молодости – к набору избыточного веса, это ни в коем случае не значит, что каждый, кого травили, обязательно сталкивается с перечисленными исходами. Это наблюдение вновь подталкивает нас к размышлениям о таком качестве, как устойчивость к отрицательному влиянию, и заставляет задуматься, какие обстоятельства и условия способны уберечь ребенка, которого травят сверстники, от пагубных последствий. К этому вопросу мы обратились уже в конце своего исследования, посвященного травле.

Чтобы разобраться в этом вопросе, мы первым делом возвратились ко второму этапу исследования о травле. Тогда мы изучали связь между травлей и склонностью к самоповреждению, а теперь попытались определить, почему не все дети, которых травят сверстники, прибегают к такому саморазрушительному способу избавиться от напряжения. Этот вопрос показался нам особенно важным в свете того, что, пусть даже более 90 % из тех, кого травили, не склонялись к самоповреждению, половина из тех, кто к нему прибегал, подвергались травле. Так в чем же различие между жертвами травли, которые прибегают и не прибегают к самоповреждению?

Обнаружилось, что у тех жертв травли, которые занимались самоповреждением, чаще был близкий или дальний родственник, который пытался совершить или совершил самоубийство. Кроме того, склонные к самоповреждениям жертвы травли чаще подвергались физическому насилию со стороны взрослых. Сведения по обоим обстоятельствам мы собирали через беседы с матерями. Кроме того, свой вклад вносило психическое состояние участников. По правде говоря, у тех жертв травли, которые прибегали к самоповреждению, чаще наблюдались явные расстройства поведения, депрессия и проявления психоза. Перед лицом травли, судя по всему, более стойкими (то есть по крайней мере меньше склонные к самоповреждениям) были те дети, чья психика оказалась крепче благодаря тому, что их не подвергали физическому насилию, а среди их родственников не было тех, кто пытался совершить самоубийство.

Когда мы пришли к таким выводам, то решили посмотреть, как еще можно повысить стойкость ребенка перед лицом травли. Для этого мы возвратились к начальному этапу исследования, на котором разбирались, как травля связана с эмоциональными и поведенческими проблемами. Итак, мы задали себе вопрос: «Как то, насколько стойким ребенок окажется перед лицом травли, связано с состоянием его психики?» Желая осветить вопрос устойчивости перед лицом травли еще с одной стороны, мы решили сосредоточиться только на семейных обстоятельствах, поскольку уже существовало множество теорий и свидетельств в поддержку благотворного влияния на развитие человека понимающего отношения со стороны ближайших родственников. Кроме того, нам было важно выяснить, как повысить стойкость ребенка перед лицом травли через поддержку родителей, если окажется, что она и вправду способна сглаживать влияние травли на развитие. Мы даже осмелились предположить, что травля сказывается на ребенке отнюдь не так сильно, если родители достаточно ласковы с ним, если он достаточно сильно привязан к брату или сестре и если домашняя среда в целом упорядоченна, то есть внушает ощущение безопасности и уюта.

Чтобы оценить, насколько ласковы с участниками матери, мы обратились к пятиминутным высказываниям (мы говорили о них выше) о пяти– и десятилетних участниках. Напомним, что мы просили матерей в течение пяти минут описать одного близнеца, а в течение еще пяти – другого. Эти рассказы о каждом из близнецов записывали и в дальнейшем оценивали: по голосу матери и ее словам мы решали, насколько она ласкова по отношению к каждому из детей, при этом уделяя особое внимание тому, проявляет ли она к детям сочувствие и сопереживание. Кроме того, мы просили матерей оценить, насколько тепло близнецы общаются между собой. То есть мы задавали им вопросы в духе: «Ваши дети любят друг друга?» и: «Ваши дети заботятся друг о друге?» Чтобы оценить среду в домах участников, мы обратились к наблюдениям тех исследователей, которые ходили по домам. Мы обращали внимание на то, было ли дома убрано, выставляли ли родители поделки ребенка на всеобщее обозрение, чувствовалось ли, что домочадцы счастливы, царили ли в доме порядок и тишина.

Основываясь на перечисленных данных, мы начали проверять, кто из жертв травли сталкивался с эмоциональными и поведенческими проблемами реже. Свои оценки мы связали с теми обстоятельствами, которые, как нам казалось, повышали стойкость участников. Мы, как и ожидали, обнаружили, что жертва травли реже испытывает проблемы (даже если ее травили жестоко и часто), когда ее мать достаточно ласкова, второй близнец поддерживает с ней близкие и доверительные отношения, а домашняя среда влияет на нее благотворно (Диаграмма 10.3). По правде говоря, связь между поддержкой со стороны семьи и повышенной стойкостью перед лицом травли сохранилась даже тогда, когда мы сделали поправку на уровень интеллекта пятилетних участников; на то, насколько легко участники приспосабливаются к чему-то новому; а также на низкий социально-экономический статус семей.

Что важно, все три вышеуказанных семейных обстоятельства вносили отдельный вклад в развитие у ребенка стойкости перед лицом травли. Это означает следующее: чем ласковее с участником была мать, чем заботливее и внимательнее к нему был второй близнец и чем благотворнее была среда у участника в доме, тем меньше на него влияла травля. В целом те жертвы травли, которые могли найти поддержку дома, реже испытывали эмоциональные и поведенческие проблемы, чем жертвы настолько же грубого отношения со стороны сверстников, которым не к кому было обратиться за поддержкой. Итоги, к которым привели нас обе попытки разобраться в том, что способно уберечь жертв травли от склонности к самоповреждению и психических проблем (то есть от влияния травли), подчеркивают, насколько важна семья. Получается, наши изыскания подтверждают, насколько важно, помогая жертвам травли справиться с последствиями жестокого обращения, привлекать к происходящему и его семью. Кроме того,

наши заключения подсказывают, на что именно стоит обращать внимание, а именно на домашнюю среду, в которой обитают дети, и на отношение к ним домочадцев.

На основе полученных свидетельств можно даже предположить следующее: если уж и выбирать, кому из жертв травли помогать, в первую очередь следует отсеивать тех, кого способна поддержать семья, поскольку благодаря ей ребенку и без того будет намного проще справиться с последствиями травли. А тем жертвам, которых родственники поддержать не способны; над которыми дома учиняют насилие; у которых в семье есть те, кто предпринимал попытку самоубийства; и/или у которых наблюдаются психические проблемы, помогать должны уже специалисты. Именно эти дети находятся в наиболее невыгодном положении – в настолько невыгодном, что порой даже вредят сами себе. Однако на обстоятельства в семьях и, как следствие, на уровень жизнестойкости именно таких детей повлиять сложнее всего.

ДИАГРАММА 10.3. Зависимость эмоциональных и поведенческих проблем участников, которые подвергались и не подвергались травле, от того, насколько ласково с ними обращается мать, насколько ласково с ними обращается второй близнец и насколько благотворная среда их окружает дома: если семья поддерживает ребенка, травля сказывается на его развитии меньше. По Л. Боуз, Б. Моган, А. Каспи, Т. Моффитт и Л. Арсено (2010 г.). Families promote emotional and behavioural resilience to bullying: Evidence of an environmental effect. Journal of Child Psychology and Psychiatry, 51, 809–817, figure 1. © Авторы, 2010.

Выводы

Нетрудно представить, что после стольких страниц, которые мы посвятили своим приключениям, направленным на изучение последствий травли, кто-то из читателей решит, будто наши выводы ничего не стоят, поскольку к ним можно было прийти, исходя из одного здравого смысла. Нельзя отчасти не согласиться с таким мнением. Однако при этом важно отметить, что здравый смысл не всегда приводит людей к здравым решениям. Давайте рассмотрим примеры, когда полагаться на здравый смысл не стоит.

Пусть даже никого и не удивить тем, что травля плохо сказывается на развитии детей, итоги нашего исследования могли быть совсем иными. В конце концов, многие представители прошлых поколений ворчат и фыркают, когда видят, насколько все сегодня обеспокоены влиянием травли. По их мнению, в травле нет ничего плохого – наоборот, это обычная часть детства, последствия которой со временем пропадут. В частности, те люди, чьи «здравые» мысли отличаются от той, которую мы выразили в предыдущем абзаце, могли бы заявить, что дело вообще не в травле, а в тех обстоятельствах, которые обычно сопровождают травлю. Другими словами, по их мнению, люди всего лишь делают из травли козла отпущения, хотя на самом деле проблемы в развитии детей вызваны совсем иными причинами. По правде говоря, именно потому, что такая точка зрения звучит не менее правдоподобно и «здраво», мы каждый раз проверяли, нельзя ли объяснить те или иные последствия травли чем-то иным. Вспомните, например, насилие со стороны взрослых, которое связано и с травлей, и с психическими проблемами (а потому могло быть истинной причиной, по которой жертвы травли сталкиваются с теми или иными трудностями), однако при этом не является третьей переменной в уравнении. То есть даже когда мы делали поправки на обстоятельства, которые, согласно «здравому смыслу», не могли не влиять на те исходы, что мы первоначально связывали с травлей, все равно оказывалось: травля пагубно сказывается на развитии людей – как в двенадцать лет (вызывая эмоциональные и поведенческие проблемы, а также повышая склонность к самоповреждению), так и в восемнадцать (повышая склонность к набору лишнего веса).

То же обнаружилось, когда мы сделали поправку на способности и проблемы ребенка, которые проявлялись еще до того, как его начали травить в школе. Если руководствоваться здравым смыслом, можно заключить, что травля сама по себе не вызывает трудностей в развитии двенадцатилетних детей и не приводит к тому, что восемнадцатилетние молодые люди набирают лишний вес. Можно решить, что эмоциональные и поведенческие проблемы или лишний вес, наоборот, являются причинами, по которым того или иного ребенка травят, то есть наблюдается обратная причинность. Тогда вывод будет таким, что не в травле дело. Однако и это оказалось неправдой. Влияние травли на развитие ребенка сохранилось, даже когда мы учли массу тела участников при рождении, а также уровень их интеллекта, физиологические особенности и массу тела в пять лет. Суть в том, что, лишь проверив различные здравые предположения о влиянии на развитие человека травли (для чего нам пришлось принять к сведению и проверить влияние на развитие детей иных обстоятельств, которые могли в итоге стать «третьей переменной»), мы смогли разобраться, какие из них истинны.

Естественно, исследование, посвященное стойкости детей перед лицом травли, проходило похожим образом. Могло оказаться так, что пятилетние дети с трудным поведением невольно накаляют обстановку в семье, а потому, стоит учесть это обстоятельство, семья никак не способна смягчить влияние на ребенка травли. Однако, когда мы изучили этот вопрос, оказалось, что трудное поведение здесь ни при чем. Если ребенку повезло расти под грамотным присмотром родителей, если обстановка в семье была мирной, то жертве травли было проще пережить издевательства со стороны сверстников, даже с поправкой на эмоциональные и поведенческие проблемы в пятилетнем возрасте. Итак, мы вновь столкнулись с примером, когда здравый смысл не работает и в своих суждениях можно полагаться только на эмпирические данные.

Из из этой главы можно вынести две важные мысли. Во-первых, последствия травли проявляются как в ближайшем, так и в далеком будущем человека и их нельзя целиком списать на множество других обстоятельств, пусть даже с точки зрения здравого смысла они обязаны вносить свой вклад в обозначенную выше связь. Во-вторых, в ребенке может вырабатываться устойчивость к травле, в частности если его искренне любит и поддерживает семья.

Поэтому, пусть даже ребенок и подвергнется травле (хотя лучше бы он не подвергался ей вовсе), ему будет намного проще справиться с ее влиянием под чутким присмотром любящих родственников, с которыми он состоит в здоровых доверительных отношениях.

Хуже всего приходится тем детям, которым не повезло вдвойне: их и в школе травят, и дома не поддерживают. Эти заключения подчеркивают и то, насколько важно предотвращать травлю среди детей, и то, как предотвратить последствия травли, если над ребенком уже начали издеваться. Кроме того, благодаря этим заключениям мы вновь убедились в том, что никакой исход в человеческом развитии не предопределен. Несмотря на то что травля повышает вероятность определенных отрицательных исходов, эту вероятность можно снизить вплоть до нуля. Наконец, итоги нашего исследования, посвященного устойчивости к травле, подчеркнули одну важную особенность детского развития: нельзя противопоставлять друг другу, как делают многие, влияние на ребенка воспитания и травли. Как показывают наши исследования, и то и другое одинаково важно.

11. Курение травки в юности

«Ты проделала долгий путь, детка», – гласил слоган рекламной кампании 1970-х, в ходе которой современных свободных женщин пытались убедить в том, насколько круто курить новые сигареты, нарочно созданные для них. Отобрав у «детки» игрушку в виде марихуаны – самого распространенного запрещенного вещества в мире, – ей всучили новую. Этот пример ярко показывает, как именно окружающие люди воспринимают курение травки.

Даже в последние десятилетия прошлого века (и, судя по всему, до этого) марихуана не только считалась психоактивным веществом, но и была запрещена в Соединенных Штатах, а также почти во всем остальном мире. Кроме того, каждый считал своим долгом указать на то, как плохо ее курить – возможно, наиболее показательным примером является классический фильм 1936 года «Косяковое безумие», в котором люди, курившие марихуану, сходили с ума, ломали себе жизнь и даже склонялись к самоубийству. Однако сегодня во многих американских штатах марихуана доступна не только по рецепту врача в Колорадо, Вашингтоне, Орегоне и Калифорнии – в Уругвае и Нидерландах взрослый человек может позволить себе курить ее просто так, чтобы расслабиться. Поэтому данную главу мы могли озаглавить так: «Ты проделала долгий путь, Мэри Джейн». (Просто для справки: в середине и конце XX века «Мэри Джейн» в США было синонимом «марихуаны».)

Хотя многие не верили в сказки об опасности марихуаны, до сих пор ведутся споры о том, как это психоактивное вещество сказывается на ментальном и физическом здоровье человека в целом, не говоря уже о том, как оно влияет на трудовую и семейную жизнь.

Алкоголь, кокаин и многие другие вещества, которые помогают человеку расслабиться, определенно способны его погубить.

К сожалению, исследовать вопрос курения травки не так уж и просто, в основном потому, что в Соединенных Штатах и других государствах ученым долго запрещали открыто рассматривать влияние марихуаны на людей. Судя по всему, проще было заявить, что курить травку плохо, чем разобраться в том, правда это или марихуану все-таки стоит применять в медицине, хотя за последнее сегодня совершенно спокойно борются. К счастью, теперь в США изучать курение травки не зазорно, а потому в грядущие десятилетия нас, скорее всего, ждет целый поток исследований о том, как марихуана влияет на здоровье и развитие человека.

Когда мы на основе данных, собранных в ходе данидинского проекта, собирались начать новое исследовательское приключение, на этот раз посвященное марихуане, наши исследователи уже успели обнаружить, что она сказывается на психике пагубно. Вообще, по всему миру наблюдаются свидетельства того, что курение травки способно привести к тяжелым психическим расстройствам, таким как шизофрения. По правде говоря, когда мы сами начали изучать, как на развитие человека влияет марихуана, обнаружилось, что в Швеции уже провели одно масштабное исследование и выяснили: люди, которые в восемнадцать лет часто курят травку, впоследствии на 600 % чаще сталкиваются с шизофренией! Чтобы определить, есть ли у человека шизофрения, в основном смотрят, не наблюдаются ли у него проявления психоза. Психоз – состояние, при котором мысли и чувства человека настолько искажены, что он теряет связь с действительностью. При психозе человек может видеть или слышать то, чего на самом деле нет, и воспринимать это как часть действительности. В число проявлений психоза входят галлюцинации.

Как исследователи в области человеческого развития, мы не могли не задуматься о том, важно ли, в каком возрасте человек начинает курить травку. Именно к этому вопросу мы и обратились в первую очередь. По правде говоря, мы разместили эту главу в части книги, посвященной влиянию на развитие человека семейных и внешних обстоятельств, поскольку обычно люди впервые курят травку вместе со сверстниками в подростковом возрасте, из-за чего у них затем возникает зависимость. Судя по данным, полученным в ходе данидинского исследования, наши предшественники были правы: если подросток курит травку, у него с большей вероятностью к молодости (в двадцать шесть лет) будут наблюдаться проявления шизофрении, однако в первой части своего исследования о марихуане мы также пришли к трем новым заключениям вдобавок к тем, которые можно было найти в работах предшественников.

Во-первых, мы проверили, что бывает, если психоз наблюдается у участников до того, как они впервые попробуют марихуану. Если бы оказалось, что у тех участников, у которых после курения начала развиваться шизофрения, симптомы психоза наблюдались еще до первого употребления марихуаны, тогда произошла бы «обратная причинность», то есть вышло бы, что это из-за психоза человек начинает курить травку (возможно, чтобы облегчить свое состояние), а не наоборот. Только благодаря проспективному исследованию, такому как данидинское, возможно было расположить изучаемые обстоятельства в верном «хронологическом порядке», то есть понять, что является причиной, а что следствием – психоз или курение травки. Все потому, что мы при каждом сборе данных проводили с участниками психиатрические беседы, а потому у нас были сведения, которые позволяли определить, психоз склоняет человека к курению травки или наоборот. Если бы мы смогли доказать, что курение марихуаны – это причина, а проявление психоза – следствие, тогда мы внесли бы важный вклад в исследования, посвященные тому, как употребление наркотиков (или даже многие другие вредные привычки) влияет на человеческую жизнь. Итак, нашим первым вкладом в понимание того, как курение марихуаны влияет на жизнь человека, заключалась в том, что обратной причинности в случае курения марихуаны и проблем с психикой не наблюдается. У тех участников исследования, которые в подростковом возрасте вместе со сверстниками курили травку, не наблюдалось больше проблем с психикой до того, как они закурили впервые, чем у тех, кто не склонился к этой пагубной привычке.

Второе наблюдение было примечательно с точки зрения развития, поскольку подчеркивало, насколько важен возраст, в котором у человека появляется эта вредная привычка: тот, кто к пятнадцати годам уже курил травку, сталкивался с проявлениями шизофрении с большей вероятностью, чем тот, кто начал курить ее после семнадцати. В итоге мы подумали, что курение травки, вероятно, сказывается на развивающемся мозге намного пагубнее, чем на уже развитом. Когда мы проводили исследование на этот счет, нейробиология еще не пришла к тому, что сейчас известно всем, а именно к тому, что головной мозг, особенно префронтальная кора, которая явно отвечает за предусмотрительность и сдержанность, в подростковом возрасте и, по правде говоря, даже после двадцати лет еще только развивается[14].

Наше третье и завершающее открытие касалось особенностей влияния марихуаны на психику: те, кто курил ее в раннем подростковом возрасте, чаще тех, кто ее не курил в том же возрасте, сталкивались с психотическими симптомами – даже не под влиянием этого психоактивного вещества. Однако они не были сильнее склонны к депрессии. В очередной раз оказалось, что марихуана особым образом влияет на головной мозг.

Прежде чем поделиться тем, что мы узнали о влиянии марихуаны, хотя мы уже упомянули по меньшей мере один печальный исход, нам необходимо кое-что пояснить. Мы задумывали свое исследование не затем, чтобы выявить, насколько плохо марихуана влияет на человеческую жизнь, и не для того, чтобы доказать, будто она губит человеку здоровье, лишает его благополучия или счастья. Кроме того, мы не собирались опровергать никаких заявлений о том, насколько опасно курить марихуану. Дело в том, что, как и многие другие авторы трудов, посвященных здоровью, мы рассматривали влияние марихуаны как исследователи в области человеческого развития, которые желают внести свой вклад в область здравоохранения и выявить, влияет ли употребление этого вещества на физическое, психологическое и поведенческое развитие. Поскольку мы привыкли полагаться на данные, то в наших правилах – посмотреть, как ляжет эмпирическая карта, после чего честно и открыто поделиться своими наблюдениями. На этот раз мы собирались сделать то же самое вне зависимости от того, кому это будет на руку – сторонникам или противникам легализации марихуаны. Напомним то, что мы говорили в восьмой главе, посвященной тому, как на ребенке отражается забота со стороны чужих людей: мы не более чем метеорологи, которые, тщательно изучив данные, предполагают, какой окажется погода. Если мы говорим, что будет дождь, то не потому, что не любим солнце; а если мы скажем, что будет солнечно, то не потому, что против дождя. Мы лишь делимся тем, о чем свидетельствуют данные, не более того.

Отвлечемся от психического здоровья подростков

Когда участники данидинского исследования начали взрослеть, мы задумались, влияет ли курение марихуаны на развитие человека и после подросткового возраста, а также что оно в целом затрагивает кроме психики. Так и началось наше очередное исследовательское приключение, на последующих этапах которого мы решили изучить не просто курение травки в подростковом возрасте, а постоянное курение. Мы не стали уделять пристальное внимание психозу, а вместо этого решили обратиться к изменениям – или, если точнее, к нарушениям в нейропсихологической деятельности людей от тринадцати до тридцати восьми лет. Нейропсихологическая деятельность включает в себя в том числе когнитивную деятельность, которая связана с тем, что происходит в головном мозге. Итак, пусть даже мы и не изучали мозг напрямую, как в исследовании с использованием нейровизуализации (мы только-только завершили его – но еще не проанализировали – к моменту написания книги), которой мы уже подвергали сорокапятилетних участников, мы могли оценить их мозговую деятельность через те психические способности, которые они проявляли до этого. Итак, мы оценивали изменения в нейропсихологический деятельности участников на основе того, насколько высоким у них был уровень интеллекта и насколько хорошо у них работала память в тринадцать и тридцать восемь лет. Кроме того, мы оценивали, насколько хорошо тридцативосьмилетние участники воспринимают зрительную и слуховую информацию, насколько быстро перерабатывают полученные сведения, насколько у них развито образное мышление и речевосприятие.

Возможно, стоит отметить: мы были всецело уверены в том, что по перечисленным признакам возможно определить, как работает мозг человека, поскольку Терри Моффит, которая входит в число авторов книги и является нейропсихологом, уже успела проявить себя как блестящий исследователь в области нейронаук, когда у ее стареющего отца начали наблюдаться многочисленные пугающие нарушения зрения, из-за чего он в конце концов ослеп. Хотя сельский и такой же стареющий врач заключил, что с ее отцом все в порядке и дело просто в возрасте, она не успокоилась. По симптомам отца она вообще рассудила, что определенный участок его головного мозга, скорее всего, поражен опухолью. Конечно же, когда она настояла на том, чтобы мы отправили его на томографию в Медицинский центр Университета Дьюка, опухоль обнаружилась – она давила на его оптический нерв. После на удивление простой операции, в ходе которой к мозгу подобрались через ноздрю, проблем как не бывало!

Чтобы оценить, кто из участников постоянно курит травку (это было независимой переменной), мы обратились к беседам, которые проводили с участниками, когда тем было восемнадцать лет, двадцать один год, двадцать шесть лет, тридцать два года и тридцать восемь лет. Привычка курить травку оценивалась по тому, сколько раз при очередном сборе данных оказывалось, что у участника наблюдаются признаки зависимости от марихуаны. Чтобы участника признали зависимым, он должен был испытывать безудержное желание курить травку, которое пагубно сказывается на его повседневной жизни или состоянии, что проявляется в различном виде в течение трех месяцев. Проявления могли быть следующими: человеку со временем нужно было выкурить заметно больше травки, чтобы добиться желаемого состояния (поскольку у него вырабатывалось привыкание); если он переставал курить травку, у него начиналась сильная «ломка» (то есть абстинетный синдром); человек безуспешно пытался бросить курить травку или хотя бы сдерживать себя; а также частично или полностью отстранялся от важных социальных, трудовых или досуговых мероприятий (например, переставал видеться с друзьями, если те не курили травку, или пропускал собеседования). Оценивая по этому перечню признаков разговоры с участниками в разные сроки, мы определяли, кто из них зависел от марихуаны дольше других. У кого-то зависимости не наблюдалось ни во время одной из бесед; у кого-то – во время всех пяти.

Что мы обнаружили? Во-первых, у тех, кто постоянно курил травку, чаще снижался уровень интеллекта в течение двадцати пяти лет – с тринадцати и до тридцати восьми. У тех участников, которые никогда не курили травку, наблюдалось лишь небольшое снижение уровня IQ – в среднем не более одного балла – за тот же промежуток времени. Однако у тех, у кого зависимость наблюдалась во время одной, двух или трех бесед, уровень интеллекта снижался в среднем примерно на полтора балла, два с половиной балла и почти на шесть баллов соответственно. Таким образом, мы получили зависимость «доза – отклик», совсем как в других исследованиях, посвященных влиянию внешней среды на развитие человека: чем больше участник курил травку, тем сильнее это сказывалось на его развитии (то есть снижался уровень его интеллекта). Вы, возможно, скажете: пять баллов – подумаешь. Однако и эти пять баллов способны сказаться на умениях человека, особенно в сравнении с теми сверстниками, у которых уровень интеллекта снизится не настолько сильно или не снизится вовсе. Кроме того, мы отправляли анкеты осведомителям, которые хорошо знали участников, и собранные благодаря этому данные показали, что трудности, которые зависимые от марихуаны люди испытывают в мыслительной деятельности, заметны окружающим.

Мы вновь решили проверить свои первоначальные заключения на основе тех данных об участниках, что собрали в ходе исследования. Что, если у людей, которые курили травку, уровень интеллекта снижался потому, что они хуже учились в школе, – из-за своей вредной привычки или по другим причинам? Зная, что такое вполне возможно (и в таком случае связь между курением травки и изменениями в головном мозге, которые сказываются на мыслительной деятельности, будет непрямой), мы решили проверить свои заключения. Как оказалось, связь между постоянным курением травки и снижением уровня интеллекта объяснялась не тем, что люди, пристрастившись к марихуане, зачастую бросают школу. По правде говоря, данные нас удивили, поскольку мы полагали, что марихуана вполне способна лишить желания учиться и ударить по успеваемости. Отметим, что мы не утверждаем, будто курение травки вообще никак не сказывается на желании учиться и успеваемости. Мы лишь хотим сказать, что у людей, которые постоянно курят травку, уровень интеллекта снижается не (только) потому, что они теряют желание учиться.

Убедившись в том, что курение травки и снижение уровня интеллекта связаны между собой отнюдь не потому, что из-за марихуаны подростки чаще бросают учебу, мы обратили свое внимание на нейропсихологические показатели. Возможно, это вас не удивит, однако, подключив к анализу данные об определенных мыслительных способностях, мы вновь обнаружили зависимость «доза – отклик». Она сохранилась даже после того, как мы учли, то есть сделали поправку, на уровень интеллекта участников в тринадцать лет. Проверить это было необходимо затем, чтобы понять, не объясняется ли снижение уровня интеллекта у курящих травку участников каким-то третьим обстоятельством. Когда мы сделали поправку на уровень интеллекта участников в тринадцать лет, выяснилось следующее: чем сильнее человек зависел от травки, тем тяжелее ему было – в зрелом возрасте – держать в уме и обрабатывать информацию (как раз то, что мы называем рабочей памятью); тем медленнее он обрабатывал сведения, когда перед ним стояла некая задача; и тем хуже он понимал сказанное и написанное. Перечисленные способности, естественно, необходимы нам каждодневно и от них зависят самые разные стороны жизни. Без них человек не сумеет ни ответить на звонок, ни приготовить блюдо по рецепту, ни поиграть в компьютерную игру.

Мы в очередной раз решили себя проверить и посмотреть, нет ли здесь «третьих переменных», или отягчающих обстоятельств, которые зачастую вносят свой вклад в те или иные связи, из-за чего исследователи приходят к неверным выводам. Вдруг мы обнаружили связь между постоянным курением травки и нарушениями на нейропсихологическом уровне просто потому, что тридцативосьмилетние участники данидинского исследования, зависевшие от марихуаны, приходили к нам в отдел «под кайфом»? Тогда, получается, найденная связь вызвана не чем иным, как влиянием наркотического опьянения. Оказалось, что не важно, находился ли участник в состоянии наркотического опьянения во время беседы. Другими словами, мы выявили долговременное влияние привычки курить травку на мыслительную деятельность в целом, а не кратковременное влияние наркотика на состояние человека в течение недолгого времени. Кроме того, обнаруженная связь никак не зависела от того, наблюдается ли у участника зависимость от табака, тяжелых наркотиков или алкоголя, а также признаки шизофрении. Когда мы учли эти обстоятельства, связь между курением марихуаны и нейропсихологической деятельностью в зрелости осталась неизменной.

Когда мы изучили труды наших предшественников, также посвященные влиянию марихуаны (в которых значилось, что люди, которые начинают курить травку до пятнадцати лет, намного чаще сталкиваются с психозом), то вновь задумались о том, вносит ли свой вклад возраст, в котором человек начал курить травку. Правда ли на тех, кто начал курить раньше, марихуана сказывается сильнее? Оказалось, что да. Судя по собранным нами данным, на тех участниках, которые начали курить травку в зрелом возрасте, эта привычка никак не сказывалась. Другими словами, выявленная связь между курением травки и нарушениями нейропсихологической деятельности держалась только на той подвыборке участников, которые завели привычку курить марихуану в юности. Свидетельства в очередной раз говорили в пользу того, что головной мозг подростка намного уязвимее к марихуане, чем головной мозг взрослого.

Как привычка курить травку сказывается на повседневной жизни?

Одно дело – отмечать ухудшение или затруднение нейропсихологической деятельности по формальным тестам, которые психологи проводят в заранее определенных и тщательно проработанных условиях, и совсем другое – выяснить, влияет ли курение травки на повседневную, настоящую жизнь человека. Когда мы взглянули на вышеописанные итоги, то осознали: если марихуана пагубно сказывается на мозговой деятельности, это, в свою очередь, может повлиять на финансовое и общественное положение человека. Так мы начали третье исследование, посвященное тому, как курение травки влияет на развитие человека. Мы возвратимся к этому вопросу в тринадцатой главе, в которой будем говорить о том, зависит ли успех человека от наследственности.

В новом исследовании, посвященном курению травки, мы также пользовались данными, которые собирали об участниках вплоть до тридцативосьмилетнего возраста. Однако на этот раз мы обратили пристальное внимание на финансовые и социальные трудности. Первым делом мы оценили социальную мобильность участников, сравнив должности, которые они занимали в тридцать восемь лет, с должностями, которые занимают их родители. Если участник занимал не такую престижную должность, как его родитель (например, если дочь врача была офисным работником, а сын финансистки – автомехаником), то мы отмечали нисходящую социальную мобильность. Если наоборот, то восходящую.

Далее мы изучили финансовое положение участников. Когда мы беседовали с тридцативосьмилетними участниками, то собирали сведения об их чистых активах, о том, есть ли у них задолженности, а также деньги на основные расходы. Эти сведения мы дополняли данными (на основе официальных документов) о том, получают ли участники пособия, а также насколько они платежеспособны – по их кредитным историям. Наконец, чтобы оценить социальную жизнь участников, мы спрашивали их о том, с какими трудностями они сталкиваются на работе и в близких отношениях с партнерами. Чтобы понять, как проходит трудовая жизнь участника, мы выясняли, лгал ли он, чтобы получить работу, бросал ли работу без предупреждения, ссорился ли с коллегами, отдыхал ли дольше положенного, работал ли медленнее нужного, воровал ли на работе и лгал ли о количестве отработанных им дней и часов. Чтобы понять, как проходит личная жизнь участника, мы спрашивали его, насколько он близок с партнером эмоционально и может ли ему доверять, наблюдались ли в их отношениях случаи физического насилия, а также склонен ли участник или его партнер к тирании (например, запрещает ли партнеру работать, учиться или видеться с родственниками; выслеживает ли партнера, чтобы проверить, чем он занимается). Вспомнив, что мы выяснили в ходе прошлого исследования, когда проверяли, как курение травки влияет на нейропсихологическую деятельность, мы подумали: судя по всему, эта вредная привычка обязана сказываться на финансовом и социальном положении участника. Оказалось, что так и есть: чем сильнее человек зависел от марихуаны с течением лет, тем больше была вероятность, что в зрелости он окажется не на такой престижной должности, как его родитель, будет сталкиваться с трудностями в финансовом смысле, на рабочем месте и в близких отношениях с партнером. Мы в очередной раз обнаружили, что курение травки и жизненные трудности связывает между собой зависимость «доза – отклик» (то есть чем сильнее привычка, тем хуже жизнь).

Угадайте, что мы сделали дальше. Естественно, решили проверить себя! Что, если связь между курением травки и социальными и финансовыми трудностями была ложной и объяснялась иными обстоятельствами? Что, если дело было в социальных и экономических трудностях, которые влияли на участника в детстве? Или в том, что у участника в детстве наблюдались какие-либо психические отклонения? Или в том, что его воспитывал родитель-одиночка? Или в алкогольной зависимости? Или (это было вероятнее всего) в том, что участник начал курить травку в юности? Когда мы сделали поправки на перечисленные обстоятельства, оказалось, что ни одно из них не определяет обнаруженную связь между постоянным курением травки и развитием человека с восемнадцати до тридцати восьми лет. Возможно, важнее (и даже удивительнее) было иное: значительные финансовые и социальные трудности испытывали даже те участники, которые начали постоянно курить травку не в юности, а позднее. Итак, когда мы изучили, как курение марихуаны сказывается на повседневной жизни участников, то пришли к выводам, которые в чем-то отличались от того, что мы выявляли на нейропсихологическом уровне, через психометрические тесты в нашем исследовательском отделе. Напомним, что на нейропсихологическом уровне курение травки пагубно сказывалось на мыслительной деятельности.

Еще сильнее удивило нас то, что постоянное курение травки, судя по всему, было связано с финансовыми и социальными трудностями настолько же прочно, как и алкогольная зависимость, а в чем-то даже прочнее. Зависимость от марихуаны чаще, чем зависимость от алкоголя, приводила к тому, что участники испытывали финансовые трудности, однако обе зависимости с одинаковой вероятностью приводили к нисходящей социальной мобильности, антисоциальному поведению на рабочем месте и противоречиям в близких отношениях. Глядя на наши заключения, важно понимать, что от алкогольной зависимости страдает намного больше участников данидинского исследования – и жителей планеты, – чем от зависимости от марихуаны. Это означает, что проблема алкогольной зависимости в любом случае важнее для общества, чем проблема зависимости от марихуаны.

Влияет ли курение травки на физическое здоровье?

Обнаружив, что люди, которые рано привыкают курить травку, сталкиваются с трудностями на психологическом и поведенческом уровне, мы приступили к завершающей части своего приключения, связанного с марихуаной, и обратили внимание на физическое здоровье участников. По правде говоря, мы решили сравнить, как на здоровье участников влияют марихуана и табак. Мы в очередной раз обратились к данным о том, сколько раз тот или иной участник признавался, что курит травку, и о том, была ли у него зависимость от марихуаны. Напомним, что эти сведения (равно как и сведения о табакокурении) мы собирали, когда участникам было восемнадцать лет, двадцать один год, двадцать шесть лет, тридцать два года и тридцать восемь лет. Чтобы оценить физическое здоровье участников, мы обратились к лабораторным данным о состоянии их зубов, работе легких, наличии у них воспалений, а также о том, как у них происходит обмен веществ и о том, как участники сами оценивают свое здоровье. Перечисленные сведения мы собирали, когда участникам было двадцать шесть и тридцать восемь лет.

Прежде чем поделиться наблюдениями, которые охватывают жизнь участников от юности к зрелости, мы хотели бы обратить внимание на те наблюдения, с которыми столкнулись чуть раньше. Во-первых, данные, которые мы собирали об участниках, когда им было восемнадцать и двадцать шесть лет, поначалу, казалось, свидетельствовали о том, что марихуана отрицательно сказывается на работе легких. Однако в итоге оказалось, что дело было в курении табака и лишнем весе – они оказались «третьими переменными». Конечно, мы раскрыли это, когда в очередной раз проверяли себя и делали поправки на самые разные обстоятельства, которые могли оказаться отягчающими. Во-вторых (возможно, вас это удивит), данные, которые мы собирали о тридцатидвухлетних участниках, показали, что на самом деле у тех, кто курит травку, легкие работают даже лучше, чем у тех, кто ее не курит! Почему? Подозреваем, дело в том, что курящий травку человек чаще задерживает дыхание, чтобы не выпускать дым раньше времени и тот успел повлиять на мозг.

Забегая вперед, скажем, что любопытно было бы определить, происходит ли то же самое, если человек увлекается электронными сигаретами (которые исследователи связывают с проблемами в работе легких, порой способными привести к смерти) или продуктами с содержанием марихуаны, поскольку в первом случае человеку не приходится надолго задерживать дыхание, а во втором – вовсе что-то вдыхать. Если в дальнейшем обнаружится, что электронные сигареты с травкой и продукты с марихуаной никак не влияют на работу легких, тогда наше предположение о том, почему у участников, которые привыкли курить травку, легкие работают лучше, подтвердится.

Поскольку мы все разъяснили, пришло время обратиться к данным о физическом здоровье тридцативосьмилетних участников. Самым примечательным (и удивительным в сравнении с влиянием табака) оказалось то, что курение травки, судя по всему, никак не было связано с физическим здоровьем. По правде говоря, какие бы показатели здоровья мы ни учитывали, никакие из них, кроме состояния зубов, не пострадали от курения марихуаны. В частности, стоматологические осмотры, которые мы проводили с течением лет, показали, что у тех участников, которые курили травку, состояние зубов к тридцати восьми годам было хуже; кроме того, с двадцати шести и до тридцати восьми лет состояние зубов у этих участников ухудшалось стремительнее. Связь сохранилась, даже когда мы сделали поправку на стаж табакокурения, то есть на то, сколько участники курили за двенадцать лет, которые мы охватили в своем исследовании. Однако следует отметить: пусть даже по нашим наблюдениям выходит, что марихуана никак не сказывается на работе легких к зрелости, многие участники, у которых была эта вредная привычка, открыто признавались, что у них наблюдаются проявления бронхита, которые ослабевают, стоит им отказаться от марихуаны.

Пусть даже курение травки в основном не влияло на физическое здоровье, в отношении табака сказать то же было нельзя. Оказалось, что табакокурение губительно сказывается на легких и обмене веществ, а также увеличивает вероятность хронических воспалений к тридцати восьми годам. Кроме того, у курильщиков стремительно ухудшалось физическое здоровье в промежутке между двадцатью шестью и двадцатью восьмью годами. И табак, и марихуану люди курят (или по меньшей мере курили участники данидинского исследования), и тем удивительнее то, насколько по-разному табакокурение и курение травки влияют на физическое здоровье. Своими заключениями мы не намерены умалять того, насколько губительно курение травки сказывается на состоянии зубов, или того, что у людей, которые бросают курить марихуану, ослабевают проявления бронхита. Мы лишь хотим пояснить, что курение курению рознь, поскольку от того, что человек курит, зависит то, что произойдет с его здоровьем. Безусловно, теперь у нас есть повод задуматься: почему люди так яростно выступают против марихуаны (и требуют ее запретить), в то время как к табаку все относятся терпимо?

Общие выводы

Возможно, первое, что стоит отметить на исходе нашего исследовательского приключения, посвященного марихуане (благодаря которому мы смогли выяснить, как привычка курить травку повлияла на дальнейшую жизнь участников данидинского исследования), – это то, о чем мы до сих пор не говорили открыто: по завершении всех исследований по этому вопросу мы так и не увидели, чтобы курение травки пагубно сказывалось на тех, кто начал курить ее просто ради расслабления в зрелом возрасте. При этом, насколько бы приятным ни был этот опыт, наше долгосрочное исследование отчетливо показало, что не стоит недооценивать пагубное влияние марихуаны на тех, кто начал курить ее в юности или курит ее ежедневно в течение многих лет. Особенно важно понимать: пусть поначалу мы пришли к выводу, что курение травки пагубно влияет на психику и нейропсихологическую деятельность, затем выяснилось, что буквально каждый, кто курит марихуану (вне зависимости от того, когда он начал ее курить), в повседневной жизни сталкивается с социальными и финансовыми трудностями. Однако в то же время мы обнаружили, что марихуана никак не влияет на физическое здоровье – исключение составляет лишь состояние зубов.

Некоторые могут заявить, что повседневные проблемы, к которым приводит курение травки, – это на самом деле, возможно, косвенное следствие того, что люди, которые курят марихуану, часто вынуждены иметь дело с правоохранительными органами, которые задерживают их за употребление запрещенных веществ. Другими словами, жизнь людям портит не марихуана и даже не зависимость от нее, а то, что из-за нее люди попадают под суд. К слову, можно вспомнить, как один знаменитый и некогда активный любитель марихуаны, президент Барак Обама, заявил, что «марихуана никому не вредит; всем вредят судимости за употребление марихуаны». Что ж, мы взяли и проверили, правда ли это, господин президент, и оказалось, что это неправда. Когда мы сделали поправку на тех участников, которых судили за курение марихуаны, то связь между курением травки и проблемами в повседневной жизни осталась неизменной. То есть даже те, кто не привлек внимания полиции, были сильнее склонны к нисходящей социальной мобильности; кроме того, даже у них в зрелости наблюдались значительные проблемы в финансовой и семейной жизни.

Эти и иные выводы, связанные с марихуаной, уже, возможно, не особенно кому-то помогут, поскольку сегодняшняя марихуана содержит намного больше тетрагидроканнабинола (ТГК) – именно это психоактивное вещество и вызывает опьянение, – чем та, которую доставали участники нашего исследования, когда были подростками и даже молодыми людьми. Как мы уже говорили выше: ты проделала долгий путь, Мери Джейн, и это, очевидно, во многом к худшему. Пусть даже на физическом здоровье марихуана почти не сказывается, она очень плохо влияет на психику, нейропсихологическую деятельность, а также на трудовую и семейную жизнь человека.

В свете этих наблюдений стоит задуматься: что, если на тех, кому исполнится пятнадцать или тридцать восемь в XXI веке и кто начнет курить современную, более крепкую травку в юности или наляжет на нее в зрелости, она повлияет намного сильнее, чем на представителей прошлых поколений? Если смотреть на данные, собранные в ходе данидинского исследования (о которых мы говорили выше), то, полагаем, не повлияет. А если вспомнить, что в 1970–1980-е годы мы намного меньше знали о головном мозге, особенно о том, что префронтальная кора заканчивает развиваться только на третьем десятке жизни, то у нас будут все причины верить: мы в своих наблюдениях явно недооценили то, насколько пагубно на жизнь человека XXI века влияет марихуана, которую он начал курить еще в юности и которую курит постоянно.

Прежде чем закончить эту главу, следует отметить, что теперь у нас есть веский повод выступать против курения травки: люди, которые курят марихуану, по крайней мере постоянно, вне зависимости от того, в каком возрасте у них возникла эта привычка, сталкиваются со значительными трудностями на психологическом и социальном уровне. Мы отнюдь не понаслышке знаем, насколько яростно люди хотят «повесить гонца», который приносит им неугодные вести. Именно поэтому мы в какой-то мере побаивались озвучивать итоги нашего третьего исследования, в ходе которого мы оценивали, как курение травки влияет на повседневную жизнь человека. Некоторые рецензенты нашей работы, которую мы отправляли в научные издания, кажется, отказывались ее публиковать не столько из-за основополагающих упущений в выборе методов и способов сбора данных, сколько из-за посыла, который читался в нашей работе и который даже можно было счесть нашим личным мнением.

Что примечательно, когда мы решили опубликовать итоги исследования, связанного с физическим здоровьем, то столкнулись с тем же. На этот раз дело было не в том, что мы якобы выступаем против марихуаны и излишне подчеркиваем ее отрицательное влияние, а в том, что мы, наоборот, указываем на ее относительную безвредность! «Нельзя говорить, что марихуана не вредит здоровью – тогда люди будут употреблять ее чаще», – отвечали нам. Судя по всему, исследователи, которые изучают марихуану, обречены в любом случае – и если докажут, что она вредная, и если обнаружат, что она безвредна. Нас, очевидно, ненавидели (и обожали) и сторонники, и противники легализации марихуаны.

Мы считаем такое отношение к научным изысканиям излишне предвзятым, о чем мы уже говорили в восьмой главе, посвященной тому, как на ребенка влияет необходимость оставлять его на попечении чужих людей. Как ученые, мы не стремимся к тому, чтобы угодить кому-то или разозлить кого-то данными, добытыми в ходе тщательного и добросовестного исследования. Наша задача скорее заключается в том, чтобы принять любые итоги, какими бы они ни были, как бы ни легла эмпирическая карта. Не менее важно то, что мы не считаем тех, кто публикует научные труды, противоречащие расхожим представлениям о действительности, достойными порицания, а ведь порой их готовы отправить на костер. Помните: если синоптик говорит вам о том, что завтра будет дождь, это не значит, что он против солнца! То же самое касается всех остальных заключений, к которым приходят добросовестные исследователи. Необходимо различать то, во что нам хочется верить (и что нам хочется увидеть по завершении исследования), и то, что показывают честно собранные и изученные данные.

Часть V. Наследственность

12. Склонность к курению передается по наследству?

Несмотря на то что сегодня в Соединенных Штатах и других западных странах люди курят намного меньше, чем прежде, во многих других государствах табакокурение – все еще большая проблема. И особенно от нее страдает Китай. Табакокурение серьезно ударяет по кошельку и здоровью. В 2017 году журнал The Economist сообщил, что из-за сигарет, а также вызванных ими проблем со здоровьем и производительностью труда люди по всему миру ежегодно теряют 1,4 триллиона долларов США, причем почти 40 % от этой суммы приходится на развивающиеся страны, в которых траты на сигареты составляют значительную часть бюджета. Центры по контролю и профилактике заболеваний США и вовсе указали: в XXI веке из-за курения табака погибло уже четыреста тысяч человек, а из-за того, что табак пагубно сказывается на работоспособности, люди заработали на 95 миллиардов долларов меньше, чем могли бы.

Так почему же представители такого образованного, продвинутого, развитого общества, как американское, продолжают курить, даже зная, что в других странах люди из-за сигарет оказываются на улице под морозным ветром или палящим солнцем? Все уже усвоили, что табакокурение пагубно сказывается на здоровье и сокращает жизнь, вызывая рак легких и сердечно-сосудистые заболевания. Уже примерно сорок лет мы находим настолько убедительные свидетельства того, насколько опасны сигареты, что один из авторов данной книги в итоге бросил курить по пачке нефильтрованных Camel в день, хотя до этого курил их тридцать лет. Не сделай он этого, разве удалось бы прожить ему девяносто лет – особенно если учесть его лишний вес?

Терри Моффитт в двадцать шесть также настолько испугалась за свое здоровье, что бросила курить по пачке в день, хотя начала курить еще в семнадцать – совсем как многие другие сельские подростки в Северной Каролине, где табак выращивают на продажу, а потому сигареты там недорогие. По правде говоря, только когда дедушка Терри, который курил бо́льшую часть жизни, умер от рака легких, та осознала: насколько бы ни были привлекательными сигареты сейчас (и насколько бы крутой ее ни делали), последствия курения слишком ужасны. Ричи Поултон также (слишком) много лет курил, как он их называл, «смертелочки», однако в конце концов остепенился – пусть даже лишь после того, как супруга сказала ему: «Пока не бросишь – никаких детей». Из четырех авторов курить продолжает только Авшалом Каспи, однако он из тех, кто лишь «балуется», поскольку зависимости у него нет: он время от времени позволяет себе сигаретку, а потом может подолгу не курить и жить спокойно.

Личный опыт подтолкнул нас к тому, чтобы отправиться в очередное исследовательское приключение – на этот раз в поисках ответа на вопрос, почему люди до сих пор курят сигареты. Вклад в это, бесспорно, вносят особенности развития и внешней среды. Большинство людей, зависимых от никотина, начинают курить еще в юности, зачастую под давлением сверстников. Слишком уж часто они ищут одобрения окружающих, хотят добиться чужого уважения, показаться «взрослыми» и/или, совсем как авторы этой книги когда-то, стать «крутыми». Тем не менее, скорее всего, влияние среды в первую очередь проявляется в доступности сигарет: исследования показывают, что, чем дороже стоят сигареты, тем меньше людей (особенно подростков) курят. Однако наследственность, как мы обнаружим в первой главе новой части книги, также имеет значение – она по меньшей мере определяет, насколько вероятно то, что человек, попробовав сигарету, станет зависимым от никотина.

Мы буквально каждый день слышим от прессы и видим в социальных сетях, что на жизнь человека то там, то тут влияет наследственность. Например, мы видим новости, в которых сообщают, что исследователи обнаружили гены, связанные с такими психическими расстройствами, как шизофрения или аутизм, или с такими психологическими явлениями, как одиночество, или с такими поведенческими особенностями, как безрассудство. На первый взгляд кажется: на что бы ни обратили внимание исследователи, какую бы сторону человеческой жизни ни взялись изучать, на нее обязательно влияет наследственность. Признаки человека, которые проявляются внешне, называются фенотипическими. Ваш рост, сексуальные предпочтения и то, курите ли вы, – это фенотипические признаки. Исследователи настолько часто обнаруживают гены, которые отвечают за тот или иной фенотипический признак, что большее внимание привлекают случаи, когда фенотип определяется не генотипом!

То, что гены связаны с различными фенотипическими признаками, часто толкуют неверно. Одно из ложных заключений по этому поводу состоит в том, что ДНК определяет судьбу человека: если у тебя есть ген, который отвечает «вот за это», то все – от судьбы не убежишь. Однако есть множество свидетельств обратного. Самое важное заключается в том, что генотип с фенотипом связывает длинная цепь биологических (а порой – психологических и поведенческих) событий. Гены только и делают (и это отнюдь не значит, что они определяют все), что программируют организм, благодаря чему тот вырабатывает определенные белки, и это лишь начало пути – к кудрявым волосам, способностям к математике или определенным сексуальным предпочтениям. Из-за того, что на пути гена множество препятствий, он зачастую может просто не проявиться в фенотипе. И вновь мы возвращаемся к тому, что человеческое развитие не предопределено – исследователи могут лишь указывать на вероятность того или иного исхода. И даже несмотря на то что статистически генотип соотносится с фенотипом, то есть наследственность, выходит, играет важную роль в развитии, ученые прекрасно понимают: сама связь между первым и последним – та еще загадка. Конечно, частично этапы перехода генотипа в фенотип изучены, однако у нас нет полноценного представления о том сложном пути, который преодолевает ген, прежде чем проявиться в фенотипе, особенно если речь идет о таком сложном организме, как человек.

Это в первую очередь относится к таким многогранным фенотипическим признакам, как те, которые представлены в нашей книге: например, темпераменту, самообладанию, СДВГ, сроку полового созревания, травле, курению травки и табака. Ученые такому не удивляются. Еще задолго до того, как люди разобрались в биологических механизмах, из-за которых курение пагубно сказывается на здоровье, исследователи обнаруживали статистическую связь между курением табака и различными заболеваниями. Вы можете даже задуматься: зачем вообще углубляться в биологические, психологические и поведенческие события, которые связывают между собой предиктор (например, наследственность) и исход (например, курение), если и без того видно, что одно приводит к другому? Обратите внимание, что в ходе исследований, о которых рассказывается в этой книге, мы всего лишь смотрим, связаны ли между собой то, что мы считаем причиной, с тем, что мы считаем следствием, а уже потом разбираемся, как одно приводит к другому. В конце концов, зачем вообще смотреть, связывает ли обстоятельство В события А и С, если по всем данным выходит, что А не приводит к С?

Если мы обратимся к сложной цепи событий, которые связывают между собой генотип и фенотип, и при этом будем рассматривать только те биологические события, которые происходят в теле и психике человека, то совершим ошибку. Все потому, что внешняя среда и опыт проживания в ней также вносят важный вклад в сложную цепь процессов, которые позволяют генотипу перейти в фенотип. Вспомните, как мы в начале книги, во второй главе, когда обсуждали развитие людей с различными темпераментами, говорили, что на развитие человека может влиять «образ», который он для себя выбирает, а также отклик на его поведение со стороны окружающих. В первом случае мы подчеркивали то, насколько сильно человек способен влиять на собственное развитие, то есть определять свое будущее. В таких случаях человек не только отзывается на опыт развития и влияние среды – он сам творит свою судьбу и кует свое счастье, пусть того и не ведая.

То, как у человека проявляются гены, отвечающие за уровень интеллекта и склонность к разводам, это доказывает. Когда человек выбирает себе определенный «образ», то гены, отвечающие за умственные способности, зачастую проявляются, поскольку тот, кто от природы умен, обычно любит читать и узнавать новое намного сильнее, чем человек с иной наследственностью. В итоге тот, кому по генам положено быть умнее, развивает свой интеллект не только потому, что у него такая наследственность, а потому, что он склоняется к поступкам, способствующим ее проявлению, – допустим, идет в библиотеку или внимательно слушает преподавателя.

Если мы обратимся к людям, которые генетически предрасположены к разводам, то, возможно, обнаружится, что на самом деле из-за наследственности они плохо разбираются в людях, а потому выбирают себе неподходящих или проблемных партнеров.

Или, возможно, гены склоняют таких людей к ссорам, депрессии и мешают грамотно общаться с партнерами, и генотип благодаря социальным и эмоциональным событиям в жизни такого человека все-таки переходит в фенотип. Мы ведем к тому, что если по какой-то причине события, которые играют роль посредника, в жизни человека не происходят (например, у него нет доступа к образованию или закон в его стране запрещает разводиться), тогда генотип может не перейти в фенотип целиком. В таких случаях гены не определяют судьбу человека. Итак, мы в очередной раз видим, что развитие (в нашем случае – влияние наследственности) вероятностно и будущего не предопределяет.

Кроме того, важную роль в развитии человека играет то, как на него откликается среда. В таком случае речь идет не столько о том, куда человек направляется – в библиотеку, чтобы набрать книг, или в бар, чтобы отыскать себе проблемного партнера, – сколько о том, как на поведение человека отзываются окружающие и как это влияет на его развитие и жизнь. Возвращаясь к вопросу уровня интеллекта, можно привести в пример ребенка, который генетически предрасположен искать новые знания. В итоге для этого ребенка после уроков проводят дополнительные занятия по музыке, рисованию, иностранному языку или информатике. Благодаря этому ребенок хочет учиться еще больше и в итоге расширяет свои познания лишь сильнее.

Кроме того, нетрудно представить, как то же явление работает с разводами. Допустим, у нас есть люди, которые из-за наследственности склонны к бурной или разнообразной сексуальной жизни, из-за чего у них очень много связей на стороне. В итоге их супруги не выдерживают и подают на развод. Опять же, развод – не прямое следствие генетики; гены скорее определяют психологические и поведенческие особенности, на которые отзываются окружающие, а их отклик, в свою очередь, вносит вклад в фенотип, то есть приводит человека к разводу.

Поскольку очень важно понимать, что наследственность не определяет судьбу, а доклады исследователей о тех или иных генах все зачастую понимают неверно, давайте приведем в пример двух детей, которые от природы любознательны. Любознательность первого ребенка родители всячески поощряют, а родители второго (возможно, они при этом бедные, живут в напряженной обстановке и/или не имеют образования) раздражаются, когда тот задает им кучу вопросов, и отвечают ему грубо. Или представьте двух людей, которые одинаково склонны к связям на стороне, но при этом один живет на отдаленной ферме, из-за чего ему особенно не с кем изменять супруге.

Этих примеров уже достаточно, чтобы понять, что порой генотип переходит в фенотип лишь в определенных условиях, то есть гены проявляются только под влиянием среды. Итак, пусть даже все указывает на то, что фенотип определяется наследственностью, это не значит, что наследственность определяет все. Казалось бы, все в человеческом развитии и поведении зависит от генов, однако в то же время мало кто способен устоять перед влиянием внешней среды. Врожденное и приобретенное неизменно вносят свой вклад в развитие человека, пусть даже и не сказать, что́ из этого окажется сильнее в каждом определенном случае – в случае каждого отдельного фенотипического признака. Именно о взаимодействии наследственности и среды мы и поговорим в четырнадцатой и пятнадцатой главах.

Прежде чем приступить к рассказу о том, как исследователи изучают влияние генетики на развитие человека, а затем – как связаны между собой наследственность и табакокурение, необходимо пояснить, как на проявление генов влияет внешняя среда: любые свидетельства в пользу того, что тот или иной ген проявляются в определенных условиях, верны лишь для тех, кто участвовал в исследованиях, в ходе которых были получены эти свидетельства. То есть пусть даже исследователи и обнаружили, что уровень интеллекта или склонность к разводам зависит от наследственности у одних людей и в одних обстоятельствах, это не значит, что связь не будет слабее или вовсе отсутствовать у других людей в других обстоятельствах. Даже если кто-то, преувеличив, заявит: «Разводы у вас в крови», – из-за того, что найдет свидетельства в пользу этого заявления, это отнюдь не значит, что его наблюдения будут распространяться на все население, на все государства и на все эпохи. В конце концов, разве может проявиться ген, отвечающий за разводы, в среде, в которой разводы запрещены? И разве житель страны, в которой алкоголь нельзя употреблять по закону и его нигде не достать, начнет употреблять его всего лишь из-за генетической предрасположенности? Существуют даже убедительные, пусть и не неоспоримые, свидетельства в пользу того, что уровень интеллекта очень сильно зависит от наследственности в зажиточных американских семьях, однако в нищих семьях такой закономерности не наблюдается. Возможно, дело в том, что во втором случае люди обитают в среде, которая не способствует умственному развитию, из-за чего гены, отвечающие за интеллект, так и не проявляется. Никогда не забывайте: врожденное зависит от приобретенного.

Как на развитие человека влияет наследственность

Когда ученые хотят узнать, как наследственность влияет на жизнь и развитие человека, причем что в хорошем (например, если речь об уровне интеллекта), что в плохом (или о склонности к преступлениям) смысле, то неизменно используют передовые методы, которые так же неизменно обновляются. В действительности, если говорить об изучении психологического и поведенческого развития, а также физического здоровья, можно разграничить по меньшей мере два методологических направления: «поведенческая генетика» и «молекулярная генетика». Второе – и более молодое – направление подразумевает буквальное определение последовательности генов в цепи ДНК. Благодаря этому направлению мы пережили самые любопытные исследовательские приключения, которым будет посвящена эта глава, а также главы с тринадцатой по пятнадцатую. Тем временем количественная поведенческая генетика появилась до того, как возникли методы, позволяющие определять последовательности генов. Поскольку первое направление стало основой для второго, его мы рассмотрим в первую очередь.

Поведенческая генетика

Разве можно, не зная последовательности генов, определить влияние наследственности на развитие человека? По правде говоря, существует несколько способов, позволяющих этого добиться. Чтобы рассмотреть их, придется вспомнить основы биологии и генетики, а именно вот какую часть: чем ближе родство двух особей, тем больше у них общих генов. Мы имеем в виду те гены, которые не повторяются по умолчанию от человека к человеку. Возможно, вас это удивит, однако таких генов немного – около 5 %! У однояйцевых близнецов, таких как Джей Белски и его брат, они совпадают на 100 %, а у близких родственников, например у родителя и ребенка или родных братьев и сестер (в том числе двойняшек) – на 50 %. Если между родственниками вторая степень родства (например, речь идет о бабушке и внучке или племяннике и дяде), то их гены совпадают на 25 %. У двоюродных братьев и сестер, между которыми третья степень родства, гены совпадают на 12,5 %. У приемного родителя и приемного ребенка общих генов нет, как и у приемного ребенка с братьями и сестрами – биологическими детьми приемного родителя. Теперь, когда мы разобрались в главных правилах игры, перейдем к поведенческой генетике, которая основана на том, что фенотип определяется наследственностью; люди, у которых больше общих генов, сильнее похожи друг на друга; и люди, у которых меньше общих генов, похожи друг на друга меньше.

Итак, если фенотип определяется наследственностью, тогда понятно, почему близнецы похожи друг на друга сильнее, чем двойняшки; почему родной ребенок похож на родителя сильнее, чем приемный; почему близкие родственники (например, брат, сестра или родитель) похожи на человека сильнее, чем родственники второй степени родства; а родственники второй степени родства похожи на человека сильнее, чем родственники третьей степени родства (например, двоюродный брат или сестра). Представленные выше основы влияния наследственности впервые (в конце XIX века) описал сэр Фрэнсис Гальтон, двоюродный брат Чарльза Дарвина.

Как мы отмечали в начале главы, ученые успели найти сходства между теми людьми, у которых общие гены, буквально по любому фенотипу из возможных. Другими словами, наследственность влияет на человека во всех отношениях, однако это, опять же, не значит, что люди отличаются друг от друга только из-за наследственности (приобретенное также играет свою роль), – лишь то, насколько важна генетика. Будем честны, уж к XXI веку люди должны были усвоить, насколько важна наследственность, равно как и то, что гены – не единственный источник, который влияет на те стороны человеческого развития, здоровья и благополучия, которые вызывают любопытство у ученых.

Молекулярная генетика

Один из величайших недостатков любых исследований, основанных на поведенческой генетике и направленных на сравнение людей, у которых в разной степени совпадают гены (близнецов и двойняшек, родных и приемных детей или близких родственников и родственников второй степени родства), заключается в том, что в его течение ученые не знают, какой именно ген отвечает за тот или иной признак, из-за чего не могут учесть всевозможных генетических вариаций. В итоге исследователи оказываются перед своего рода «черным ящиком»: они понимают, что разница между людьми объясняется наследственностью, однако на этом их наблюдения и заканчиваются.

К концу XX века в области исследований человеческого развития с точки зрения генетики произошли коренные перемены: благодаря новым технологиям ученые узнали, как определять последовательность генов в ДНК. Важно понимать, что новые технологии, помимо всего прочего, позволили связывать те или иные гены с определенными психологическими и поведенческими явлениями в ходе исследований, посвященных связи генотипа и фенотипа, о которых мы и будем говорить с вами в этой и в следующей главе. Кроме того, важно отметить, что молекулярно-генетические исследования развивались поэтапно, или «волнами», поскольку определять последовательность генов в ДНК каждого отдельного человека становилось все дешевле и дешевле. Итак, первые исследования связи генотипа и фенотипа были сосредоточены на одном «гене-кандидате», от которого зависит определенный фенотипический признак (эта причинная связь предполагалась на основе некоторого понимания биологической подоплеки исследуемого фенотипического признака).

Однако чем доступнее становилось секвенирование ДНК (то есть определение последовательности нуклеотидов), тем больше генов можно было изучить разом, благодаря чему исследователи начали искать связь между фенотипом и последовательностью генов, а впоследствии научились проводить «полигенетическую оценку» вероятности того или иного исхода, то есть находить вероятность проявления того или иного фенотиипического признака по набору из множества генов. Какие именно гены необходимо объединять для того, чтобы провести полигенетическую оценку вероятности проявления того или иного фенотипического признака (в случае данной главы – связанного с курением, а следующей – с уровнем образования и успеха во взрослой жизни), стало ясно благодаря целому направлению исследований – полногеномному поиску ассоциаций (англ. genome-wide association studies, GWAS). Участниками исследований с использованием GWAS становились тысячи или даже десятки, сотни тысяч людей – носителей того или иного фенотипического признака, зависящего от неких генов. Отвлекшись от биологических теорий и склонившись в сторону «чистой» статистики, исследователи пытались с помощью GWAS просто понять, какие из тысяч или даже миллионов геномных вариаций встречаются чаще у людей с изучаемым фенотипическим признаком (например, с СДВГ) в сравнении с людьми из контрольной группы, у которой этот фенотипический признак не проявляется.

Благодаря GWAS стало ясно, что наследственность влияет на развитие человека сложнее, чем думалось поначалу; что каждый ген в отдельности почти ничего не меняет; а потому, получается, нет особого смысла обращать внимание только на один ген.

Ненадолго отвлечемся на структуру книги – в частности, на порядок подачи сведений в главах с двенадцатой по пятнадцатую, в которых мы в основном говорим о влиянии наследственности на развитие человека. Стоит заранее пояснить: пусть даже в этой и следующей главе мы будем говорить об исследованиях, основанных на методике GWAS, а в четырнадцатой и пятнадцатой – об исследованиях, сосредоточенных на генах-кандидатах, развитие методов, используемых в генетике, двигалось в обратном порядке, равно как и наши собственные исследования. Мы и наши коллеги проводили исследования, сосредоточенные на одном гене-кандидате, до того, как начали использовать GWAS. Так почему бы не рассказать все в хронологическом порядке – сначала о генах-кандидатах, а затем о GWAS? Ответ на этот вопрос таков: мы изучали гены-кандидаты и обращались к GWAS в исследованиях, посвященных совершенно разным вопросам, а потому решили, что лучше расположить в логичном порядке темы, чем в хронологическом – изыскания.

Ключевое различие между более поздними исследованиями, которые мы обсудим первыми (в этой и следующей главе), и более ранними (посвященными антисоциальному поведению и депрессии, о которых мы поговорим позже), в том, что мы искали в первую очередь. Исследования, которые мы проводили с помощью GWAS, были сосредоточены на связи между генотипом и фенотипом, а исследования, в которых мы рассматривали гены-кандидаты, были направлены на изучение взаимодействия гена и среды. Последние отличаются от первых тем, что в их рамках мы пытались определить, не как связаны между собой варианты геномов и фенотипические признаки, а зависит ли влияние среды на человека (о котором мы так много говорили на протяжении предыдущих глав) от того, какая у него генетика. Этот вопрос кажется нам сложнее, а потому мы откладываем его на потом.

Прежде чем обратиться к основному вопросу, который мы рассматриваем в этой главе, а именно к влиянию наследственности на склонность к курению, стоит отметить два важных исторических момента. Изучать генотип-средовое взаимодействие через полигенетическую оценку (в ходе которой гены изучаются в совокупности) до сих пор чрезвычайно сложно, хотя бы потому что для этого необходимо еще больше участников, чем для исследований, рассматривающих связи между генотипом и фенотипом, в которых задействован GWAS. При этом необходимо понимать, что в ходе исследований, посвященных развитию и здоровью человека, уже не обязательно сосредоточиваться на одном-единственном гене-кандидате. Дело в удивительном открытии, о котором мы уже говорили выше: гены сами по себе, поодиночке, оказывают, как выяснилось, незначительное влияние на человека.

Связь между генотипом и фенотипом у курящих

Когда технологии, позволяющие определять целые последовательности генов и проводить полигенетическую оценку, продвинулись достаточно далеко, мы в рамках данидинского исследования смогли задать вопросы, к которым нас подтолкнули итоги невообразимо масштабных исследований с использованием GWAS – тех самых, чья выборка во многих отношениях даст нам фору. В данидинском исследовании участвовали тысяча человек, однако даже в его рамках не удалось бы использовать GWAS таким образом, чтобы прийти к важным открытиям, позволяющим из десятков или сотен тысяч геномных вариантов выбрать те, которые больше и меньше всего связаны с тем или иным фенотипическим признаком; нашей выборки было просто-напросто недостаточно для такого. Тем не менее наша выборка позволяла преспокойно провести полигенетическую оценку для каждого из участников, основываясь на наблюдениях, к которым пришли другие ученые в ходе масштабного исследования с использованием GWAS, направленного на то, чтобы выявить связь между генетикой и фенотипическими признаками, влияющими на развитие человека. Именно так мы и решили изучить, как наследственность влияет на склонность человека к табакокурению. Собрав доступные нам данные о генетике участников данидинского проекта и основываясь на заключениях по итогам масштабных исследований с использованием GWAS о том, какие геномные варианты влияют на то, сколько сигарет в день будет выкуривать человек, мы провели полигенетическую оценку этого риска для каждого отдельного участника.

Однако мы должны признать, что наше исследование, посвященное связи между наследственностью и курением, изначально было ограничено – в основном в деньгах. Посвященные курению исследования с использованием GWAS, на которых мы основывали собственную полигенетическую оценку, показали, что с курением может быть связано великое множество геномных вариантов, однако на ранних этапах своего исследования мы смогли проанализировать лишь ограниченное число (а точнее, шесть) генов, которые до этого благодаря GWAS удалось связать с курением. Мы столкнулись с этим ограничением, потому что к началу исследования технологии, позволяющие определять последовательности генов, все еще были дороговаты. Итак, к своему исследованию о связи между наследственностью и курением мы сумели подключить лишь шесть геномных вариантов из того множества, что удалось выявить благодаря GWAS. В тринадцатой главе вы увидите, что впоследствии процесс анализа генов значительно подешевел, благодаря чему мы смогли подключать к исследованиям значительно больше вариантов и проводить полигенетическую оценку на основе хоть миллиона последовательностей!

Несмотря на то что мы могли оценить лишь ограниченное количество геномных вариаций, связанных с тем, сколько сигарет взрослый человек выкуривает в день, мы старались в ходе исследования охватить как можно больше вопросов. Во-первых, мы закономерно желали проверить, как наследственность сказывается на склонности к табакокурению с течением лет. Итак, отправившись в приключение, на этот раз связанное с генетической предрасположенностью к курению сигарет, мы решили проверить, можно ли по шести доступным нам вариантам генома, которые связаны с тем, сколько сигарет в день курит взрослый человек, предсказать, будет ли участник курить в юности – если рассматривать эти варианты в совокупности.

Этот вопрос был исключительно важен по двум причинам. Во-первых, у большинства курильщиков вредная привычка возникает в юности, обычно под давлением сверстников. Во-вторых, с врачебной точки зрения избавиться от никотиновой зависимости, к которой человек предрасположен генетически, на ранних этапах значительно проще, чем через несколько лет после того, как у него выработалась зависимость. Не менее важно то, что нельзя сказать наверняка, правда ли за фенотипические признаки, которые проявляются у человека в зрелом возрасте, отвечают те же гены, что и за фенотипические признаки, проявляющиеся в юности. То есть гены, которые связаны с табакокурением или любым иным фенотипическим признаком, проявляющимся в зрелом возрасте, не обязательно (всегда) отвечают за тот же признак в юности. В это тяжело поверить, однако это истина. Итак, оставался открытым вопрос, правда ли связанные с курением гены, выявленные с помощью GWAS у взрослых, будут связаны со склонностью к курению, которая наблюдалась у наших новозеландских подростков.

Кроме того, в рамках исследования, посвященного тому, как наследственность влияет на склонность к курению, мы хотели разграничить и изучить различные фенотипы курильщиков, особенное внимание обращая на развитие зависимости от никотина. Таким образом, как станет ясно позднее, мы не ограничились вопросом о том, можно ли по исследуемым нами шести генам предсказать, сколько в среднем сигарет в день будет выкуривать каждый участник исследования как в юности, так и в зрелости, и решили изучить другие признаки, которые проявляются у курильщиков. Один из этих признаков мы обозначим прямо сейчас, а именно быстрое превращение в заядлого курильщика. Этот признак особенно важен, поскольку указывает на повышенную вероятность того, что человек в зрелости будет зависеть от никотина. Прямо сейчас важно понимать то, что, возможно, дополняет замечание из прошлого абзаца, о разнице между взрослыми и подростками: если какой-то набор генов влияет на то, проявится ли у человека связанный с курением фенотипический признак (например, начнет ли он курить вообще), это отнюдь не значит, что тот же набор влияет на другие фенотипические признаки, связанные с курением (например, будет ли у человека никотиновая зависимость). Удастся ли по генам, связанным с курением во взрослой жизни, предсказать в том числе, будет ли человек курить в подростковом возрасте, можно судить лишь на основе данных, равно как и о том, указывают ли выявленные благодаря GWAS и связанные с количеством сигарет, которые человек выкуривает за день, геномные варианты на то, что у человека с большей вероятностью проявится тот или иной фенотип курильщика хотя бы в зрелости, не говоря уже о юности.

Наконец, мы решили в числе прочего проверить, влияют ли проявившиеся в юности фенотипические признаки, которые связаны с курением, на уже установленную связь между геномными вариантами и склонностью к табакокурению в зрелости. Например, представим, что на то, сколько сигарет в день человек будет выкуривать поначалу, и на то, сколько пачек в день он будет выкуривать впоследствии, влияют различные гены. Тогда за курение в подростковом и зрелом возрасте вполне могли бы отвечать разные гены.

Так что изучить этот основополагающий вопрос, связанный с человеческим развитием, было важно не только с точки зрения теории. Истина заключалась в том, что открытия, которые наверняка ожидали нас на пути, могли оказаться полезными для прикладной науки и подсказать, как грамотнее предотвращать или ослаблять никотиновую зависимость. Мы смогли бы получить необходимые подсказки, если бы оказалось, что склонность к курению, которая проявляется у участника в юности, соотносится с нашей (основанной на итогах GWAS с участием взрослых людей) полигенетической оценкой и влияет на связь между этой полигенетической оценкой и склонностью к никотиновой зависимости также в зрелости. Все потому, что в таком случае мы могли бы заявить: по генам, которые, как уже выяснилось благодаря GWAS, отвечают за склонность к курению у взрослых, возможно определить, кто наиболее склонен к курению вообще – в юности или даже раньше. По правде говоря, такое открытие позволило бы в рамках программ, нацеленных на борьбу с курением, сосредоточиться на тех подростках, которые, согласно полигенетической оценке, с наибольшей вероятностью начнут в будущем курить. Конечно, для этого необходимо, чтобы связь между генами, отвечающими за курение, и склонностью к курению у юных участников оказалась достаточно сильной, ведь иначе выявлять подростков, генетически предрасположенных к курению, и помогать им нет особого смысла.

За курение в юности и в зрелости отвечают одни и те же гены?

Поскольку в ходе данидинского проекта мы следили за участниками исследования долгие годы и постоянно задавали им множество вопросов о курении (и других опасных привычках), у нас было достаточно данных об относящихся к курению «исходах», которые только оставалось связать с исследуемыми шестью геномными вариантами через полигенетическую оценку. По правде говоря, чтобы оценить связь между полигенетической оценкой и склонностью к курению у подростков, а затем у взрослых (в тридцать два года и тридцать восемь лет), мы вывели и обозначили две группы фенотипических признаков, связанных с курением. Ниже мы поделимся итогами своих изысканий, и вы поймете, на каких именно исходах, связанных с курением, мы сосредоточились в очередном приключении, на этот раз посвященном связи между генетикой и курением.

Во-первых, мы обнаружили, что по полигенетической оценке нельзя определить, кто будет курить, а кто – нет, не говоря уже о том, чтобы предугадать возраст, в котором человек начнет курить. Другими словами, шесть генов, которые указывали на количество сигарет, что взрослый человек выкуривает в день, и которые мы подключили к исследованию благодаря GWAS, не показывали то, с какой вероятностью или насколько рано человек начнет курить – по меньшей мере, согласно данным, полученным в ходе данидинского исследования. Эти наблюдения подчеркивают озвученную нами ранее мысль: различные гены могут влиять на различные признаки, связанные с курением (например, какой-то может отвечать за то, будет ли человек курить вообще, какой-то – за то, насколько быстро он начнет зависеть от никотина, а какой-то – за то, сколько сигарет он будет выкуривать в день).

Оставшись ни с чем, мы решили разделить участников по возрасту, в котором они начали курить. Таким образом мы надеялись разобраться в том, как развивается привычка курить. В итоге мы обнаружили, что участники, которые генетически предрасположены к курению (то есть у которых полигенетическая оценка была выше), впервые закурив, быстрее начинали выкуривать по пачке в день и становились заядлыми курильщиками, чем сверстники, которые начали курить в том же возрасте, однако у которых полигенетическая оценка была ниже. Поэтому, даже несмотря на то, что по нашей полигенетической оценке нельзя было определить, начнет ли человек курить, по ней можно было понять, как будет развиваться эта пагубная привычка.

Среди тех, кто выкуривал хотя бы одну сигарету, чуть меньше 20 % начинали курить каждый день – становились «ежедневно курящими» – к пятнадцати годам. У таких участников (которые «быстро сдались»), полигенетическая оценка была выше, чем у тех, кто дольше привыкал курить хотя бы по сигарете в день. Еще 10 % курильщиков к восемнадцати годам начали курить по двадцать сигарет в день, то есть быстро стали заядлыми курильщиками, и у них полигенетическая оценка оказалась выше, чем у тех, кто добирался до двадцати сигарет в день дольше. В общем, чем выше у участника была полигенетическая оценка, связанная с курением, тем раньше и быстрее у него после первой сигареты развивалась зависимость.

ДИАГРАММА 12.1. Зависимость доли участников, у которых после первого опыта курения сформировалась зависимость, от генетической предрасположенности (низкой, средней или высокой). По Дж. Белски, Т. Моффитт, Т. Бейкеру, А. Биддл, Дж. Эвансу, Х. Харрингтону, Р. Хаутсу, М. Майер, К. Сагден, Б. Уильямсу, Р. Поултону и А. Каспи (2013 г.). Polygenic risk and the developmental progression to heavy, persistent smoking and nicotine dependence. JAMA Psychiatry, 70, 534–542, figure 4B. Воспроизведено с разрешения авторов. © American Medical Association, 2013. Все права защищены.

Что же вышло, когда мы взглянули на взрослых участников? Удалось ли по полигенетической оценке, основанной на итогах исследования с использованием GWAS (и указывавших на то, сколько сигарет человек с определенным генотипом выкуривает в день), предсказать, проявятся ли иные фенотипические признаки у взрослых участников? Удалось. Те, у кого полигенетическая оценка была выше, к тридцати восьми годам набирали больше «пачко-лет». (Пачко-год – это количество сигарет, которое человек курит в день, деленное на двадцать (количество сигарет в пачке) и умноженное на количество лет, в течение которых человек выкуривал столько сигарет в день). Участники исследования, у которых полигенетическая оценка была выше, также с большей вероятностью становились зависимыми от никотина – если считать, сколько лет прошло между тем, когда участник впервые закурил и начал «нуждаться» в сигаретах, что определялось по утвержденному перечню проявлений: например, участник считался зависимым от никотина, если безудержно хотел курить по утрам, курил даже во время гриппа или простуды, а также выкуривал много сигарет в день (см. Диаграмму 12.1). Также люди, у которых полигенетическая оценка рисков была выше, чаще были зависимы от никотина постоянно, то есть у них признаки зависимости проявлялись дольше. Те, у кого полигенетическая оценка была выше, с большей вероятностью прибегали к сигаретам как к способу избавиться от напряжения; реже успешно бросали курить с восемнадцати до тридцати двух лет и с меньшей вероятностью бросали курить на четвертом десятке лет (Диаграмма 12.2). Все (в рамках данидинского исследования) свидетельствовало о том, что за некоторые стороны курения (особенно за развитие привычки курить у того, кто однажды попробовал сигарету) и в юности, и в зрелости отвечают исследуемые гены.

ДИАГРАММА 12.2. Зависимость доли участников, которые вернулись к курению после того, как пытались бросить, с тридцати двух до тридцати восьми лет (слева), и доли участников, которые успешно бросили курить по меньшей мере на год к тридцати восьми годам (справа), от генетической предрасположенности к курению (низкой, средней, высокой). По Дж. Белски, Т. Моффитт, Т. Бейкеру, А. Биддл, Дж. Эвансу, Х. Харрингтону, Р. Хаутс, М. Майер, К. Сагден, Б. Уильямсу, Р. Поултону и А. Каспи (2013 г.). Polygenic risk and the developmental progression to heavy, persistent smoking and nicotine dependence. JAMA Psychiatry, 70, 534–542, figure 4C. Воспроизведено с разрешения авторов. © American Medical Association, 2013. Все права защищены.

Курение в юности повышает склонность к курению во взрослой жизни?

Увидев, как связаны между собой наша полигенетическая оценка и различные фенотипические признаки, относящиеся к курению, на следующем этапе своего исследования, посвященного влиянию генетики на склонность к никотиновой зависимости, мы задали себе ключевой вопрос: можно ли по геномным вариантам, которые в ходе исследования с использованием GWAS связали с курением, определить, будет ли человек курить в юности? Напомним, что наше исследование в первую очередь было направлено на решение этого вопроса, а не того, на котором был сосредоточен GWAS, поскольку с его помощью искали связь между генетикой и склонностью к курению у взрослого человека. Также напомним, что, отыскав ответ на этот вопрос, мы надеялись понять, есть ли смысл, разрабатывая программы по борьбе с курением, в первую очередь нацеливаться на тех подростков, которые с большей вероятностью станут курильщиками. Чтобы обратиться к этому вопросу, мы первым делом вывели новую величину, которая позволяла оценить уровень склонности взрослого человека к курению и отражала то, какие трудности он испытывает из-за этой привычки. Эта величина сочетала в себе число пачек, которые к тридцати восьми годам выкуривал участник, проявления у него никотиновой зависимости и то, на скольких встречах с исследователями в разном возрасте участник сообщал о том, что пытался бросить курить и не смог. Мы вновь стремились свести множество показателей в одну величину, чтобы измерить то, что нам было нужно, – проблемы, связанные с курением. Как и ожидалось, те, у кого полигенетическая оценка была выше, в зрелом возрасте испытывали больше проблем, связанных с курением. Однако особенно важно то, что связь между нашей полигенетической оценкой и склонностью взрослого человека к курению почти полностью сводилась к двум фенотипическим признакам: склонность к тому, чтобы рано начать курить по сигарете в день, то есть стать ежедневно курящим, и к тому, чтобы быстро начать курить по пачке в день, то есть стать зависимым от никотина. Таким образом, мы определили, что выявленный с помощью GWAS генетический набор, подразумевающий склонность к курению, начинает проявляться в фенотипе намного раньше, чем показал тот же GWAS. Даже несмотря на то, что исследование с использованием GWAS было сосредоточено на вопросе курения в зрелости, оно помогло нам разобраться в вопросе курения среди подростков.

Выводы

Когда мы только начинали исследовательское приключение в поисках связи между наследственностью и курением, то более-менее осознавали, что по нашей полигенетической оценке, основанной на итогах исследования с использованием GWAS, скорее всего, не определить, с какой вероятностью человек однажды начнет курить. Все потому, что геномные варианты, выявленные благодаря GWAS (на которых мы и основывали свою полигенетическую оценку), указывали на количество сигарет, которые взрослый человек выкуривал в день, а не на то, начнет ли он курить вовсе. Другими словами, наша полигенетическая оценка отражала то, как организм участника будет отзываться на никотин, а не на то, насколько сильно он будет склонен к тому, чтобы начать курить. Какие гены (если такие вообще существуют) отвечают за второй фенотипический признак, еще только предстоит выяснить. Возможно, это те гены, которые определяют, насколько человек восприимчив к давлению сверстников, если учесть, что подростки зачастую начинают курить под влиянием друзей.

С заключением о том, что наша полигенетическая оценка указывала на склонность к никотиновой зависимости, соотносятся и свидетельства в пользу того, что от этой же оценки зависит, как именно будет развиваться привычка человека курить. Напомним, что среди тех, кто начинал курить, только люди с явной генетической предрасположенностью быстрее, чем те, у кого полигенетическая оценка была ниже, становились заядлыми курильщиками и попадали в никотиновую зависимость; чаще становились заядлыми курильщиками надолго и хронически зависели от никотина; и, кроме того, реже успешно бросали курить. Мы до сих пор не упомянули одно наблюдение, которое нас удивило: у тех, кто лишь «балуется» сигаретами, как Авшалом Каспи, и позволяет себе курить время от времени (то есть не обязательно делает это каждый день), однако при этом не зависит от никотина, полигенетическая оценка была самой низкой – даже ниже, чем у тех, кто вовсе никогда не курил. Это наблюдение в очередной раз подчеркивает то, что наша полигенетическая оценка указывала на склонность человека к никотиновой зависимости, а не на то, с какой вероятностью он поддастся влиянию общества и начнет курить. Разве сегодня кто-то заставляет Авшалома Каспи курить сигареты?

Итоги нашего исследования, посвященного связи между генетикой и курением, соотносятся с тем, о чем говорят другие команды ученых. Тем не менее мы были первыми, кто выявил генетическую предрасположенность к тому, как будет развиваться привычка курить у человека – начиная с первой сигареты, продолжая тем, что человек будет курить ежедневно, затем станет заядлым курильщиком, после попадет в зависимость от никотина и в итоге никак не сможет бросить курить в зрелости. Естественно, мы смогли добиться желаемого благодаря тому, что в рамках данидинского исследования в течение долгих лет по многу раз собирали самые разные сведения об участниках, связанные с курением. В итоге нам достаточно было поднять необходимые сведения, в то время как другим исследователям подобное было недоступно. Поскольку мы находились в столь выгодных условиях, то смогли в том числе определить: генетическая предрасположенность приводит к тому, что человек в зрелости испытывает связанные с курением проблемы, посредством (или из-за) подросткового развития, в ходе которого человек сначала пробует сигарету, а после становится заядлым курильщиком. Другими словами, гены, отвечающие за курение во взрослом возрасте, проявляют себя, как мы отмечали выше, уже на втором десятке лет. Получается, те, кто в зрелости много курит по причине наследственности, приходят к этому из-за того, что привычка курить у них усугубляется слишком быстро еще двумя десятками лет ранее. Такие наблюдения соотносятся с мнением части педиатров: некоторые подростки, стоит им попробовать сигарету, быстро привыкают к табаку и становятся зависимыми от никотина. Если выявлять склонных к такой закономерности людей заранее – до того, как они попробуют сигарету и впоследствии попадут в зависимость, – нам удастся сберечь здоровье представителей новых поколений. На самом деле итоги нашего исследования показывают, что можно поступить двумя способами. Во-первых, можно, собрав сведения о генотипе детей, просто, пока они еще не начали экспериментировать с табаком, рассказывать им о том, насколько плохо курить. Таким образом можно убедить тех, кто наиболее склонен к курению, в том, что пробовать сигареты в принципе не нужно (поскольку это в том числе позволит им сэкономить кучу денег). Возможно, подход будет особенно действенным, если перестать выставлять курение «крутым» и уделять особенное внимание тому, сколько денег теряют те, кто зависит от табака (речь ведь идет о тысячах долларов). Во-вторых, можно, опять же, собирать данные о генотипе детей, сначала в небольших масштабах, чтобы выявлять тех, кто наиболее склонен к курению, и нацеливать меры по борьбе с табакокурением в первую очередь на них. Если поначалу все пойдет как надо, можно расширить мероприятие.

Однако читатели должны понимать, что такой избирательный подход может не возыметь действия, в том числе и потому, что наша полигенетическая оценка была, невзирая на всю ее полезность, ограниченной, и то же касается чужих полигенетических оценок, основанных на множестве выявленных благодаря GWAS геномных вариантах, связанных с количеством сигарет, которые взрослый человек выкуривает в день. В общем, именно поэтому мы предлагаем начать с малых масштабов, а уже потом, если получится, расширять сферу деятельности. При этом можно попробовать свести вместе полигенетическую оценку рисков, связанных с курением, и наличие в жизни человека других усугубляющих обстоятельства, например курящего родственника, желания повторять за другими или сильного давления со стороны сверстников.

У нас есть все причины полагать, что такая полигенетически-средовая оценка, основанная на генетике и внешних обстоятельствах, позволит определять, насколько ребенок склонен к курению, точнее, чем просто полигенетическая оценка.

Опыт показывает: некоторые против того, чтобы делить людей по наследственности (даже в рамках эксперимента), а после выявлять тех, кто сильнее склонен к курению, и нацеливать на них специальные программы против курения. Многие испытывают понятный, пусть и, как нам кажется, преувеличенный страх, что исследователи злоупотребят данными о чужой генетике. Зачастую этот страх основан на отвратительной истории евгеники, о которой много говорили десятки лет назад. Однако, столкнувшись с такими возражениями, стоит спрашивать: почему людей можно делить по генам, отвечающим за рак груди, но нельзя – по генам, от которых зависит поведение, например курение (которое приводит к раку примерно с той же вероятностью, что и ген BRCA, отвечающий за рак груди). Если вам ответят, что гены, которые отвечают за тяжелые болезни, важнее, тогда признайте, что это совершенно разумный и даже убедительный довод; он подразумевает, что необходимо развивать технологии, позволяющие по генам предсказывать поведение человека, чтобы получать как можно более точные итоги и помогать тем, кому это действительно нужно.

Однако тот же опыт показывает, что даже самые точные, то есть неоспоримые свидетельства убеждают отнюдь не всех. Дело в том, что слишком много людей до сих пор считают, будто тело, разум и поведение друг от друга не зависят. Им почему-то кажется: на тело гены влияют, а вот на разум и поведение – уже нет. Мы настоятельно советуем отказаться от этого ложного воззрения. В конце концов, современные исследователи обнаружили, что на психику человека влияют бактерии в кишечнике – вне всяких сомнений, через блуждающий нерв, который связывает кишечник и мозг. Поэтому строго разграничивать тело и разум и, как следствие, тело и поведение – значит придерживаться вконец устаревших представлений о людях, генетике и человеческом развитии. Говоря простыми словами, давно уже пора перестать воспринимать тело и дух как что-то, противоположное друг другу; мы не состоим из отдельных частей, которые существуют каждая по своим правилам – в нашем организме все взаимосвязано.

13. Склонность к успеху определяется генами?

В главе 12 мы познакомились с методикой полногеномного поиска ассоциаций (GWAS), благодаря которой на примере тысяч или даже десятков сотен тысяч людей можно определить, какие из тысяч или миллионов геномных вариантов (последовательностей генов) связаны с исследуемым фенотипическим признаком. В этом отношении стоит напомнить: когда мы в рамках данидинского исследования изучали, как наследственность влияет на склонность к табакокурению, то пользовались данными, уже полученными в ходе проектов с использованием GWAS, выборка в которых составляла десятки тысяч взрослых. Поскольку в подавляющем большинстве случаев выборки в исследованиях недостаточно широкие, чтобы воспользоваться GWAS, множество команд ученых вынуждены сотрудничать и собирать данные об искомом фенотипическом признаке (например, о склонности к курению) каждая в своей выборке и анализировать ДНК – также каждая в своей выборке. Получается, чтобы воспользоваться GWAS, команды исследователей просто берут и объединяются – тогда число людей в общей выборке становится достаточно большим, чтобы провести полногеномный анализ. Именно поэтому у статей, которые публикуют по итогам таких исследований, обычно много авторов.

В рамках этой главы необходимо подчеркнуть два важных свойства GWAS, поскольку здесь мы рассказываем об исследовательском приключении, посвященном тому, как наследственность влияет на успех в жизни. Первое свойство заключается в том, что для таких проектов необходимо объединять исследования различной природы и сложности, ведь иначе не выйдет набрать достаточно крупную выборку и выявить, с какими из тысяч или миллионов геномных вариантов связан тот или иной фенотипический признак. Поэтому, пусть даже множество команд ученых объединяет то, что все они изучают связь между ДНК и курением, в остальном их исследования могут друг на друга вовсе не походить: разные команды могут изучать разные фенотипические признаки, учитывать и не учитывать различные условия внешней среды. То есть, допустим, одна команда подключит к GWAS множество сведений о состоянии физического здоровья, а данных о психическом состоянии ей может не доставать, в то время как другая команда, наоборот, сделает упор на психическое состояние, а показатели физического упустит. Следовательно, если множество команд исследователей смогут объединиться и с помощью GWAS относительно точно связать некие геномные вариации с одним фенотипическим признаком, это отнюдь не значит, что тем же командам удастся так же изучить другой фенотипический признак, пусть даже эти фенотипические признаки сами по себе связаны с одним и тем же явлением. В дальнейшем мы убедимся: одно из преимуществ данидинского проекта заключалось в том, что, когда возникла необходимость изучить влияние наследственности на уровень успеха в жизни, в нашем распоряжении оказалось множество различных фенотипических признаков, которые можно было связать с одним и тем же набором генов и которые при этом соотносились с темой нашего исследования. Однако обо всем по порядку.

Второе свойство исследований с использованием GWAS (и вообще исследований, в ходе которых изучается связь между генотипом и фенотипом, то есть выявляются геномные варианты, которые отвечают за определенный фенотипический признак) заключается в том, что они изначально направлены на выявление корреляций. Любой исследователь в области человеческого развития рано усваивает истину, которую впоследствии повторяет, будто заклинание: «Корреляция не подразумевает причинности». Естественно, именно поэтому мы постоянно проверяли те соотношения, которые наблюдали в исследованиях на самые разные темы, обсуждаемые в этой книге, – нам хотелось узнать, нельзя ли объяснить ту или иную связь чем-то другим. Не важно, сосредоточено исследование на одном гене-кандидате или нескольких или благодаря GWAS позволяет проанализировать тысячи и даже миллионы генетических вариантов, ни одно из них не покажет, можно ли те гены, которые связаны с тем, насколько быстро человек попадет и попадет ли вообще в зависимость от никотина, назвать причиной никотиновой зависимости. Дело в том, что некоторые из выявленных генов соотносятся с исследуемым фенотипическим признаком просто потому, что соотносятся – статистически или физически (то есть расположены близко) – с теми генами, которые уже переходят в фенотип напрямую.

Если в целом даже таких методик, как GWAS, недостаточно, чтобы понять, благодаря чему проявляются те или иные гены и, в частности, какие гены могут считаться причиной проявления тех или иных фенотипических признаков. Во многих отношениях такие исследования – лишь первый этап, благодаря которому исследователи узнают, в каком направлении им копать, чтобы определить биологические процессы, связывающие генотип и фенотип. Например, если в каком-то научном труде напишут, что благодаря полногеномному поиску ассоциаций удалось найти гены, связанные с воспалениями или обменом веществ, исследователи будут знать, на каких генах им сосредоточиться, если они вдруг решат копнуть глубже и подробнее изучить биологические механизмы, благодаря которым генотип переходит в фенотип (если переходит).

Как показывает опыт, «никотиновые гены», которые были выявлены благодаря GWAS и о которых мы говорили в двенадцатой главе, могут сами по себе и не приводить к тому, что человек быстрее привыкает курить сигареты каждый день, выкуривает по пачке в день и/или никак не может бросить курить. Возможно, рассматривать связи между генами и фенотипическими признаками как причинно-следственные (даже если они на самом деле такие) только на основе результатов GWAS одновременно и ошибочно, и многообещающе. Мы говорим так, поскольку сейчас успели укорениться два положения относительно связи между генотипом и фенотипом. Во-первых, поскольку с помощью GWAS обычно выявляют сразу множество генов, связанных с каким бы то ни было исследуемым фенотипическим признаком, у нас есть все причины полагать: многие из этих генов сказываются на фенотипе не так уж и сильно, если вообще на него влияют (а не просто соотносятся с ним статистически). Таким образом, с фенотипическим признаком обычно связан отнюдь не один и даже не несколько генов, особенно с теми признаками (или исходами), на которых мы сосредоточимся в этой главе. Следовательно, болезни, которые зависят от одной-единственной генетической мутации (например, хорея Гентингтона) и встречаются крайне редко, очень хорошо показывают, как гены влияют на проявление тех фенотипических признаков, что привлекают внимание большинства исследователей.

Во-вторых, многие (даже большинство) из генов зачастую связаны с самыми разными фенотипическими признаками. Плейотропия – научный термин, которым называют это биологическое явление. Что это значит? Например, то, что гены, которые по итогам GWAS назвали «никотиновыми», могут проявить себя и в исследованиях, которые с курением вообще никак не связаны. Например, нетрудно представить, что гены, которые связаны с табакокурением, могут быть связаны и со склонностью к зависимости от других веществ. При этом стоит понимать, что те же гены (которые впоследствии назовут, допустим, «генами зависимости») могут проявиться в исследованиях, которые вообще не имеют отношения к зависимости.

По правде говоря, именно плейотропией можно объяснить, почему человеческий геном оказался намного меньше (если сравнивать с общим числом генов), чем ожидали исследователи, когда начинали его изучать. В конце концов, если один и тот же ген отвечает за проявление множества фенотипических признаков, тогда человеку разумному для развития нужно не так уж и много генов, как было бы нужно, отвечай каждый ген строго за один признак. Сравним это явление со строительством: если бы строителю нужен был один молоток, чтобы построить террасу, другой – чтобы выложить крышу черепицей, а третий – чтобы разместить в кухне стол, тогда ему понадобился бы огромный ящик для инструментов, в том числе целой кучи молотков, необходимых для множества иных задач (допустим, чтобы разбить окно при пожаре и спасти запертую в доме собаку).

Если свести вместе знания о том, насколько незначительно на развитие человека влияет каждый отдельный ген и что каждый из них наверняка связан с самыми разными фенотипическими признаками, то станет ясно, почему мы в ходе очередного исследовательского приключения сосредоточились на успехе в жизни. Честно говоря, нам понадобилось поломать голову, прежде чем мы задали себе следующий вопрос: что, если гены, которые уже успели связать с определенными фенотипическими признаками, например «никотиновые гены», на самом деле связаны с многими другими фенотипическими признаками настолько сильно, что однозначно связывать их с теми или иными фенотипическими признаками будет ошибочным? Например, допустим, что благодаря GWAS и выборке, которая включала в себя тысячи людей, никогда не разводившихся, и еще тысячи – разводившихся хотя бы раз, мы выявили 873 геномных варианта, связанных со склонностью к разводу. Никто не станет возможно, по понятным причинам, называть все гены, которые входят в состав этих вариантов, генами развода. Но что, если благодаря этим 873 геномным вариациям можно выявить, кто сильнее склонен к ссорам, потере работы и/или ставкам на команды, которые обречены на проигрыш? Это не только поможет определить, почему одни люди склонны к разводу сильнее других (а именно потому, что они склочнее, не умеют удерживаться на работе и чаще выбирают себе неподходящих партнеров), но и объяснить, почему гены, входящие в выявленные варианты, нельзя однозначно назвать генами развода. Другими словами, плейотропия подразумевает следующее: даже если некие гены связаны с определенным фенотипическим признаком, это не означает, что они отвечают только за один фенотипический признак.

Уровень образования зависит от генов?

Вышеописанные наблюдения заставили обратить внимание на гены, которые благодаря GWAS (причем не в одном исследовании) удалось связать с уровнем образования человека. Если точнее, то мы решили определить, правда ли исследования, в ходе которых удалось выявить «гены образования», полноценно передают то, как наследственность влияет на уровень образования человека. Что, если гены, которые связаны с уровнем образования человека, соотносятся и с другими показателями его успешности, а не только с тем, сколько лет он проучился, особенно после того, как окончил школу? Если бы так и вышло, то называть исследуемые гены генами образования было бы неправильно, поскольку это название не отражало бы того явления, что стоит в основе современной генетики, а именно явления плейотропии. Это было бы особенно важно, если бы оказалось, что гены, которые якобы связаны с уровнем образования, соотносятся и с другими показателями успеха даже с поправкой на количество лет, которые человек проучился. К сожалению, GWAS не позволяет прийти к истине в этом вопросе, поскольку не все команды исследователей, которые внесли свой вклад в выборку, составляющую тысячи человек, измеряли показатели, не связанные с образованием и указывающие на уровень успеха. У участников зачастую только и спрашивали: «Какое у вас образование?» Сейчас с помощью GWAS исследователи оценивают связь между геномными вариантами и уровнем образования более миллиона человек. Такая большая выборка объясняется тем, что заполнить графу «образование» предлагают участникам буквально любого исследования, в том числе и того, в ходе которого изучают ДНК.

И здесь на сцену выходит данидинское исследование, благодаря которому мы могли узнать, правда ли гены, которые якобы связаны с уровнем образования, влияют не только на то, сколько лет человек проучится – даже с поправкой на количество лет обучения. Теперь в нашем распоряжении было больше сведений о генетике участников, чем в прежнем исследовании, посвященном связи между наследственностью и курением (о которой мы говорили в 12-й главе), благодаря чему мы могли провести полигенетическую оценку в отношении связи наследственности и уровня образования для каждого из участников данидинского исследования и определить, можно ли по этой многогранной величине предсказать не только академические достижения человека, но и многие другие показатели его успеха. Для этого мы подвергли полигенетической оценке более двух миллионов геномных вариантов, причем для каждого на основе данных GWAS выводилась отдельная степень влияния на то, каким будет уровень образования у человека.

Мы решили не только определить, правда ли гены, которые якобы отвечают за уровень образования, влияют и на то, насколько человек будет успешным вне зависимости от количества лет обучения, но и ответить на два вопроса, которые естественным образом вытекали из темы нашего исследования. Во-первых, можно ли благодаря полигенетической оценке предсказать, как будет развиваться человек в детстве, юности и молодости до того, как закончит получать образование, и в дальнейшей жизни? Другими словами, можно ли по полигенетической оценке, указывающей на академические успехи человека на втором десятке лет и позже, также предугадать поведение человека в более раннем возрасте? В двенадцатой главе мы ставили перед собой похожую задачу, когда пытались проверить, можно ли по генам, отвечающим за склонность к курению в зрелости, предсказать, будет ли человек курить в юности. Во-вторых, если по генам, которые связаны с успехом во взрослой жизни, можно предсказать поведение человека в детстве, юности и молодости, то являются ли события детства, юности и молодости человека посредниками между генотипом и фенотипом? То есть связывают ли события детства, юности и молодости между собой гены, отвечающие за достижения и успехи во взрослой жизни? В двенадцатой главе мы также обращались к подобному вопросу: там мы обнаружили, что наша полигенетическая оценка вероятности проявления фенотипических признаков, связанных с курением, срабатывает тогда, когда наследственность берет свое еще в юные годы.

Два вышеуказанных вопроса важны не только с точки зрения теории – мы хотели узнать, как развиваются люди, в том числе с точки зрения прикладной науки. Если бы обнаружилось, что гены, связанные с успехом, проявляют себя в определенных условиях, тогда можно было бы понять, как помочь детям, особенно тем из них, кто генетически не предрасположен к тому, чтобы вырасти успешным во многих отношениях. Что примечательно, похожие измышления – основа для генетических исследований, посвященных раку. Сначала исследователи ищут гены, связанные с заболеванием, затем определяют, какие (биологические) посредники связывают между собой генотип и фенотип, а после решают, какие препараты позволят повлиять на выявленных посредников таким образом, чтобы у людей, генетически предрасположенных к раковым заболеваниям, генотип не перешел в фенотип. Другими словами, проверенный подход, позволяющий предотвратить переход генотипа в фенотип у людей, имеющих генетическую предрасположенность к раку, можно применить и к человеческому развитию. Только во втором случае внимание нужно обращать не столько на физиологию и биохимию, сколько на психологию и поведение. Такой подход, конечно же, возвращает нас к мысли, которой мы завершили предыдущую главу: нельзя строго разграничивать тело и дух; ошибочно полагать, будто разум, поведение и биология существуют по совершенно разным правилам.

Отвлечемся от уровня образования

Как только в ходе своего исследовательского (и на этот раз генетического) приключения мы провели полигенетическую оценку для каждого из участников данидинского проекта, пришло время перейти к следующему этапу и вывести величину, которая позволила бы измерить уровень успеха участников в детстве, юности, молодости и зрелости. Чтобы оценить, насколько успешно участники учились в школе, мы просто взяли наивысшие оценки, которые они получали вплоть до тридцативосьмилетнего возраста. Этот показатель был важным, поскольку, если бы выяснилось, что полигенетическая оценка, выведенная благодаря GWAS и отражающая уровень образования человека, не отражает успеваемость участников данидинского проекта, нам пришлось бы отложить свое исследование на неопределенный срок.

К счастью, такого препятствия не возникло. Как и в первоначальном исследовании с применением GWAS, участники, у которых полигенетическая оценка была выше, к тридцати восьми годам учились в целом дольше, а те, у кого оценка была ниже, меньше (Диаграмма 13.1). По правде говоря, выявленная между двумя переменными связь была слабоватой – буквально такой же, какую удалось выявить благодаря GWAS. Из-за этого мы никак не могли сказать, что полигенетическая оценка определяет уровень образования человека (или по меньшей мере указывает на него). Очевидно, дело было не только в наследственности; связь между миллионами генов, которые мы учитывали в своей полигенетической оценке, указывала лишь на вероятность того, что у человека будет некий уровень образования, не предопределяя его.

Когда выявленная в первоначальном исследовании связь подтвердилась, мы перешли к следующему этапу нашего замысла и попытались проверить, можно ли по полигенетической оценке вероятности того, какое образование будет у человека, предсказать, насколько он станет успешным. Для этого мы вывели две сложные величины, каждая из которых включала в себя различные показатели. Первая величина отражала уровень успеха взрослого человека и зависела от данных о тридцативосьмилетних участниках. Сведения мы собирали через анкеты, которые заполняли как сами участники, так и их друзья и родственники; кроме того, мы поднимали данные, собранные в ходе бесед с участниками, и соответствующую документацию. Итак, величина, которая отражала уровень успеха взрослых участников, включала в себя престижность занимаемой ими должности (например, быть врачом престижнее, чем медсестрой), ежегодный доход, совокупные активы (например, наличные, стоимость акций, недвижимости и автомобиля), наличие долгов по кредитам, то, насколько легко участнику оплачивать счета, сколько дней он получал социальное пособие, а также официальная кредитная история. Мы объединили эти показатели таким образом, чтобы у более успешных людей оценка по их совокупности была выше, а у менее успешных – ниже.

ДИАГРАММА 13.1. Связь между полигенетической оценкой и уровнем образования: чем выше уровень образования, тем выше полигенетическая оценка. По Дж. Белски, Т. Моффитт, Д. Коркорану, Б. Доменгу, Х. Харрингтону, Ш. Хогану, Б. Уильямсу, Р. Поултону и А. Каспи (2016 г.). The genetics of success: How single-nucleotide polymorphisms associated with educational attainment relate to life-course development. Psychological Science, 27, 957–972, figure 1a. © Авторы, 2016. Воспроизведено с разрешения компании «SAGE Publications, Inc.»

Как и ожидалось, мы обнаружили, что по полигенетической оценке можно предсказать, насколько успешным человек будет в зрелости. К тридцати восьми годам те участники, у кого полигенетическая оценка была выше, в основном оказывались успешнее, чем те, у кого полигенетическая оценка была ниже. Первые занимали более престижные должности, их зарплаты были выше, у них было больше совокупных активов, им реже не хватало денег на оплату счетов, они не так часто полагались на социальные пособия, а также их кредитная история была лучше.

Придя к вышеописанным итогам, мы обратились ко второй величине, которая позволяла нам оценить социальную мобильность взрослых участников. Этот исход мы оценивали, сравнивая между собой то, насколько престижную должность занимали родители участников, и то, какое у самих участников было образование, работа и насколько они были успешными. У большинства участников исследования (как и у большинства представителей их поколения) наблюдалась восходящая социальная мобильность (их положение в обществе было выше, чем у родителей), однако у некоторых наблюдалась нисходящая социальная мобильность (их положение в обществе было ниже, чем у родителей). Рассмотрим пример двух взрослых мужчин – участников данидинского исследования (мы изменили их имена в угоду анонимности – как и имена других участников, которых упоминаем на страницах книги). Питер, который выучился в колледже, работал финансистом. Поскольку его отец окончил только старшую школу и работал на фабрике, у Питера наблюдалась восходящая социальная мобильность. А у Чарльза, который работал продавцом в розничном магазине, отец был преподавателем, поэтому в его случае мы наблюдали нисходящую социальную мобильность.

Прочитав вышеописанное, вы уже наверняка догадались, что теперь мы укажем на явную связь между полигенетической оценкой уровня образования и успеха – и социальной мобильностью. Вы правы: выяснилось, что по исследуемой полигенетической оценке можно предсказать и уровень образования, и уровень успеха, и социальную мобильность взрослого человека (а не только уровень образования). По правде говоря, даже когда мы сделали поправку на общественное положение, которое семья участника занимала тогда, когда он был ребенком, высокая полигенетическая оценка все равно в основном была у тех, кто дольше обучался и занимал более престижные должности, чем у тех, у кого эти показатели были ниже.

Особенно важным оказалось открытие, что связь между полигенетической оценкой и уровнем успеха во взрослой жизни вообще не менялась в зависимости от того, какое положение в обществе занимала семья, из которой участник родом. Не важно, каким было начало жизненного пути ребенка (с точки зрения общественного положения семьи, в которой он рос) – общественное положение его семьи никак не снижало вероятность того, что у человека с высокой полигенетической оценкой будет наблюдаться восходящая социальная мобильность, а с низкой – нисходящая. Следовательно, если участник происходил из семьи с низким социально-экономическим статусом, однако получил высокую полигенетическую оценку, он с большей, нежели сверстники, вероятностью взбирался вверх по социально-экономической лестнице, в то время как дети с высокой полигенетической оценкой и из семей с высоким социально-экономическим статусом с меньшей вероятностью, нежели сверстники с низкой оценкой, спускались по той же лестнице вниз, и чаще оставались на том же уровне, что и родители.

Честно говоря, мы бы искренне изумились, если бы не обнаружили связи между «генами образования» и уровнем успеха после обучения. Логично – и социологично – заявить следующее: раз полигенетическая оценка указывает на то, что человек будет успешным в обучении, а уровень образования во многом определяет человеческую жизнь, то неудивительно, что по полигенетической оценке уровня образования возможно предсказать и то, насколько человек будет успешным после того, как выучится. По правде говоря, такое умозаключение подразумевает, что настолько очевидная связь между «генами образования» и уровнем успеха во взрослой жизни доказывает, насколько в жизни человека важен уровень образования. Можно даже счесть это непреложной истиной человеческого развития, по меньшей мере в современном постиндустриальном западном мире: если костяшка домино А («гены образования») падает, то неизбежно задевает костяшку В (уровень образования), которая дальше роняет костяшку С (уровень успеха).

Однако полноценно ли такое представление? Правда ли исследуемые гены связаны с уровнем успеха человека только благодаря тому, какое значение в его жизни имеет образование? Что, образно говоря, происходит с костяшкой С, если убрать костяшку В и уронить костяшку А? Чтобы ответить на этот вопрос, мы оценили связь между генетикой и уровнем успеха с поправкой на уровень образования (то есть свели последний показатель к постоянной). Итак, если оставаться верным сказанному выше, мы задали следующий вопрос: «Достаточно ли костяшка А тяжелая, чтобы, когда она упадет, столешница вздрогнула и уронила костяшку С или хотя бы пошатнула ее при отсутствии костяшки В?» Ответ – да. Даже когда мы сделали поправку на уровень образования, оказалось, что по полигенетической оценке все еще можно предсказать уровень успеха во взрослой жизни. Однако важно отметить, что из-за поправки связь между двумя обстоятельствами ослабла вдвое. Это означает, что человек, который генетически предрасположен к успеху, достигает его во многом, однако не во всем, благодаря образованию. Пришло время продолжить наше исследовательское приключение, связанное с успехом в жизни, и приглядеться к тому, как наследственность влияет на уровень успеха человека по мере его развития.

Полигенетическая оценка и развитие человека

Насколько бы любопытными ни были сделанные нами к настоящему времени выводы по поводу плейотропии и, как следствие, того, можно ли однозначно называть исследуемые гены «генами образования», нам как исследователям в области человеческого развития сильнее всего хотелось выяснить, что именно позволяет изучаемому генотипу перейти в определенный фенотип. Итак, на втором этапе своего приключения, посвященного вопросу о том, как наследственность влияет на уровень успеха, мы пытались выяснить: «Как – с точки зрения физиологии, поведения и общества – генотип переходит в фенотип?» Для начала мы определили, связаны ли достижения человека в детстве, юности и даже молодости с полигенетической оценкой, которая отражает вероятный уровень образования и успеха человека в будущем. Если да, тогда эти достижения могли бы стать в нашей истории костяшкой В, а мы бы смогли изучить, объясняется ли связь между наследственностью и успехом в жизни достижениями в годы взросления. У нас как раз было достаточно данных, чтобы изучить, через какие именно обстоятельства генетическая предрасположенность проявляется в развитии человека.

Чтобы лучше понять, как выглядит путь человека к успеху, мы решили охватить как можно больше показателей и подняли многочисленные данные, которые собирали об участниках с трех до восемнадцати лет. Каждый из рассматриваемых показателей мог оказаться посредником, то есть костяшкой В, между генотипом и фенотипическим признаком, который проявляется во взрослой жизни. В итоге мы обнаружили следующее: дети, у которых полигенетическая оценка была выше (то есть которые с большей вероятностью должны добиться успеха в жизни), отличались от своих сверстников еще в ранние годы. По полигенетической оценке нельзя было предсказать, насколько рано у ребенка разовьются двигательные навыки (когда он научится ползать, ходить и прыгать), однако можно было предугадать, когда будут происходить важные с точки зрения развития изменения, связанные с языковыми способностями. В частности, те участники, у которых полигенетическая оценка была выше, начинали говорить раньше, чем те, у кого полигенетическая оценка была ниже; кроме того, первые раньше начинали говорить полноценными предложениями (то есть складывать вместе по два и более слов). Те, у кого полигенетическая оценка была выше, также раньше начинали читать. По правде говоря, проверка, которую мы раз за разом проводили для участников с семи до восемнадцати лет, показала, что дети, у которых полигенетическая оценка выше, не только лучше читают, но и развивают технику чтения быстрее, а потому достигают предела возможностей в этом смысле (судя по тестам) раньше.

Поэтому, возможно, и неудивительно, что, когда мы попросили участников исследования принести к нам в отдел оценки за экзамены (и в том числе за стандартный тест, который новозеландское Министерство образования проводит среди всех школьников), оказалось: те, у кого полигенетический показатель был выше, лучше сдавали экзамены в пятнадцать, шестнадцать и семнадцать лет. С нашими наблюдениями соотносятся и данные, полученные благодаря анкетам и беседам: те участники, у которых полигенетическая оценка была выше, в восемнадцать лет думали получать высшее образование, в частности мечтая поступить в университет. Кроме того, они надеялись получить в будущем более престижную работу и стать полезными для общества, например в роли врачей или инженеров.

Возможно, наиболее любопытно или хотя бы очевидно то, что свой вклад в связь между генетикой и успехом вносят обстоятельства, связанные с географической мобильностью взрослых участников.

Для начала стоит отметить, что для новозеландцев в порядке вещей работать за границей. К тридцати восьми годам более одной трети участников по меньшей мере год работали за границей, чаще всего в Австралии. Однако для новозеландцев нет ничего престижнее, чем поработать за границей и при этом не в Австралии – такой опыт называют the Big OE (от overseas experience; буквально – «тот самый Великий опыт работы за морем»). Что примечательно, участники исследования, у которых полигенетическая оценка была выше, с большей вероятностью, чем те, у кого эта оценка была ниже, работали за границей, а к тридцати восьми годам – за морем, не в Австралии.

Когда мы сосредоточились на такой черте, как предусмотрительность, то обнаружилось, что соотношение между полигенетической оценкой и опытом работы за рубежом было не случайным и не удачным стечением обстоятельств. Судя по анкетам, которые мы отправляли друзьям и родственникам тех, кто хорошо знал участников исследования в тридцать два года и тридцать восемь лет, те, у кого полигенетическая оценка была выше, грамотнее распоряжались деньгами. Даже беседы о финансовом положении с самими участниками на третьем десятке лет жизни показывали то же самое.

Таким образом, по наследственности можно было судить не только о том, как будут развиваться языковые навыки человека, насколько он будет успешным в учебе и каким будет его послужной список.

Дальнейшие наблюдения показали, что полигенетическая оценка, по которой можно определить, насколько грамотным и успешным вырастет человек, указывала и на выбор спутника жизни. Даже несмотря на то, что по наследственности нельзя было разделить участников исследования на тех, кто состоял и не состоял в серьезных отношениях, те участники с высокой полигенетической оценкой, которые в них состояли, чаще выбирали в качестве спутника жизни человека с высшим образованием и средним доходом, чем те, у кого полигенетическая оценка была ниже. И, полагаем, очевидно, что у первых финансовое положение лишь улучшилось, поскольку они, и без того умея грамотно зарабатывать и тратить деньги, находили себе таких же грамотных партнеров. Тогда, судя по всему, тем, кому повезло с наследственностью, образованием и работой, везет и в личной жизни!

От генотипа к фенотипу

Одно дело – узнать, что по полигенетической оценке того, какое образование наверняка получит человек, можно предсказать не только то, насколько успешным в самых разных отношениях будет человек в зрелости, но и то, как он будет развиваться с когнитивной, мотивационной, социальной и финансовой точки зрения в детстве, юности и молодости, однако совсем другое – определить, является ли третье посредником между первым и вторым. Другими словами, правда ли, если речь идет о предрасположенности к успеху, генотип переходит в фенотип благодаря связанным с этим фенотипом событиям, которые происходят в детстве, юности и даже молодости человека? Если вновь возвращаться к примеру с домино, то на следующем этапе своего приключения нам предстояло определить, связывает ли костяшка В костяшку А (генотип) с костяшкой С (успех в жизни). Напомним, что мы расценили этот вопрос как тот, без которого нельзя понять, кому следует помогать в случае, если генетическая предрасположенность и вправду влияет на то, насколько успешным в различных отношениях будет человек.

Помня об этом, мы сосредоточились на трех наборах возможных посредников между генотипом и фенотипом: когнитивных навыках, которые измеряли с помощью стандартных тестов (поскольку уровнем интеллекта в целом можно было бы объяснить многие из наших наблюдений); некогнитивные навыки, в первую очередь самообладание; а также навыки межличностного общения, поскольку обнаруживается все больше свидетельств в пользу того, что они для успеха важны не меньше, если не больше, чем интеллектуальные способности (в 3-й главе мы говорили об этом подробно); и, наконец, физическое здоровье, поскольку генетическая предрасположенность к успеху могла переходить в фенотип и благодаря ему.

Когда мы собрали данные по перечисленным только что показателям, то попробовали определить, какие из этих признаков (костяшка В) объясняют связь между полигенетической оценкой (костяшка А) и успехом в жизни (костяшка С). Для начала нам необходимо было определить, можно ли связать полигенетическую оценку с личностными качествами, которые мы перечисляли абзацем выше.

В итоге оказалось, что полигенетическая оценка связана с когнитивными и некогнитивными навыками, а вот с физическим здоровьем – нет. С уже полученными наблюдениями соотносилось то, что участники, у которых полигенетическая оценка была выше, лучше сверстников выполняли тесты на интеллект, когда им было пять, семь, десять и одиннадцать лет. Вообще, участники с высокой полигенетической оценкой до тринадцати лет быстрее развивались умственно.

Кроме того, выяснилось, что участники с высокой полигенетической оценкой лучше, чем участники с низкой, владели собой и чаще сдерживали неуместные порывы, чувства и поведение в течение первого десятилетия жизни. Наконец, те участники, у которых полигенетическая оценка была выше, оказались дружелюбнее, увереннее, сговорчивее и/или общительнее, благодаря чему ладили с окружающими лучше, чем те, у кого полигенетическая оценка была ниже. Это значит, что когнитивные и некогнитивные способности, судя по всему, и есть те самые «фенотипические посредники», благодаря которым генотип переходит в фенотип, пусть даже физическое здоровье таким посредником не является.

Как оказалось, когнитивные и некогнитивные «фенотипические посредники», согласно статистической оценке, способствуют проявлению генотипа в фенотипе, тем самым обусловливая связь между полигенетической оценкой и успехом в жизни (то есть из-за генов у человека лучше развиты когнитивные и некогнитивные навыки, а из-за когнитивных и некогнитивных навыков он становится успешнее). Таким образом, мы определили, как именно в ходе человеческого развития унаследованная предрасположенность к успеху проявляется в поведении. По правде говоря, когнитивные способности, самообладание и навыки межличностного общения определяли связь между генами и уровнем образования на 60 %, а между генами и уровнем успеха – на 50 %. Пусть даже такие наблюдения не подразумевают, что, стоит развить у человека необходимые навыки, как он непременно станет успешным, однако наше исследование хотя бы подсказывает, в каком направлении стоит думать.

Выводы

Возможно, для вас это новость, однако жизнь по меньшей мере с точки зрения биологии несправедлива. Именно к этому ключевому выводу можно прийти на основе тех свидетельств, что мы получили в ходе исследования, посвященного связи между наследственностью и успехом в жизни. Дело всего лишь в том, что никто из нас не выбирает себе родителей, в то время как гены, унаследованные от них, могут дать значительное преимущество еще в начале жизненного пути. Как мы увидели, биологическая наследственность приводит к тому, что кто-то из детей быстрее учится говорить и читать; кто-то из подростков метит выше в смысле образования и трудоустройства; кто-то из молодых людей стремится обучаться и/или работать за границей; а кто-то из взрослых грамотнее распоряжается деньгами и находит себе таких же грамотных партнеров. Судя по всему, та же наследственность может повысить вероятность того, что у человека в детстве будут медленнее развиваться когнитивные и некогнитивные навыки. Возможно, важнее всего то, что перечисленные личностные свойства по меньшей мере в чем-то объясняют, почему люди с определенными генами (унаследованными от родителей, которых они не выбирали) больше или меньше склонны к успеху в трудовом, финансовом и общественном смысле, то есть к восходящей социальной мобильности.

Насколько бы ни была привлекательна мысль расценивать те многочисленные наблюдения, которыми мы поделились только что, как доказательство предрешенности судьбы, есть две причины отказаться от подобного воззрения. Первая причина связана с тем, что генетика не определяет жизнь человека на сто процентов, а вторая – с тем, что на развитие человека можно повлиять положительно.

Давайте рассмотрим обе причины по очереди.

Не все определяется наследственностью

Пусть даже мы научились успешно предсказывать, насколько человек вырастет успешным, и показали, что гены, которые, судя по итогам GWAS, предопределяют уровень образования человека, предопределяют уровень образования (и другие фенотипические признаки, причем не только связанные с академическими успехами) участников данидинского исследования, стоит признать, что соотношение между полигенетической оценкой и связанными с ней исходами отнюдь не стопроцентно. Другими словами, уровень образования, должность, финансовое положение и личные отношения человека во многом определяются отнюдь не генами, влияние которых выражается через полигенетическую оценку. Что важно, то же относится и к нашей способности по полигенетической оценке предсказывать проявление многих «фенотипических посредников», на которых мы сосредоточились, когда пытались понять, благодаря каким событиям генотип переходит в фенотип.

Полигенетическая оценка может быть ограничена по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, наша полигенетическая оценка была основана на исследовании, в ходе которого мы искали гены, отвечающие на будущий уровень образования человека. То есть вполне возможно и даже вероятно то, что, стоит проанализировать с помощью GWAS гены, которые отвечают за уровень успеха во взрослой жизни, социальную мобильность или фенотипические медиаторы, которые мы изучали, когда пытались понять, как именно исследуемый генотип переходит в фенотип, как мы научились бы предугадывать изучаемые исходы с большей точностью, поскольку подключили бы к полигенетической оценке новые геномные варианты.

Однако сколько бы генов мы ни обнаружили благодаря GWAS, есть еще и «во-вторых», связанное с итогами множества исследований с использованием GWAS, посвященных самым разным фенотипам. Согласно этим исследованиям, гены работают таким образом, что предугадать по ним проявление всех изученных на сегодняшний день фенотипов невозможно – слишком уж много существует возможных исходов человеческого развития. По правде говоря, основная загвоздка генетики заключается в следующем: пусть даже исследования, которые мы обсуждали в двенадцатой главе и которые не подразумевают определения последовательности генов, показывают, что 50 % многочисленных фенотипических признаков передаются по наследству, в процентном соотношении количество фенотипических признаков, для которых даже возможно провести полигенетическую оценку, в основном насчитывает не более 10 %! Такое несоответствие в научной литературе называют проблемой отсутствия наследственности. Почему полигенетическая оценка, выведенная на материале пусть даже миллионов геномных вариантов, показывает, что наследственность едва ли объясняет различия между людьми, в то время как исследования с участием близнецов, родителей с родными и приемными детьми и другими людьми, связанными родством, показывают, что наследственность определяет намного больше фенотипических признаков?

В целом есть все причины полагать, что если бы GWAS использовали для оценки всех фенотипических признаков, указывающих на уровень успеха человека, или всех фенотипических посредников, на которые мы обращали внимание в своем исследовании, и если бы нам удалось подключить полигенетическую оценку и по ним, мы, вне всяких сомнений, предсказали бы, как будет жить и развиваться каждый участник, ничуть не точнее. Другими словами, важно отметить следующее: поскольку обнаружилось, что предсказать почти любую сторону человеческого развития, в том числе и уровень успеха, на основе одной лишь наследственности крайне тяжело, свой вклад в жизнь человека во всех отношениях наверняка вносят множество обстоятельств, с наследственностью никак не связанных. Получается, влияние наследственности вероятностно, по крайней мере в отношении тех фенотипических признаков, на которых сосредоточились мы. Если предсказывать будущее человека только по набору генов, можно выявить много любопытного, однако о стопроцентной точности прогноза заявлять никак нельзя.

Чем полезны наши наблюдения?

Раз наследственность ответственна отнюдь не за все различия между жизнью и развитием людей и в этом заключается первая причина, по которой природа не предопределяет судьбу, то в чем же заключается вторая причина? Дело всего лишь в том, что, как мы отметили в двенадцатой главе, вероятность того, проявится ли генотип в фенотипе, разнится от человека к человеку, от времени к времени и от места к месту. Вполне возможно, что наблюдения, которыми мы поделились, распространяются только на жителей Новой Зеландии, которые родились в определенный год в 1970-х и вступили в зрелую жизнь на рубеже XX и XXI веков, однако мы говорим не об этом: у нас есть достаточно причин полагать, что наши наблюдения применимы отнюдь не только к той выборке, на которой мы проводили исследование. Совершенно очевидно, что исследование с использованием GWAS, на котором мы основывали свою полигенетическую оценку, проводилось не в Новой Зеландии, а в том самом западном мире. Это значит, что по полигенетической оценке возможно предсказать уровень образования людей (и, как нам кажется, многие другие фенотипические признаки), по меньшей мере не только в тех населенных пунктах, откуда родом участники первоначального исследования с использованием GWAS.

Тогда почему же так важно обратить внимание на то, что наблюдения, полученные в ходе исследования с участием определенных людей, в основном распространяются на этих же людей? Причина в том, что мир, в котором мы живем и к которому мы привыкли, может стать совершенно иным. Именно поэтому так важно обратить внимание на посредников, которые способствуют переходу генотипа в фенотип. Мы не раз отмечали, что наши наблюдения могут быть крайне полезны: если удастся определить, как развивать в генетически не предрасположенных к этому людях языковые навыки, навыки чтения, самообладания и межличностного общения, и применить эти знания (возможно, в первую очередь к тем, кто, судя по наследственности, с меньшей вероятностью станет в будущем успешным), тогда влияние наследственности, которое мы выявили в своей работе, можно изменить. По правде говоря, в новом мире благодаря этому даже можно было бы значительно повысить вероятность того, что человек, не имеющий к этому генетической предрасположенности, вырастет успешным. Например, представьте, что в обществе принято всячески – и эффективно – воспитывать в детях те навыки, которые мы назвали фенотипическими посредниками, способствующими переходу генетической предрасположенности к успеху в фенотип. Это было бы особенно полезно для тех детей, у которых такой предрасположенности как раз нет. Благодаря этому можно было бы улучшить жизнь тех людей, которым не повезло унаследовать способствующие успеху гены. Тогда связь между наследственностью и успехом стала бы еще слабее, и у людей были бы относительно одинаковые шансы преуспеть.

В очередной раз напомним, что благодаря нашему анализу выяснилось: биология не определяет судьбу, а развитие человека вероятностно, поскольку ничто в нем нельзя предсказать со стопроцентной точностью. Как только можно будет, едва мы выявим стоя́щие за этим биологические процессы, снижать вероятность возникновения раковых опухолей у людей с соответствующей генетической предрасположенностью, нам удастся противостоять влиянию тех генов, которые уменьшают шансы на успех в будущем, нарочно развивая в людях когнитивные, некогнитивные и, возможно, многие другие навыки.

14. Плохое обращение с детьми, генотип и склонность к жестокости

Мало что в человеческой жизни определяется одной-единственной причиной. В этом отношении достаточно вспомнить конец пятой главы, в которой мы выясняли, почему родители воспитывают детей определенным образом. Там мы отметили: пусть даже то, как к девочкам относятся в детстве и юности, влияет на то, какими они сами будут в ипостаси родителей, это не единственное и не определяющее обстоятельство.

Другими словами, пусть даже в отношении матерей к детям и наблюдалась преемственность (причем наша недавняя работа показала, что дело вовсе не в генетике, а во внешнем влиянии со стороны родителя), по тому, как к человеку относятся в детстве, нельзя предугадать, каким родителем будет он сам, со стопроцентной точностью. На этот исход также влияют темперамент и поведение ребенка, качество отношений родителя с партнером, а также напряжение и усталость, вызванные работой, и это лишь начало списка.

А в седьмой главе мы усвоили: пусть на половую жизнь участниц исследования NICHD в подростковом возрасте влияло то, насколько рано у них началось половое созревание, большое значение также имело то, пересекались ли они в повседневной жизни с мальчиками, особенно с мальчиками постарше. Когда мы обратились к данным об участницах данидинского исследования, то обнаружили: те из них, у кого половое созревание протекало раньше и кто при этом посещал школу с совместным обучением, чаще нарушали правила приличия в тринадцатилетнем возрасте и склонялись в сторону хулиганского поведения к пятнадцати годам. Однако если девочка, у которой половое созревание протекало быстрее, посещала школу для девочек, подобных исходов в ее развитии не наблюдалось.

Школа для девочек была своего рода щитом, повышающим устойчивость участницы к влиянию ускоренного полового созревания, в то время как школа с совместным обучением работала наоборот, усугубляя влияние ускоренного полового созревания на поведение участницы.

В этой и следующей главе мы вновь поговорим об обстоятельствах, которые влияют на развитие человека, и условиях, которые способствуют устойчивости к пагубному влиянию. На этот раз мы сосредоточимся одновременно на наследственности и среде, а также, что важнее всего, на том, как они влияют на жизнь человека в совокупности и в частности на склонность к антисоциальному поведению (тема этой главы) и депрессии (тема следующей).

Конкретно в этой главе мы продолжим разговор о том, как опыт детства проявляется во взрослой жизни, только на этот раз дополним сведения о детстве участников генетическими данными, а именно данными об определенном гене-кандидате.

Напомним, что в двенадцатой главе мы разграничивали два подхода к изучению генов: изучение гена-кандидата и полигенетический подход GWAS (благодаря которому мы поняли, как наследственность влияет на склонность человека к сигаретам (12-я глава) и уровень его успеха (13-я глава).

Кроме того, в двенадцатой главе мы поясняли, почему в своей книге первым делом обратились к исследованиям, основанным на полигенетической оценке (которую начали использовать позднее, в то время как первоначальные исследования – что в мире науки о человеческом развитии вообще, что в нашей практике – были сосредоточены на гене-кандидате), а уже после – к тем, в которых изучали по одному гену-кандидату.

В двенадцатой и тринадцатой главах мы рассказывали о связи между генотипом и фенотипом, которую выявили благодаря полигенетической оценке, а в этой и следующей поведаем о данных, которые получили с помощью более старого подхода, сосредоточившись на гене-кандидате и генотип-средовом взаимодействии (ГС-взаимодействии) – другими словами, на том, как геномная вариация влияет на события и обстоятельства внешней среды, от которых зависит человеческое развитие.

Что определяет склонность человека к антисоциальному поведению?

Антисоциальное поведение, как и другие особенности развития, уже успели как следует изучить и связать с целым рядом обстоятельств. Поэтому, чтобы выбрать, на каких средовых и генетических факторах сосредоточиться в новом приключении, направленном на изучение причин антисоциального поведения во взрослой жизни, мы обратились к своим прежним исследованиям. Примечательно то, что, поскольку нам хотелось узнать, как генотип и среда, взаимодействуя друг с другом, влияют на развитие человека, мы обратились к двум совершенно разным пластам литературы. Дело в том, что исследователи обычно (подробно) изучают что-то одно, отбросив второе (например, изучают влияние генотипа, но не среды; или среды, но не генотипа). Те, кто изучает влияние среды, приходят к выводу, что антисоциальное поведение во многом определяется насилием со стороны взрослых, которое человек испытал в детстве. Однако не стоит полагать, будто любой ребенок, с которым плохо обращались, вырастает преступником. По правде говоря, существует достаточно научных трудов (мы отсылали к ним в пятой главе), в которых рассказывается о том, как можно разорвать порочный круг насилия по отношению к детям. Благодаря таким случаям можно понять, почему кто-то из тех, с кем в детстве дурно обращались, становится плохим родителем, а кто-то – нет. По правде говоря, даже несмотря на то, что человек, с которым в детстве плохо обращались, с большей вероятностью (именно вероятностью, отнюдь не стопроцентной), где-то на 50 %, совершит преступление, большинство детей все равно в будущем не становятся хулиганами и не преступают закон.

Мы окончательно убедились в том, что отнюдь не все дети, с которыми плохо обращаются, вырастают одинаковыми (мы вновь можем говорить лишь о вероятности тех или иных исходов), благодаря двум особенно запомнившимся нам участникам данидинского исследования, Джеймсу и Артуру (имена мы, конечно же, изменили). Оба мальчика росли в семье, где над ними с высокой вероятностью учиняли насилие. В семье каждого из них родители злоупотребляли алкоголем, а жизнь была неспокойной, из-за чего мальчики не могли ни на минуту расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Каждого из мальчиков подвергали не только грубому отношению, но и домашнему насилию. Однако почему-то поведенческие проблемы, возникновение которых, учитывая пагубное влияние среды, были ожидаемы, наблюдались только у Джеймса.

Как можно было объяснить такое несоответствие между исходами развития у двух мальчиков, которые воспитывались в похожих условиях? Разве исследования не показывают, что дети, с которыми обращаются плохо, в будущем вероятнее склоняются к антисоциальному поведению? По правде говоря, мы задумались, можно ли объяснить различную склонность детей, подвергавшихся насилию, к антисоциальному поведению наследственностью. Именно благодаря этой мысли мы впервые прибегли к изучению ГС-взаимодействия – обратив внимание на один-единственный ген-кандидат. Так мы оказались в мире молекулярной биологии, позволяющей изучать строение самой ДНК (а не соотносить наследственность и поведение через исследования с участием родственников, будь то близнецы, родители с родными детьми или родители с приемными детьми). И вот началось наше новое приключение, направленное на изучение тайн человеческого развития. Давайте повторим то, что мы вывели в двенадцатой главе, где разграничивали два подхода к изучению наследственности – через ген-кандидат и через полигенетическую оценку: когда мы впервые подключили к исследованиям генетику, анализ генов стоил намного дороже, чем когда мы проводили те исследования, которые обсуждали в двенадцатой и тринадцатой главах. Поэтому поначалу мы могли изучать лишь ограниченное количество генов.

В своем исследовании ГС-взаимодействия мы решили сосредоточиться на функциональном полиморфизме гена, отвечающего за выработку моноаминоксидазы А (далее – MAO-A). Ген MAO-A располагается в X-хромосоме; у мужчин в ДНК содержится одна X-хромосома и одна Y-хромосома, а у женщин – две X-хромосомы. Это отягчающее обстоятельство вкупе с тем, что мужчины в целом сильнее склонны к антисоциальному поведению, подсказало нам, что необходимо сосредоточиться исключительно на участниках мужского пола. Ген MAO-A существует для того, чтобы в организме вырабатывался фермент MAO-A, который расщепляет (то есть разрушает) нейромедиаторы (в головном мозге), такие как норадреналин, серотонин и дофамин, из-за чего те перестают работать; нейромедиаторы – это молекулы, которые передают сигналы между нервными клетками[15]. Для наших целей важно знать, что обусловленный наследственностью недостаток MAO-A (у носителей низкоактивной формы гена MAO-A этот фермент вырабатывается в недостаточном количестве) исследователи уже успели связать с агрессией у мышей и у людей. На самом деле мы выбрали этот ген в качестве кандидата для исследования ГС-взаимодействия именно поэтому. Исследования предшественников, как станет ясно дальше, показывали: с точки зрения биологии кажется правдоподобным то, что некий ген может определять, будет склоняться или нет к антисоциальному поведению человек, с которым плохо обращались в детстве.

Прежде чем перейти к свидетельствам, которые подсказали нам сосредоточиться на полиморфизме гена MAO-A, стоит в очередной раз пояснить, что в 2000-е все ученые рассматривали наследственность так же, как и мы в своем исследовании ГС-взаимодействии, о котором говорим в этой и следующей главе, а именно выбирая один-единственный ген-кандидат. До внедрения GWAS оставалось еще десять лет. Когда данидинская команда исследователей только начала изучать человеческое развитие с точки зрения наследственности, генотипирование все еще происходило вручную и ученые не брали более одного генетического маркера за раз. Незадолго до этого, в конце 1990-х, ученые начали замечать, что связь между некоторыми генами-кандидатами и психическими состояниями, выявленная в одних исследованиях, не наблюдается в других: одна команда исследователей могла сообщить широкой общественности о найденной связи, однако стоило попытаться повторить их исследование, как связи не обнаруживалось. Поэтому даже если одна команда исследователей сообщала в статье о том, что различия между людьми по некому признаку объясняются определенным геном, дальнейшие исследования могли показывать обратное.

Мы решили, что такие несоответствия между исследованиями происходят тогда, когда психические расстройства участников связаны с различным влиянием общества или среды. Тогда уже многие знали, что психические расстройства – следствие влияния среды (например, насилие со стороны родителей, жизненные потрясения, пагубное внешнее воздействие и так далее), однако в первоначальных, проводившихся на скорость исследованиях, посвященных тому или иному гену-кандидату, все будто забывали об этой истине. Мы решили, что ген MAO-A прекрасно подходит в качестве гена-кандидата, влияющего на склонность к антисоциальному поведению, и затем проверили свое предположение: по гену MAO-A (то есть по тому, высокоактивная или низкоактивная его форма записана в ДНК участника) можно определить, склонится ли человек к антисоциальному поведению, только в том случае, если в детстве он подвергался насилию со стороны родителей. Нашей целью было определить, останутся ли связанные с геном-кандидатом исследования воспроизводимыми, если подключить к ним данные о внешней среде. Подобные размышления подтолкнули нас к тому, чтобы продолжить генетические исследования и в следующем году, на этот раз сосредоточившись на гене, отвечающем за выработку транспортера серотонина, жизненных потрясениях и депрессии (15-я глава).

Как уже отмечалось выше, исследование, которому посвящены две эти главы, проводились примерно за десять лет до того, как предпочтение в исследованиях, посвященных влиянию генетики на развитие человека, начали отдавать GWAS – и использовать полигенетическую оценку рисков, о которой мы рассказывали в двенадцатой и тринадцатой главах. Поэтому, даже несмотря на то что приключение, посвященное ГС-взаимодействию, возможно, слегка устарело, мы посвятили ему две главы, поскольку благодаря ему (и приключению с использованием GWAS) становится ясно, как со временем изменились генетические исследования и что наверняка ждет их в будущем. Вкратце озвучим, о чем мы говорили в двенадцатой главе: поначалу исследователи изучали наследственность через поведение, привлекая к участию близнецов или родителей с родными и приемными детьми; последовательность генов тогда определять еще не умели – лишь выявлять, насколько люди похожи друг на друга (например, родители с детьми; братья, сестры; родители с приемными детьми), тем самым делая примерные выводы о том, за что отвечает наследственность; затем ученые узнали, как работать с генами-кандидатами; и, наконец, возник GWAS. Следующим этапом стала эпигенетика, о которой мы поговорим в шестнадцатой главе. А что будет дальше, покажет время.

Теперь вновь поговорим о свидетельствах, которые подсказали нам: чтобы изучить, как наследственность влияет на склонность к антисоциальному поведению, надежнее всего обратиться к гену MAO-A, поскольку исследования на грызунах (подопытных животных) указывают на связь между этим геном и антисоциальным поведением. Повышенный уровень агрессии, а также норадреналина, серотонина и дофамина в головном мозге наблюдался у тех мышей, которым «повредили» ген (другими словами, микробиологи исключили его из генома), отвечающий за выработку MAO-A. Не менее важным было то, что, стоило сделать обратное, как уровень агрессии понижался. Еще важнее, возможно, то, что исследования с участием людей также указывали на связь между выработкой MAO-A и агрессивным поведением. О многом говорило открытие редкого состояния, наблюдавшееся в одной голландской семье, у представителей которой фермент MAO-A не вырабатывался вовсе; можно сказать, что ген, отвечающий за его выработку, был «поврежден», совсем как у агрессивных мышей из примера выше. В итоге наследники этого семейства по мужской линии вырастали невероятно жестокими, причем такое наблюдалось множество поколений подряд. Благодаря этим наблюдениям мы решили, что количество фермента MAO-A, вырабатываемое под воздействием гена (который может быть как высокоактивным, так и низкоактивным), скорее всего, влияет на то, насколько жестоким вырастет человек. При этом, когда мы запускали свое исследование, посвященное ГС-взаимодействию и сосредоточенное на том, как плохое обращение со стороны родителей и активность гена MAO-A влияют на то, насколько опасным для окружающих вырастет человек, то понимали: даже то запоминающееся исследование с голландской семьей не позволяет со стопроцентной уверенностью заключить, есть ли связь между MAO-A и антисоциальным поведением.

Тем не менее, когда мы, будто следователи-исследователи, свели вместе два наблюдения (что и насилие со стороны родителей, и низкий уровень MAO-A сами по себе повышают склонность к антисоциальному поведению), то осмелились предположить: если с мужчиной в детстве плохо обращались, а в его ДНК присутствует низкоактивная форма гена MAO-A, он с большей вероятностью вырастет жестоким.

Иначе говоря, если совпадают два усугубляющих обстоятельства (к человеку в детстве относятся плохо и у него наблюдается определенный генотип), он наверняка склонится к жестокому поведению.

Кстати, именно так работает диатез-стресс модель в области клинической психологии. «Диатез» означает некую исходную или скрытую «уязвимость», которая указывает на вероятность развития некой проблемы, однако, согласно нашему предположению, проблема возникает только в том случае, если человек испытывает определенный вид стресса. Именно поэтому диатез-стресс модель порой называют (чтобы никого не напугать, совсем как мы в 8-й главе, когда обсуждали влияние на ребенка заботы со стороны чужих людей) «дуальной моделью».

Диатез, на который мы обратили внимание в своей работе, – это генетическая предрасположенность, в частности низкоактивная, а не высокоактивная форма гена MAO-A, а стресс – это насилие, которому человек подвергался в детстве. Другими словами, если не будут соблюдены оба условия, человек, согласно нашему предположению, склониться к жестокости не должен – поскольку исходная уязвимость, то есть диатез, без влияния стресса так и не проявит себя. Здесь работает правило «танго в одиночку не станцуешь».

Если на человека влияет только одно обстоятельство, то есть только стресс или только диатез, задача (по пробуждению в нем жестокости) выполнена не будет. А если оба – будет.

Генетическое разнообразие

Как мы уже поясняли в двенадцатой главе, большинство генов у представителей человека разумного совпадают вне зависимости от того, где они живут и к какой расе или национальности принадлежат. Именно поэтому у всех у нас по два глаза, две руки, две ноги, два легких, по одному сердцу и так далее. Однако небольшая доля генов, около 5 %, различаются от особи к особи, и именно ими объясняется генетический полиморфизм (ранее мы уже упоминали этот термин). У гена MAO-A может быть две формы – высокоактивная и низкоактивная, что соотносится с количеством фермента MAO-A, вырабатываемым в организме благодаря этому гену, и, как следствие, сказывается на том, как много из вышеперечисленных нейромедиаторов будут расщеплены. Если человек является носителем низкоактивной формы гена MAO-A, в его организме вырабатывается мало фермента MAO-A, из-за чего он излишне бурно отзывается на угрозу, а значит, с большей вероятностью отзывается на возникшую опасность враждебно. Если человек является носителем высокоактивной формы MAO-A, происходит обратное. Итак, мы предположили, что те участники мужского пола, с которыми плохо обращались в детстве и которые являются носителями низкоактивной формы гена MAO-A, будут меньше склонны к антисоциальному поведению.

Как измерить плохое обращение?

К счастью, большинство участников данидинского исследования не подвергались насилию со стороны взрослых, однако были и те, кто подвергался. Мы судили о том, подвергались ли дети с трех до одиннадцати лет насилию со стороны родителей, на основе наблюдений за взаимодействием участников с родителями, рассказов родителей о детстве участников, а также воспоминаний уже взрослых участников о том, как их воспитывали в детстве. Мы свели вместе многочисленные данные, которые собирали в течение долгих лет, чтобы как можно точнее оценить, с кем в годы взросления обращались дурно. Пожалуй, начнем с обсуждения тех данных, которые мы собрали первыми.

Во второй, третьей и пятой главах мы рассказывали, как наблюдали за взаимодействием матерей с трехлетними участниками. Тогда мы оценивали, насколько грамотным было поведение родителей (насколько отрицательным был их отклик на ребенка, насколько они были грубыми, резкими или равнодушными). В целом мы оценивали матерей по восьми поведенческим проявлениям, и если у них наблюдались два и более из них, мать считали неласковой (таких оказалось 16 %).

Когда участникам было по семь и девять лет, их матери заполняли анкеты, где отмечали, прибегали ли они к тем или иным способам телесного наказания (например, били ли ребенка по лицу; наносили ли ему удары каким-нибудь предметом). Напомним, что в 1970-е годы телесные наказания были в порядке вещей, не то что сегодня, по крайней мере в англоязычных странах, а потому родители обычно не боялись отвечать на подобные вопросы как есть. Тем не менее мы называли суровым такое отношение, которое в ту эпоху посчитали бы чрезвычайно грубым. В пятой главе мы рассказывали о том, как родители-тираны оправдывали свои поступки словами в духе: «Меня воспитывали так же – и ничего, не умер!» 10 % родителей, которые обращались с участниками грубее всего, мы обозначили как жестоких.

Поскольку распад семьи наши предшественники также связывали со склонностью к антисоциальному поведению, мы выделили в обособленную группу 6 % участников, у которых в первое десятилетие жизни два и более раз менялись опекуны. Кроме того, мы спрашивали двадцатишестилетних участников о том, подвергались ли они насилию, и 3 % из них сообщили о том, что их несколько раз подвергали суровому телесному наказанию (например, их пороли ремнем так, что оставались следы, или били электропроводами), из-за которого у них в возрасте до одиннадцати лет долго не сходили синяки или из-за которого они получали тяжелые травмы; таких участников мы обозначали как подвергавшихся физическому насилию. Кроме того, в рамках другой беседы, связанной с репродуктивным здоровьем, мы спрашивали двадцатишестилетних участников о том, склоняли ли их к нежелательным сексуальным связям. 5 % участников мы обозначили как подвергавшихся сексуальному насилию, поскольку они сообщали о том, что до того, как им исполнилось одиннадцать, кто-то из взрослых прикасался к их половым органам; их принуждали прикасаться к половым органам другого человека; или с ними пытались вступить / вступали в половую связь.

Собрав все необходимые сведения, мы вывели величину, которая учитывала различные виды грубого обращения с участником до одиннадцати лет, и указывала на то, насколько тяжелым с этой точки зрения было его детство. Итак, чем неласковее была мать ребенка, чем сильнее его били, чем чаще у него менялись опекуны и чем чаще, по его словам, он подвергался сексуальному насилию, тем, получается, хуже с ним обращались в целом. Выяснилось, что примерно две трети участников исследования не подвергались дурному обращению вовсе; чуть больше четверти подвергались ему лишь по одному показателю; и только менее 10 % подвергались дурному обращению по двум и более показателям. Участников первой группы мы обозначили словосочетанием «не подвергались суровому обращению», второй – «вероятно подвергались», а третьей – «подвергались жестокому обращению».

ГС-взаимодействие

Когда мы собрались проверить, уместна ли «диатез-стресс» модель (или «дуальная модель») в случае связи между жестоким обращением со стороны родителей в детстве, полиморфизмом гена MAO-A и антисоциальным поведением, то обнаружили, что наше исследование облегчает подготовительный этап в трех направлениях. Во-первых, в отличие от генетических исследований, которые изначально проводят на ограниченной выборке (например, только на осужденных за насильственные преступления), наша выборка отображала население целого города. Благодаря этому мы могли избежать искажений и ложных связей, которые возникают, когда выборка ограничена неким признаком (мы обсуждали этот вопрос в 1-й главе, когда рассматривали преимущества проспективных исследований в сравнении с ретроспективными). Во-вторых, как уже было отмечено, мы знали о том, какие внешние обстоятельства окружали участников по ходу развития, поскольку собирали подробные сведения о них с трех лет и до одиннадцати, в большинстве своем проспективно. Позвольте ненадолго отвлечься и отметить, что участники, которые оказались в различных группах на основе того, как с ними обращались в детстве, не различались по генотипу. Если бы различались, тогда итоги нашего исследования оказались бы неточными, поскольку мы определили бы: то, насколько сурово с ребенком обращаются родители, зависит от его генетической предрасположенности. В таком случае существует опасность принять генотип-средовую ковариацию за ГС-взаимодействие.

Третье преимущество нашего исследования касалось исхода, который мы надеялись предсказать. Мы строго следили за тем, развивается ли у участников склонность к антисоциальному поведению, с течением лет. Дело в том, что антисоциальное поведение – сложный фенотипический признак, а различные подходы, с помощью которых мы оценивали различные его стороны, имели различные преимущества и недостатки. Итак, чтобы оценить, насколько сильно каждый из участников склонен к антисоциальному поведению, мы обратились к четырем различным показателям. В подростковом возрасте (в одиннадцать, тринадцать, пятнадцать и восемнадцать лет) обученные специалисты проводили с участниками стандартные психиатрические беседы и определяли, можно ли диагностировать у них расстройство поведения. Участников разделили на тех, которым хотя бы раз диагностировали расстройство поведения, и тех, кому его не диагностировали ни разу. Чтобы оценить склонность участников к (насильственным) преступлениям, мы обратились к судебным документам, которые предоставила нам австралийская и новозеландская полиция. 11 % участников мужского пола к двадцати шести годам имели судимость за насильственные преступления (например, нападение; нападение при отягчающих обстоятельствах с намерением нанести увечья оружием; домашнее насилие; смертоубийство; а также изнасилование). В целом по участникам мы насчитали 174 судимости. Когда участникам было по двадцать шесть лет, мы просили их заполнить стандартную анкету по оценке личности, где в том числе содержались вопросы, позволяющие получить представление о склонности участников к жестокости; например, там значились положения «когда я злюсь, то готов кого-нибудь ударить» и «я признаю, что порой мне приятно причинять кому-нибудь физическую боль». Наконец, мы обратились к данным о склонности двадцатишестилетних участников к жестокости, полученным от друзей и родственников. Осведомителей просили ответить, наблюдаются ли у участника какие-то из семи поведенческих проявлений (перечень включал в себя такие положения, как «с трудом сдерживает злость», «винит окружающих в своих проблемах», «не испытывает вины за проступки» и «(не) является сознательным гражданином»).

ДИАГРАММА 14.1. Зависимость среднего уровня антисоциального поведения от уровня жестокости, которое родители проявляли к участнику, когда тот был ребенком, и тем, носителем какой формы гена MAO-A участник является. По А. Каспи, Дж. Макклею, Т. Моффитт, Дж. Миллу, Дж. Мартин, Й. Крейгу, А. Тейлору и Р. Поултону (2002 г.). Role of genotype in the cycle of violence in maltreated children. Science, 297, 851–854, Figure 1. Воспроизведено с разрешения Американской ассоциации содействия развитию науки.

Когда оказалось, что сведения о склонности участников к жестокости, полученные из четырех источников, в основном соотносятся друг с другом, мы поняли, что на них можно полагаться. Поскольку мы привыкли сводить множество в одно, а не делить одно на множество, нам было удобнее вывести сложную величину, которая указывала на общую склонность человека к антисоциальному поведению. Эта величина отражала, диагностировали ли участнику в подростковом возрасте расстройство поведения; была ли у него судимость за насильственные преступления; находился ли он в том квартиле выборки, у представителей которой, по их собственным заявлениям, наблюдалось наибольшее количество проявлений, указывающих на склонность к жестокости; и принадлежал ли он к тому квартилю выборки, у представителей которой, по заявлениям осведомителей, наблюдалось наибольшее количество проявлений антисоциального расстройства личности.

ДИАГРАММА 14.2. Зависимость соотношения между суровым обращением, которому подвергался участник, и склонности к антисоциальному поведению от активности MAO-A. А. Каспи, Дж. Макклей, Т. Моффитт, Дж. Милл, Дж. Мартин, Й. Крейг, А. Тейлор и Р. Поултон (2002 г.). Role of genotype in the cycle of violence in maltreated children. Science, 297, 851–854, figure 2A and B. Воспроизведено с разрешения Американской ассоциации содействия развитию науки.

Проанализировав полученные данные, мы обнаружили надежные свидетельства в пользу своего предположения. Картина оставалась неизменной вне зависимости от того, полагались мы на общую оценку склонности участников к антисоциальному поведению или обращали внимание только на одну из четырех составляющих этой величины. На Диаграмме 14.1 и 14.2 видно: пусть те, с кем в детстве обращались сурово, склонны к антисоциальному поведению сильнее, зависимость «доза – отклик» особенно отчетливо заметна у тех участников, которые являются носителями низкоактивной формы гена MAO-A, как мы, основываясь на модели «диатез-стресс», и предполагали. По правде говоря, как бы мы ни измеряли антисоциальное поведение, наибольшие поведенческие трудности наблюдались у тех, кто и являлся носителем низкоактивной формы гена MAO-A, и подвергался дурному обращению – особенно если с ним обращались жестоко.

Выводы

В ходе исследования мы не только выявили вышеупомянутое ГС-взаимодействие (которое приводит к тому, что отнюдь не каждый мальчик, с которым плохо обращались, вырастает опасным для окружающих), но и обнаружили две другие закономерности, которые достойны внимания и также связаны одновременно и с наследственностью, и с влиянием внешней среды. Во-первых, пусть даже мальчики, которые являются носителями низкоактивной формы гена МАО-А, из-за жестокого обращения намного вероятнее склоняются к антисоциальному поведению, жестокое обращение само по себе также повышает вероятность того, что участник вырастет опасным для окружающих, то есть вне зависимости от генетической предрасположенности. Однако повторим: отнюдь не каждый участник, с которым в детстве сурово обращались, вырос склонным к жестокости. Тем не менее стоит отметить – и это будет уже во-вторых, что генетическая предрасположенность сама по себе, в отличие от жестокого обращения, на указанную вероятность уже не влияла. То есть по тому, является участник носителем низкоактивной или высокоактивной МАО-А, вообще нельзя было предсказать, насколько он будет склонен к антисоциальному поведению в будущем. Получается, только сочетание жестокого обращения с определенным генотипом приводило к тому, что участник был особенно склонен к антисоциальному поведению.

Тогда выходит следующее: низкоактивная форма гена МАО-А увеличивает вероятность того, что человек, которого в детстве подвергали суровому или, еще хуже, жестокому обращению, склонится к антисоциальному поведению. По правде говоря, пусть даже участники, которые являлись носителями низкоактивной формы гена МАО-А и при этом подвергались жестокому обращению, составляли лишь 12 % от мужской подвыборки, на них приходилась почти половина – 44 % – насильственных преступлений, совершенных участниками из подвыборки. Другими словами, участники, которые подвергались влиянию сразу двух исследуемых обстоятельств, в четыре раза чаще остальных участников совершали изнасилования, грабежи и нападения. Более того, 85 % участников, которые являлись носителями низкоактивной формы гена МАО-А и подвергались жестокому обращению, в том или ином виде склонялись к антисоциальному поведению (судя по данным о четырех исходах, связанных с антисоциальным поведением и отраженных на Диаграмме 14.2).

В попытке объяснить, как и почему плохое обращение с ребенком увеличивает его склонность к антисоциальному поведению, высказывались самые разные биологические и психологические предположения. Эти предположения в числе прочего объясняют данный исход гормонами, некими участками головного мозга и происходящими в них процессами, а также склонностью проводить время с озлобленными, склонными к жестокости хулиганами. Однако до сих пор не обнаружено никаких убедительных свидетельств в пользу этих предположений. Сейчас мы знаем наверняка, что некоторые молодые люди склонны к насилию сильнее, а некоторые – нет. Наше исследование показало: наследственность сказывается на развитии детей, с которыми плохо обращаются; по крайней мере, сказалась на участниках данидинского исследования.

Поставим точку в вопросе о том, определяет ли биология, в том числе генетика, судьбу, и подчеркнем, что участники, у которых был «тот самый» ген (а именно низкоактивная форма гена МАО-А), однако которые при этом не подвергались суровому обращению, были склонны к антисоциальному поведению не больше, чем те, у кого «того самого» гена не было. По правде говоря, если внимательно взглянуть на левую часть Диаграмм 14.1 и 14.2, станет ясно: носители низкоактивной формы гена (то есть участники, генетически предрасположенные к антисоциальному поведению), не подвергавшиеся суровому обращению, были склонны к жестокости и насилию меньше, чем носители высокоактивной формы гена (то есть участники, не предрасположенные к антисоциальному поведению генетически), которые также не подвергались суровому обращению. Не стоит придавать большого значения разнице в показателях, поскольку она сама по себе небольшая. Тем не менее она подталкивает к мыслям о том, что необходимо подумать, какие еще модели, кроме диатез-стресс модели, подходят для подобных наблюдений – на дуальных моделях было построено столько исследований ГС-взаимодействия, что мы и не думали пользоваться чем-то иным.

Чтобы понять, к чему мы ведем, взгляните на Диаграммы 14.1 и 14.2 и спросите себя: как бы выглядели данные, если бы мы рассматривали не только то, обращаются ли с ребенком сурово, но и то, получает ли он поддержку от родителей. Допустим, мы продолжили бы горизонтальную ось влево и там отразили бы данные о том, каким участникам повезло иметь заботливых и любящих родителей. Тогда по левую сторону от вертикальной оси мы отмечали бы случаи, когда к ребенку проявляли должную любовь и заботу, а по правую – когда к нему относились сурово. Продолжим мысленный эксперимент и представим, что мы продолжили бы графики, связанные с низкоактивной и высокоактивной формой гена МАО-А, влево и вниз. Что бы вышло? А выйти могло то, что влияние среды на самом деле оказалось бы нулевым – что те, кто из-за наследственной предрасположенности наиболее уязвим к пагубному влиянию сурового обращения (то есть представители подгруппы носителей низкоактивной формы гена МАО-А), могли быть наиболее восприимчивыми и к пониманию и поддержке со стороны родителей, а потому наименее склонными к антисоциальному поведению. Воплотись этот мысленный эксперимент в жизнь, и могло оказаться, что «диатез-стресс» модель отражает истинное ГС-взаимодействие между исследуемыми обстоятельствами лишь наполовину.

Дело было бы не только в том, что кто-то уязвимее к суровому обращению, но и в том, что кто-то восприимчивее к влиянию родителей вообще, а потому те могут склонить его развитие как в лучшую, так и в худшую сторону. Иными словами, такие люди острее отзывались бы на любое влияние среды, как благотворное, так и губительное. В конце концов, в своем мысленном эксперименте мы связали наличие в ДНК низкоактивной формы гена МАО-А не только с повышенной склонностью к антисоциальному поведению (если родители обращались с человеком сурово), но и с пониженной (если с ним обращались особенно ласково). Оказывается, сейчас развивается целое направление исследований, способных изменить наше общее представление о том, как взаимодействует генотип и среда, а также человек, внешние обстоятельства и связывающие их посредники. Эти исследования проводятся с точки зрения «дифференциальной восприимчивости», и мы могли выстроить собственное исследование по их образу и подобию, поскольку они подразумевают, что некоторые дети восприимчивее других к внешним условиям, которые могут сказываться на их развитии как пагубно, так и благотворно.

Джей Белски предположил, что у детей может быть дифференцированная восприимчивость к обстоятельствам внешней среды, а педиатр и исследователь в области здравоохранения Томас Бойс изучил эту мысль в подробностях в книге «Дети-одуванчики и дети-орхидеи. Как помочь ребенку превратить его слабости в достоинства» (Бомбора, 2019). «Орхидеи» (англ. «orchids») и «одуванчики» (англ. «dandelions») – это два вида детей. «Орхидеи» крайне чувствительны, а потому на них очень сильно влияет любой опыт развития (например, проявления ласки или черствости со стороны родителей) и внешние условия (например, нищета или зажиточность). Совсем как орхидеи, они расцветают только в том случае, если о них как следует заботятся, а в обратном случае погибают. «Одуванчики», наоборот, судя по всему, невосприимчивы к опыту развития и воспитания настолько, что порой он на них и вовсе не влияет. Нам не особенно по душе такой подход, поскольку он будто подразумевает, что каждый ребенок принадлежит строго к одной из двух групп. По Диаграммам 14.1 и 14.2 видно, что все намного сложнее, и восприимчивость детей к внешнему влиянию, или их пластичность, располагается вдоль градиента, или шкалы. Говоря простыми словами, какие-то дети чрезвычайно восприимчивы, какие-то – менее восприимчивы, а какие-то – совсем невосприимчивы.

Пусть даже нам и не известно наверняка, подошла бы модель дифференциальной восприимчивости к нашему исследованию (в котором мы сосредоточились только на проблемном воспитании и неласковом обращении родителей с детьми) или нет, мы подчеркиваем преимущества этой модели, чтобы читатели взглянули на человеческое развитие под иным, непривычным углом – непривычным в том числе и для нас, поскольку в своем исследовании ГС-взаимодействия мы этим подходом не воспользовались. В частности, представьте, что было бы, если бы дети (вроде участников нашего исследования), которые сталкиваются с худшими исходами под влиянием пагубных обстоятельств, поскольку у них к этому генетическая предрасположенность (или так как у них, например, соответствующий темперамент), могли бы под влиянием благотворных, способствующих развитию обстоятельств прийти к наилучшим исходам.

В конце хотелось бы поделиться еще одним наблюдением о том, в чем наше исследование ГС-взаимодействия было ограничено. В отличие от наших прежних генетических исследований (о курении и успехе в жизни), о которых мы говорили в двенадцатой и тринадцатой главах, исследование ГС-взаимодействия, посвященное тому, как по-разному на детей влияет суровое обращение, равно как исследование на тему депрессии, о котором мы рассказываем в пятнадцатой главе, было сосредоточено на одном гене-кандидате. Выше уже было сказано: мы выбрали полиморфизм гена МАО-А, поскольку исследования с участием животных и людей показали, как он, проявившись под воздействием условий внешней среды (в нашем случае – сурового обращения), повышал склонность человека к антисоциальному поведению. Однако не стоит считать, будто не было других генов, полиморфизм которых мог проявляться под воздействием сурового обращения и пагубно влиять на развитие человека. Если, как мы уже отмечали в двенадцатой главе, на большинство фенотипических признаков влияют мириады генов, причем каждый по чуть-чуть, наш ген-кандидат явно был не единственным возможным «кандидатом». Поэтому в дальнейшем наша основная задача – подключить к исследованию все возможные гены, связанные с антисоциальным поведением (возможно, основываясь на GWAS), вывести на их основе полигенетическую оценку склонности к антисоциальному поведению и определить, можно ли по этой оценке предсказать, как по гену МАО-А, насколько человек будет склонен к антисоциальному поведению.

15. Стресс, генотип и депрессия в молодости

Депрессия – распространенный и тяжелый недуг, который пагубно сказывается на чувствах, мыслях и действиях человека. К счастью, этот недуг можно излечить. Депрессия вызывает у человека чувство грусти и/или лишает его способности испытывать радость. Из-за нее у человека могут возникать всевозможные трудности, как эмоциональные, так и физические; одновременно с этим нарушается трудовая и семейная жизнь человека. Проявления депрессии могут быть и легкими, и тяжелыми. При депрессии человек может испытывать грусть или уныние; не испытывать влечения к тому, что прежде увлекало, и не радоваться тому, что раньше радовало; терять аппетит или, наоборот, переедать; терять или набирать вес вне зависимости от питания; с трудом засыпать, постоянно просыпаться или, наоборот, спать слишком долго; чувствовать себя уставшим или вымотанным; все чаще погружаться в бессмысленную, бесцельную физическую деятельность (заламывать себе руки, ходить туда-сюда) или двигаться и говорить медленнее обычного; чувствовать себя никчемным или испытывать вину; с трудом размышлять, сосредоточивать на чем-то внимание или принимать решения; а также думать о смерти или самоубийстве.

К сожалению, от депрессии тяжело оправиться. В 2015 году около 16 миллионов взрослых американцев (почти 7 % взрослого населения США) сообщили о том, что за последний год у них наблюдался хотя бы один большой депрессивный эпизод. Американская психиатрическая ассоциация определяет большой депрессивный эпизод как «промежуток в две недели и более, в течение которого человек либо подавлен, либо не способен чем-то увлекаться или чему-то радоваться, а также сталкивается по меньшей мере с четырьмя другими проявлениями, указывающими на нарушение его жизнедеятельности: проблемами со сном, питанием, восстановлением сил, вниманием и самооценкой. Вдобавок эпизод может сопровождаться значительным чувством напряжения или нарушениями в социальной, трудовой или иной важной сфере повседневной жизни. Большое депрессивное расстройство отнимает у американцев больше всего лет жизни и является причиной большинства инвалидностей по состоянию психического здоровья. Кроме того, депрессия ударяет по кошельку: с 1999 по 2012 год доля американцев, принимающих антидепрессанты, выросла с 6,8 до 12 %. К 2020 году стоимость всемирного рынка препаратов от депрессии, скорее всего, вырастет до 16 миллиардов долларов – и это не считая иных способов, которые люди используют, чтобы избавиться от депрессии: марихуану, алкоголь и другие вещества, доступные без рецепта.

То, насколько депрессия распространена и как портит жизнь, совершенно естественным образом подталкивает людей к тому, чтобы не только избавляться от нее, но и искать ее причины – и последнему как раз посвящено исследовательское приключение, которое мы обсудим в этой главе, как и в четырнадцатой, с точки зрения ГС-взаимодействия. Эта глава, в которой мы сосредоточимся на опыте взрослой жизни, а именно на невзгодах и потрясениях, станет примечательным дополнением к нашим разговорам о том, как опыт детства и юности влияет на дальнейшее развитие. Всем известно, что подобный опыт способен приводить к депрессии. События такого толка могут быть самыми разными и зачастую связаны с работой (разорился работодатель; человек потерял работу вследствие увольнения), деньгами (вложение не окупается; не хватает денег на оплату счетов и появляются задолженности) и окружающими (происходит разрыв близких отношений или умирает возлюбленный). Кроме того, склонность к депрессии могут усиливать события, связанные с жильем, например если у человека сгорел дом или он по иной причине оказался на улице. И, конечно же, к депрессии могут приводить потрясения, связанные со здоровьем, например если у человека обнаружат рак либо иную смертельную или тяжелую болезнь.

Однако определить, насколько человек склонен к депрессии, по тем потрясениям, что с ним происходят, настолько же непросто, насколько непросто было нам определить, как суровое обращение со стороны родителей в детстве перерастает в антисоциальное поведение у мальчиков (мы говорили об этом в четырнадцатой главе). Мало того, что исследования, посвященные связи между жизненными потрясениями и депрессией, противоречивы, так еще и всем давно известно: каждый человек отзывается на одни и те же потрясения по-разному. Повторим: мы лишь указываем на вероятность, ничего не предопределяя. Здесь впору вспомнить о беседах, посвященных общению, которые мы проводили с двадцатишестилетними участниками данидинского исследования, а именно с двумя девушками, которых мы будем называть Шарлоттой и Оливией. Обе недавно расстались с молодыми людьми, и в каждом случае именно парень бросил девушку. Обе участницы успели провстречаться со своими возлюбленными несколько лет, из-за чего уже начали надеяться на совместное будущее, возможно даже на свадьбу. Шарлотту пережитое ввергло в полное уныние, и когда мы провели с ней, как с любым двадцатишестилетним участником данидинского исследования, стандартную психиатрическую беседу, ей диагностировали большое депрессивное расстройство. А вот Оливия тем временем выдерживала расставание стойко. Несмотря на то что ее крайне разочаровали неудачные отношения, она не унывала; в отличие от Шарлотты, она не думала, будто ее больше никогда никто не полюбит и ей всю оставшуюся жизнь придется провести в одиночестве. По правде говоря, Оливия была настроена весьма жизнерадостно и отмечала, что «на нем свет клином не сошелся».

Такие наблюдения доказывают, что тяжелые жизненные потрясения – фактор риска депрессии. В самом словосочетании «фактор риска» содержится важная, однако зачастую толкуемая неверно мысль о причинно-следственных связях. Поэтому позвольте вкратце напомнить, о чем мы говорили в восьмой и четырнадцатой главах: пусть даже какое-то обстоятельство (например, расставание с возлюбленным) повышает вероятность некого исхода (например, депрессивного эпизода), эта вероятность все равно не будет стопроцентной. Мы уже усвоили, что в действительности подобные исходы обычно воплощаются в жизнь, если сочетается сразу несколько факторов риска. Например, вероятность того, что человек после расставания впадет в депрессию, повысится, если при этом в его жизни произойдет еще одно потрясение – скажем, он потеряет работу или близкого человека.

Однако в рамках своего исследования, основанного на диатез-стресс модели (о которой мы также говорили в 14-й главе), мы изучили не только то, как на склонность человека к депрессии влияет совокупность жизненных потрясений, но и то (и это даже важнее), влияет ли на склонность человека к депрессии генетическая предрасположенность. Другими словами, мы вновь расценивали генотип как диатез, который на этот раз делал человека уязвимым к депрессии под влиянием жизненных потрясений; однако если потрясений в жизни человека не случалось, эта уязвимость не должна была проявляться. Мы в очередной раз предположили, что здесь «в одиночку танго не станцуешь» (то есть по отдельности жизненные потрясения и генетическая предрасположенность к депрессии не приводят). Другими словами, каждое из обстоятельств, которое в той или иной мере успели связать с депрессией, было уликой в нашем исследовании-расследовании, вновь направленном на изучение ГС-взаимодействия.

Какой ген выбрать?

В четырнадцатой главе мы рассматривали нашу самую раннюю работу, посвященную ГС-взаимодействию и полиморфизму гена МАО-А, поскольку предшественники уже успели связать его со склонностью к жестокости. В 2000-е (еще до того, как все начали в порядке вещей проводить полигенетическую оценку рисков благодаря GWAS, о чем подробно говорилось в 12-й главе) мы, сосредоточившись на гене-кандидате, изучили упомянутую выше взаимосвязь, однако обратиться к происхождению депрессии ген МАО-А нам уже не позволял. Вместо него мы сосредоточились на полиморфизме другого гена, отвечающего за выработку транспортера серотонина, который еще обозначают как 5-HTTLPR. Этот ген имеет две формы – короткую (к) и длинную (д). Каждый из нас наследует по одному аллелю этого гена от обоих родителей. 5-HTTLPR может наследоваться в виде одной из трех комбинаций: к/к, д/д или к/д. Если человек унаследовал одинаковые аллели (д или к) от обоих родителей, тогда он считается «гомозиготным», а если разные (то есть в комбинации к/д), то «гетерозиготным».

Мы выбрали ген 5-HTTLPR для исследования, посвященного депрессии, по двум причинам: поскольку существовали свидетельства связи этого гена с депрессией и так как исследователи выявили, что он умеривает (то есть смягчает) отклик человека на потрясения. Рассмотрим задачи аллелей на клеточном уровне: если у человека в гене содержится короткий аллель, то «обратный захват» серотонина (нейромедиатора) из синапса, связывающего два нейрона в его головном мозге, происходит не так хорошо, как у того, кто унаследовал длинный аллель. Другими словами, две формы одного гена по-разному влияют на то, как долго серотонин продержится в мозге человека. Чем дольше серотонин находится в синапсе, тем лучше успокаивает человека. Вполне естественно тогда предположить, что люди, которые являются носителями короткого аллеля, склонны к депрессии сильнее, поскольку обратный захват серотонина в их организме происходит хуже.

К предположению о том, что склонность к депрессии зависит от формы гена – транспортера серотонина, который содержится в ДНК человека, возможно прийти не только благодаря здравому смыслу, но и благодаря эмпирическим свидетельствам. По правде говоря, вышеупомянутые противоречивые свидетельства в пользу прямой связи между коротким аллелем гена и депрессией раз за разом подтверждаются наблюдениями, касающимися того, как различные формы гена – транспортера серотонина под влиянием жизненных потрясений проявляются в поведении и/или физиологии человека, подталкивая его к депрессии. Для начала рассмотрим посвященное этому вопросу исследование с участием подопытных животных. Мыши, которые являлись носителями одного или двух коротких аллелей, испытывали больше страха перед лицом потрясений, чем мыши – носители длинных аллелей; кроме того, у мышей с короткими аллелями выброс гормонов стресса был сильнее. Тем не менее перечисленные различия в эмоциональном и физиологическом отклике не наблюдались в отсутствие потрясений. Далее рассмотрим исследования с участием высокоорганизованного вида обезьян, макак-резусов. В ходе исследования выяснилось, что у особей с коротким аллелем серотониновая активность ниже, чем у гомозиготных особей с длинным аллелем, если их воспитывали в напряженных обстоятельствах, подразумевающих социальную изоляцию, однако если обезьяны росли в окружении других обезьян, таких различий в уровне серотонина не наблюдалось.

Наконец, исследования с участием людей и использования нейровизуализации показывают следующее: у людей, которые являются носителем одного или двух коротких аллелей, в сравнении с носителями двух длинных аллелей, наблюдается повышенная активность в участке головного мозга, ответственного за стресс, а именно в миндалине головного мозга. В каждом из случаев различия в поведении и физиологии возникали из-за генетической предрасположенности, однако только под влиянием потрясений.

Именно так и работает ГС-взаимодействие в самом прямом своем значении.

Основываясь на работах предшественников, мы начали собственное приключение в поисках причин депрессии, уже подозревая, что различные формы гена 5-HTTLPR по-разному влияют на психопатологические реакции человека, связанные с потрясениями. В частности, мы предположили, что у участников, которые являются носителями двух коротких аллелей, под влиянием потрясений будет наблюдаться наибольшая склонность к депрессии или больше всего ее проявлений и похожее положение дел обнаружится среди тех, кто является носителем одного короткого аллеля, в сравнении с теми, кто является носителем двух длинных. Работы предшественников подсказывали нам, что между носителями коротких и длинных аллелей не будет разницы, если им не придется столкнуться с жизненными потрясениями. Другими словами, чем больше потрясений пришлось на долю участников (скажем, начиная с нуля и заканчивая четырьмя и более), тем очевиднее будет разница в склонности к депрессии между носителями различных аллелей: у носителей коротких будет наблюдаться больше проявлений психопатологии, чем у носителей длинных, особенно если на них будут сказываться жизненные потрясения.

ГС-взаимодействие

Чтобы проверить свои предположения, мы, генотипировав участников исследования, обратились к своей кладовой данных и подняли сведения о потрясениях, которые участники переживали с течением лет, а также о том, была ли у них депрессия. Чтобы оценить, насколько сильно участник подвергался воздействию потрясений, мы воспользовались методом, который разработали сами и назвали летописью жизни.

Согласно этому методу, необходимо с течением времени наблюдать за жизнью участников, год за годом, месяц за месяцем, в нашем случае – с того дня, когда мы в последний раз собирали о них данные, и вести своего рода «летопись» о том, что с ними происходит. Оказалось, что этот метод позволяет получить более точное представление о жизни участников, чем просто беседы, в ходе которых участника спрашивают что-то вроде «Сталкивались ли вы когда-нибудь вот с таким или с таким потрясением?», не говоря уже о вопросах в духе «Сталкивались ли вы в последнее время с потрясениями?» Поэтому, когда мы встретились с двадцатишестилетними участниками исследования, то составили летопись их жизни за последние пять лет, с двадцать первого по двадцать шестой день рождения.

Из тех событий, о которых они нам сообщали, мы выделили невзгоды и потрясения, связанные с работой (длительная безработица, сокращение, потеря работы из-за переезда организации или увольнения), деньгами (долги, из-за которых у них, к примеру, изымали имущество, нехватка денег на еду или хозяйственные нужды, на лечение или оплату счетов), жильем (отсутствие крыши над головой или частые переезды), здоровьем (физический недуг, лишивший работоспособности на месяц и более, или инвалидность) и отношениями (физическое насилие или разрыв близких отношений с сожителем). Вышло, что 30 % участников, по их собственным свидетельствам, в течение пяти лет до встречи не испытывали потрясений вовсе; 25 % – пережили одно потрясение; 20 % – два, 11 % – три, а 15 % – четыре и более.

Чтобы оценить уровень склонности двадцатишестилетних участников к депрессии, мы попросили людей, которые не участвовали в сборе данных о потрясениях (и благодаря этому могли оставаться непредвзятыми), провести с ними стандартную психиатрическую беседу. Целью беседы было проверить, сталкивались ли участники с проявлениями депрессии в течение двенадцати месяцев до встречи. Благодаря этому мы смогли получить представление о количестве проявлений депрессии (например, нарушения сна, тревожность), с которыми сталкивались участники, а также определить, кто за последний год переживал большой депрессивный эпизод, согласно вышеупомянутому описанию. Оказалось, что состояние 17 % участников исследования (из которых 58 % составляли женщины, а 42 % – мужчины) хотя бы раз за предыдущий год соответствовали критериям большого депрессивного эпизода. Эти показатели соотносятся с официальными данными об американцах того же возраста и пола.

Мы не только проверили свое предположение о том, как ГС-взаимодействие способно приводить к большому депрессивному расстройству (в частности, к проявлению определенного количества симптомов депрессии), но и изучили склонность участников к самоубийству; 3 % участников сообщили о том, что пытались совершить самоубийство или то и дело думали о самоубийстве во время очередного приступа депрессии. Наконец, мы рассылали по почте анкеты осведомителям и в числе прочего просили указать, наблюдаются ли у двадцатишестилетних участников следующие проявления: «испытывает уныние, считает себя жалким, грустит, печалится», «считает, что его никто не любит», «выглядит одиноким» и «говорит о самоубийстве». Таким образом, мы вывели четыре показателя депрессии: количество проявлений, которое наблюдается у участника; было ли у него диагностировано большое депрессивное расстройство; наблюдаются ли у него мысли о самоубийстве и/или пытался ли он совершить самоубийство; оценка состояния проводилась на основе свидетельств друзей и родственников.

С такими данными на руках мы были почти готовы проверить свое предположение о ГС-взаимодействии, однако прежде нам необходимо было определить, отличались ли участники, пережившие то или иное количество потрясений, по генотипу. Если бы так и было, то есть гомозиготные по длинному аллелю люди испытывали бы больше потрясений, чем другие, тогда речь скорее шла бы о генотип-средовой ковариации, о которой говорилось в четырнадцатой главе, и, следовательно, выявленные нами в дальнейшем связи объяснялись бы особенностями выборки. По правде говоря, если бы участники исследования с различными аллелями различались и по количеству пережитых потрясений, нам пришлось бы прервать исследование. К счастью, это было не так. От генотипа 5-HTTLPR человека не зависело то, сколько он пережил потрясений: генотип не зависел от влияния внешней среды.

Поначалу все свидетельствовало в пользу нашего утверждения. У носителей короткого аллеля (к/к или к/д) под влиянием потрясений наблюдалось больше проявлений депрессии, чем у носителей двух длинных аллелей. Связь осталась неизменной, даже когда мы сделали поправку на то, наблюдались ли у участников проявления депрессии в двадцать один год (то есть свели этот показатель к постоянной). Другими словами, связь между ГС-взаимодействием и депрессией у двадцатишестилетних участников нельзя было связать с более ранними проявлениями депрессии, которые просто могли усугубиться впоследствии.

В действительности все указывало на то, что по количеству потрясений, пережитых носителем короткого аллеля с двадцати одного года до двадцати шести лет, можно было предсказать, насколько больше проявлений депрессии у него будет наблюдаться.

На Диаграмме 15.1(A) видно: чем больше потрясений переживал носитель двух коротких аллелей, тем больше симптомов депрессии у него проявлялось, то есть такие участники были наиболее уязвимы к потрясениям, в отличие от носителей двух длинных аллелей, на которых потрясения сказывались слабее всего. Тем временем гетерозиготные участники находились где-то посередине. Очевидно: чем больше коротких аллелей в гене участника, тем сильнее на нем сказываются жизненные потрясения.

Также стоит отметить, что связь оставалась неизменной вне зависимости от того, как именно мы оценивали склонность участников к депрессии – через вероятность возникновения большого депрессивного эпизода (Диаграмма 15.1(B)), возникновения мыслей о самоубийстве или попытки самоубийства (Диаграмма 15.1(C)) или данные о проявлениях депрессии, полученные от осведомителей (Диаграмма 15.1(D)). Во всех случаях оказалось, что носители короткого аллеля, в особенности гомозиготные, были намного уязвимее к жизненным потрясениям, чем гомозиготные носители длинного аллеля, причем если на долю участников приходилось мало потрясений или не приходилось вообще, генотип и вовсе не проявлял себя и склонность к депрессии у участников была одинаковой. Таким образом, то самое ГС-взаимодействие, работающее по диатез-стресс модели, возникало всегда, под каким бы углом мы ни рассматривали склонность участников к депрессии.

ДИАГРАММА 15.1. Зависимость соотношения между количеством потрясений (с двадцати одного года до двадцати шести лет) и проявлениями депрессии в шестнадцать лет от генотипа 5-HTTLPR (где к – короткий аллель; д – длинный аллель). А. Каспи, К. Сагден, Т. Моффитт, А. Тейлор, Й. Крейг, Х. Харрингтон, Дж. Макклей, Дж. Милл, Дж. Мартин, Э. Брейтуэйт и Р. Поултон (2003 г.). Influence of life stress on depression: Moderation by a polymorphism in the 5-HTT gene. Science, 301, 386–389 figure 1. Воспроизведено с разрешения Американской ассоциации содействия развитию науки.

Иное толкование

Какими бы убедительными ни были наши наблюдения, связанные с ГС-взаимодействием, мы понимали: они могут объясняться отнюдь не тем, что носители короткого аллеля склонны отзываться депрессией на потрясения сильнее. Ведь мы могли прийти к вышеописанным итогам и в том случае, если бы участники сталкивались с различным количеством потрясений как раз из-за генетической предрасположенности. В таком случае та связь, которую мы объяснили влиянием внешней среды, на самом деле объяснялась бы генетикой, хотя на первый взгляд и казалось иначе. Проведем мысленный эксперимент. Представьте, что мы обнаружили: люди, которые много едят, впоследствии весят больше тех, кто ест меньше. Однако то, сколько человек ест, на самом деле зависит от генетической предрасположенности. В таком случае мы ошиблись бы, если бы сказали, что количество еды, которую человек употребляет, – это влияние внешней среды, поскольку на самом деле оно определялось бы генетикой.

Поэтому, несмотря на то что мы уже исключили вероятность подобной ошибки в случае гена 5-HTTLPR и определили, что этот ген никак не влияет на количество потрясений, которое переживали участники, могли существовать другие гены, способные на него влиять. В таком случае выявленное нами соотношение объяснялось бы не столько взаимодействием генотипа и среды, сколько взаимодействием генотипа, среды и генотипа: то, что мы принимали за влияние среды, на самом деле было бы влиянием генетики. Поскольку в ходе исследования, посвященного депрессии, мы еще не могли собрать данные обо всех генах участников (тогда мы только начинали работать с генетикой), справиться с возникшей трудностью напрямую нам не удалось.

Однако мы додумались проверить, нельзя ли объяснить обнаруженную связь иначе, косвенно. Если дело не столько в том, что среда влияет на ген, сколько в том, что ген влияет на среду, которая влияет на ген, тогда связь между потрясениями и депрессией, вызванная геном 5-HTTLPR, должна наблюдаться и после большого депрессивного эпизода. Тогда мы совершили бы то, что не имеет смысла: по событиям будущего (потрясениям) попытались бы предсказать события прошлого (депрессию), хотя должно быть наоборот – по событиям прошлого обычно предсказывают события будущего. Однако если выявленная нами связь на самом деле объяснялась влиянием среды, а не наследственностью, тогда важной была бы и последовательность: сначала потрясение, затем депрессия. В таком случае предиктор и исход безусловно располагались бы в хронологическом порядке: сначала причина (потрясения), затем – следствие (депрессия). Другими словами, если бы вышло, что, как мы и предполагали, сначала на ген влияют потрясения, а уже затем он приводит человека к депрессии, а не сначала ген влияет на среду, после чего та приводит человека к депрессии, то наше толкование оказалось бы верным.

Чтобы ответить на возникший вопрос обоснованно, мы еще раз проанализировали данные о склонности участников к депрессии, однако уже не в двадцать шесть лет, а в восемнадцать лет и двадцать один год, чтобы проверить, объясняется ли внешней средой, на которую влияет генетика, депрессия, которая возникла у участников в прошлом. Таким образом мы пытались выяснить, влияют ли более поздние потрясения, возможно зависящие от наследственности, на 5-HTTLPR, тем самым объясняя депрессию участников в более раннем возрасте. Итоги подтвердили наше первоначальное предположение: потрясения, которые произошли в жизни участников позже, не были связаны с наследственностью и не объясняли депрессию, с которой те столкнулись раньше. Наши первоначальные выводы в совокупности с тем, что объяснить прошлое будущим у нас так и не вышло, окончательно убедили нас в том, что дело исключительно в ГС-взаимодействии.

Выводы

В ходе второго приключения, посвященного ГС-взаимодействию, мы в очередной раз убедились: возможно, предыдущие исследования, авторы которых сосредоточивались либо исключительно на среде, либо исключительно на генах, были противоречивы и не давали точных представлений о возникновении депрессии в том числе потому, что некоторые люди от природы уязвимее других к потрясениям. Это наблюдение важно, поскольку показывает: мы добьемся бо́льших успехов, если будем воспринимать гены не как причину тех или иных заболеваний и психопатологий, а как показатель восприимчивости человека к воздействию внешней среды. Тогда уместно будет использовать модель дифференциальной восприимчивости, представленную в конце четырнадцатой главы. Напомним, что, согласно этой модели, люди в разной степени восприимчивы как к положительному, так и к отрицательному влиянию среды и опыта. Таким образом, представьте себе, что ученые будут рассматривать гены не просто как возможную причину некоего заболевания или состояния, а как обстоятельство, которое влияет на то, как мы отзываемся на влияние извне – отрицательное (вредные вещества или жизненные потрясения) и/или положительное (качественное образование или радостные события). Если удастся определить, как на проявление генов влияет среда, нам проще будет понять, как предотвратить те или иные отрицательные исходы в жизни тех, кто к этому наиболее предрасположен, и обратить внимание на тех, на ком внешнее влияние скажется благотворнее всего.

Насколько бы волнующими ни казались нам итоги исследования, в ходе которого мы определили, что жизненные потрясения наиболее сильно влияют на носителей короткого аллеля 5-HTTLPR, и насколько бы хорошо они ни соотносились с устоявшейся психопатологической моделью «диатез-стресс», не обошлось без несогласных. Мы пояснили, что сделать точные выводы и разработать на их основе способы вмешательства удастся лишь тогда, когда достаточное количество исследователей сумеют воспроизвести наше исследование, однако на нас все равно обрушился шквал виртуальной критики – по крайней мере, на наш взгляд. С некоторыми замечаниями мы были отчасти согласны – почти в любой научной работе бывают изъяны, однако бо́льшая их часть никакого отношения к науке не имела. Многие коллеги, защищавшие нас, были уверены: на нас напали, потому что мы не были полноценными генетиками и в первую очередь изучали влияние на развитие человека внешней среды, однако при этом справились с тем, что не поддавалось многим из тех, чей основной род деятельности – генетические исследования (то есть сумели выявить, как именно генотип переходит в фенотип). Более того, показав, что склонность к депрессии определяется не столько генами, сколько влиянием на ген внешней среды, мы в очередной раз подчеркнули: наследственность не определяет судьбу – и это не понравилось тем, кто считал иначе.

За годы, последовавшие за публикацией нашей статьи, было проведено много исследований на ту же тему. Многие уяснили: неточности в исследованиях, посвященных связи между потрясениями, геном 5-HTTLPR и депрессией, могут быть напрямую вызваны тем, что изучение гена-кандидата, и с этим уже не поспорить, во многом ограничены (мы обсуждали это в 12-й главе), равно как и тем, что полагаться на утвержденные списки, а не на продолжительные беседы (допустим, как те, которые мы проводили, когда вели «летопись жизни» участников), цель которых – получить наиболее полное представление о жизни человека, ошибочно.

Когда мы задумались над собственными заключениями, на нас снизошло озарение: стоит рассмотреть по меньшей мере еще два вопроса, один из которых связан с воздействием внешней среды, а другой – с наследственностью. Первый вопрос был связан с тем, что короткий аллель гена увеличивает склонность человека к депрессии под влиянием жизненных невзгод. Мы задумались: влияют ли на склонность человека к депрессии потрясения, которые он пережил не во взрослой жизни, а в детстве? Итак, мы решили вновь обратиться к данным о том, насколько сурово с участниками обращались в детстве (в 14-й главе мы рассказывали, как оценивали этот показатель), и проверить, как это обстоятельство взаимодействует с геном 5-HTTLPR, который, в свою очередь, повышает вероятность большого депрессивного эпизода. На Диаграмме 15.2 видно, что события детства взаимодействуют с геном точно так же, как потрясения во взрослой жизни – что в очередной раз подтверждает наши выводы о ГС-взаимодействии (см. Диаграмму 15.1В).

Другими словами, есть люди (а именно носители короткого аллеля 5-HTTLPR), которые уязвимее к по меньшей мере двум неблагоприятным обстоятельствам на двух жизненных этапах – к жестокому обращению в детстве и к потрясениям в молодости, а значит, сильнее склонны к депрессии под их влиянием.

Второй вопрос звучал следующим образом: что, если склонность человека к депрессии повышается не только из-за гена 5-HTTLPR, но и из-за другого гена-кандидата – из четырнадцатой главы, который, как мы уже обнаружили, проявляется под влиянием жестокого обращения в детстве и повышает уровень озлобленности у мужчин. Другими словами, влияет ли на вероятность депрессии еще и полиморфизм МАО-А, который, совсем как 5-HTTLPR, проявляется под действием потрясений? Оказалось, что нет. Таким образом, то, с какой вероятностью у человека будет депрессия вследствие жизненных невзгод, зависело только от того гена, на котором мы сосредоточились в своем исследовании.

Хотя мы бо́льшую часть главы только и делали, что заявляли, насколько носители короткого аллеля 5-HTTLPR уязвимее к жизненным невзгодам, необходимо обратить внимание и на обстоятельства, способствующие выработке устойчивости. В четырнадцатой главе мы отмечали: когда встает вопрос, какие обстоятельства и силы способны оградить человека от пагубного влияния, все зачастую – и небезосновательно – говорят лишь о внешних условиях (например, дружеская поддержка) или личностных качествах (например, высокий IQ или хорошее чувство юмора). Исследования, посвященные ГС-взаимодействию (о которых мы говорили в этой и предыдущей главах), показывают, что необходимо учитывать и наследственность. Судя по итогам исследования, основанного на материалах данидинского исследования, носители одного или, что еще лучше, двух длинных аллелей 5-HTTLPR, относительно невосприимчивы к «депрессивному» воздействию жизненных потрясений в молодости и жестокого обращения в детстве. А значит, можно в очередной раз пожалеть, что родителей не выбирают!

ДИАГРАММА 15.2. Зависимость соотношения между суровым обращением в детстве (с трех до одиннадцати лет) и депрессией во взрослой жизни (с восемнадцати до двадцати шести лет) от генотипа 5-HTTLPR (к – короткий аллель, д – длинный аллель). А. Каспи, К. Сагден, Т. Моффитт, А. Тейлор, Й. Крейг, Х. Харрингтон, Дж. Макклей, Дж. Милл, Дж. Мартин, Э. Брейтуэйт и Р. Поултон (2003 г.). Influence of life stress on depression: Moderation by a polymorphism in the 5-HTT gene. Science, 301, 386–389, figure 2. Воспроизведено с разрешения Американской ассоциации содействия развитию науки.

16. Эпигенетика, или Гены как зависимые переменные

На протяжении первых пятнадцати глав книги, рассказывая о своих исследованиях, посвященных росту и развитию тысяч детей, мы старались как можно реже использовать научный сленг. Тем не менее нам придется, как вы уже наверняка поняли по названию главы, немного отойти от этого правила. Говоря научным языком, когда мы изучаем, влияет ли какое-то обстоятельство (например, темперамент в раннем возрасте) или опыт (допустим, травля в школьном возрасте) на вероятность некоторого исхода (например, на развитие антисоциального поведения или депрессии), определяющее условие – это независимая переменная, а определяемое – зависимая. По умолчанию ясно, что исход (например, степень агрессии) определяется независимой переменной (например, тем, травили человека в детстве или нет).

Во всех генетических исследованиях, которые мы обсуждали в главах с двенадцатой по пятнадцатую, гены рассматривались по традиции как независимая структура, влияющая на фенотип. Как мы увидели, гены могут проявляться и сами по себе (о чем мы говорили в двенадцатой главе, посвященной курению и тринадцатой – об успехе в жизни), и под воздействием определенных обстоятельств (что мы обсуждали в 14-й главе, о жестоком обращении с детьми, и 15-й – о жизненных потрясениях). По правде говоря, ген обычно рассматривается как первопричина, поскольку находится в организме человека с рождения и, получается, в любом случае предшествует фенотипу. Поэтому считается, что гены во многом, если не во всем, влияют на развитие личности, пусть даже и не являются единственным источником воздействия. Однако в этой главе мы допустим, что внешний опыт и обстоятельства в самом деле способны влиять на гены – и, будто по волшебству, независимые переменные, которые являются причиной, превратятся в зависимые переменные! Большинство исследователей в области человеческого развития сочли бы подобный взгляд на то, как гены влияют на психологию и поведение, чрезвычайно непривычным. В действительности такой взгляд на влияние внешней среды уместен в рамках совершенно новой области генетики – эпигенетики. Хотя ученые в области человеческого развития начали обращаться к эпигенетике совсем недавно, сама по себе она не нова. На самом деле именно эпигенетика позволила ученым решить некогда неразрешимую загадку: как клетки глаза, уха, кости или сердца, развиваясь, «узнают», какими им необходимо стать? Почему клетки сердца не появляются в глазу, а клетки глаза – в сердце? Оказывается, эмбриологам давно известно, что дело в дифференциальной экспрессии генов. То есть если клетке необходимо стать клеткой сердца, а не, скажем, клеткой бицепса или бедренной кости, она «будит» соответствующие гены (благодаря чему происходит экспрессия генов и вырабатываются белки, необходимые для развития клетки нужного вида), в то время как все остальные гены «отключает». Скажем, у любой клетки есть в распоряжении целый «алфавит» генов, однако в каждом отдельном случае для написания того или иного «слова» она использует только некоторые «буквы». Образно говоря, чтобы написать слово «сердце», понадобятся одни буквы, «бицепс» – другие, а «бедренная кость» – третьи. Клетки эмбриона развиваются еще в утробе матери – в тот краткий промежуток беременности, когда образуются все части тела. Это происходит вскоре после того, как оплодотворенная яйцеклетка, ооцит, прикрепляется к внутриматочной стенке.

С эмбриологической и эпигенетической точки зрения стоит клетке стать клеткой сердца, бицепса или бедренной кости, как ничто не способно ее изменить (кроме рака). Следовательно, когда она (перед смертью) «порождает» новую клетку (чтобы она заняла ее место), та наследует все ее свойства. Таким образом, экспрессия генов в каждом последующем поколении клеток сердца, бицепса или бедренной кости происходит точно так же, как и в первом. До недавнего времени мы понимали эпигенетику так: некие клетки, в которых содержится полный набор генов, в течение эмбрионального периода превращаются в определенные части тела, «включая» одни гены и «отключая» другие навсегда.

Однако в начале XXI века произошел настоящий переворот в представлении об эпигенетике. Группа канадских исследователей во главе с Майклом Мини из Университета Макгилла обнаружила: от того, как мать-крыса обращается с новорожденным крысенком, зависит экспрессия генов в его организме, из-за чего он может вырасти как менее, так и более тревожным. Если крыса часто вылизывает и чистит новорожденного, то у него отключается ген, который усиливает отклик на потрясения, благодаря чему он вырастает не таким тревожным. В частности, большое количество заботы со стороны матери приводит к тому, что к связанному с откликом на потрясения гену присоединяется метильная группа, что и «выключает ген», из-за чего у крысенка не развивается повышенной тревожности. Хотя существуют и другие способы воздействия на экспрессию генов, процесс метилирования ДНК, который как раз отключает гены, у людей изучен подробнее всего, а потому в этой главе мы сосредоточимся на нем. Для начала поясним: «метилирование» не равно «эпигенетика» или «экспрессия генов». Это скорее один из нескольких эпигенетических механизмов, влияющих на экспрессию генов. Возможно, именно поэтому на него могут влиять внешние обстоятельства и опыт развития, тем самым определяя развитие фенотипических признаков.

Трудно передать то волнение, которое исследование Мини вызвало у тех, кто изучает человеческое развитие. Один выдающийся ученый даже написал в журнале Ассоциации психологических наук (который ежемесячно читают тысячи ученых-психологов и бихевиористов) о том, как воспитание влияет на экспрессию генов и тем самым – на психологическое и поведенческое развитие. Однако упомянутый ученый упустил, что исследование проводилось на крысах, – настолько ему не терпелось перенести его итоги на людей! Такое почти бессовестное обобщение – даже без необходимых оговорок – тогда не было редкостью. Кроме того, стоит отметить, что сведения о том же исследовании с участием грызунов и о том, как особенности развития крыс можно перенести на людей, оказались на обложке журнала Newsweek от 26 июня 2009 года. Легко понять, почему. Ведь выяснилось, что не только гены могут влиять на развитие (то есть быть независимыми переменными), но и опыт развития (например, воспитание) – на метилирование ДНК, экспрессию генов и, наконец, развитие человека. Гены стали зависимой переменной! Никто не отрицал того, что они влияют на развитие человека, однако в то же время на них, в свою очередь, могли влиять опыт развития и воздействие внешней среды. Итак, в этой главе мы вновь проверим, как на человеческое развитие влияет опыт детства, однако на этот раз рассмотрим роль эпигенетики в связи с опытом развития в подростковом возрасте и психопатологией в дальнейшей жизни.

По мере того как ученые вслед за предшественниками – авторами исследования с участием грызунов находили все больше свидетельств в пользу того, что окружающая среда влияет на метилирование ДНК у людей, мы начали задумываться: можно ли доверять опубликованным результатам и особенно – поспешным выводам исследователей. Как и многие другие, мы переживали, что эпигенетика изменит наши представления о врожденном и приобретенном на корню и окажется, что приобретенное способно влиять на (то, как выражается) врожденное. Однако в то же время мы сомневались, окажутся ли достаточно надежными, то есть воспроизводимыми, итоги эпигенетических исследований, связанных с метилированием ДНК. Несмотря на то что литературы об очевидном влиянии среды на генетику (выявленном благодаря исследованиям, посвященным метилированию) становилось все больше, исследователи никак не могли сойтись в методологии. Они изучали не только разнообразные внешние обстоятельства (например, раннюю потерю родителей, жестокое обращение или психические заболевания у родителя), но и метилирование самых разных генов.

Также ученые лишь изредка указывали, сколько именно внешних обстоятельств и/или различных генов было изучено в ходе их исследования. Одно дело – обнаружить, что некое обстоятельство через метилирование ДНК связано с экспрессией некого гена, и другое – обнаружить такую же связь между одним из четырех разных обстоятельств (например, бедностью, сексуальным насилием, суровыми наказаниями и травлей) и экспрессией одного из сорока пяти различных генов. Это одно попадание из ста восьмидесяти! Можно ли назвать достоверными выводы, основанные, так сказать, на случайности?

Своими наблюдениями мы не хотим унизить тех, кто поспешил опубликовать исследования о влиянии окружающей среды на эпигеном (или на метилирование генов) человека. Часто бывает так, что на ранних этапах исследователям имеет смысл копать в самых разных направлениях. Однако в конце концов приходит время очнуться от суматохи и сосредоточиться на чем-то одном в угоду строгости. Именно это мы собирались сделать, обратившись к данным исследования E-Risk и отправившись в эпигенетическое приключение, которому и посвящена эта глава. Поясним сразу: наша цель заключалась не в том, чтобы опровергнуть чужие выводы. Мы были готовы к любым наблюдениям и надеялись взглянуть на человеческое развитие еще с одной точки зрения. Возможно, лучше всего это доказывает то, сколько времени, денег и усилий мы вложили в это эпигенетическое исследование.

С самого начала своего эпигенетического приключения мы понимали: если нам хочется исследовать влияние опыта развития и внешних обстоятельств на метилирование ДНК и, как следствие, на психологию и поведение, то первым делом необходимо определиться с независимой переменной – внешним обстоятельством, которое могло влиять на зависимую переменную. Это было необходимо, потому что в основе эпигенетического исследования человеческого развития лежит следующее правило: опыт развития и внешние обстоятельства (А) влияют на метилирование ДНК (В) и, как следствие, на психологию и поведение (С).

Чтобы проверить свою гипотезу, нам, согласно положениям зарождающейся (пусть и на основании ограниченных данных) теории, предписывалось допустить, что A влияет на C через B, а потому мы решили провести исследование в пять этапов. На первом мы собирались выяснить, по какому внешнему (фенотипическому) признаку можно определить, как на участнике отразился детский опыт; на втором – определить, правда ли исследуемое обстоятельство влияет на исследуемый фенотип. Если уже на втором этапе связи между обстоятельством и фенотипом бы не обнаружилось, путешествие пришлось бы прервать; в ином же случае – приступить к третьему этапу и проверить, можно ли по исследуемому внешнему обстоятельству (А) предсказать возникновение обстоятельства-посредника, а именно метилирования (В). Следовательно, на четвертом этапе мы собирались выяснить, можно ли по обстоятельству В предсказать исход С. Наконец, если на третьей и четвертой стадиях обнаружились бы необходимые связи, мы приступили бы к пятой и определили, правда ли обстоятельство А влияет на вероятность исхода С через обстоятельство В (по схеме A → B → C).

Первый этап: независимая и зависимая переменные

Как следует подумав, мы решили: чтобы оценить обстоятельство A, мы сосредоточимся на том, подвергались ли участники в подростковом возрасте виктимизации, а чтобы оценить обстоятельство C, мы посмотрим, у кого из участников к молодости развилась психопатология.

Мы выбрали виктимизацию в качестве внешнего обстоятельства, потому что она (совсем как недостаток ласки со стороны крысы для крысенка или иные условия, которые, согласно исследованиям предшественников, влияют на метилирование ДНК, для ребенка, например, жестокое обращение) очень сильно давит на человека. Психопатологию мы обозначили как фенотипический исход, который нам предстояло объяснить, поскольку к тому времени уже были обнаружены многочисленные свидетельства, связывающие между собой виктимизацию и развитие психопатологии. Кроме того, первоначальное исследование на грызунах показало: поведение родителя влияет на то, насколько тревожным вырастет детеныш, поскольку отношение первого способно запустить или остановить экспрессию гена, отвечающего за отклик особи на потрясения.

Чтобы оценить, насколько сильно участники исследования E-Risk подвергались виктимизации, мы решили не выбирать какой-то отдельный ее вид (например, суровое обращение со стороны родителей), а рассмотреть различные ее виды в совокупности. Мы приняли это решение, вспомнив опыт предыдущих исследований: многосторонняя оценка позволяла намного точнее определить степень виктимизации, которой подвергался участник, чем оценка по какому-то одному признаку, способному привести к психопатологии. По правде говоря, исследователи уже тогда знали, что дети, которые подвергались различным видам виктимизации, как правило, склонны к психопатологии даже сильнее тех детей, которые подвергались одному ее виду (например, с ними жестоко обращались родители или над ними издевались сверстники), но неоднократно.

Чтобы оценить степень виктимизации, которой подвергались участники исследования E-Risk, мы, когда им исполнилось восемнадцать лет, спрашивали их о том, подвергались ли они виктимизации после перехода из начальной школы в среднюю (то есть с двенадцати лет). В частности, мы выясняли, подвергались ли они жестокому обращению, пренебрежению со стороны родителей, надругательству, домашнему насилию, виктимизации со стороны сверстников, братьев или сестер, травле через интернет или мобильный телефон, а также становились ли жертвами преступлений. Чуть меньше двух третей подростков ответили, что тяжелой виктимизации не подвергались, однако почти 20 % признались, что подвергались ей единожды, чуть менее 10 % – дважды и почти 7 % – что подвергались виктимизации три раза и более.

Кроме того, на первом этапе своего непростого приключения мы собирались оценить, насколько у участников проявляется психопатология. Для этого мы проводили с восемнадцатилетними участниками личные беседы, в ходе которых выясняли, наблюдаются ли у них признаки психических расстройств. Если точнее, то мы проверяли, были ли у них за прошедший год проявления пяти расстройств внешнего спектра (алкогольной зависимости, зависимости от марихуаны, расстройства поведения, зависимости от табака и СДВГ) и четырех расстройств внутреннего спектра (депрессии, тревожного расстройства, ПТСР и нарушений пищевого поведения).

Кроме того, мы проверили, не наблюдаются ли у них проявления расстройств мышления (бред, галлюцинации, а также необычные мысли и чувства: «меня пугают собственные мысли» и «я не узнаю знакомых лиц и мест»). Мы вывели не только три величины, отражающие степень проявления у участников расстройств внешнего спектра, внутреннего спектра и мышления, но и, основываясь на собственных данных и работах предшественников, ввели показатель «коморбидности», то есть набора проявлений, которые не соответствуют однозначно какой-то одной психопатологии, однако все равно являются ее проявлениями; эту величину мы обозначили буквой p[16]. Чем выше значение p, тем больше у человека наблюдается проявлений, способных указывать на два и более расстройства разом.

Второй этап: зависимость психопатологии от виктимизации

Когда мы определились с независимыми и зависимыми переменными, наступил следующий этап подготовки к нашему эпигенетическому приключению, который заключался в том, чтобы определить, можно ли, как мы предполагали, по степени виктимизации в подростковом возрасте предсказать, разовьется ли у человека психопатология в молодости. Поначалу анализ показывал зависимость «доза – реакция» между поливиктимизацией подростков и каждым из четырех показателей психопатологии, описанных в предыдущем абзаце. Таким образом, чем большему количеству видов виктимизации подвергался подросток, тем больше у него наблюдалось проявлений расстройств внешнего спектра, внутреннего спектра и мышления (Диаграмма 16.1) и, следовательно, тем выше был показатель p (Диаграмма 16.2). Не менее примечательно то, что мы также обнаружили зависимость «доза – отклик» между каждым отдельным видом виктимизации, которому подвергались участники, и четырьмя зависимыми переменными. Однако важно отметить: на показатель р сильнее всего влияли такие виды виктимизации, как жестокое обращение со стороны родителей, пренебрежение и сексуальное насилие. Тем не менее, когда мы вновь свели все виды виктимизации вместе, оказалось, что каждый из них независимо влияет на показатель p. Другими словами, каждый из видов виктимизации оказывал свое отдельное влияние на показатель p. Это, конечно, объясняло, почему показатель p был тем выше, чем большему количеству видов виктимизации подвергался участник.

Любой, кто прочитал хотя бы несколько предыдущих глав книги, знает, что будет дальше. Конечно же, на этом наше приключение не закончилось. Мы, как и обычно, подвергли полученные свидетельства сомнению и проверили, можно ли объяснить полученную связь одним или даже всеми четырьмя обстоятельствами, способными оказывать на нее пусть и непрямое, но влияние. Во-первых, что, если выявленная зависимость, на которой будут строиться грядущие этапы исследования, на самом деле ложная и возникла из-за предвзятости респондентов? В конце концов, как об опыте виктимизации, так и о психопатологических проявлениях нам рассказывал один и тот же человек – участник подросткового возраста. Что, если, например, какая-нибудь восемнадцатилетняя девушка под влиянием психологических трудностей исказила и преувеличила свой опыт виктимизации? В таком случае связь между виктимизацией и психопатологией в действительности слабее, чем та, которую обнаружили мы. Напомним, что в пятой главе (посвященной преемственности в воспитании) мы рассматривали недостатки ретроспективных исследований и преимущества проспективных. Тогда мы пришли к выводу, что полагаться на воспоминания участников – сомнительная затея. Кроме того, общие преимущества проспективных исследований, посвященных человеческому развитию, в сравнении с ретроспективными мы рассматривали еще в самой первой главе.

ДИАГРАММА 16.1. Зависимость среднего уровня различных психопатологических проявлений в молодости от степени поливиктимизации. По Дж. Шеферу, Т. Моффитт, Л. Арсено, А. Денизу, Х. Фишер, Р. Хаутс, М. Шеридан, Дж. Вертц и А. Каспи (2018 г.). Adolescent victimization and early-adult psychopathology: Approaching causal inference using a longitudinal twin study to rule out alternative non-causal explanations. Clinical Psychological Science, Vol. 6(3) 352–371, figure 1. CC-BY.

ДИАГРАММА 16.2. Зависимость среднего уровня проявления психопатологии (р) в молодости от степени поливиктимизации. Дж. Шефер, Т. Моффитт, Л. Арсено, А. Дениз, Х. Фишер, Р. Хаутс, М. Шеридан, Дж. Вертц и А. Каспи (2018 г.). Adolescent victimization and early-adult psychopathology: Approaching causal inference using a longitudinal twin study to rule out alternative non-causal explanations. Clinical Psychological Science Vol. 6(3) 352–371, figure 2a. CC-BY.

К счастью, когда мы спрашивали участников исследования E-Risk о том, подвергались ли они виктимизации, то сравнивали их показания с показаниями второго близнеца и родителей, которых опрашивали отдельно. Таким образом, мы могли проверить, сохранится ли зависимость между поливиктимизацией и психопатологией, если обратиться к свидетельствам не самих участников, а осведомителей. Когда мы оценили показатель p для каждого близнеца уже на основе свидетельств осведомителей, то вновь обнаружили связь: чем выше была степень поливиктимизации (на этот раз согласно словам второго близнеца или родителя), которой подвергался участник, тем больше проявлений психопатологии у него наблюдалось (уже по его собственным словам). Судя по всему, дело было не в предвзятости. Она никак не сказывалась на выявленной нами зависимости.

Во-вторых, стоило принять во внимание, что виктимизация могла быть следствием психических проблем, которые наблюдались у участника еще в детстве, а не причиной психопатологии в молодости. Таким образом, мы задали себе следующий вопрос: что, если мы столкнулись с обратной причинностью и это психологические трудности привели участников к виктимизации, а не наоборот? Чтобы ответить на этот вопрос, мы отправились в кладовую данных и подняли сведения о состоянии психики участников в возрасте двенадцати лет; о том, сталкивались ли они в пятилетнем возрасте (согласно показаниям родителей и учителей) с эмоциональными и поведенческими проблемами, а также о том, наблюдались ли психопатологические проявления у родственников участников. Поскольку от всех перечисленных обстоятельств могло зависеть, разовьется ли у участника к восемнадцати годам психопатология (то есть показатель p), мы вполне могли иметь дело с обратной причинностью.

Тем не менее, когда мы сделали поправку на каждое отдельное обстоятельство – и на все одновременно, – зависимость между показателем p и поливиктимизацией сохранилась. Другими словами, виктимизация все равно приводила участника к психопатологии, пусть даже и наблюдалась зависимость между состоянием психики участника в детстве и вероятностью того, что его подвергнут виктимизации, в юности. По правде говоря, у нас получился замкнутый круг: чем больше психических проблем участник испытывал в детстве или чем выше была вероятность развития у него (вслед за родственниками) психопатологии, тем выше была вероятность, что в подростковом возрасте его подвергнут поливиктимизации, а от этого, в свою очередь, зависела склонность участника к психопатологии в молодости, то есть количество проявлений проблем с психикой.

В-третьих, нам следовало ответить на вопрос, поразительно важный для нас как для исследователей в области человеческого развития: что, если виктимизация в подростковом возрасте, которая вызывает психологические проблемы в молодости, на самом деле вызвана виктимизацией в детстве? Существует ли в детстве тот самый «важный» возраст, когда виктимизация сказывается на жизни человека настолько сильно, что повышает вероятность его виктимизации в юности, а это, в свою очередь, повышает вероятность развития психопатологии в молодости? Чтобы ответить на этот вопрос, мы вернулись в кладовую данных исследования E-Risk и обратились к сведениям о том, был ли тот или иной участник свидетелем насильственных отношений между матерью и ее партнером, подвергался ли травле, жестоким телесным наказаниям, сексуальному, эмоциональному насилию и пренебрежению и/или физическому пренебрежению. Данные об этом мы собирали тогда, когда участникам было пять, семь, десять и двенадцать лет. К счастью, почти три четверти участников исследования E-Risk в детстве не подвергались серьезной виктимизации, однако 20 % подвергались ей единожды, почти 4 % – дважды, и чуть менее 4 % – три раза и более.

Оценив степень виктимизации, которой участники подвергались в детстве, мы сделали на них поправку и посмотрели, сохранится ли зависимость между виктимизацией в юности и психопатологией в молодости.

Оказалось, что даже с учетом детского опыта виктимизации связь между виктимизацией в юности и психопатологией в молодости сохраняется.

Однако мы также обнаружили, что виктимизация в детстве и подростковом возрасте независимо и по-своему влияли на показатель p, то есть на уровень проявления психопатологии в молодости. По правде говоря, выяснилось, что развитие психопатологии к восемнадцати годам вернее всего предсказывать по виктимизации как в детстве, так и подростковом возрасте, а не по виктимизации в каком-то одном возрасте.

В некотором отношении проверка четвертого объяснения далась нам тяжелее всего, однако в то же время она как нельзя лучше вписывалась в исследование E-Risk. Все потому, что мы включили в выборку как однояйцевых близнецов, у которых гены совпадают на 100 %, так и разнояйцевых близнецов, у гены совпадают только на 50 %. Как мы не раз говорили, гены способны определять как влияние внешней среды (например, когда человек выбирает себе некоторую ипостась или собственным поведением склоняет окружающих к определенному отклику – мы обсуждали это во 2-й главе, посвященной темпераменту), так и фенотипические признаки, которые мы на страницах этой книги зачастую рассматриваем как исходы (например, антисоциальное поведение и склонность к азартным играм). Тогда получается, что связь между неким внешним обстоятельством (например, поливиктимизацией) и неким исходом (например, психопатологией в молодости) может быть отнюдь не прямой. Что, если на оба обстоятельства влияют некие гены? Что, если существуют гены, от которых зависит и вероятность того, что человека подвергнут виктимизации, и его склонность к психическим расстройствам? Тогда то, что кажется влиянием внешней среды, на самом деле является влиянием наследственности, а потому обнаруженная связь между виктимизацией и психопатологией в действительности непрямая.

Вероятность того, что дело в генетике, была довольно высока: мы обнаружили некоторые свидетельства, которые заставили нас всерьез задуматься о подобной возможности. У однояйцевых близнецов чаще, чем у разнояйцевых, наблюдались похожие показатели p и уровень виктимизации. Благодаря этим данным можно заявить, что наша оценка как степени виктимизации, так и уровня проявлений психопатологии зависела, хотя бы отчасти, от генотипа участников, пусть даже по генетике поведения (см. 12-ю главу) мы и не могли сказать наверняка, какие гены приводят к тому, что показатели у однояйцевых близнецов ближе друг к другу в два раза, чем у разнояйцевых. Однако определяющий вопрос был следующим: возможно ли объяснить наследственностью обнаруженную нами связь между уровнем поливиктимизации и степенью психиатрических расстройств? Оказалось, что нельзя.

Чтобы было предельно ясно, как именно мы пришли к этому выводу, проще всего рассказать, что мы обнаружили, когда решили сделать поправку на разную степень генетического сходства у однояйцевых и разнояйцевых близнецов. Оказалось, что если один близнец подвергался виктимизации больше, чем другой, у него наблюдалось больше проявлений психических расстройств. Связь сохранялась даже в подвыборке, состоявшей только из однояйцевых близнецов. Раз даже у однояйцевых близнецов, у которых гены совпадают на сто процентов, различия в психическом состоянии соотносились с уровнем виктимизации, которой их подвергали, то изначально выявленную связь нельзя было объяснить генетикой. В итоге мы поняли, что связь между виктимизацией и психопатологией нельзя полностью списать ни на влияние семьи (она у близнецов, что однояйцевых, что разнояйцевых, одна), например на то, воспитывают их двое родителей или один, или на то, насколько беспорядочна жизнь в семье, – ни на наследственность. Если вкратце, то единственным, что различало близнецов, была степень виктимизации, а потому она наверняка была связана с психическим состоянием участника напрямую.

Удивительно, однако благодаря второму этапу своего эпигенетического приключения мы добыли всевозможные свидетельства в пользу связи между поливиктимизацией и психопатологией. Итак, когда мы обнаружили, что поливиктимизация и вправду приводит к психопатологии, а не соотносится с ней по иным причинам, пришло время перейти к следующему этапу. В частности, теперь мы знали, что по степени поливиктимизации возможно предсказать уровень проявления психопатологии в молодости (поскольку первое обстоятельство напрямую влияло на второе: A → C), а потому необходимо было проверить, правда ли дело в метилировании ДНК, которое способно отключать те или иные гены. Напомним: чтобы ответить на этот вопрос, на третьем этапе своего эпигенетического приключения мы решили определить, есть ли зависимость между уровнем поливиктимизации и метилированием генов (A → B). Если есть, тогда можно будет перейти к четвертой стадии и проверить, связано ли эпигенетическое метилирование с проявлениями психопатологии (B → C). А если и эта связь существует, тогда на пятой стадии нам нужно узнать, является ли эпигенетика посредником между поливиктимизацией и психологическими проблемами (A → B → C).

Третий этап: виктимизация и эпигенетика

Прежде чем изучать метилирование ДНК, необходимо было решить кое-что важное. В ходе того самого первоначального исследования специалисты «приносили в жертву» – то есть убивали – крыс, чтобы взять их мозговую ткань и изучить метилирование ДНК в клетках мозга. Очевидно, что в рамках исследования E-Risk подобное было неприемлемо. Нам известно об исследовании, в рамках которого мозговую ткань участников собирали после их смерти и уже потом смотрели, какие эпигенетические процессы происходили в клетках мозга. Итак, если мозг участников мы трогать не собирались, то где еще мы могли добыть информацию о ДНК?

В конце концов мы решили остановиться на крови. Поэтому, когда участникам исследования E-Risk было восемнадцать лет, мы спросили, кто из них не против сдать кровь на анализ – и почти все согласились. Мы решили изучить метилирование ДНК по кровяным клеткам из-за предположения, которое лежало в основе нашего исследования (и исследований эпигенетиков): внешние потрясения приводят к метилированию генов через симпатическую нервную систему и, в частности, через гипоталамо-гипофизарную систему, в периферическом отделе нервной системы. В конце главы мы вернемся к вопросу о том, где именно собираются клетки, подходящие для исследования метилирования и, следовательно, оценки того, как на человека влияют внешние обстоятельства и опыт развития.

Мы оценивали, как виктимизации влияет на метилирование генов, содержащихся в клетках крови, в основном двумя способами. Два этих способа похожи на те, что мы видели в молекулярно-генетическом исследовании на основе полногеномной оценки и изучения гена-кандидата. Другими словами, мы не только изучили метилирование в масштабах всего эпигенома (совсем как в случае GWAS), но и сосредоточились на метилировании нескольких генов-кандидатов, на которые нам указали работы предшественников, посвященные влиянию на развитие (в том числе и тех самых крыс) внешних обстоятельств. Таким образом, мы изучили вопрос и в широком, и в узком смысле. Мы надеялись благодаря этому не потерять в мелочах и не упустить общей картины. В конце концов, если бы мы сосредоточились только на уровне эпигенома, то упустили бы случаи, когда важную роль играет метилирование какого-то одного гена-кандидата – слишком уж много существует генов в принципе. Однако если бы мы изучали только те гены-кандидаты, на которые нам указали исследования предшественников, то могли бы упустить связанные с метилированием процессы, происходящие в других частях эпигенома. (Подробнее о разнице между полногеномным анализом и изучением гена-кандидата – в 12-й главе.)

Уровень эпигенома

К изучению связи между поливиктимизацией и метилированием (в том числе и генов-кандидатов) в масштабах эпигенома мы подходили почти так же, как к проверке четвертого обстоятельства, которым можно было объяснить соотношение уровня поливиктимизации и психопатологии. Итак, мы проверили, существует ли очевидная зависимость между уровнем виктимизации и метилированием генов у близнецов, которые выросли в одной семье. Выходит, если бы у того близнеца, который подвергался виктимизации сильнее, метилирование генов происходило бы закономерно иначе, мы получили бы доказательства того, что виктимизация влияет на метилирование генов. Таким образом, мы пытались ответить на эмпирический вопрос: «Возможно ли по тому, как различается уровень виктимизации, которой подвергается каждый из двух близнецов, предсказать, насколько по-разному у них будет происходить метилирование генов?» Важно отметить, что мы сравнивали гены близнецов внутри пар более четырехсот тысяч раз! Все потому, что метилирование могло происходить в самих участках цепи ДНК. Мы не будем подробно описывать сложные статистические приемы, благодаря которым нам удалось сделать поправку на случайные совпадения и выявить как можно более близкую к действительности связь между виктимизацией и метилированием. Скажем лишь, что эти приемы позволили нам учесть – и свести к постоянной – любые случайные связи, возникшие просто из-за того количества участков метилирования в эпигеноме, которые мы исследовали.

Мы пришли к любопытным и неожиданным выводам. Для начала стоит отметить, что, судя по нашим данным, поливиктимизация в подростковом возрасте влияет на эпигенетическое метилирование тремя способами, причем даже с поправкой на случайные совпадения. Таким образом, у нас были все основания полагать: три способа, за счет которых поливиктимизация влияет на метилирование, нельзя объяснить обширной выборкой. Однако, прежде чем успокоиться и перейти к дальнейшей работе, мы решили проверить себя. Мы знали, что виктимизация и табакокурение идут рука об руку, и последнее само по себе, как было выявлено в предыдущих исследованиях, влияет на метилирование в масштабе эпигенома. Поэтому нам необходимо было убедиться, не приняли ли мы за связь между виктимизацией и метилированием связь между табакокурением и метилированием. На это стоило обратить особое внимание, поскольку раньше мы и сами обнаружили свидетельства, подтверждающие зависимость метилирования ДНК от табакокурения.

Примечательно, что даже после того, как мы применили тот же самый статистический прием, обнаружилось, что курение влияет на метилирование генов в восьмидесяти трех участках. Стоило нам сделать поправку на влияние курения, как три участка, на метилирование в которых влияла виктимизация в подростковом возрасте, перестали от нее зависеть. С одной стороны, удивляться было особо нечему, поскольку три участка, на метилирование в которых, как мы обнаружили, влияла виктимизация, входили в число тех восьмидесяти трех, что мы и наши предшественники связали с табакокурением. Поэтому, судя по всему, эти три (из более чем четырехсот тысяч) обнаруженных участка на самом деле подвергались метилированию под влиянием курения. Другими словами, нам не было смысла и дальше их изучать.

Мы понимали, что «отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия», а потому, пусть даже наши надежды и не оправдались, не стали опускать рук и прерывать свое эпигенетическое приключение на этом этапе. Вместо этого мы решили перепроверить выводы, к которым пришли при изучении всего эпигенома, и повторили первоначальный анализ, но на этот раз сосредоточившись на том, как на метилирование генов в отдельности влияют семь различных видов виктимизации в подростковом возрасте. Мы точно так же сравнивали гены между собой более четырехсот раз, однако для каждого вида виктимизации – отдельно. Другими словами, нам предстояло в семь раз больше работы! Однако мы были уверены – исследование стоит таких вложений: была еще жива надежда, что, сведя различные виды виктимизации в одну сложную величину, мы скорее все запутали, чем упростили. Что, если на метилирование генов влияли только определенные виды виктимизации? Однако даже «раздробив» величину, мы не обнаружили убедительных свидетельств в пользу связи между виктимизацией и метилированием эпигенома. По правде говоря, мы обнаружили, что почти из двух миллионов возможных связей лишь восемь и вправду работают и не пропадают после поправок на иные обстоятельства, однако ни одна из них не распространялась на иные, кроме исследуемого, виды метилирования. Другими словами, эмпирические данные показывали: не существует однозначной – хотя бы наполовину – закономерности, согласно которой виктимизация влияет на метилирование определенных участков эпигенома.

Невзирая на очередное разочарование, мы упрямо продолжали свое приключение. Если человек намерен добраться до вершины горы, ему не стоит останавливаться, когда один из путей перекрывает оползнем. А мы были намерены добраться до вершины. Если, как утверждают многие теоретики в области человеческого развития, опыт сказывается на человеке тем сильнее, чем раньше тот его пережил, то, может, очевидное влияние на эпигеном оказывает виктимизация в детстве? Таким образом, мы еще раз проделали почти то же самое, однако на этот раз в поисках зависимости между метилированием ДНК и виктимизацией в детстве, а не в юности. Однако в итоге мы разочаровались лишь сильнее – любое совпадение, которое мы обнаруживали, оказывалось не более чем случайностью.

Тем не менее стоит отметить, что, когда мы проверили, как на метилирование генов влияет каждый из шести видов (выведенных на основе данных исследования E-Risk) виктимизации детей, то обнаружили более любопытные – и многообещающие – свидетельства. Мы нашли сорок восемь закономерностей, согласно которым виктимизация в детстве влияет на метилирование генов, причем ни одно из них нельзя было списать на размер выборки, однако тридцать девять из них были связаны с сексуальным насилием. Эти наблюдения, судя по всему, подтверждают некоторые эпигенетические теории: сексуальное насилие в детстве очевидно было связано с метилированием ДНК, выделенной из цельной крови молодых участников. Однако спешить с выводами не стоит, поскольку в нашей выборке сексуальному насилию, согласно собранным свидетельствам, подвергались только двадцать девять из более чем тысячи шестисот близнецов. Кроме того, мы не обнаруживали связи между метилированием генов и сексуальным насилием в юности. Также не стоит забывать, что на основе воспоминаний о неблагоприятном опыте детства (подробнее о нем – в 17-й главе) выходило, будто опыт сексуальной виктимизации связан с метилированием в самых разных участках ДНК – однако ни одна из двадцати двух обнаруженных закономерностей не повторилась среди тех тридцати девяти, которые мы обнаружили, когда изучили данные о сексуальном насилии, которые собирали, когда участники были детьми. Другими словами, хотя и проспективный, и ретроспективный подходы позволили нам выявить связь между сексуальным насилием в детстве и метилированием генов, в первом и втором случаях речь шла о совершенно разных генах. Не стоит и говорить о том, что, учитывая такую разницу в свидетельствах, полученных благодаря ретроспективному и проспективному подходу, собранные нами данные о сексуальном насилии внушали большие сомнения.

Еще нам предстояло проверить, усиливают ли виды виктимизации друг друга (как мы делали, когда изучали предпосылки психопатологии). Здесь важно отметить следующее: чем большему количеству видов виктимизации подвергались участники исследования E-Risk в детстве, тем большему количеству видов виктимизации они подвергались в подростковом возрасте. Хотя прежде мы и обнаружили неубедительные свидетельства в пользу того, что многосторонняя виктимизация как в детстве, так и в юности связана с метилированием ДНК, едва мы вновь сделали поправку на табакокурение, найденные соотношения исчезли. Таким образом, уже во второй раз выводы, к которым мы пришли изначально (на этот раз связанные с тем, влияет ли количество видов виктимизации, которым человек подвергается в детстве и подростковом возрасте, на метилирование генов), оказались ложными – на самом деле на метилирование генов в масштабах эпигенома влияло табакокурение. Не стоит и говорить, что мы не напрасно остались верны себе и, не став спешить, для начала перепроверили все первоначальные открытия и наблюдения.

Уровень генов-кандидатов

Насколько бы нас ни разочаровал первый подход, мы упрямо не желали сдаваться и принимать то, что виктимизация почти не связана с таким эпигенетическим процессом, как метилирование, пусть даже на это указывало все больше и больше свидетельств. Вдруг, как мы уже говорили выше, дело в том, что мы проводили анализ в рамках целого эпигенома? Что, если сузить рамки исследования и сосредоточиться на метилировании определенных генов-кандидатов – в частности, тех, которые наши предшественники уже связали с физиологическим откликом на стресс и неблагоприятным опытом детства? Итак, мы остановились на шести генах-кандидатах. Мы не будем перечислять их названия и вдаваться в «кровавые» подробности – скажем лишь, что проделали с ними то же, что и с генами в масштабах целого эпигенома, однако на этот раз в попытке определить, влияет ли виктимизация на метилирование шести определенных генов, и в итоге пришли к такому же, если не к большему, разочарованию. Другими словами, подход «не мытьем, так катаньем» не оправдал себя – обнаружить искомое воздействие среды на эпигеном нам так и не удалось.

Неутешительные итоги первых (из задуманных пяти) этапов нашего эпигенетического приключения не позволили нам перейти к следующим и проверить, возможно ли по метилированию эпигенома предсказать исходы, связанные с психопатологией (B → C) и является ли метилирование посредником между виктимизацией и психопатологией (A → B → C). Поскольку выбранное нами внешнее обстоятельство, а именно виктимизация (во многих ее разновидностях), не всегда соотносилось с метилированием генов ни на уровне целого эпигенома, ни на уровне генов-кандидатов (и, следовательно, последнее не могло быть посредником между виктимизацией и психопатологией) наше эпигенетическое приключение подошло к концу. Учитывая, сколько сил и времени мы на него потратили, неудивительно, что нас такие итоги разочаровали.

Выводы

Исследование, о котором мы говорим в этой главе, в свое время наиболее полноценно раскрывало, какие изменения происходят в эпигеноме человека в ответ на такое потрясение, как виктимизация, в первые два десятилетия жизни.

Прежде чем отправиться в эпигенетическое приключение, мы определили, какие обстоятельства внешней среды и развития выберем в качестве независимой и зависимой переменных (первый этап); выдвинули гипотезу о том, что по уровню поливиктимизации можно предсказать не только степень проявления психиатрических симптомов (второй этап) – и эта часть гипотезы оказалась правдивой, – но и метилирование ДНК (третий этап), вот только вторая часть гипотезы уже не подтвердилась. Кроме того, мы предположили, что по метилированию можно предсказать психиатрические симптомы (четвертый этап) и что метилирование – это посредник между поливиктимизацией и психопатологией (пятый этап). На третьем этапе нас ждали сплошные разочарования: мы не обнаружили эмпирических оснований для того, чтобы и дальше придерживаться первоначального замысла. Так и закончилось наше знакомство с новой генетикой под названием «эпигенетика». Но как нам следовало поступить с тем, что мы нашли, а точнее, не нашли? С этим было трудно определиться.

Кто-то из нас понимал: мы обнаружили настолько слабую связь между виктимизацией и метилированием, что теперь грош цена была исследованиям наших предшественников, посвященных влиянию виктимизации на метилирование ДНК людей. Мало того, что выверенная величина, позволяющая оценить степень воздействия внешней среды, очевидно и напрямую соотносилась с величиной исхода – уровнем психопатологии в молодом взрослом возрасте, так еще и оказалось, что первая величина едва ли связана, почти не связана или в лучшем случае неоднозначно связана с оценкой метилирования генов. Положения почти не менял ни изучаемый возраст виктимизации (детство, юность или детство и юности), ни то, сводили мы различные виды виктимизации вместе или изучали их по отдельности. Также не важно было, изучали мы метилирование на уровне всего генома или сводили все к определенным генам-кандидатам. Возможно, ученые в области человеческого развития поспешили, когда приняли за истину самые первые заключения о влиянии неблагоприятных обстоятельств на метилирование ДНК людей: судя по всему, не такие уж и убедительные, как писали в научной литературе и прессе. Другими словами, теперь мы сомневались не в первоначальных исследованиях на грызунах, которые так взволновали наших коллег – специалистов в области человеческого развития – и надоумили их рассмотреть гены как зависимые переменные, а в противоречивых заключениях, к которым приходили ученые в ходе исследований с участием людей.

Кроме того, нам не стоило забывать о правиле, которое мы озвучивали выше, – «отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия». Дело в том, что, каким бы обширным и тщательным ни было наше исследование – а оно было очень обширным и очень тщательным – оно не ставило точку в изучаемом вопросе. Начнем с того, что мы сосредоточились на одном-единственном эпигенетическом процессе, метилировании, а ведь есть и другие, на которые виктимизация может влиять. Что, если бы мы сумели измерить другие механизмы экспрессии генов? Вдруг мы обнаружили бы более убедительные свидетельства в пользу влияния потрясений на эпигеном? Кроме того, мы оценивали опыт виктимизации участников в детстве и в юности. Но что, если метилирование на самом деле зависит от неблагоприятного опыта, который человек переживает еще раньше, например в младенчестве или дошкольном возрасте? Согласно первоначальному исследованию с участием грызунов, на уровне эпигенетики на крысят влияет то, как о них заботятся в первые дни жизни, то есть сразу после рождения. Возможно, влияние внешних обстоятельств на метилирование генов лучше было бы изучить на основе данных исследования NICHD (о котором мы говорим в 7-й и 8-й главах), поскольку в его рамках мы собирали сведения о неблагоприятном опыте взросления еще с тех пор, как участникам было по полгода? К сожалению, ресурсы не позволяли нам обратиться к обсуждаемому вопросу в рамках этого исследования; кроме того, когда мы только собирали данные о его участниках, об изучении метилирования большинство специалистов в области человеческого развития еще даже не слышали.

Еще одно обстоятельство, которым можно объяснить тщетность наших стараний, связано с тем, где именно мы искали метилированные гены – а именно в клетках крови. Пусть даже есть множество поводов полагать, что по ДНК, обнаруженной в клетках крови, можно сделать выводы о том, как потрясения и невзгоды влияют на метилирование генов, существует вероятность, что мозговая ткань позволяет прийти к намного более точным выводам. Напомним, что авторы того самого канадского исследования с грызунами изучали ДНК крыс по их мозговой ткани; также мозговую ткань брали на изучение авторы исследований о жертвах самоубийства. Естественно, мы получить доступ к мозговым клеткам участников не могли, а потому не знали, правда ли виктимизация способна по-разному отражаться на разных тканях – в частности, на метилировании генов в них.

Нельзя упускать из виду и следующее: насколько бы обширной ни была наша оценка метилирования в рамках генома (в некоторых случаях мы сравнивали гены между собой более четырехсот тысяч, а в целом – более двух миллионов раз), современные технологии позволяли нам изучить отнюдь не все участки эпигенома. То же самое относится и к попыткам сосредоточиться на генах-кандидатах. Пусть даже мы и отбирали шесть генов-кандидатов на основе работ предшественников о влиянии потрясений на метилирование генов, наш список не был исчерпывающим. Что, если метилирование других участков эпигенома (то есть другие зависимые переменные) связано с воздействием окружающей среды намного сильнее?

Все эти соображения умерили наше первоначальное разочарование. Пусть даже в рамках исследования E-Risk (и данидинского исследования, к которому мы обратились, чтобы кое-что перепроверить) мы не обнаружили никакой связи между виктимизацией и метилированием генов, это не обязательно означало, что все потеряно и связи между двумя обстоятельствами на самом деле нет. Столько всего еще можно было попробовать и проверить. Такое отношение на самом деле помогает нам не расценивать собственные и чужие попытки заниматься эпигенетикой как бессмысленные. Забегая вперед, скажем: преимущество на стороне тех, кто согласен, что невзгоды и даже положительный опыт влияют на экспрессию генов у людей через эпигенетический процесс метилирования. Однако чтобы найти убедительные свидетельства в пользу этого утверждения, необходимо больше предполагать, нежели искать. Исследователи должны нацеливаться на что-то конкретное, то есть изучать, влияют ли на определенные участки эпигенома определенные обстоятельства и условия.

Повторим: своими замечаниями мы не стремимся очернить предшественников, чьи работы стали основой для исследования, о котором мы рассказываем в этой главе. И мы вновь не намерены ни восхвалять, ни хоронить Цезаря – то есть предположение о том, что потрясения и невзгоды через эпигенетический процесс метилирования влияют на экспрессию генов и, следовательно, на психологию и поведение человека. Мы надеялись пожать больше эпигенетических плодов, поскольку потратили слишком много времени и усилий на посадку и взращивание эпигенетических деревьев. Плодов с дерева, связанного с поведением, мы собрали в изобилии (виктимизация была напрямую и очевидно связана с проявлениями психопатологии в молодости), однако о дереве, отвечающем за метилирование, нельзя было сказать того же.

Часть VI. Зрелость и старение

17. Связь между пережитыми в детстве потрясениями и состоянием здоровья в зрелом возрасте

Наверное, об этом следовало сказать множество глав назад, однако еще не поздно отметить важную особенность исследований в области человеческого развития, особенно посвященных вопросам детства и юношества. Эта особенность заключается в том, что в данной области существует по меньшей мере два вида исследователей. Первые посвящают себя нормативному развитию, то есть тому, как обычный младенец, ребенок или подросток меняется по мере взросления. Такие ученые исследуют, например, языковое развитие: как обычный ребенок, который не умеет говорить, сначала учится понимать слова, затем произносит первое слово, далее складывает вместе два слова и составляет первое предложение, потом складывает еще больше слов и, наконец, овладевает основами грамматики. Другим любопытно физическое и физиологическое развитие, а потому они исследуют процесс полового созревания: какие гормональные процессы происходят в теле обычного ребенка, как оно развивается и взрослеет. Тем временем исследователи, изучающие социальное развитие, смотрят, как проходит (с младенческих лет и далее по жизни) социальное и антисоциальное развитие человека. Если вы добрались до этой главы, особенно если вы при этом читали все по порядку, то сейчас поймете, насколько представленные в предыдущих частях книги исследования расходятся с тем, к чему на самом деле лежит наша душа. Мы, так сказать, исследователи иного толка. Нормативные усредненные закономерности нас не вдохновляют, а вот особенности развития каждого отдельного человека – завораживают. Одна из истин о развитии человека и, следовательно, почти всех особенностях его тела, разума и поведения заключается в том, что вариации – это норма, а не исключение (конечно, если речь не идет об основных признаках: например, у каждого человека обычно есть две руки, две ноги, желудочно-кишечный тракт и, наконец, способность овладеть языком, если тому не мешают серьезные неврологические проблемы или проживание вне какого бы то ни было языкового пространства). Многие ученые пытаются вывести представление о развитии нормального, обычного, среднестатистического человека, однако нам всегда было любопытнее наблюдать за теми, в ком можно заметить крайностные проявления тех или иных черт; чей облик и поведение явно отличаются от среднестатистических представлений. Поэтому такие исследователи, как мы, хотят понять, почему некоторые люди вырастают крайне антисоциальными, депрессивными, креативными – и это лишь начало списка.

Сейчас уже очевидно, что мы постоянно задаемся вопросом: «Почему ровесники, будь то младенцы, малыши, дети, подростки или взрослые, настолько отличаются друг от друга?» Нам любопытно, почему некоторые начинают постоянно нарушать правила в раннем возрасте (6-я глава) или достигают половой зрелости раньше остальных (7-я глава). Обусловлены ли эти различия наследственностью, влиянием семьи и/или давлением сверстников? И правда ли те, кто различается в детстве, различаются и в юности, молодости, а также в зрелости, которой и посвящена эта глава? Именно на такие вопросы и отвечают те исследователи в области человеческого развития, к которым мы относим себя.

Тому, как детский и подростковый опыт влияет на жизнь в зрелости, была целиком посвящена и вторая часть книги, а потому шестую можно считать ее продолжением. Представленные здесь данные дополнят то, что мы рассказывали во второй части, – если точнее, то мы рассмотрим, что́ влияет на здоровье зрелого человека. Другими словами, мы поставим перед собой вопрос: «Связано ли здоровье в зрелости с опытом раннего детства?» Мы касались этого вопроса и в других главах; например, когда рассматривали, как на физическом здоровье сказывается зависимость от марихуаны, которую человек приобретает в юности (11-я глава). Однако в этой и следующей главе состояние здоровья зрелого человека будет наиболее важным.

Что любопытно, размышления о том, как на психологию и поведение отдельного человека влияет опыт детства, волновали людей давно, вероятно еще до изобретения письма. Этот вопрос, несомненно, тревожил Платона и Сократа, а любой, кто хоть немного изучал философию, сталкивался с романтическим идеализмом Жан-Жака Руссо, французского философа XVIII века, который утверждал, что дети в основном рождаются хорошими и, если их предоставить самим себе, они вырастут чувствительными, заботливыми, отзывчивыми людьми; получается, некоторых, а может и большинство из них губит именно семья и общество. Возможно, именно поэтому Руссо оставлял своих многочисленных детей на произвол судьбы. (Или, может быть, это как раз случай обратной причинности: возможно, Руссо сначала отказался от своих детей, а затем придумал теорию, которая оправдала его преступление!)

Ученые начали исследовать, как детский опыт влияет на развитие человека, примерно с середины прошлого века. Примечательно, что в большинстве своем их труды, как и измышления их предков, были сосредоточены на том, как на дальнейшее психологическое и поведенческое развитие влияет на воспитание, обычно в семье. Именно поэтому то, что произошло всего два десятилетия назад (и чему посвящена эта глава) настолько любопытно. Хотя то, как опыт развития и внешние обстоятельства, с которыми человек сталкивается в детстве, влияют на его дальнейшее психологическое и поведенческое развитие, до сих пор привлекает внимание исследователей, возможно, намного более любопытно иное – а именно относительно молодые теории и научные веяния, связанные с физическим здоровьем, или, чаще всего, с проблемами со здоровьем в зрелости. Благодаря этому возникло совершенно новое направление исследований, посвященных тому, каким опытом развития вызваны те или иные проблемы со здоровьем. Это направление открыли не психологи, не психиатры и не исследователи в области человеческого развития (то есть наши коллеги), а врачи, которые пришли к выводу, что плохое здоровье в зрелости может объясняться опытом, с которым человек сталкивается в детстве или даже раньше, в утробе матери – или еще раньше, до зачатия! Сегодня таким никого не удивить, однако потрясает то, сколько времени потребовалось ученым, чтобы к этому прийти.

Почему так вышло? Подозреваем, одна из причин заключается в том, что западная культура слишком долго разделяла – и до сих пор во многом разделяет – разум и тело (эту мысль мы затрагивали в конце 12-й главы и рассматривали в 13-й главе). То есть природа и особенности разума – другими словами, психология и поведение – никак не связаны с телом. Люди привыкли, что разум и поведение – удел психологов и психиатров, а тело – биологов и врачей. Мы до сих пор можем видеть примеры, подтверждающие то, насколько подобное воззрение укоренилось. Многие даже не сомневаются в том, что пациентов с разной наследственностью врачи должны лечить по-разному, поскольку на людей с разной генетикой одни и те же методы лечения действуют по-разному. Онкология, которая направлена на изучение, выявление и лечение рака, отражает эту истину, возможно, сильнее любого другого направления медицины. В конце концов, само понятие «персонализированная медицина» в первую очередь относилось к лечению рака и появилось тогда, когда онкологи пришли к выводу, что раковые образования очень сильно отличаются у людей с различной наследственностью. Таким образом, то, что помогает бороться с одними видами рака, не влияет на другие. Если у вас «подходящий» вид рака, вам повезло, а если нет – исход будет плачевным.

Тем не менее многим трудно принять то, что точно так же можно рассматривать поведенческое развитие людей. Читатели этой книги могут обратиться к пятой ее части, посвященной наследственности, и убедиться, что у носителей определенных генов, с которыми сурово обращались в детстве, с большей вероятностью, чем у носителей других генов, может наблюдаться, допустим, антисоциальное поведение (13-я глава) или депрессия (14-я глава). Однако стоит лишь заговорить о том, что однажды, когда ученые проведут достаточно много исследований, можно будет составлять специальные программы, способные помочь отдельным людям, некоторые приходят в ужас: «Почему вы хотите помогать только части людей, а остальных оставлять без поддержки; разве это справедливо?» Почему-то, когда речь заходит о персонализированном лечении от раковых заболеваний, у людей таких вопросов не возникает. Так отчего же их так пугает возможность разработки персонализированного лечения от психологических и поведенческих недугов? Ведь такое лечение тоже способно помочь лишь определенным людям – уже существуют свидетельства, которые это подтверждают.

В этой главе мы не намерены доказывать, что не стоит разделять тело и разум, об этом уже достаточно было сказано прежде. Мы лишь считаем это обстоятельство одним из тех, что мешали большинству ученых в области человеческого развития отправиться в приключение, о котором говорится в этой главе, и изучить, как именно опыт детства к зрелости перетекает в заболевания.

Как особенности развития переходят в болезни

Труды по рассматриваемому в этой главе вопросу в основном опираются на подход, на недостатки которого мы неоднократно указывали с самой первой главы. Это связано с тем, что в большинстве прорывных исследований врачи, которые стремятся выяснить, как неблагоприятные переживания в детстве и юности влияют на здоровье взрослого человека, изучают развитие участников «с оглядкой в прошлое». Другими словами, они расспрашивают взрослых пациентов о том, каким было их детство.

Те, кто изучает психологическое и поведенческое развитие людей, уже давно осознают, насколько подобный подход несовершенен. Еще в первой главе мы заявляли: именно поэтому и нужно проводить такие лонгитюдные исследования, как те, о которых говорится в данной книге. Чтобы понять, как жизненный опыт, в стенах дома и за его пределами, влияет на развитие, лучше всего следить за человеком в течение многих лет. Помните: люди могут забывать даже самые значимые события – особенно если они были травмирующими или болезненными. Наш разум «хоронит» болезненные переживания, лишь бы человек о них не вспомнил (и не возвратился мыслями в прошлое) – так он защищает себя. Однако это не значит, что невзгоды, которые человек пережил в детстве, а затем забыл, не сказываются на его развитии.

Воспоминаниям участников нельзя доверять не только потому, что болезненный опыт зачастую вытесняется. Люди также могут помнить события детства искаженно. В пятой главе, посвященной преемственности в воспитании, мы уже говорили, что люди склонны искажать воспоминания двумя способами.

Во-первых, они могут превозносить прошлое, то есть представлять его гораздо более счастливым, нежели оно было на самом деле. В таких случаях люди не могут подробно описать то, насколько хорошо родители о них заботились, а говорят общими словами в духе «у меня были замечательные родители» или «мое детство было прекрасным».

Второй способ искажения памяти связан с отрицательным настроем или депрессивным состоянием. В таких случаях человек будто видит все, в том числе и прошлое, в мрачном свете. Когда он подавлен, обеспокоен или озлоблен, то помнит лишь те обиды, которые пережил, пусть даже они на самом деле были скорее исключением, нежели правилом. А по его воспоминаниям выходит, будто с ним только и делали, что плохо обращались.

Видя, как в прессе и социальных сетях исследователи сначала из области медицины, а затем и из других областей все чаще и чаще заявляют, насколько сильно «неблагоприятный детский опыт» подрывает физическое здоровье к зрелости, мы не могли не задаться вопросом о том, насколько эти заявления соотносятся с действительностью.

Авторы тех или иных исследований не уточняли, насколько ненадежен ретроспективный подход к сбору данных о детском опыте или что они просто предпочли не обращать внимания на недостатки, о которых мы уже говорили и которые десятилетиями обсуждались в психологической литературе.

Однако мы понимали, что вновь оказались в выгодном положении и могли как проверить, насколько точны заключения предшественников, так и оценить, как неблагоприятный детский опыт влияет на здоровье в зрелости на самом деле. Все потому, что мы могли изучить вопрос как на основе воспоминаний участников, так и на основе собственных данных; как проверив надежность ретроспективного подхода к этой теме, так и раскрыв саму тему. Дело в том, что в рамках данидинского исследования, когда участникам было по тридцать восемь лет, мы как раз спрашивали их о том, каким было их детство. Прежде чем подробно рассказать о том, что мы обнаружили в ходе своего очередного приключения, позвольте вкратце описать итоги наших предыдущих исследований, посвященных тому, как неблагоприятный детский опыт влияет на здоровье в будущем.

Как опыт детства влияет на здоровье в зрелости

Два наших первых исследования, рассматривающих влияние неблагоприятного опыта детства на физическое здоровье в зрелости, были сосредоточены на том, что некоторые называют «социальным адресом» семьи, то есть на ее социально-экономическом статусе (другими словами, на том, из какого социального класса происходят участники исследования). Термин «социальный адрес», который ввел профессор Корнельского университета Ури Бронфенбреннер (мы упоминали его ранее), призван подчеркнуть: хотя по социальному классу понятно, какое социальное и экономическое положение семья занимает в обществе, он не указывает на то, сталкивался ли ребенок в ней с тем неблагоприятным опытом (таким как жестокое обращение со стороны родителей или депрессия матери), который мы привыкли наблюдать в неблагополучных семьях, и, следовательно, влияет ли этот опыт на его развитие. То же самое относится и к другим связанным с социально-экономическим статусом семьи признакам: например, к тому, сколько родителей (один или два) воспитывают ребенка, в каком районе (безопасном или опасном) проживает семья и так далее. Другими словами, если знать, что ребенок растет в семье с низким социально-экономическим статусом, мы не можем наверняка судить о его действительном жизненном опыте, например, о том, подвергается ли он насилию или наблюдается ли у его матери депрессия.

Наиболее значимый вклад, который врачи внесли в науку через исследование неблагоприятного детского опыта, заключается в том, что они вывели изучение состояния здоровья за пределы принадлежности к определенному социально-экономическому статусу и сосредоточились на том, как на ребенке сказывается влияние именно его семьи. Таким образом, были выведены величины, которые позволяли измерить влияние на здоровье и благополучие человека опыта развития и тех внешних обстоятельств, что окружали его в детстве. Однако прежде чем рассказать о собственном исследовании, в рамках которого мы изучили связь между опытом детства и состоянием здоровья в зрелости вне зависимости от того, из семьи с каким социально-экономическим статусом происходит участник, давайте посмотрим, что мы узнали благодаря далеко не совершенному подходу, в котором социально-экономический статус играет важную роль.

В своем первом исследовании, посвященном этому вопросу, мы проверили, можно ли по социальному классу, к которому принадлежит семья ребенка, и, следовательно, по недостаткам социально-экономического статуса его семьи предсказать, каким будет его физическое и стоматологическое здоровье в двадцать шесть лет. Для этого мы воспользовались усредненными данными о профессиональном статусе родителей участников, собранные тогда, когда последним было три года, а также пять, семь, девять, одиннадцать, тринадцать и пятнадцать лет. Мы решили вывести средний показатель не только потому, что сводить множество в единство нам привычнее, чем дробить данные, но и потому, что по социально-экономическому статусу в каждый отдельный временной промежуток не получить полноценного представления о том, насколько неблагоприятные или благоприятные экономические условия окружали ребенка в детстве. Воспользовавшись историями болезни участников и их родителей, мы сделали поправку на любые осложнения при беременности матерей (диабет, гипертония и эклампсия), которые могли повлиять на участников еще до рождения, а также на состояние здоровья самих участников при рождении (например, если ребенок был недоношенным и у него наблюдалась низкая масса тела). Мы сводили влияние этих обстоятельств к постоянной, поскольку уже успели обнаружить, что у участников, которые выросли в семьях с низким социально-экономическим статусом, в среднем при рождении здоровье хуже, а мы как раз стремились пренебречь влиянием социально-экономического статуса семьи на итоги исследования.

В итоге мы обнаружили, что три из четырех показателей, связанных с физическим здоровьем: индекс массы тела, соотношение талии и бедер и состояние кардиореспираторной системы (четвертым было систолическое артериальное давление) дифференцированно соотносились с социальным классом семьи, в которой родился ребенок.

Чем неблагополучнее была семья, тем больше проблем со здоровьем наблюдалось у ребенка.

То же самое можно сказать и о здоровье зубов, которое определялось по количеству налета на зубах, кровоточивостью десен, наличию пародонтита и гниения зубов. Каждый из перечисленных фенотипических признаков оценивали в ходе стоматологического осмотра, который все участники исследования проходили в двадцать шесть лет. То, что выявленная связь не пропала даже после поправки на профессиональный статус двадцатишестилетних участников, означало, что на состояние их здоровья никак не влияло то, к чему они пришли, то есть их социально-экономический статус в зрелом возрасте.

Когда мы увиделись с участниками исследования вновь, шесть лет спустя (им тогда было по тридцать два года), то сосредоточились на сердечно-сосудистых заболеваниях. Мы оценивали их состояние по шести показателям, которые, оставшись верными привычке, объединили в одну величину, отражающую, насколько велика вероятность, что у тридцатидвухлетнего участника будут проблемы с сердечно-сосудистой системой: высокое систолическое артериальное давление в состоянии покоя, повышенный общий уровень холестерина, низкий уровень содержания липопротеинов высокой плотности, высокая концентрация гликогемоглобина, плохое состояние кардиореспираторной системы и избыточный вес. Как и тогда, когда участникам было по двадцать шесть лет, здоровье соотносилось с социальным происхождением. Если семья из поколения в поколение занимала низкий социально-экономический статус, происходивший из нее участник более чем в два раза чаще остальных подвергался высокому риску проблем с сердечно-сосудистой системой. Примечательно, что связь не пропала, пусть и слегка ослабла, когда мы сделали поправку на предрасположенность представителей семьи к тем или иным заболеваниям, которая повышалась, если кто-то из родителей участника курил, злоупотреблял алкоголем и/или сталкивался с болезнями сердца. Кроме того, связь едва ли ослабла, когда мы сделали поправку на то, относился ли участник небрежно к своему здоровью в юности: курил ли сигареты, употреблял ли алкоголь или другие запрещенные вещества и/или имел ли высокий индекс массы тела.

Поскольку в обоих случаях мы пришли к выводу, что здоровье участника зависит от того, из какой он происходит семьи (то есть от его социально-экономического статуса), нам было любопытно подробнее изучить, как детский опыт влияет на здоровье в зрелости. Изучив, какой именно неблагоприятный опыт из детства влияет на здоровье участника в будущем, мы смогли бы выйти за рамки социально-экономического положения, и понять, правда ли на здоровье человека сказывается то, с каким опытом он сталкивался в детстве – в первую очередь с неблагоприятным, который чаще наблюдается в неблагополучных семьях. Итак, на первом этапе нового приключения, посвященного влиянию на здоровье человека неприятного детского опыта, мы собирались определить, насколько похожее представление о развитии участников дает ретроспективный и перспективный подход. Говоря иначе, мы пытались понять: насколько то, что участники помнят о своем детстве, соотносится с теми данными, что мы собрали об их детстве? На втором этапе мы намеревались сравнить, насколько точно по опыту детства можно предсказать состояние здоровья в будущем с помощью ретроспективного и перспективного подхода. Таким образом мы стремились понять, есть ли недостатки – или, возможно, преимущества – в ретроспективном подходе к оценке неблагоприятного детского опыта как обстоятельства, позволяющего предсказать состояние здоровья человека в будущем. Как вы наверняка уже поняли, мы ожидали, что по воспоминаниям участников о детстве предсказать состояние их здоровья в зрелости не удастся так же точно, как по собранным нами данным.

Проспективный и ретроспективный подход: есть ли разница?

Поскольку нам необходимо было сравнить итоги ретроспективного и проспективного подхода к оценке неблагоприятного детского опыта, мы обратились как к воспоминаниям участников о детстве, так и к собственным данным о нем. Чтобы измерить такое обстоятельство, как «неблагоприятный детский опыт», мы обратились к указаниям Центров по контролю и профилактике заболеваний США. Их определение включало в себя пять видов действий, которые пагубно сказываются на ребенке, и пять признаков неблагоприятной обстановки в семье. Пагубные действия по отношению к ребенку включали в себя физическое насилие, эмоциональное насилие, физическое пренебрежение, эмоциональное пренебрежение и сексуальное насилие. Признаками неблагоприятной обстановки в семье считалась судимость кого-то из ее членов, злоупотребление кем-то из членов семьи психоактивными веществами, психическое заболевание кого-то из домочадцев, потеря одного из родителей и насильственные отношения родителя с партнером.

Чтобы учесть все перечисленные показатели, мы возвратились в свою кладовую данных и подняли свидетельства, собранные исследователями, когда участникам было три года, а также пять, семь, девять, одиннадцать, тринадцать и пятнадцать лет. Данные мы собирали различными способами: мы связывались с социальными службами и педиатрами; просили специально обученных людей беседовать с участниками и их родителями, наблюдать за взаимодействием матери и ребенка в исследовательском отделе; обращались к медсестрам, которые ходили по домам и записывали данные о состоянии ребенка; а также спрашивали учителей о поведении и успеваемости ребенка. Чтобы узнать, кто из родителей сидел в тюрьме, мы обращались к анкетам, которые они заполняли. Чтобы ретроспективно оценить, каким было детство тридцативосьмилетних участников, мы предложили им ту же анкету, что использовали в своей работе и наши предшественники из области медицины – Опросник детских травмирующих переживания (от англ. Childhood Trauma Questionnaire). Чтобы дополнить сведения из этой анкеты, мы попросили участников вспомнить, кто из домочадцев злоупотреблял психоактивными веществами, страдал психическими заболеваниями, сидел в тюрьме, подвергался насилию со стороны партнера; кроме того, мы выясняли, расставался ли участник с кем-то из родителей из-за смерти последнего, развода или переезда. Наконец, собрав данные с помощью двух подходов, мы передали программистам, как «неблагоприятный детский опыт» определяют Центры по контролю и профилактике заболеваний США. Затем на основе данных из нашей кладовой мы оценивали, присутствовал ли в детстве участника какой-либо из десяти видов неблагоприятного детского опыта, то есть пяти видов пагубных действий со стороны взрослых и пяти признаков неблагоприятной обстановки в семье. Таким образом, каждый участник получил проспективную оценку неблагоприятного детского опыта, по шкале от одного до десяти – наши предшественники из области медицины делали примерно так же. Важно отметить, что те, кто анализировал и заносил в программу собранные проспективно данные о неблагоприятном детском опыте участников, не знали, какими были воспоминания тридцативосьмилетних участников о детстве.

Теперь мы были готовы оценить, насколько похожим будет представление о детстве участников на основе данных, собранных проспективно и ретроспективно. Совпадала ли проспективная оценка детства участников с ретроспективной? До определенного момента да, однако в основном – нет. С одной стороны, разница не была вопиющей, однако с другой – не то чтобы показания участников особенно совпадали с нашими данными. По правде говоря, когда мы выделили шестьдесят участников, которые, согласно нашим данным, в детстве подвергались действию четырех и более видов неблагоприятного воздействия, оказалось, что более половины об этом даже не вспомнило. Не менее примечательно то, что десять из тех участников, что в детстве пережили четыре или более видов неблагоприятного опыта, вспоминали только один из них или и вовсе не вспоминали ни одного!

Однако на этом этапе исследования мы обнаружили не только «выборочное исключение» – в зрелости – воспоминаний о невзгодах, испытанных в детстве. Стоит сразу оговориться, что, используя термин «исключение», мы не подразумеваем, будто участник забыл о чем-то намеренно или сознательно; пока не будет доказано обратное, мы допускаем, что участники не могли вспомнить тех неблагоприятных обстоятельств, которые вытеснились из их памяти. Десять процентов участников, которые, согласно нашим данным, не столкнулись ни с одним из десяти видов неблагоприятного детского опыта, вспоминали, что сталкивались с тремя видами и более! Другими словами, участники как забывали о неблагоприятном детском опыте, так и додумывали его. Несмотря на то что разница между подходами очевидна, ошибочным будет полагать, что проспективная оценка безупречна. В данидинской кладовой данных могло вполне недоставать сведений о с первого взгляда незаметных невзгодах, с которыми сталкивались участники. Например, некоторые участники вспоминали, что в детстве подвергались сексуальному насилию, однако в нашей кладовой, по понятным причинам, записей об этом не было. Также важно понимать, что неблагоприятный опыт детства, даже выдуманный, может сказаться на жизни человека просто потому, что он искренне верит, будто его испытал.

Осознавая недостатки и проспективного подхода к исследованиям, мы решили копнуть глубже и изучить, насколько между собой согласуются данные о каждом из видов неблагоприятного детского опыта, а не о неблагоприятном детском опыте вообще. Что, если разница потому и возникла, что один неблагоприятный опыт запоминается проще другого? Оказалось, что так и есть. Например, воспоминания о смерти одного из родителей согласовались в ста процентах случаев, а об эмоциональном насилии – крайне редко. Это говорит о том, что и без того скромные совпадения в данных, которые мы обнаружили изначально, были завышены из-за такого обстоятельства, как гибель родителей. На самом деле, когда мы исключили это положение из оценки неблагоприятного детского опыта, уровень согласованности между ретроспективными и проспективными данными упал на 40 %! А ведь он и без того был невысоким. Другими словами, стоило нам присмотреться к данным о неблагоприятном детском опыте, как стало очевидно, что ретроспективная и проспективная оценка детского опыта согласуются еще меньше, чем выходило прежде. Таким образом, мы получили убедительные свидетельства в пользу того, что оценку опыта детства на основе воспоминаний взрослых участников медицинских исследований, посвященных связи между неблагоприятными обстоятельствами взросления и состоянием здоровья в зрелости, не стоит принимать за чистую монету.

Насколько точен проспективный и ретроспективный подход?

Хотя, безусловно, важно записать и тем самым закрепить истину о том, насколько недостоверны воспоминания людей о невзгодах, с которыми они столкнулись в детстве, важнее для науки то, насколько точно по неблагоприятному опыту детства (в первую очередь по данным, собранным с течением жизни человека) можно предсказывать дальнейшую жизнь людей. Если и по ретроспективной, и по проспективной оценке неблагоприятного детского опыта можно одинаково точно предсказать уровень благополучия в зрелости, то не так уж и страшно, что проспективная и ретроспективная оценки настолько не согласуются друг с другом.

Чтобы сравнить, насколько точно можно предсказать уровень благополучия тридцативосьмилетнего человека по ретроспективной и проспективной оценкам его детства, мы вывели четыре субъективных показателя здоровья (на основе того, что нам рассказали участники), и два объективных (на основе проведенных тестов и собранных биологических образцов). Первый субъективный показатель отражал то, как участники исследования оценивали свое общее физическое состояние здоровья по шкале от «отлично» до «плохо». Второй относился к когнитивным способностям: участники отвечали на девятнадцать вопросов о том, насколько им трудно выполнять повседневные задачи (не забывать о встречах; помнить, что нужно купить; не рассказывать одно и то же одному человеку). Для субъективной оценки психического здоровья участников мы обращались к беседам, в ходе которых проверялось, наблюдаются ли у участников те или иные проявления психических нарушений (депрессия, тревожность, антисоциальное поведение и психоз). Наконец, субъективная оценка социального здоровья была основана на анкете из двадцати восьми пунктов, в которой спрашивалось о том, насколько участник ладит с партнером, насколько открыто с ним общается, насколько у них совпадают увлечения, равноправны ли они, относятся ли друг к другу справедливо и уважительно, насколько близки эмоционально и доверяют друг другу.

Теперь обратимся к двум объективным показателям здоровья. Первый сочетал в себе несколько параметров (в том числе состояние кардиореспираторной системы, работу легких, пародонтоз, системное воспаление и метаболические нарушения, то есть учитывался обхват талии, уровень липопротеинов высокой плотности, уровень жиров, артериальное давление и уровень гликилированного гемоглобина), которые мы оценивали, когда участникам было тридцать восемь лет. Второй объективный показатель был связан с когнитивным здоровьем; его мы оценивали на основе заданий на запоминание, входивших в стандартизированный тест на интеллект, который мы проводили среди тридцативосьмилетних участников.

Собрав данные, необходимые для измерения перечисленных показателей, мы приступили к сравнительному анализу того, насколько точно можно предсказать состояние здоровья взрослого человека по ретроспективной и проспективной оценкам их детского опыта. Мы сделали несколько любопытных наблюдений. В целом как проспективная, так и ретроспективная оценка детского опыта умеренно соотносились с состоянием здоровья участников – и согласно их личной оценке, и согласно объективным показателям. Таким образом, вне зависимости от того, проспективно или ретроспективно мы оценивали детский опыт участников, свидетельства говорили в пользу наших предшественников: чем тяжелее было детство участника, тем (с некоторой долей вероятности) хуже было его здоровье в зрелости. Опыт детства соотносился и с субъективной, и с объективной оценками здоровья участников. И вновь мы видим, что в человеческом развитии ничто не предопределено и любой исход не более чем вероятен. Даже среди тех, у кого детство было крайне неблагоприятным, встречались люди с отменным здоровьем, а среди тех, кто почти не испытывал неблагоприятное влияние в детстве, находились те, чье здоровье было слабым. Дальнейший анализ показал, что в одном случае ретроспективная оценка опыта детства позволяет предсказывать состояние здоровья в будущем с поразительной точностью, а в другом – наоборот, и это показалось нам особенно любопытным. Оказалось, что по ретроспективной оценке детского опыта можно предсказать субъективную оценку здоровья участников точнее, чем по проспективной. Тем не менее все резко изменилось, когда мы проверили, насколько сильна связь между опытом детства и объективной оценкой здоровья. В таком случае именно проспективная оценка опыта детства позволяет сделать наиболее точные прогнозы.

Таким образом, если вы хотите знать, как опыт детства на самом деле влияет на физическое здоровье в зрелости, воспоминания о прошлом вам (можно сказать) не помогут, однако если вы хотите узнать, как свое здоровье человек оценивает сам, тогда нет ничего лучше, чем обратиться к его воспоминаниям.

Выводы

Изучить, как опыт детства влияет на здоровье в зрелости, мы решили тоже не для того, чтобы, образно говоря, хоронить или восхвалять Цезаря. Целью нашего приключения не было доказать, что ретроспективный подход к оценке неблагоприятного опыта детства никчемен или наоборот. Мы в первую очередь стремились понять, можно ли по невзгодам, действительно пережитым в детстве, предсказать, насколько, возможно, плохим будет здоровье человека в будущем. Другими словами, мы хотели узнать, подтвердятся ли выводы, сделанные на основе ретроспективных медицинских исследований, если проверить их с помощью ретроспективного подхода.

При этом мы должны признать, что и наша проверка была несовершенна. Возможно, важнее всего то, что у нас не было возможности сделать поправку на все обстоятельства, способные влиять на выявленные связи. В частности, несмотря на то, что по неблагоприятному опыту детства можно было предсказать, насколько низкой будет объективная оценка здоровья человека в зрелости, вполне вероятно, что на оба этих обстоятельства влияло еще одно – третья переменная. В частности, у нас не было данных о, допустим, генетике участников, а ведь она могла влиять и на то, насколько неблагоприятным у участника было детство, и на состояние его здоровья. Например, нетрудно представить, что дети, генетически предрасположенные к неким проблемам со здоровьем, при определенных обстоятельствах могут сами навлекать на себя неблагоприятное влияние (во 2-й главе, в которой основное внимание уделяется темпераменту в раннем возрасте, мы обсуждаем этот вопрос). Например, мы знаем, что дети с отклонениями в развитии чаще подвергаются жестокому обращению. Таким образом, вполне возможно, что у склонных к проблемам со здоровьем детей или детей с определенным генотипом (или детей, в которых сочетается и то и другое) может к зрелости портиться здоровье вне зависимости от того, насколько неблагоприятным было их детство. Мы говорим об этих объяснениях лишь для того, чтобы читатель знал об их существовании, пусть даже поправку на них нам сделать так и не удалось.

В любом случае данидинское исследование позволило нам подтвердить выводы, к которым пришли наши предшественники из области медицины. Травматичный детский опыт не только, как мы уже убедились, ставит под угрозу психологию и поведение, но и, судя по всему, подрывает физическое здоровье. Это наблюдение подчеркивает вывод, к которому мы пришли в шестнадцатой главе: если прежде мы могли строго разграничивать тело и разум, то в дальнейшем позволять себе подобного никак нельзя.

Следует также понимать: у ретроспективной оценки неблагоприятного опыта детства есть недостатки. Воспоминания о прошлом сами по себе ненадежны – и тем сложнее по ним точно предсказать, каким будет здоровье взрослого человека, особенно если это здоровье оценивается объективно. Таким образом, если врач желает включить изучение опыта детства пациента в свою медицинскую практику, он должен понимать, насколько ограничен в этом смысле ретроспективный подход. Пациент может додумать то, чего на самом деле не было, и, что еще хуже, не вспомнить того, что на самом деле было. Ко второму как нельзя лучше подходит научное правило, о котором мы говорили в предыдущих главах и теперь можем распространить и на область медицины:

Отсутствие доказательств не является доказательством отсутствия.

В науке это правило не позволяет ученым поспешно решать, будто чего-то не существует (поскольку на самом деле они могли просто этого чего-то не обнаружить), а в медицине должно напоминать: если пациент утверждает, будто с ним чего-то не происходило, это не значит, что так и есть.

Благодаря данидинскому исследованию мы обнаружили два обстоятельства, которые заслуживают пристального внимания врачей. Во-первых, пациенты могут по разным причинам не сообщать о болезненном детском опыте, а также преувеличивать его. Во-вторых, неоспоримые события, такие как смерть родителей, люди запоминают лучше, чем менее очевидные обстоятельства, например эмоциональное насилие. Примечательно, что обе мысли были выведены еще нашими предшественниками, да и мы сами ее выводили – десятилетия назад. Таким образом, врачу, который намерен опросить взрослого пациента по списку видов неблагоприятного детского опыта в надежде получить представление о его нынешнем здоровье, необходимо учитывать обе эти мысли. Исследователи в области человеческого развития прислушиваются к врачам – так почему бы врачам не прислушаться к исследователям в области человеческого развития?

18. Как детский опыт может приводить к заболеваниям?

В отличие от всех остальных глав книги, эта и предыдущая тесно связаны, однако это не значит, что их обязательно читать по порядку. Тем не менее стоит отметить, что выводы о том, как связаны между собой неблагоприятный опыт детства и объективная оценка здоровья, к которым мы пришли в конце прошлой главы, подталкивают нас к основополагающему вопросу, который всегда возникает у людей с научным складом ума, нашедших связь между некими обстоятельствами: почему получается так, что одно переходит в другое?

В данном случае можно задать этот вопрос так: «Какие механизмы приводят к тому, что неблагоприятный опыт, пережитый в детстве, влияет на здоровье в зрелости?» В этой главе мы сосредоточимся на трех различных биологических механизмах, однако стоит пояснить: травматичный опыт детства может влиять на здоровье в зрелости не только через биологию. В действительности свой вклад могут вносить поведение, мышление и чувства. Возможно, поведение здесь стоит на первом месте, поскольку на здоровье человека пагубно сказываются неподвижность, неправильное питание и психоактивные вещества (например, табак, алкоголь и наркотики). Пусть даже приключение, о котором мы говорим в этой главе, посвящено и не им, а биологическим механизмам, объясняющим, как детский опыт влияет на здоровье в зрелости, не следует думать, будто они не вносят свою лепту в связь между неблагоприятным детским опытом и здоровьем в зрелости.

Исследование, рассматривающее механизмы-посредники, любопытно не только для тех, кто оторван от мирской суеты, но и для исследователей, стремящихся понять, как работает человеческое развитие. Все потому, что фундаментальные научные знания могут служить руководством для помощи и лечения, то есть для прикладной науки. Мы уже высказывались по этому вопросу ранее – в первую очередь в тринадцатой главе, где рассматривали связь между наследственностью и успехом. Допустим, мы не можем изменить экономическое положение семьи, исправить детский опыт ребенка (а ведь он, как выяснилось в 17-й главе, пагубно влияет на жизнь человека) или повлиять на показатели успеха в двадцатишести– и тридцативосьмилетнем возрасте. Возможно, дело в том, что нам не хватает для этого воли, знаний или ресурсов, а может, и в том, что прошлого уже не вернуть и оказанного влияния уже не обратить. Значит ли это, что мы не в силах улучшить здоровье человека?

Мы не хотим отвечать на этот вопрос положительно. Мы не можем, хотя бы и теоретически, повлиять на последствия тех событий, которые уже не в силах изменить. Все потому, что стоит разобраться, какие именно механизмы связывают между собой неблагоприятный опыт детства и проблемы со здоровьем в зрелости, как сразу становится ясно, на что направить свои усилия. Если нам удастся повлиять на механизмы-посредники через поведение или с помощью препаратов, то вероятность (не неизбежность) того или иного исхода можно снизить вплоть до нуля. Именно ради этого мы и отправились в очередное приключение, посвященное биологии; в этой главе мы обсудим три различных биологических процесса, которые могут стать посредниками в выявленной нами связи между неблагоприятным детским опытом и возрастными заболеваниями: воспалением, физиологической реакцией на стресс и эрозией теломер[17]. Данные о воспалениях мы взяли из архивов данидинского исследования и исследования E-Risk, тогда как сведения о физиологической реакции на стресс и эрозии теломер собирали исключительно в рамках исследования E-Risk.

Вновь предупредим читателя о том, что об иных объяснениях забывать нельзя, даже когда, совсем как сейчас, необходимо сосредоточиться на изучении определенных биологических механизмов, способных обусловливать связь между неблагоприятным опытом детства и здоровьем в зрелости. Поэтому, даже обнаружив зависимость между различными признаками неблагоприятного детского опыта (такими, как жестокое обращение со стороны родителей или травля) и воспалением, физиологией стресса и/или эрозией теломер, мы, как и обычно, готовы будем оспорить свои первоначальные выводы. Например, в ходе приключения, посвященного биологическим механизмам, которые способствуют тому, чтобы пережитый в детстве опыт оказывал влияние на здоровье в зрелом возрасте, мы намереваемся сделать поправки на возможные отягчающие обстоятельства, связанные с самими участниками (например, их вес при рождении, их ИМТ и уровень их интеллекта), их родителями (например, депрессию, подход к воспитанию, жестокое обращение), а также семьей в целом (например, на социально-экономический статус). Таким образом мы дополним свои знания о зависимости между неблагоприятным опытом детства и здоровьем во взрослой жизни, к которым пришли в предыдущей главе.

Воспаления

Мы решили сосредоточиться на воспалении в каждом из трех исследований, поскольку до этого уже было обнаружено, что оно связано с возрастными заболеваниями. Воспаление – часть сложного биологического отклика тканей организма на пагубное воздействие, например патогены, поврежденные клетки или раздражители. Это защитная реакция с участием иммунных клеток, кровеносных сосудов и молекулярных медиаторов. Задача воспаления – устранять первопричину повреждения клеток, удалять некротические (мертвые) клетки и ткани, поврежденные как из-за первопричины, так и из-за самого воспаления, а также начинать восстановление тканей. Насколько бы благотворным ни было влияние воспаления в его первоначальном смысле, хроническое сильное воспаление означает, что с имунной системой что-то не так. Следовательно, сильное воспаление, на которое указывает, например, уровень C-реактивного белка в крови, свидетельствует о том, что у человека в дальнейшем может развиться атеросклероз, инсулинорезистентность/диабет, заболевания сердечно-сосудистой системы и нейродегенеративные заболевания (например, деменция), а также вносит свой вклад в развитие перечисленных состояний. Вполне разумно предположить, что детские невзгоды превращаются в возрастные заболевания под действием воспалений. В своих исследованиях, посвященных воспалению, мы в первую очередь сосредоточились на уровне С-реактивного белка, поскольку он наиболее очевидно указывает на то, есть ли у человека воспаление. По правде говоря, недавно Центры по контролю и профилактике заболеваний США и Американская кардиологическая ассоциация официально добавили воспаление к перечню обстоятельств, указывающих на риск развития сердечно-сосудистых заболеваний.

В первых двух исследованиях, посвященных воспалениям, мы изучили связи между неблагоприятным детским опытом (на основе наблюдений за участниками с течением лет) и воспалением (наличие которого мы выявляли, когда участникам было по тридцать два года). Неблагоприятные условия мы оценивали с трех сторон: по социальному классу; обращались ли с участником жестоко родители; по уровню социальной изоляции. Как и при изучении основного вопроса семнадцатой главы, мы оценивали социальный класс семьи, из которой происходили участники, по тому положению, что их родители занимали с рождения участников и до их пятнадцатилетия.

То, насколько сурово обращались с участниками в первое десятилетие жизни, мы оценивали так же, как описано в четырнадцатой главе, причем участников мы, основываясь на собранных о них в течение жизни данных, поделили на тех, кто суровому обращению не подвергался; тех, кто, вероятно, подвергался суровому обращению; и тех, кто подвергался жестокому обращению. Чтобы оценить социальную изоляцию, мы обратились к ответам на два вопроса, которые неоднократно задавали родителям и учителям, когда участникам было пять, семь, девять и одиннадцать лет. Мы спрашивали, «предпочитает ли ребенок работать сам по себе; проще ли ему в одиночку» и «вызывает ли ребенок у других детей неприязнь». Взяв у тридцатидвухлетних участников образцы крови, мы проверили, какой в ней содержится уровень С-реактивного белка.

В результате первого из двух исследований, посвященных воспалениям, оказалось, что сила воспаления (которая выражалась в уровне С-реактивного белка в крови тридцатидвухлетнего участника) зависела и от того, насколько жестоко с участником обращались в детстве, и от его опыта социальной изоляции, но не от социального класса.

По правде говоря, между обстоятельствами была выявлена зависимость «доза – отклик». Чем чаще и сильнее участник подвергался суровому обращению по шкале от «не подвергался» до «определенно подвергался жестокому обращению», тем сильнее у него наблюдались воспаления. Поскольку мы выяснили благодаря дополнительному анализу собственных данных, что воспаления в зрелости могут также быть связаны с низкой массой тела при рождении, мы сделали поправку на тех, кто мало весил при рождении. Оказалось, что и по тому, насколько сурово с человеком обращались, и по тому, насколько он был нелюдимым, возможно предсказать степень воспаления в начале четвертого десятилетия жизни, причем вне зависимости от массы тела при рождении.

На данном этапе было бы неплохо заглянуть в прошлое и развить мысль, которая представлена в семнадцатой главе, посвященной неблагоприятному детскому опыту. Вспомните, как мы оценивали опыт взросления ребенка на основе его «социального адреса», например социального класса, из которого он происходит, и сравните это с оценкой настоящего жизненного опыта, такого как жестокое обращение со стороны родителей. Повторим: пусть даже такие обстоятельства обычно связаны друг с другом, одно не обязательно подразумевает другое. Таким образом, даже если в неблагополучных семьях с детьми обращаются сурово чаще, чем в зажиточных, ребенок может подвергаться суровому обращению как в бедной, так и в богатой семье. Однако лишь напрямую оценив показатель наподобие уровня сурового обращения в детстве или уровня депрессии у матери, насилия в семье, черствости в воспитании, мы можем в той или иной мере уверенно заявить о том, правда ли ребенок подвергался влиянию неблагоприятного опыта детства. Показатели, связанные с социально-экономическим статусом, такие как социальный класс, лишь косвенно указывают на вероятность того, что происходило с ребенком во время взросления, а потому полагаться на них с полной уверенностью мы не можем. Полагаем, именно поэтому и оказалось, что тяжесть воспаления, с которой сталкивается взрослый человек, зависит от того, насколько сурово с ним обращались в детстве и насколько нелюдимым он был, однако при этом не зависит от социального класса, из которого происходит его семья.

Иные толкования

В ходе второго исследования, посвященного воспалению у тридцатидвухлетних участников, мы проверили, влияют ли на зависимость между жестоким обращением и уровнем воспаления иные обстоятельства. Мы решили по очереди сделать поправку на три вида обстоятельств, которые могли стать отягчающими в изучаемом вопросе. Мы вывели три этих вида на основе трех предположений о том, почему еще невзгоды, пережитые в детстве, подрывают здоровье в зрелости, в частности повышая вероятность воспалений. Во-первых, поскольку на выявленную зависимость могли влиять сопутствующие обстоятельства, мы оценили, сохранится ли она, если сделать поправку не только на массу тела при рождении, но и на социально-экономический статус семьи, из которой происходит участник, а также на уровень его IQ в детстве (в среднем по возрастам в семь, девять и одиннадцать лет). Такой подход позволил нам определить, может ли связь между суровым обращением и воспалением объясняться и другими сопутствующими обстоятельствами, кроме самого́ сурового обращения. Оказалось, что сопутствующие обстоятельства ни при чем. Пусть даже участники, с которыми дурно обращались, чаще в детстве подвергались влиянию сопутствующих обстоятельств, ими нельзя было полностью объяснить, почему, как мы определили, суровое обращение и воспаление связаны между собой. Таким образом, даже после поправки на обстоятельства, сопутствующие суровому обращению, уровень воспаления в зрелости все еще зависел от того, насколько сурово с участником обращались в детстве.

Во-вторых, обнаруженную зависимость можно было объяснить потрясениями, пережитыми уже во взрослой жизни. Другими словами, уровень воспаления в зрелости может зависеть от того, насколько сурово с участником в детстве обращались родители, поскольку дети, которые подвергаются суровому обращению, во взрослой жизни чаще занимают невысокие должности, страдают от депрессии и/или живут в постоянном напряжении. Опять же, мы сделали поправку на эти обстоятельства, чтобы определить, правда ли на уровень воспалений влияет опыт детства, а не зрелости. И снова иное толкование оказалось неверным. По правде говоря, мы пришли к тому же, что описывали в предыдущем абзаце. Несмотря на то что дети, с которыми сурово обращались, чаще во взрослой жизни испытывали стресс, уровень воспалений от него никак не зависел. Таким образом, уровень воспалений все равно зависел от того, насколько сурово с ребенком обращались в детстве.

Наконец, мы проверили, не влияет ли на выявленную зависимость поведение: различный уровень воспаления у тридцатидвухлетних участников мог объясняться тем, что у людей, с которыми в детстве плохо обращались, чаще наблюдались проявления метаболического синдрома (например, избыточный вес, высокое кровяное давление или высокий уровень холестерина), склонность к курению; они реже занимались спортом и чаще неправильно питались. Мы еще раз сделали поправку на иные обстоятельства – на этот раз в попытке понять, влияет ли на связь между уровнем сурового обращения со стороны родителей и уровнем воспаления в зрелости то, как вел себя повзрослевший участник. Этого объяснения также оказалось недостаточно, чтобы разорвать связь между исследуемыми обстоятельствами. Как и в двух предыдущих случаях, несмотря на то, что у людей, с которыми в детстве обращались сурово, здоровье и отношение к нему в зрелости было хуже, этим нельзя было объяснить связь между плохим обращением и уровнем воспаления. Даже с поправкой на отношение к собственному здоровью уровень воспаления участника зависел от того, насколько сурово с ним обращались в детстве.

По правде говоря, даже когда мы сделали поправку на три предположения разом, а не по отдельности, связь между суровым обращением и воспалением сохранилась. Участники, с которыми в детстве обращались жестоко, сильнее страдали от воспаления, и это нельзя было убедительно объяснить иными обстоятельствами, условиями и закономерностями, которые на первый взгляд могут быть связаны как с дурным обращением со стороны родителей, так и с уровнем воспаления в зрелости.

Воспаления в детстве

Когда мы проверяли, возможно ли иначе объяснить связь между суровым обращением в детстве и уровнем воспаления в зрелости, то закономерно задались вопросом: проявлялось ли воспаление, обнаруженное у участников в зрелости, годами ранее? Другими словами, можно ли было еще в детские годы участников предвидеть, воспаление какого уровня будет наблюдаться у них в зрелом возрасте? Или влияние сурового обращения на здоровье проявляется с отсрочкой? К сожалению, мы не могли ответить на этот вопрос в рамках данидинского исследования, поскольку не проверяли, наблюдается ли у участников воспаление, когда те были детьми (в 1970–1980-е годы). По правде говоря, новозеландский проект был запущен еще задолго до того, как исследователи в области человеческого развития увлеклись влиянием опыта детства на здоровье. Если вы помните, мы неоднократно упоминали о случаях, когда ученые спохватываются слишком поздно и данных, нужных для того или иного исследования, им уже никак не собрать.

К счастью, мы могли ответить на поставленный вопрос благодаря исследованию E-Risk, которое было запущено позже. В первой, девятой и десятой главах мы говорили, что в исследовании E-Risk с пяти до восемнадцати лет участвовало около тысячи пар британских близнецов. В его рамках мы в том числе оценили уровень С-реактивного белка в крови участников, когда им было по двенадцать лет. Кровь для анализа мы брали из пальца. Кроме того, в течение первого десятилетия жизни участников мы оценивали, насколько жестоко с ними обращаются. Однако мы решили не останавливаться на этом и также оценили подверженность двенадцатилетних участников депрессии: мы просили участников заполнить стандартную анкету, в которой спрашивали об их эмоциональном состоянии.

На основе того, насколько жестоко обращались с участником в детстве и насколько он был склонен к депрессии, мы вывели четыре группы детей, после чего проверили, есть ли зависимость между уровнем воспаления в начале второго десятилетия жизни и тем, к какой группе принадлежит ребенок. Первая группа состояла из детей, которые жестокому обращению не подвергались и депрессией не страдали; вторая включала детей, которые подвергались жестокому обращению, однако у которых не наблюдалось депрессии; дети из третьей группы испытывали депрессию, однако не подвергались жестокому обращению; а представители четвертой группы и подвергались жестокому обращению, и находились в депрессии. Оказалось, что у детей, которые подвергались жестокому обращению и находились в депрессии, наблюдался самый высокий уровень С-реактивного белка, причем очевиднее всего их показатели отличались от показателей детей, которые не подвергались влиянию ни одного из двух обстоятельств. Примечательно, что дети, на которых влияло или только дурное обращение, или только депрессия, по С-реактивному белку в двенадцатилетнем возрасте были на том же уровне, что и те, кто не подвергался воздействию указанных обстоятельств вовсе. Важно отметить, что повышенный уровень воспаления у представителей группы «двойного риска», которые и подвергаются жестокому обращению, и страдают от депрессии, нельзя объяснить множеством других обстоятельств, пусть и однозначно связанных с воспалением: например, социально-экономическим статусом семьи, полом, зиготностью (то есть тем, разнояйцевыми или однояйцевыми были близнецы), температурой тела или соотношением талия/бедра.

По итогам трех исследований, посвященных воспалению, два из которых были основаны на данных, полученных в ходе данидинского исследования, а еще одно – на материале исследования E-Risk, мы подтвердили предположение о том, что воспаление – один из механизмов, из-за которых невзгоды, пережитые в детстве, могут переходить в возрастные заболевания, причем развиваться они могут с детства и до самой зрелости. На следующем этапе своего приключения мы обратили внимание на физиологию стресса.

Физиология стресса

Второй биологический механизм, о котором мы расскажем здесь, вдохновлен работой, описанной в девятой главе (о последствиях травли). Напомним: благодаря исследованию E-Risk мы обнаружили, что дети, которых травили до двенадцати лет, чаще сталкивались с эмоциональными и поведенческими проблемами, были сильнее склонны к самоповреждению, а в возрасте восемнадцати лет – к набору избыточного веса. В итоге мы решили сосредоточиться на таком признаке стресса, как снижение выработки кортизола[18]. Многочисленные теоретические и практические труды указывали на то, что стресс в раннем возрасте может влиять на психическое и физическое здоровье через гипоталамо-гипофизарную ось, связывающую нервную и эндокринную системы.

Гипоталамо-гипофизарная ось отвечает как за адаптивный, так и за дезадаптивный отклик на стресс. Адаптивный отклик заключается в том, что в организме при стрессе относительно быстро повышается уровень кортизола (гормона, который является одним из конечных продуктов активации гипоталамо-гипофизарной оси), а затем постепенно снижается. Благодаря этому вы пугаетесь, когда слышите громкий шум, или резко поворачиваете, чтобы избежать аварии. Адаптивный отклик позволяет нам резко напрячься, справиться с неожиданной напастью или внезапной опасностью и выжить. Когда мы оправляемся от испуга, уровень кортизола, который до этого подскочил, довольно быстро возвращается к исходному уровню.

Однако если человек подвергается воздействию внезапных и неподвластных ему источников стресса часто, у него вырабатывается привыкание, из-за чего уровень кортизола при столкновении с потрясением повышается незначительно или не повышается вовсе. В сущности гипоталамо-гипофизарная ось перегружается, истощается и больше не работает должным образом. Вот как на это смотрит Меган Ганнар, психолог из Миннесотского университета. Представьте, что у вас есть новая или почти не использованная резинка для волос. Когда вы растягиваете ее, она возвращается к первоначальному размеру. Но что будет, если растягивать ее постоянно, пусть даже в пределах прочности? Со временем она потеряет прежний вид. Примерно так и притупляется чувствительность к стрессу. Если человек подвергается стрессу редко, у него каждый раз подскакивает уровень кортизола, а потом, когда опасность оказывается позади, снижается. Однако если человек подвергается стрессу постоянно, уровень кортизола в минуту опасности у него повышается незначительно или не повышается вовсе. По крайней мере, на это указывают теоретические и практические исследования по данному вопросу.

Поскольку травля – большой стресс, мы решили проверить, насколько повысится уровень кортизола у участников исследования E-Risk, когда мы подвергнем их стрессу нарочно. Для этого мы воспользовались двумя проверенными и действенными приемами: последовательное решение задач на слух и социальный стресс-тест Триера; все, что делали участники, мы записывали на видео. Для начала мы попросили участников решать на слух математические задачи – поскольку писать было нельзя, это вызывало стресс, а то, что за участником тем временем наблюдали со стороны, давило на него лишь сильнее.

Социальный стресс-тест Триера направлен на то, чтобы заставить участника выступить перед слушателем. Двенадцатилетним участникам необходимо было рассказать незнакомцу, который нарочно сидел с бесстрастным лицом, о самом неприятном событии, которое они пережили в школе. В обоих случаях дети знали, что их снимают на видео, и это должно было дополнительно их напрягать.

Чтобы оценить, насколько участники невосприимчивы к стрессу, мы собрали у каждого по пять образцов слюны и отправили их в лабораторию для анализа на уровень кортизола. Слюну дети пропускали через соломинку в небольшой контейнер. Первые два образца мы собрали за двадцать минут и за две минуты до того, как дали участникам решать в уме математические задачи, третий – сразу после этого, а последние два – через двадцать пять и тридцать пять минут после того, как те начали выполнять задания.

Благодаря этому мы смогли построить график, который отражает, каким был уровень кортизола у детей до, во время и после воздействия стресса и тем самым представить, как со временем менялся уровень кортизола в их организме. Основываясь на описанных выше предположениях, мы выдвинули гипотезу: у детей, которых травят сверстники, отклик на стресс будет менее бурным, чем у остальных, а значит, уровень кортизола в их слюне будет повышаться незначительно.

Чтобы, если наше предположение подтвердится, проверить себя, мы сосредоточились на подвыборке из однояйцевых близнецов (у которых гены совпадают на 100 %), которые, согласно свидетельствам матерей (собранным, когда участникам было семь, десять и двенадцать лет), подвергались разному уровню травли. То есть мы брали только тех близнецов, среди которых, как в случае Джошуа и Джека (о них мы говорили в 9-й главе), один подвергался травле, а другой – нет. Таким образом мы, можно сказать, делали скидку на наследственность каждого из подвергающихся травле близнецов. Если бы у близнецов, которые подвергаются различному уровню травли, наблюдались различия в выбросе кортизола, это нельзя было бы объяснить наследственностью – у однояйцевых близнецов одинаковый генотип, а потому причина была бы исключительно во влиянии внешней среды.

Кроме того, было важно, чтобы у однояйцевых близнецов, из которых один подвергался, а второй не подвергался травле, был одинаковый уровень кортизола в слюне перед началом заданий. К счастью, так оно и оказалось. Теперь, обнаружь мы, как и предполагали, хоть какие-то различия в уровне кортизола, их не удалось бы списать на уровень кортизола до испытаний, направленных на проверки чувствительности к стрессу. Сравнив близнецов между собой, мы обнаружили, что у близнецов, которые травле не подвергались, после решения задач в уме уровень кортизола ожидаемо повышался, а затем, после испытаний, снижался; у вторых близнецов, которые травле подвергались, такого же выброса кортизола не наблюдалось (см. Диаграмму 18.1). Другими словами, у вторых близнецов отклик на стресс притупился. По правде говоря, благодаря испытаниям мы выявили обратную зависимость «доза – отклик» между степенью травли и уровнем кортизола. Чем чаще, дольше и сильнее ребенок подвергался травле, тем меньше его организм отзывался на стресс. Как сказала бы Меган Ганнар, «резинки» таких участников растягивали настолько часто, что те потеряли былой вид.

Несмотря на то что в своем подходе (сравнение однояйцевых близнецов, среди которых один подвергается, а другой не подвергается травле) мы по умолчанию сделали поправку на наследственность, оставались иные возможные объяснения выявленной в ходе второй части биологического приключения зависимости, и их необходимо было проверить. Во-первых, близнецы могли подвергаться разному уровню травли в силу индивидуальных различий. Что, если один близнец подвергался, а другой – не подвергался травле, потому что при рождении у них наблюдалась разная масса тела? Или из-за того, что у них был разный уровень IQ и/или они сталкивались с разными эмоциональными и поведенческими проблемами? Однако выяснилось, что дело не в этом. Кроме того, обнаружилось, что выявленная связь не зависит от того, насколько ласково к каждому из близнецов до пяти лет (и до того, как их начали травить в школе) относилась мать, и насколько суровому обращению подвергались (если подвергались) оба ребенка. Другими словами, различия в уровне кортизола, обнаруженные между близнецами, подвергавшимися разному уровню травли, нельзя было объяснить этими процессами. Кроме того, разницу в уровне кортизола нельзя было объяснить индексом массы тела (ИМТ) близнецов, временем их полового созревания и тем, занимались ли они травлей сами, а также стресом и отрицательными переживаниями, которые они испытали, когда решали задачи в уме. Это означало, что выявленную зависимость нельзя было объяснить ни сопутствующими издевательствам обстоятельствами, ни различиями в том, насколько близко к сердцу близнец воспринимал необходимость решать задачи в уме. Получается, второй механизм, из-за которого невзгоды детства (в нашем случае травля) отражаются на организме, – это физиология стресса.

Исследователи довольно много размышляли о том, можно ли назвать притупленный отклик на стресс адаптивным. Считается, с его помощью все еще развивающийся мозг защищается от пагубного влияния кортизола, уровень которого в ином случае был бы повышен постоянно. Однако даже подобный опыт не проходит бесследно. Изменения в уровне основных химических посредников, связанных со стрессом, таких как кортизол и катехоламины[19], позволяют подстраиваться под перемены во внешней среде. Однако если уровень кортизола перестает повышаться в минуты невзгод, это пагубно влияет на физическое и психологическое здоровье. Все потому, что у человека с низким уровнем кортизола хуже работает внимание, рабочая память и отклик на поощрения и наказания. Более того, из-за того, что кортизол влияет на силу и продолжительность воспалений, его пониженный уровень может привести к гиперактивности иммунной системы и, как следствие, к увеличению вероятности возникновения аутоиммунных заболеваний.

В общем, даже если и есть смысл в том, чтобы не отзываться на непрерывный стресс постоянным повышением уровня кортизола, это все равно отражается на здоровье человека.

ДИАГРАММА 18.1. Средний уровень кортизола за двадцать пять минут до и через тридцать пять минут после стресс-теста, наблюдаемый у монозиготных близнецов, среди которых один подвергается травле, а другой – не подвергается. По И. Уэлет-Морен, А. Денизу, Л. Боуз, С. Шакур, Э. Амблеру, К. Парианте, Э. Пападопулосу, А. Каспи, Т. Моффитт и Л. Арсено (2011 г.). A discordant monozygotic twin design shows blunted cortisol reactivity among bullied children. Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry, 50, 574–582, figure 1. Воспроизведено с разрешения издательства Elsevier.

Эрозия теломер

Развитие, мягко говоря, изменчиво и многогранно, причем что социальное, что эмоциональное, что когнитивное, поведенческое или биологическое. Именно поэтому в своем биологическом приключении мы решили обратить внимание не только на то, как с неблагоприятным опытом детства связаны воспаления и стресс, но и на другие механизмы, способные перевести переживания детства в проблемы со здоровьем. В итоге мы обратились к такому явлению, как теломеры, а точнее эрозия теломер, то есть их укорачивание с течением времени.

Что такое теломеры? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит вспомнить, что наши тела непостоянны, то есть все время меняются. Допустим, рецепторы сетчатки, благодаря которым вы читаете эти слова, – это уже не те клетки, которые помогали вам читать в прошлом, а в будущем вы будете воспринимать зрительную информацию через уже обновленные клетки. Это происходит потому что клетки меняются: существующие погибают, а их заменяют новые, возникшие благодаря самоудвоению старой клетки, то есть ее делению. Каждый раз, когда клетки обновляются, концы хромосом – теломеры – укорачиваются. Теломеры – как концы шнурков, благодаря которым те не распускаются. Представьте, что каждый раз, когда вы заново завязываете ботинки, концы шнурков становятся короче; со временем они вовсе пропадают, и шнурки распускаются. Именно это и происходит с хромосомами. Клетка может обновляться только ограниченное количество раз, и после того, как предел[20] достигнут, теломеры больше не защищают конец хромосомы, из-за чего клетка погибает.

Из-за этого некоторые воспринимают теломеры как «биологические часы», которые отражают возраст клетки: чем короче теломеры, тем старше клетка и, следовательно, тем старее с точки зрения биологии человек. Свидетельства того, что теломеры с возрастом укорачиваются, безусловно указывают на то же. Кроме того, у взрослых, страдающих возрастными заболеваниями, теломеры короче, чем у их здоровых сверстников. Однако для нашего приключения важнее всего то, что у людей, которые в детстве переживают больше невзгод, теломеры короче, чем у их сверстников. Поразительно, однако исследования даже подтверждают зависимость длины теломер от потрясений, пережитых в первый же день рождения. У новорожденных, чьи матери во время беременности испытывали больше стресса, теломеры короче, чем у других! Судя по всему, невзгоды ускоряют биологическое старение клеток человека еще до его рождения.

Одно дело – обнаружить, что на длину теломер в детстве или зрелости влияет неблагоприятный опыт, и совсем другое – связать неблагоприятный опыт с самой эрозией теломер, то есть с их укорачиванием. Если бы нам удалось это сделать, то мы доказали бы, что невзгоды ускоряют старение, а если бы эрозия теломер была связана и с состоянием здоровья человека, то мы обнаружили бы еще один биологический механизм, с помощью которого невзгоды детства «проникают под кожу» человека и влияют на его физическое здоровье. Поэтому мы решили не просто проверить, зависит ли от количества потрясений длина теломер в определенном возрасте, а изучить (в рамках исследования E-Risk), можно ли по количеству насилия, которому участник подвергался в детстве, предсказать, насколько короче станут его теломеры с пяти до десяти лет. Мы предполагали, что у детей, которые подвергались насилию сильнее, эрозия теломер будет происходить стремительнее.

Чтобы как можно точнее оценить то, насколько сильно ребенок подвергался насилию, мы использовали данные, полученные в ходе бесед с матерями участников исследования E-Risk, которые проводили, когда близнецам было пять, семь и десять лет. В ходе длительной беседы у матерей спрашивали, бывали ли в семье случаи насилия, которое могло проявляться в трех видах. Домашнее насилие включало в себя случаи, когда мать или ее партнер склонялись к одному из двенадцати видов поведения, например пинали партнера или угрожали ему ножом. Подвергался ли ребенок травле, мы решали на основе честных рассказов матерей (о них мы говорили в 9-й главе). Считалось, что ребенок подвергается травле, если сверстники говорили им что-то грубое и обидное; высмеивали его, обзывали и унижали; устраивали ему бойкот, нарочно его не замечали и никуда не звали; били, пинали или толкали ребенка; запирали его в кабинете; очерняли его имя и распространяли о нем слухи; как-то еще его обижали.

О том, подвергался ли ребенок физическому насилию, мы судили на основе многочисленных данных, собранных наблюдателями, которые посещали дома участников, и предоставленных матерями во время подробного опроса о подходах к воспитанию. Считалось, что с ребенком жестоко обращаются, если мать хотя бы раз в неделю била его так сильно, что оставались следы или синяки; если ребенка неоднократно избивал взрослый сводный брат; если отец, напившись, бил ребенка в порядке вещей, «просто чтобы унизить»; если ребенка часто шлепал парень его матери, а также прикасался к нему с сексуальным подтекстом. Как и в данидинском исследовании, специалисты разъясняли матерям участников: если окажется, что ребенок проживает в неприемлемых условиях, об этом придется сообщить в службу опеки. По правде говоря, когда они посещали дома участников, то напоминали об этом дважды. Получается, если мать рассказывала, что жизнь ребенка под угрозой, она тем самым открыто просила исследователей вмешаться. В таком случае они вместе с матерью отправлялись к семейному врачу (в Соединенном Королевстве каждому ребенку назначается тот или иной врач) и сообщали о происходящем. В итоге за дело брался человек, которого знали в семье и который отвечал за жизнь ребенка. Так мы и оставались послушны закону, и не действовали наперекор родителям, и не нарушали собственных нравственных представлений. Может показаться, что матери из страха разоблачения, наоборот, должны были умалчивать случаи насилия, однако мы задавали им вопросы по этому поводу несколько раз (когда участникам было пять, семь, десять и двенадцать лет), а потому рано или поздно они настолько к нам привыкали, что выкладывали все как на духу. За много лет мы таким образом вмешались в жизнь нескольких семей, однако в итоге ни одна не вышла из исследования.

Собрав разнообразные данные о том, были ли участники подвержены домашнему насилию, травле и жестокому обращению в детстве, мы вывели совокупную величину, которая отражала общий уровень насилия, которому подвергался участник. Около половины детей не подвергались насилию, около одной трети подвергались одному виду насилия, а чуть более 15 % – двум и более.

Чтобы измерить длину теломер участников в возрасте пяти и десяти лет, мы с помощью ватной палочки собирали образцы их клеток с внутренней стороны щеки. Мы привезли образцы в лондонскую лабораторию, где извлекли из них ДНК и измерили длину теломер.

ДИАГРАММА 18.2. Связь между уровнем насилия в семье и длиной теломер участника в возрасте от пяти до десяти лет. По И. Шалеву, Т. Моффитт, К. Сагден, Б. Уильямсу, Р. Хаутс, А. Денизу, Дж. Миллу, Л. Арсено и А. Каспи (2013 г.). Exposure to violence during childhood is associated with telomere erosion from 5 to 10 years of age: a longitudinal study. Molecular Psychiatry, 18, 576–581, figure 2.

Пришло время проверить, зависит ли эрозия теломер (то есть их укорочение) в течение пяти лет от уровня насилия, которому подвергался ребенок. Оказалось, что зависит. У детей, которые подвергались воздействию двух и более видов насилия, в сравнении с детьми, которые подвергались насилию одного вида или вообще не подвергались насилию, наблюдалась ускоренная эрозия теломер в возрасте от пяти до десяти лет (Диаграмма 18.2). Зависимость сохранилась, даже когда мы сделали поправку на множество обстоятельств, которые могли стать «третьими переменными» – мы уже упоминали их: например, пол ребенка, индекс массы тела и физическое здоровье, а также социально-экономическое положение семьи. Иначе говоря, укорочение теломер зависело от насилия, которому подвергался участник, невзирая на все остальные обстоятельства.

Несмотря на то что наши предшественники уже подтвердили связь между неблагоприятным детским опытом и длиной теломер – в определенном возрасте – мы первыми изучили, как насилие влияет на скорость эрозии теломер. Таким образом, мы первыми подтвердили предположение о том, что психологическое и физическое насилие влияет на эрозию теломер с течением времени. Поэтому разумным будет заключить, что у детей, которые подвергались двум или более видам насилия, клетки, говоря биологическим языком, стареют быстрее, чем у сверстников. В следующей главе мы подробнее поговорим о том, почему люди начинают стареть в разном возрасте и стареют с разной скоростью.

Выводы

В целом благодаря описанному в этой главе приключению мы подтвердили все свои предположения и тем самым расширили собственные знания о том, как невзгоды детства влияют на здоровье человека в зрелости (о чем начали говорить в 17-й главе). Мы получили первые свидетельства в пользу своих предположений, когда обнаружили, что уровень С-реактивного белка в крови тридцатидвухлетних участников данидинского исследования соотносится с количеством невзгод, с которыми они сталкивались в детстве. Что важно, обнаруженную связь между невзгодами и воспалением нельзя было объяснить другими обстоятельствами, даже связанными напрямую с воспалением. В первом исследовании, посвященном воспалениям, мы подтвердили, что жестокое обращение и социальная изоляция в детстве указывают на уровень воспаления в зрелости, даже с поправкой на низкую массу тела при рождении. Во втором исследовании оказалось, что по тому, насколько жестоко в детстве обращались с человеком, можно предсказать, насколько сильное воспаление у него обнаружится в зрелости, причем это не зависело ни от иных неблагоприятных обстоятельств, которые окружали человека в детстве, ни от уровня стресса, которому он подвергался в зрелости, ни от его собственного отношения к здоровью. В третьем исследовании, связанном с воспалением (уже в рамках исследования E-Risk, а не данидинского) мы обнаружили, что сочетание жестокого обращения и депрессии в детстве увеличивает вероятность воспаления в зрелости, причем даже с поправкой на обстоятельства, которые на первый взгляд кажутся отягчающими. Третье исследование, связанное с воспалениями, было крайне важным, поскольку благодаря ему выяснилось, что уже к двенадцати годам заметно, как на здоровье сказываются неблагоприятные обстоятельства взросления.

С тех пор как мы опубликовали итоги исследований, посвященных воспалению (показателем которого был уровень С-реактивного белка), успел появиться новый тест, позволяющий выявлять воспаления через часть системы активации плазминогена – рецепторов урокиназы. Теперь мы смогли обнаружить, что у тех участников данидинского исследования и исследования E-Risk, которые в детстве переживали неблагоприятный опыт, в зрелости наблюдается повышенный уровень рецепторов урокиназы; по правде говоря, когда мы свели показатели по рецепторам урокиназы и C-реактивному белку, связь между неблагоприятным воздействием и уровнем воспалений усилилась в три раза. Это показывает, что итоги нашего приключения до сих пор не устарели, и, объединив старый показатель с новым, можно еще точнее предсказывать необходимый исход.

Не менее важно то, что другая работа, проведенная в рамках исследования E-Risk и сосредоточенная на физиологии стресса и длине теломер, показала: травля и насилие связаны с притуплением отклика на стресс и ускоренной эрозией теломер соответственно, причем вновь с поправкой на иные обстоятельства. Эти заключения (как и заключения о том, что предпосылки будущих воспалений наблюдаются у людей уже в двенадцатилетнем возрасте) примечательны тем, что показывают: влияние неблагоприятного опыта проявляется с возрастом не внезапно, а постепенно. Уровень воспалений повышается постепенно; восприимчивость к стрессу развивается постепенно; эрозия теломер происходит постепенно. В исследованиях предшественников, да и в нашем собственном исследовании, где мы изучали связь между неблагоприятным опытом детства и воспалением у трицатидвухлетних участников, этот вопрос не освещался.

Стоит выделить еще четыре обстоятельства. Во-первых, даже несмотря на то, что мы неоднократно обнаруживали связь между невзгодами в детстве и проблемами со здоровьем в зрелости, которая не зависела от иных обстоятельств, изученные исходы не возникали в ста случаях из ста. Например, у некоторых участников, которые в детстве подвергались пагубному воздействию, не наблюдалось повышенного уровня воспалений или ускоренной эрозии теломер, а у тех, кто рос в относительно благополучных обстоятельствах, подобные исходы порой обнаруживались. Мы не стали проверять, почему так выходило, однако это явно заслуживает дальнейшего изучения. А пока мы можем просто в очередной раз повторить, будто заклинание, слова, которые звучали здесь уже не раз: никакой исход не предопределен; можно указывать лишь на вероятность тех или иных последствий.

Во-вторых, пусть даже наблюдения и подтвердили наши предположения о том, что посредником между неблагоприятным опытом детства и проблемами со здоровьем в зрелом возрасте может быть воспаление, показателем которого является повышенный уровень С-реактивного белка; физиология стресса, дезадаптивный отклик на который сопровождается сниженным уровнем кортизола; и ускоренное биологическое старение, на которое указывает усиленная эрозия теломер, мы до сих пор не доказали этого окончательно. Прежде чем убедиться, правда ли воспаление, притупленный отклик на стресс и/или эрозия теломер связывает детские невзгоды с возрастными заболеваниями (такими, как диабет), необходимо дождаться, пока участники исследования E-Risk и участники данидинского исследования повзрослеют. Как терпеливым садоводам, нам вновь придется ждать: мы посадили деревья, однако собрать урожай удастся, только когда те вырастут.

В-третьих, заключения, к которым мы пришли, вызывают новые вопросы о том, как невзгоды детства превращаются в проблемы со здоровьем в зрелости. Связаны ли изученные нами биологические события друг с другом? Вполне возможно, что стресс влияет на уровень воспаления, которое, в свою очередь, ускоряет эрозию теломер. Как бы правдоподобно это ни звучало, дальнейшая работа с данными об участниках данидинского исследования показала: различные показатели биологического старения, по крайней мере выявленные на основе сведений о тридцативосьмилетних участниках, не связаны друг с другом. Будет ли наблюдаться то же самое, если обратиться к сведениям о малолетних участниках?

Как бы то ни было, вполне вероятно, что неблагоприятное детство и здоровье в зрелости связываются между собой не только через те механизмы, которые изучили мы. Дело в том, что, скорее всего, биологические события влияют друг на друга в совокупности. Читатели уже наверняка успели усвоить, насколько многогранно человеческое развитие. Поэтому мы в первой главе и сравнивали его с погодой. Мы и другие исследователи, чьи работы посвящены связи между детским опытом и здоровьем в зрелости, во многом лишь делаем первые шаги навстречу истине.

Четвертое – и, возможно, наиважнейшее обстоятельство на самом деле повторяет то, что мы говорили еще в начале главы, а потому просто напомним читателю о том, как можно было бы применить те выводы, к которым мы пришли в ходе своей работы. Если дальнейшие исследования покажут, что изученные нами события – воспаление, притупление отклика на стресс и эрозия теломер – и вправду связывают между собой детский опыт и возрастные заболевания, то полученные знания возможно будет применить к жизни. Представьте себе, что будет, если детей, подростков или даже взрослых, чье детство было нелегким, научатся фармакологически – или даже поведенчески – исцелять таким образом, что в будущем у них не будет воспалений, притупленного отклика на стресс и/или ускоренной эрозии теломер – а может, все это и вовсе удастся обратить вспять. Мало того, что это само по себе звучит увлекательно, так еще и способно принести пользу обществу, а потому не упомянуть об этом нельзя. Благодаря подобным исследованиям можно выявлять людей, которым помощь необходима в первую очередь. Другими словами, даже если подобные работы поначалу казались оторванными от действительности, мы смеем надеяться, что в будущем их положение изменится.

19. Старение – быстрое и медленное

Жизнь забавна, как и время, – а точнее, наше восприятие времени. Помните, как в детстве вам не терпелось вырасти: пойти в школу, дольше не спать, научиться водить машину или поехать в институт? Время будто нарочно шло медленно. Казалось, чтобы повзрослеть и обрести новые возможности, необходима целая вечность.

А теперь мысленно перенеситесь во вторую половину жизни, если вы до нее еще не дожили. Точнее, представьте, что вам тридцать или сорок лет: средняя продолжительность жизни современного американца составляет семьдесят восемь лет. Кто в таком возрасте спешит стать старше? При этом, чем старше мы становимся, тем быстрее движется время, а потому стареем мы как будто быстрее, чем взрослеем. «Как так вышло, что мне уже сорок, пятьдесят или даже шестьдесят? – недоумевают многие из нас. – Я вот только нашел работу, впервые уволился, завел детей. Когда я успел достичь вершины карьерной лестницы? Почему мои дети так быстро завели собственных детей? Я ведь совсем недавно ходил к ним на утренники и концерты».

Кроме того, некоторые из нас чувствуют себя старыми раньше времени, в то время как другие – наоборот. «Господи, скорее бы пенсия, – думают некоторые пятидесятилетние люди, – я устал до невозможности; не нужны были бы деньги – уволился бы». А другие люди, намного старше, даже не думают идти на пенсию и, неизвестно откуда черпая силы, которым бы подростки позавидовали, катаются на лыжах, идут в походы и/или ездят на велосипеде при каждом удобном случае.

А еще некоторые из нас – напомним, что мы сейчас представляем себя в тридцати-, сорока– или пятидесятилетнем возрасте – так не похожи на сверстников внешне и ведут себя иначе. Почему у одной женщины яркий взгляд, гладкая кожа и сияющие волосы, а другая женщина того же возраста выглядит на несколько лет старше? Дело в макияже и прическе? Наблюдая за тем, как взрослые участники данидинского проекта приходят примерно каждые пять лет в исследовательский отдел, мы невольно задумались над всеми вышеперечисленными вопросами и наблюдениями.

Причем задумались мы довольно внезапно – когда участникам было по тридцать восемь лет. Двое из них, Оливер и Майкл, примерно одновременно прибыли к нам на целый день, чтобы поучаствовать в беседе, пройти проверку на физическое состояние и когнитивную деятельность, сдать анализ крови, пройти осмотр у стоматолога и терапевта и пережить еще много чего, чтобы мы в очередной раз собрали сведения о людях, за которыми наблюдали уже почти четыре десятка лет. Мы поверить не могли, что и Оливеру, и Майклу тридцать восемь лет. У Оливера горели глаза, улыбка была безукоризненной, густых волос седина коснулась только у висков, и шагал он быстро, расправив плечи и высоко подняв голову. Майкл, напротив, по сравнению с ним был бледным, зубы у него были желтыми, а некоторые и вовсе отсутствовали, и шагал он, весь седой, медленно, ссутулив плечи. Если не знать, что эти мужчины – ровесники, которые родились с разницей в несколько недель, можно было счесть, что Майкл существенно старше Оливера.

Подобные наблюдения наряду с исследованиями, которые команды ученых проводят по всему миру, заставили нас задуматься: почему одни люди стареют, в физическом и биологическом смысле, быстрее других? В итоге мы отправились в финальное для этой книги приключение в области человеческого развития, связанное с тем, как опыт детства влияет на здоровье в зрелом возрасте. Думаем, понятно, почему нам, людям средних лет, очень хочется изучить этот вопрос. Джей Белски сорок лет подряд по четыре-шесть раз в неделю проплывает по миле, чтобы обрести здоровую старость (и не следить за питанием). Авшалом Каспи строго следит за тем, что ест, в основном питаясь корнями, стеблями, листьями и стручками. Терри Моффитт ест торты, красит волосы в рыжий и читает романы о пожилых людях, которые счастливо проводят свою старость. А Ричи Поултон с нетерпением ждет новой возможности разобраться в запутанных политических событиях Новой Зеландии и с воодушевлением наблюдает за игрой «All Blacks», знаменитой новозеландской сборной по регби!

Как и прежде, мы осознали, что данидинское исследование как нельзя лучше подходит для изучения скорости старения. У нас было большое преимущество перед другими исследователями, которые задавались теми же вопросами: нам не пришлось полагаться на воспоминания стареющих участников о прошлом, поскольку мы и без того собрали достаточно сведений об их жизни с течением лет. В очередной раз повторим, что такие данные точнее, поскольку воспоминания крайне ненадежны – и мы не раз это доказывали. Вспомните семнадцатую главу, в которой мы рассказывали, как сравнили то, что взрослые участники вспоминали о детстве и юности, и то, что мы сами собрали, пока они были детьми и подростками. Разница была налицо. Некоторые люди смотрели на свое детство и юность сквозь розовые очки, будто забыв о тяготах и невзгодах, которые пережили, а другие тем временем все видели в мрачном свете, преувеличивая свой неблагоприятный опыт.

Определить, правда ли одни взрослые люди стареют быстрее других, почему так происходит и чем это чревато, важно не только с точки зрения науки. Приключение, о котором мы рассказываем в этой главе, особенно важно, потому что к 2050 году количество людей от восьмидесяти лет и старше по всему миру увеличится более чем в три раза – их будет почти четыреста миллионов человек! А из-за того, что население стареет, растет доля людей с заболеваниями и инвалидностью. Начиная с пятого десятилетия жизни у человека стремительно накапливается все больше хронических заболеваний, включая диабет, болезни сердца, слабоумие и ожирение. Чтобы люди реже болели и денег на лечение уходило меньше, лучше увеличивать продолжительность не жизни, а здоровой жизни, то есть жизни без болезней и инвалидностей.

Можно решить, что задаваться вопросом о скорости старения нам было рановато – участникам тогда только стукнуло тридцать восемь. Однако к проблемам, связанным со старением, стоит обращаться заранее, в относительно молодом возрасте. Если мы будем ждать, пока люди постареют, и только тогда начнем выяснять, почему кто-то постарел быстрее остальных (а исследователи обычно так и делают), то будет поздно – старость уже придет. Как мы увидим, возрастные изменения накапливаются в организме до сорока лет и по состоянию органов к этому возрасту уже можно понять, с какими болезнями человек столкнется в старости. Если ждать, пока участникам исполнится шестьдесят, семьдесят или восемьдесят лет, можно упустить ранние намеки на те заболевания, которые могут возникнуть позднее.

Чтобы получить представление о скорости старения, мы разделили свое приключение на четыре этапа. На первом этапе, основываясь на различных данных о здоровье тридцативосьмилетних участников, мы разделили их на тех, кто с биологической точки зрения старше и кто моложе. На втором этапе мы использовали данные, которые собрали за предыдущие двенадцать лет, и оценили, насколько быстро участники старели с двадцати шести до тридцати восьми лет. Так мы собирались определить, правда ли взрослые участники исследования, которые были биологически старше своих сверстников в тридцать восемь лет, с двадцати шести лет, если не с более раннего возраста, старели стремительнее. Мы предполагали, что так и было. На третьем этапе мы собирались отвлечься от показателей физического здоровья и оценить, насколько сильно у тридцативосьмилетних участников проявляются признаки старения в когнитивной и двигательной деятельности, после чего – определить, зависят ли они от биологического возраста участника. Другими словами, связаны ли между собой, если речь идет о старении, физическое здоровье, психология и поведение? Мы подозревали, что связаны. Наконец, на четвертом этапе мы собирались проверить, зависит ли то, насколько быстро человек стареет, от опыта детства, и вновь, как и положено исследователям в области человеческого развития, возвратиться к истокам исследуемых исходов. Для этого мы подняли данные о том, из какого социального класса происходит участник, насколько тяжелым было его детство, каким был уровень его здоровья, интеллекта и самообладания в детстве, а также как долго жили его бабушки и дедушки. Любой, кто дочитал книгу до этих строк, уже догадался, что мы ожидали обнаружить связь между неблагоприятным опытом детства и скоростью старения.

Ускоренное старение в зрелом возрасте

Первым делом нам необходимо было вывести совокупную величину, которая отражала бы скорость старения в зрелости, а потому мы решили исключить из исследования одиннадцать участников, у которых уже наблюдались возрастные заболевания, такие как диабет 2-го типа, инфаркт миокарда и инсульт. Мы поняли, что эти случаи сильно исказят итоги анализа. Пожертвовав небольшой частью выборки, мы свели вместе десять показателей, которые оценивали, когда участниками было тридцать восемь лет, и вывели величину, позволяющую оценить особенности биологического старения каждого участника. В частности, в нее мы включили уровень сахара в крови (гликогемоглобина), емкости легких (форсированную жизненную емкость легких, ФЖЕЛ), работу почек (уровень креатинина), работу печени (уровень азота мочевины, альбуминов и щелочной фосфатазы), иммунокомпетентность (уровень антител к цитомегаловирусу IgG), воспаление (уровень С-реактивного белка), артериальное давление (систолическое) и уровень общего холестерина. Мы выбрали эти показатели, поскольку исследование, которое провела группа наших предшественников, показало: каждый из них сам по себе повышает вероятность преждевременной смерти.

И, как и большинство ученых, мы в очередной раз основывались на работе предшественников – совсем как в исследовании, которое описывали в двенадцатой и тринадцатой главе, где мы пользовались итогами GWAS, чтобы начать собственные генетические изыскания. Позвольте еще раз, как раз кстати, вспомнить строчку из стихотворения «Обращение к Господу в час нужды и бедствия» английского поэта Джона Донна, которое было написано в 1624 году: «Человек не как остров, не просто сам по себе; каждый человек – часть континента, часть целого».

Когда мы, воспользовавшись своей величиной, оценили состояние здоровья каждого из участников исследования, показатели красиво расположились в виде колокола, на обоих концах которого оказались те, кто наиболее сильно отличается друг от друга по состоянию. Тех, кто стареет особенно быстро или особенно медленно, было немного, в то время как гораздо больше людей старели с обычной скоростью. Мы выяснили, какая скорость считается обычной, благодаря другому исследованию, которое уже упоминали выше и в рамках которого и была выведена величина, отражающая состояние здоровья участников. Поскольку в том исследовании участвовало много людей разного возраста, мы могли воспользоваться им, чтобы определить биологический возраст каждого из наших тридцативосьмилетних участников – мы сравнивали их показатели со среднестатистическими показателями людей различного возраста. Итак, «внутренний» (то есть биологический) возраст Оливера составлял тридцать четыре года, а в теле Майкла обитал сорокасемилетний мужчина. Лишь некоторые тридцативосьмилетние участники были биологически моложе тридцати лет, однако больше было тех, кто, как Майкл, был биологически старше сорока пяти лет; биологический возраст большинства составлял от тридцати пяти до сорока лет.

Скорость старения

Напомним, что на втором этапе мы собирались определить, были ли участники биологически старше сверстников потому, что старели быстрее. Мы предполагали, что так и есть. Чтобы проверить это предположение, мы вывели еще одну сложную величину, которая отражала биологическое старение и включала в себя восемнадцать показателей. Каждый из них мы измеряли и на более ранних этапах данидинского исследования, когда участникам исследования было по двадцать шесть лет и по тридцать два года, и впоследствии, когда им было по тридцать восемь лет. Таким образом, мы взяли из кладовой данных все показатели, которые в этих трех возрастах измеряли повторно. Семь из восемнадцати показателей, вошедших в совокупную величину, совпадали с теми, что были в составе вышеописанной величины, отражающей состояние здоровья: уровень гликилированного гемоглобина, объем форсированного выдоха, уровень креатинина, азота мочевины, среднее артериальное давление и общий уровень холестерина. К ним мы добавили еще десять показателей: состояние кардиореспираторной системы (уровень максимального потребления кислорода), соотношение талия/бедра, соотношение объема форсированного выдоха за одну секунду и форсированной жизненной емкости легких (ОФВ1/ФЖЕЛ), индекс массы тела, уровень липопротеина (а), жиров, наличие пародонтита, число лейкоцитов, уровень липопротеинов высокой плотности (то есть «хорошего» холестерина) и соотношение аполипопротеина B100 и A1. Последним показателем, который входил в состав величины, была длина теломер (о которых мы говорили в 18-й главе) лейкоцитов, которая отражает длину концевых участков хромосом в ДНК. Напомним, что теломеры укорачиваются каждый раз, когда клетка делится, и, как следствие, с возрастом становятся короче.

С новой величиной (и с тремя ее значениями – по одному на каждый возраст) на руках мы пошли проверять, будет ли то, насколько участник биологически старше сверстников (судя по предыдущей величине, составленной из десяти показателей), соотноситься с тем, насколько быстро он старел с двадцати шести лет (судя по второй величине, собранной уже из восемнадцати признаков). Наше предположение оказалось верным: чем быстрее старел человек, то есть чем сильнее ухудшилось состояние (по множеству показателей) участника с двадцати шести до тридцати восьми лет, тем больше был его биологический возраст к тридцати восьми годам. Не стоит и говорить, что Оливер в течение десяти лет старел значительно медленнее, чем Майкл.

Таким образом, мы определили, что разница в старении у людей наблюдается уже во время перехода от молодости к зрелости, если не раньше. Получается, выше мы были правы, когда заявляли, что о старении стоит задумываться еще до наступления старости. Полученные свидетельства – повод задуматься: будут ли люди, которые к тридцати восьми годам постарели сильнее (как Майкл), в будущем стареть еще быстрее сверстников, которые стареют медленнее (как Оливер)? И если будут, то сократится ли из-за этого их жизнь? Чтобы разобраться в этом вопросе, мы переходим к третьему этапу своего приключения.

Перейдем к новым показателям

Напомним, что на третьем этапе мы намеревались определить, обнаружатся ли у участников, которые быстрее постарели с точки зрения здоровья, признаки ускоренного старения с точки зрения нейробиологии и моторики. Чтобы проверить это, мы выяснили, тяжело ли участникам, например, подниматься по лестнице и заниматься спортом, а также насколько за последние двадцать лет ухудшились их умственные способности. Второй показатель мы оценивали по уровню IQ – связанные с ним тесты мы проводили, когда участникам было семь, девять, одиннадцать, тринадцать и тридцать восемь лет. Кроме того, мы сфотографировали тридцативосьмилетних участников, чтобы проверить, наблюдаются ли признаки ускоренного старения на их лицах. Далее мы попросили участников самостоятельно оценить состояние своего здоровья, а также с помощью сложных оптометрических инструментов изучили кровеносные сосуды в их глазах.

ДИАГРАММА 19.1. Соотношение между биологическим возрастом и скоростью старения, а также различными показателями физического здоровья в зрелости. По Дж. Белски, А. Каспи, Р. Хаутс, Х. Коэну, Д. Коркорану, А. Денизу, Х. Харрингтон, C. Изрейлу, М. Левин, Дж. Шеферу, К. Сагден, Б. Уильямсу, А. Яшину и Т. Моффитт (2015 г.). Quantification of biological aging in young adults. PNAS, E4104-E4110, figure 5.

Вспомнив, к каким выводам мы приходили до этого, вы вряд ли удивитесь, что головной мозг и другие части тела сверстников с различным биологическим возрастом оказались разными. Во-первых, те участники исследования, которые в тридцать восемь лет были биологически старше, хуже справились с проверкой на подвижность (Диаграмма 19.1). Им тяжелее было держать равновесие, орудовать мелкими предметами (что мы проверяли с помощью доски со специальными выемками), а также они чаще что-то роняли. Эти свидетельства согласуются с тем, как участники сами оценивали свое состояние. Те, кто был биологически старше, утверждали, что им труднее подниматься по лестнице, ходить на расстояния больше километра и заниматься спортом. Физическое состояние участников соотносилось и с тем, как участники оценивали свое здоровье: те, кто был биологически старше, заявляли, что здоровье у них слабее.

У тех, кто биологически был старше, хуже работало не только тело. Итоги теста на IQ, который они выполняли в тридцать восемь лет, у них также были хуже. Все потому, что с семи до тридцати восьми лет у них сильнее ухудшилась умственная деятельность (Диаграмма 19.2). Конечно, участники исследования до сих пор помнили и применяли то, чему обучались в молодости, однако те, кто старел быстрее, обрабатывали сведения значительно медленнее.

ДИАГРАММА 19.2. Соотношение между биологическим возрастом и скоростью старения, а также конитивными способностями в зрелости. По Дж. Белски, А. Каспи, Р. Хаутс, Х. Коэну, Д. Коркорану, А. Денизу, Х. Харрингтон, C. Изрейлу, М. Левин, Дж. Шеферу, К. Сагден, Б. Уильямсу, А. Яшину и Т. Моффитт (2015 г.). Quantification of biological aging in young adults. PNAS, E4104-E4110, figure 6.

Двухмерные фотографии кровеносных сосудов сетчатки, которые мы сделали с помощью специального оптометрического оборудования, указывают примерно на то же, что отражено на двух нижних графиках Диаграммы 19.2. Однако, чтобы разобраться в полученных данных, необходимо знать, что суженные артериолы (которые доставляют обогащенную кислородом кровь из легких в глаза) повышают вероятность инсульта, а расширенные венулы (которые выводят из легких кровь, насыщенную углекислым газом) – слабоумия.

У тридцативосьмилетних людей, которые по биологии уже были стариками, обнаружились и суженные артериолы, и расширенные венулы, поэтому они были сильнее склонны как к инсульту, так и к слабоумию!

Наконец, со всем вышеописанным соотносились и фотографии лиц. Мы попросили специальных людей оценить лица (не улыбающиеся) тридцативосьмилетних участников – и тем, кто биологически был старше, дали больше лет. Чтобы оценка обрела вес, поясним: эти «специальные люди» были студентами Университета Дьюка в США и не знали об участниках ничего – в том числе и что они одного возраста.

Связь между опытом детства и скоростью старения

Далее мы обратили внимание на важнейший для нас вопрос: влияет ли на скорость старения опыт детства? Чтобы выяснить правду, мы обратились к показателям, о которых говорили в предыдущих главах – за одним исключением. Итак, мы сосредоточились на социальном классе семьи, откуда происходил участник, неблагоприятном детском опыте, с которым ему пришлось столкнуться, здоровье участника в детстве, уровне его IQ и самообладания в детстве, а также добавили такой показатель, как длительность жизни бабушек и дедушек, то есть наибольший возраст, до которого удалось дожить кому-то из бабушек или дедушек участника.

Наши ожидания оправдались. Все участники исследования, чьи бабушки и дедушки жили относительно недолго; которые выросли в семье из более низкого социального класса, чаще в детстве переживали неблагоприятный опыт; у которых уровень IQ и самообладания был ниже, на третьем и четвертом десятилетии жизни старели быстрее (см. Диаграмму 19.3). По правде говоря, обстоятельства не только ускоряли старение каждое само по себе, но и взаимоусиливались в совокупности: когда мы свели все обстоятельства в одну сложную величину, точность прогнозов по скорости старения значительно возросла.

Чтобы изучить связь между опытом детства и скоростью старения под другим углом, мы разделили участников на три группы: в первую мы определили примерно 15 % участников, которые старели медленнее остальных, во вторую – 15 % участников, которые старели быстрее остальных, а в третьей оставили те 70 %, которые старели с умеренной скоростью.

Стоит отметить, что большинство из тех, кто старел медленно, не подвергались влиянию таких пагубных обстоятельств, как низкий социально-экономический статус семьи, низкий уровень IQ и проблемы со здоровьем в детстве. Тем временем более 40 % участников, стареющих быстрее, в детстве подвергались воздействию самых разных пагубных обстоятельств.

Таким образом, судя по всему, вероятность ускоренного старения зависит от тех показателей неблагоприятного детского опыта, что мы перечислили. Мы говорим про вероятность, поскольку, опять же, не можем ничего предсказывать со стопроцентной уверенностью. Итак, очевидно, что есть люди, которые стареют не так быстро, хотя детство у них было тяжелое. В то же время есть и те, кто стареет быстрее, хотя рос в относительно благоприятных условиях. Нам еще только предстоит определить, какие обстоятельства приводят к таким несоответствиям, повышая устойчивость или, наоборот, уязвимость участников. Как мы уже отмечали ранее, исследования в этом направлении позволят понять, как замедлить или, возможно, даже обратить вспять старение, которое у кого-то происходит быстрее, чем хотелось бы.

ДИАГРАММА 19.3. Соотношение между обстоятельствами взросления, детским опытом, а также уровнем благополучия и скоростью взросления в зрелости. По Дж. Белски, А. Каспи, Х. Коэну, У. Краусу, С. Рамрахе, Р. Поултону и Т. Моффитт (2017 г.). Impact of early personal-history characteristic on the Pace of Aging, Aging Cell, 16 644–651, figure 2. CC-BY.

Выводы

Свидетельства, которыми мы поделились, указывают на то, что старение начинается задолго до того, как приходит старость. Даже к тридцати восьми годам, примерно к середине жизни обычного американца, некоторые люди уже биологически старше других. Дело в том, что уже в молодости (в середине третьего десятка лет, если не раньше) можно заметить, кто стареет быстрее. Не менее примечательно то, что биологическое старение сказывается на множестве показателей. У тех, кто биологически старше, быстрее ухудшаются физические и умственные способности; кроме того, эти люди выглядят старше. Сильнее тревожит то, что, судя по состоянию кровеносных сосудов в глазах, у тех, кто биологически старше, повышена вероятность слабоумия и инсульта.

Лечение вышеописанных состояний дается дорого – в смысле что денег, что сил, что времени; что для отдельных людей, что для семей, что для общества в целом. Вот почему ускоренное старение является или по меньшей мере, должно являться серьезной проблемой для всех. На основе наших заключений можно было бы выявлять тех, кто стареет быстрее, задолго до того, как это станет очевидным, и тем или иным образом замедлять их старение. Конечно, мы еще не знаем, возможно ли повлиять на скорость старения таких людей или даже обратить его вспять. Однако очевидно то, что такой подход принесет пользу – людям, их близким и обществу в целом.

Мы не только выявили разницу между теми людьми, которые стареют быстрее и медленнее, но и обнаружили, как со скоростью старения соотносится опыт взросления. Если вспомнить, к каким выводам о связи между опытом детства и здоровьем в зрелости мы пришли в прошлой главе, то итоги, которыми мы делимся здесь, не покажутся удивительными. Тем не менее примечательно то, что мы сумели связать скорость старения на протяжении двенадцати лет (с двадцати шести до тридцати восьми лет) не только с неблагоприятным детским опытом, но и со слабым здоровьем или низким уровнем интеллекта в детстве. Напомним, что связь между обстоятельствами взросления и биологическим старением имела накопительное действие: каждый новый источник пагубного влияния усиливал предыдущий.

И вновь нам кажется, что мы вправе заявить: мы пришли к вышеописанным открытиям только благодаря огромным вложениям – своим, коллег, спонсоров и, конечно же, участников. Иначе нам не удалось бы провести многостороннее перспективное исследование с участием жителей, родившихся в течение года в целом городе, с их раннего возраста и до самой зрелости (и мы надеемся, что продолжим сотрудничать с ними и дальше). Например, мы ни за что не выявили бы снижения умственных способностей участников с возрастом, если бы использовали ретроспективный подход. Если бы мы просто оценивали уровень интеллекта участников или просили их оценить свое здоровье, не собирая биологические данные задолго до того, как они принесли эмпирические плоды, нам не удалось бы обнаружить, что ускоренное биологическое старение начинается еще на третьем десятке лет жизни – а может, и раньше (см. 15-ю главу). И если бы мы изучали не целое поколение новорожденных, а, например, выборку из тех, кто готов участвовать в исследовании за просто так, нам не удалось бы столь уверенно распространить итоги своих изысканий на все население Данидина.

Стоит еще раз подчеркнуть: те, кто запустил исследование Данидина так много лет назад, даже не представляли, что мы в итоге проведем такую работу – и другую, о которой говорится в предыдущих главах. Достаточно вспомнить хотя бы то, что ускоренное старение в начале 1970-х, когда население промышленных западных стран значительно отличалось от современного, не особенно кого-то волновало. Кроме того, в то время биология не была развита настолько, чтобы мы могли обратиться к тем показателям, которые способны измерить сегодня. И только благодаря тому, что наши предшественники в рамках данидинского исследования вырубили деревья, вспахали землю и высадили семена, мы сумели теперь, как следует удобрив почву, собрать плоды и приготовить из них многочисленные блюда, которые читатели могут попробовать, прочитав эту книгу.

Часть VII. Выводы

20. Пройдем весь путь – тогда уснем

Читатели, знакомые с американским поэтом XX века Робертом Фростом, поймут, что название последней главы представляет собой видоизмененную строку одного из его самых известных стихотворений – «Снежный вечер в лесу». В нем лирический герой описывает, как остановился посреди долгой дороги, чтобы полюбоваться красотой зимнего пейзажа, прежде чем продолжить путь. На наш взгляд, это прекрасно отражает то, что мы попытались сделать в своей книге. Мы остановились на полпути в своем многолетнем приключении по исследованию человеческого развития, надеемся, от утробы до могилы, чтобы подвести итоги своей работы и поделиться с читателями самыми любопытными открытиями, попутно пояснив, как именно мы к ним пришли.

На протяжении всей книги мы называли свои исследования «приключениями», поскольку именно таковыми они нам и казались – что, как мы надеемся, почувствовали и читатели. Как упоминалось в предисловии, мы вообще изначально думали, что назовем книгу «Приключения исследователей: вопросы человеческого развития». Несмотря на то что мы зачастую знаем, куда идем и что, скорее всего, найдем – вспомните, как мы сравнивали себя с охотниками за сокровищами, шеф-поварами и садоводами, – бывает и так, что мы больше спрашиваем, чем предполагаем, а потому больше походим на искателей приключений. Насколько бы определенными ни были наши ожидания, исследования неоднократно нас удивляли – и тем, что мы в итоге находили, и тем, чего не находили. Например, в начале путешествия никто из нас даже не догадывался, что мы обнаружим связь между влиянием семьи и половым созреванием женщины (7-я глава), сердечно-сосудистыми заболеваниями в зрелости (17-я глава) или генетической предрасположенностью к успеху (13-я глава) – и так далее. Равно как никогда бы мы не догадались, что курение травки способствует работе легких (11-я глава), а поливиктимизация никак не влияет на эпигенетическое метилирование (16-я глава).

Учитывая то, насколько широкий круг вопросов мы охватили в этой книге, стоит отметить: поначалу мы и не думали, что когда-то прибегнем к междисциплинарному подходу. В течение своей исследовательской деятельности мы просто обнаружили, что должны выйти за пределы тех направлений, которыми привыкли заниматься – а именно психологии развития и клинической психологии. Исследовательский путь привел нас в том числе и к тому, что мы больше не можем сказать наверняка, в чем заключается наша профессия, кто бы нас об этом ни спросил – сосед в самолете, друзья друзей, с которыми мы видимся на посиделках, или родственники на семейном празднике. Такие слова, как «психолог», «исследователь в области медицины» и даже «ученый в области человеческого развития», похоже, не отражают нашей сути до конца, и слишком часто, когда мы говорим, что изучаем «человеческое развитие», люди спрашивают: «А это что?» Приходится долго объяснять. В итоге мы привыкли говорить, что изучаем, «как люди становятся тем, кем становятся».

Основополагающий подход к науке, который объединяет между собой фундаментальные и эмпирические исследования, занимает в наших научных изысканиях главное место. То есть в некоторых случаях предположения, которые мы проверяли, непосредственно вытекали из теории. Вспомните как мы проверяли теорию об антисоциальном поведении, которую предложила Моффитт и согласно которой существует два вида «нарушителей порядка» (5-я глава), или как Белски взглянул на человеческое развитие с точки зрения дарвинизма, благодаря чему мы додумались изучить, как неблагоприятные обстоятельства взросления ускоряют половое созревание (6-я глава). Однако были и приключения, которые начались не благодаря теории, а благодаря вопросам, которые нас волновали. Так и появился наш труд о том, как темперамент, который проявляется в раннем возрасте, связан с дальнейшим развитием (2-я глава) и как на развитии ребенка сказывается то, кто приглядывает за ним в отсутствие родителей (8-я глава). Хотя мы рассматривали эти вопросы, основываясь на общих представлениях о человеческом развитии, например когда мы изучали темперамент, то проверяли, является ли развитие человека непрерывным, – предпринятые исследования не основывались на какой-то определенной теории. Повторим вышесказанное: когда у нас была «карта», позволяющая выдвигать определенные предположения, мы действовали как охотники за сокровищами и искали что-то конкретное, или как повара́ – и готовили что-то определенное. Однако если карты не было, мы походили на искателей приключений, которые готовы ко всему, однако понятия не имеют, чего ждать.

Разграничивая исследования, основанные и не основанные на некой теории, мы не можем не вспомнить, что прежде вторые по умолчанию проигрывали первым. В ходе своей научной деятельности мы стали свидетелями чудесных перемен: эмпиризм, который раньше пренебрежительно называли «подходом Пыльного котла» (отсылка к Среднему Западу США, где, как считалось, особенно ценились эмпирические исследования) внезапно приобрел в весе. Однако с появлением возможности обрабатывать большие данные – из-за чего ученые теперь могут, к примеру, выяснить, какой из миллионов генетических вариантов связан с определенным фенотипическим признаком (например, курением) – многие признали, что теория уже не справляется со всеми доступными эмпирическими сведениями. Итак, ученые перестали говорить: «Предположим, что это происходит вот так, и проверим предположение», – и всё чаще заявляют: «Пусть все считает компьютер». На самом деле мы и сами использовали второй подход – когда изучали детский темперамент (2-я глава). Напомним, что тогда мы просто попросили компьютер обработать, используя сложную мультипеременную, многочисленные данные о поведении детей, чтобы затем поделить их на группы. Мы не стали предполагать, какие группы детей наверняка обнаружим, хотя в работах предшественников и могли найтись подходящие нам подсказки.

Кроме того, главное место в нашем подходе к исследованиям занимает желание оставаться беспристрастными. То есть мы не ставили перед собой задачу что-то найти (например, то, что курение травки отрицательно или положительно влияет на психологическое и поведенческое развитие, а также физическое здоровье; подробнее об этом – в 11-й главе), даже когда у нас были для этого веские основания. Вместо этого мы стремились разобраться, как развивается человек. Поэтому, даже когда мы предполагали или просто надеялись, что придем к определенным итогам, мы держали себя в руках, чтобы ни в коем случае ничего не исказить. Наверное, мы не можем на сто процентов быть уверены, что были непредвзяты всегда и везде, однако делали все возможное, чтобы исключить влияние наших личных предпочтений. Возможно, как нельзя лучше это доказывают наши постоянные попытки оспорить собственные выводы, даже если они соответствуют нашим ожиданиям. В итоге мы проявляем себя как заядлые эмпирики. Как бы ни легла эмпирическая карта, мы готовы это принять.

Как и путешественнику в стихотворении Фроста, нам предстоит еще долгий путь, прежде чем мы уснем. Хотя исследование NICHD прекратилось, когда участникам исполнилось пятнадцать лет (поскольку мы решили вопрос, ради которого оно и запускалось), данидинское исследование и исследование E-Risk продолжаются по сей день. Повторим то, что рассказывали в первой главе: в 2018–2019 годы, в возрасте сорока пяти лет, участники данидинского исследования вновь приходили к нам для сбора данных, в том числе с помощью МРТ. А еще мы пишем эти слова и одновременно готовимся вновь увидеться с участниками исследования E-Risk, которым уже за двадцать. Мы ни в коем случае не считаем, что на этих двух встречах наши исследования закончатся. Мы надеемся продолжать их до тех пор, покуда позволяет финансирование и наши собственные силы. А если сил не останется, мы надеемся передать эстафету последователям, совсем как раньше, много лет назад, ее нам передали авторы данидинского исследования.

Мы полагаем, что эта книга показала, насколько ценны, причем в долгосрочном понимании, лонгитюдные исследования, о которых в ней говорится. Мы неоднократно отмечали, что долгосрочные исследования, которые сложно поддерживать, приносят свои плоды еще долгое время после того, как были собраны исходные данные. Мы не можем перестать удивляться и радоваться (хотя, возможно, и должны) тому, как новые научные направления и технологии (благодаря которым мы, например, выявляли метилированные гены в эпигеноме, о чем мы рассказывали в 16-й главе; или недавно получили изображение мозга сорокапятилетних участников данидинского исследования), подталкивают нас к рассмотрению вопросов, о которых мы даже не задумывались тогда, когда только собирали данные об участниках.

Эти исследования ценны не только тем, что их можно дополнять новыми данными. Важно то, что можно измерять одни и те же показатели много раз – и смотреть, как они меняются с течением времени. Например, в восемнадцатой главе мы использовали данные о показателях, которые измеряли, когда участникам было двадцать шесть, тридцать два и тридцать восемь лет, после чего нам удалось определить, кто из участников стареет быстрее, а кто медленнее. Напомним также, что в одиннадцатой главе мы рассказывали о том, как курение марихуаны влияет на уровень интеллекта – благодаря тому, что его мы измеряли неоднократно, нам удалось определить, у кого он снижается заметнее, пусть и ненамного.

Мы намереваемся и впредь повторно собирать данные по различным показателям, а также добавлять новые, шагая в ногу с прогрессом и/или возрастом участников – и это, надеемся, приведет нас к новым открытиям. По правде говоря, в дальнейшем могут обнаружиться новые вопросы, о которых мы пока даже не задумываемся, но которые сможем изучить благодаря своим данным. Однако вместо того, чтобы размышлять о будущем, давайте возвратимся назад и вспомним, какие ответы мы получили на вопросы, которые поставили перед собой в первой главе книги.

Кто есть Дитя? Отец Мужчины

Первым стоит рассмотреть давнее мнение: то, как дети думают, чувствуют и ведут себя в первые годы жизни, предвещает их дальнейшее развитие – и именно об этом мы и говорили во второй части. Возможно, то, что мы выяснили в процессе ее написания, лучше всего описать так: по различиям между детьми в течение первого десятилетия жизни определенно – и неоднократно – удается предсказать, какой будет их жизнь десятилетия спустя, однако в таких предсказаниях нельзя быть уверенным на сто процентов. Все потому, что развитие не заканчивается к концу первого десятилетия жизни. По меньшей мере некоторые люди продолжают расти и меняться и после этого.

Мы выявили, что раннее детство и дальнейшая жизнь крепко связаны, однако не стоит упускать из виду то, что по темпераменту некоторых трехлетних детей можно предугадать, как они будут вести себя в дальнейшей жизни. Напомним, что, согласно нашим наблюдениям, многие из своенравных и, наоборот, замкнутых малышей с возрастом почти не менялись (см. 2-ю главу). В итоге первых мы назвали «мятежниками», а вторых – «беглецами». С этими выводами соотносится и то, что дети, которые в первые десять лет жизни лучше владели собой, проявляли повышенное самообладание и впоследствии (см. 3-ю главу), причем во многих сферах жизни (например, связанных с работой, семьей или здоровьем). Также мы выявили, что у людей, у которых СДВГ обнаруживали в детстве, совсем не обязательно обнаруживали СДВГ в зрелости (см. 4-ю главу), однако дети и подростки, у которых это расстройство обнаруживалось, в будущем все равно сталкивались с его последствиями.

Как на ребенка влияет жизнь в семье и за ее пределами

В третьей и четвертой частях мы обсуждаем открытия, согласно которым опыт развития и внешние обстоятельства в семье и за ее пределами очевидно влияют на развитие детей. Например, в пятой главе мы рассмотрели преемственность в воспитании и выяснили: то, как воспитание девочки (но не мальчика) влияет на то, как она будет обращаться со своим трехлетним ребенком. В восьмой главе мы отметили: если в отсутствие родителей за ребенком как следует присматривают, это благотворно влияет на его умственное и языковое развитие, однако если (по меньшей мере американский) ребенок с течением недель, месяцев, лет много часов проводит без родителей, в детстве он будет задиристее и непослушнее, а в подростковом возрасте – безрассуднее и несдержаннее. В шестой и седьмой главах отмечалось, что неблагоприятная семейная обстановка (например, если в доме часто происходят ссоры, если детей воспитывают непоследовательно) повышает склонность ребенка к антисоциальному поведению, особенно если у него с самого начала были проблемы с психикой и поведением (6-я глава), и даже ускоряет половое созревание девочек (7-я глава). В одиннадцатой главе мы разъяснили: пусть даже привычка курить травку, которая обычно возникает под влиянием сверстников, почти не сказывается на физическом здоровье, психическое здоровье она по-настоящему губит. В девятой главе обсуждается, как издевательства со стороны сверстников и/или проживание в неблагополучном районе подрывают благополучие ребенка, причем проживание рядом с зажиточными семьями лишь сильнее давит на ребенка из семьи небогатой.

Часть этих и других наблюдений согласуется с тем, к чему можно прийти, руководствуясь здравым смыслом (например, если часто оставлять ребенка на чужом попечении, это пагубно скажется на его развитии), однако порой наши открытия кажутся совершенно неожиданными (например, что плохое поведение подростка – это не нечто преходящее). Мало того, что здравый смысл у каждого свой (например, кто-то считает, что с ребенком должна сидеть только мать, а кто-то не согласен; кому-то кажется, что подросток обязательно перерастет склонность к хулиганству, а кто-то так не думает), так еще мы обнаружили, что нельзя полагаться на него во всем: плохое поведение в подростковом возрасте может затянуться и до зрелости (6-я глава), а то, насколько хорошо за ребенком присматривают в отсутствие родителей, даже не смягчает влияния необходимости расставаться с родителями с младенчества и до начальной школы (8-я глава). Когда мы делимся своими заключениями, то часто слышим: подумаешь; а то до этого нельзя было додуматься и без исследований. Якобы не стоило тратить на это время, деньги и силы. В таком случае мы отвечаем, что порой «здравые» мысли «здравы» отнюдь не для всех – у кого-то может быть и свой здравый смысл, – не говоря уже о том, что на одном здравом смысле науки не построишь. Поэтому мы считаем лонгитюдные исследования очень ценными, особенно если речь идет о таких вопросах, которые мы рассматриваем в этой книге: большинство из них трудно, если вообще возможно, изучить экспериментально; кроме того, именно лонгитюдные исследования помогают приобрести знания, полезные как для детей и их родителей, так и для всего общества в целом.

После того как мы объяснили, почему нельзя полагаться на один только здравый смысл, необходимо сделать еще два замечания о том, как на развитие человека влияют невзгоды и потрясения, которые он переживает в стенах родного дома и за его пределами. Во-первых, насколько бы явными ни были обнаруженные нами связи между обстоятельствами, нельзя со стопроцентной уверенностью заявлять, что те или иные обстоятельства (воспитание, разлука с родителями, травля или бедные соседи) непременно приведут к определенным исходам. Мы лишь подчеркиваем, насколько важно понимать, что развитие непрерывно и, совсем как погода, определяется множеством зачастую взаимосвязанных и влияющих друг на друга обстоятельств и условий. Вот почему соотношение лишь указывает на вероятность, не определяя ни одного исхода окончательно – о чем мы неоднократно напоминаем в этой книге. Совсем как по одной только влажности или атмосферному давлению нельзя сказать наверняка, сколько выпадет осадков в тот или иной день, невозможно, зная только одну сторону развития человека – будь то подход к его воспитанию или то, в каком он рос районе, – точно предсказать его будущее. Это не значит, что пытаться вообще не нужно, однако в своих попытках необходимо учитывать множество условий и обстоятельств, поскольку судить о возможном будущем человека только по какому-то одному показателю в большинстве своем бессмысленно.

Наследственность

Кроме того, влияние на развитие человека внутрисемейных и внешних обстоятельств можно рассмотреть с точки зрения науки, к которой мы также обращались в книге, а именно генетики. Лишь изредка в своих исследованиях мы могли не обращать внимания на наследственность участников. Вот почему, рассуждая в предыдущих абзацах и на протяжении всей книги о том, как на развитие человека влияет пережитый опыт и внешние обстоятельства, мы непременно делали оговорки, связанные с наследственностью. Здесь стоит указать, что некоторые ученые вполне оправданно выступают против исследований о человеческом развитии, которые сосредоточены на влиянии внешней среды и при этом не обращают внимания на наследственность. «Разграничивать врожденное и приобретенное невозможно, даже глупо», – утверждают некоторые вдумчивые критики. В конце концов, будет ли химик, изучая свойства воды (H_2O), пренебрегать Н, чтобы сосредоточиться на O? Пусть даже такое воззрение имеет все основания, неизменно следующее: ученые, которые исследуют поведение и развитие, наоборот, видят разумным изучать влияние врожденного и приобретенного по отдельности, а также – во взаимодействии, совсем как мы делали в четырнадцатой и пятнадцатой главах, посвященным ГС-взаимодействию.

Поэтому мы в ряде глав говорили о том, что, возможно, некие обстоятельства (например, воспитание, разлука с родителями и район проживания) соотносятся с определенными исходами, поскольку и на внешнюю среду, и на исход влияет какая-то генетическая предрасположенность. Допустим, что мальчики, которые от природы сильнее склонны к антисоциальному поведению, невольно навлекают на себя грубость со стороны родителей – тогда получится, что наследственность ребенка влияет на обстоятельства его взросления. Тем не менее мы неоднократно подвергаем собственные выводы сомнению и проверяем много иных – и здравых – возможных объяснений, тем самым в той или иной мере делая поправку на влияние наследственности. При этом позвольте пояснить: мы можем полностью исключить влияние наследственности лишь в редких случаях, например сравнивая особенности развития однояйцевых близнецов, которые проживают в одной семье, однако которые в разной степени подвергаются травле (10-я глава) или поливиктимизации (16-я глава). Вот почему в пятой части мы сосредоточились на генетике.

Что нам удалось выяснить? Во-первых, благодаря GWAS мы были способны изучить связь между множеством геномных вариантов и такими фенотипическими признаками, как курение, успех, антисоциальное поведение и депрессия; тем не менее даже такие технологии не позволяют отразить полноценную картину, пусть даже это и не умаляет ценности основанных на них изысканий. Повторим: развитие вероятностно и определяется целым набором условий и обстоятельств. В четырнадцатой главе, посвященной наследственности и антисоциальному поведению, и в пятнадцатой, посвященной наследственности и депрессии, совершенно ясно сказано: при изучении человеческого развития важно учитывать как врожденное, так и приобретенное.

Напомним, что то, как жестокое обращение повышает склонность к антисоциальному поведению, а потрясения – к депрессии, обусловлено природой. Следовательно, на участников исследования с разной наследственностью по-разному влияли опыт развития и внешние обстоятельства.

Поэтому нельзя уверенно заявлять, например, что жестокое обращение с ребенком непременно ведет к агрессии; необходимо делать оговорки. То же самое касается того, как жизненные потрясения увеличивают склонность к депрессии. Однако вспомните: когда, основываясь на работах предшественников, посвященных эпигенетике, мы попытались определить, влияет ли виктимизация на экспрессию генов – через метилирование ДНК, которое мы измеряли и на уровне эпигенома, и на уровне генов-кандидатов, – свидетельств в поддержку своих предположений нам найти так и не удалось.

Зрелость и старение

В четвертой части мы попытались донести до читателя: не только психическое, но и физическое здоровье уходит корнями в детство, а потому различия в состоянии здоровья взрослых людей можно объяснить опытом их взросления. Вспомним нашу наиболее примечательную находку: чем больше неблагоприятного опыта (например, жестокого обращения) и обстоятельств (например, проблемы с психикой у родителя) выпало на долю ребенка, тем хуже было его физическое здоровье к тридцати восьми годам (17-я глава). Кроме того, в трех из четырех случаев оказалось, что нелегкое детство очевидно отразилось на здоровье участников, «проникнув им под кожу» (18-я глава). Далее мы выяснили, что в зрелости – или даже раньше – по множеству показателей и даже лицу можно понять, кто стареет быстрее других, причем скорость старения зависит от того, насколько непростым у человека было детство.

Механизмы развития

В совместных трудах мы по большей части стремились выйти за рамки выявленных проспективно связей между детским опытом и внешними обстоятельствами – и психологией, поведением и состоянием организма, в том числе здоровьем, в дальнейшей жизни. Основное место в наших приключениях в области человеческого развития занимали попытки исследовать, где это возможно, механизмы развития, через которые внешнее влияние переходит во внутренние особенности. По правде говоря, именно поэтому в восемнадцатой главе мы изучали, благодаря каким биологическим событиям неблагоприятный детский опыт превращается в проблемы со здоровьем.

Как мы неоднократно отмечали, одно дело – знать, что некие расстройства (например, СДВГ в детстве – см. 4-ю главу) или некий опыт (например, жестокое обращение – см. 14-ю главу) влияют на некую сторону развития, однако совсем другое – понять, как одно влияет на другое. Поэтому иногда мы в первую очередь изучали, как те или иные обстоятельства связывает между собой определенный социальный или поведенческий опыт, а иногда – биологических посредников, пусть даже исследование первоначально было посвящено не им. В первом случае мы могли обнаружить, например, что «ловушки юности», такие как низкая успеваемость, наркотики и подростковая беременность, связывают между собой антисоциальное поведение в детстве и жизненные проблемы во взрослой жизни, в том числе склонность к преступлениям (6-я глава). Во втором случае мы имели возможность выяснить, допустим, что невзгоды детства связаны с эрозией теломер, воспалениями и откликом на стресс (18-я глава).

Однако пока мы можем лишь предполагать, что неблагоприятный опыт детства со здоровьем в зрелости связывают именно выявленные нами процессы: наши участники еще слишком молоды, чтобы утверждать это наверняка. Тем не менее напомним: когда мы в шестнадцатой главе рассматривали такой биологический процесс, как эпигенетическое метилирование, то почти не обнаружили свидетельств того, что гены, как переменные, зависят от опыта виктимизации.

Устойчивость

Мы неоднократно замечали, что обстоятельства и условия, которые подрывают человеческое развитие, можно уравновесить чем-то светлым и добрым. В таких случаях речь шла о развитии устойчивости, о которой мы не раз вспоминали в ходе наших приключений. Пусть даже семейные ссоры и ускоряли половое созревание девочек, достаточно сильная привязанность к матери в младенчестве препятствовала развитию отрицательных исходов (7-я глава). Мы обнаружили, что девочки с ускоренным половым созреванием сильнее склонны к риску, однако одновременно с этим выяснили, что от безрассудного поведения их способна уберечь школа для девочек. А помните, как поддержка семьи помогала детям оправиться от травли (10-я глава)? Мы также обнаружили, что на устойчивость влияет не только социальное окружение, но и наследственность. Участники данидинского исследования мужского пола, с которыми плохо обращались в детстве, намного реже вырастали склонными к жестокости, если были носителями высокоактивных аллелей гена МАО-А (14-я глава).

Как грамотно влиять на развитие человека?

В нескольких главах мы подчеркивали: если понять, что влияет на устойчивость человека перед лицом угрозы (в частности, повышает ее) и как те или иные обстоятельства взросления связаны с определенными исходами, отражающими влияние детства на последующее развитие, то можно принести большую пользу обществу, разработав подходящие методы вмешательства. И не важно, будет это вмешательство направлено на то, чтобы предотвращать те или иные проблемы, устранять уже возникшие или делать жизнь тех, кто с проблемами не столкнулся, лучше прежнего. Допустим, мы не можем возвратиться в прошлое и изменить опыт взросления того или иного ребенка или подростка. Если мы поймем, через какие механизмы те или иные обстоятельства повышают вероятность определенного исхода, то можно будет повлиять на соответствующие социальные, поведенческие и биологические обстоятельства в надежде избежать пагубных последствий. Это среди всего прочего объясняет, почему ни один исход не предопределен – по тем или иным обстоятельствам взросления и внешним условиям возможно предсказать лишь вероятность какого-либо исхода. К примеру, мы знаем, что увеличим давление воды в доме, если заменим или починим поврежденный участок ржавой трубы, которая идет от водопровода к крану в ванной комнате. А разобравшись в том, как работает «трубопровод» человеческого развития, мы можем влиять на «давление воды» в человеческой жизни.

Однако при этом мы должны сделать оговорку: за редким исключением, от исследований к практическому применению путь непрямой, даже в тех случаях, когда множество ученых кричат о том, что нужно делать, чтобы не произошло того-то и того-то. Ученые могут обнаружить, что некое обстоятельство повышает вероятность благоприятного (например, высокой успеваемости) или неблагоприятного исхода (например, снижения умственных способностей), однако, насколько бы полезными ни были их изыскания, они могут так и не превратиться в ощутимые попытки помочь людям. Возможно, лучшее доказательство этого – законы о продаже и употреблении табака. Давно доказано, что курение губит здоровье, которое обходится обществу в миллионы долларов, однако мы ценим свободу и выбор каждого, а потому не запрещаем табак. Другими словами, то, как воспримут те или иные научные данные, зависит от убеждений и ценностей, которыми живет общество. Лишь по некоторым открытиям однозначно понятно, как следует поступать, чтобы жить лучше, однако это скорее исключение, нежели правило.

Это не значит, что ученые не должны лезть в политику, однако если уж они это делают, то пусть будут добры не прикрываться «чисто научными целями». В таких случаях в игру уже вступают взгляды и ценности, равно как и научные воззрения, однако об этом зачастую не говорят или забывают. Действительность нередко такова, что беспристрастные люди, в том числе и ученые, приходят к противоположным или по меньшей мере различным выводам, даже изучая одно и то же. Обычно так происходит, потому что они по-разному измеряют и оценивают свидетельства.

Чтобы понять, о чем мы, подумайте вот над чем. По восьмой главе мы поняли, что дети, которых (как обычно бывает в США) часто, надолго и с раннего детства оставляют на чужом попечении, в детстве ведут себя задиристее и непослушнее, а в юности – безрассуднее и несдержаннее. Казалось бы, что с этим делать? Кто-то решит, что матерям лучше сидеть с детьми самим, а закон должен обязывать работодателей оплачивать декретные отпуска, однако другие люди с этим не согласятся. Они могут заявить, что с точки зрения дохода, карьерного роста и психологического благополучия матери выгоднее будет пожертвовать некоторыми сторонами развития ребенка – а значит, надо сосредоточиться на том, чтобы вокруг было как можно больше хороших дошкольных учреждений, в том числе для совсем маленьких детей. Мы привели такой пример, чтобы показать: даже беспристрастное мнение, не говоря уже о предвзятом, может у каждого быть своим, поскольку каждый по-своему видит, что лучше для детей, родителей, семей и даже общества.

Пусть нас и радует порой отклик власть имущих на определенные научные заключения – причем авторы могут и не согласиться по поводу того, насколько здравым был тот или иной отклик – это отнюдь не означает, будто мы имеем право что-то кому-то указывать. Возможно, мы и разбираемся в человеческом развитии, однако решать судьбы мира – не для нас.

В конце концов, мы не экономисты, не философы и не историки – и это мы лишь начали перечислять тех, кто разбирается в судьбах мира явно лучше. Кроме того, пусть мы и приходим к знаниям научным путем, наши убеждения и ценности из-за этого не становятся выше чужих.

Что дальше?

Рассмотрев основные вопросы, которые мы ставили перед собой, и связанные с ними мысли, мы хотели бы поделиться некоторыми планами на будущее; рассказать, что мы уже намереваемся и надеемся исследовать в будущем. Одиннадцати сотням пар близнецов – участникам британского исследования E-Risk скоро будет за двадцать. Мы с нетерпением ждали этого более двух десятилетий, поскольку благодаря данным о повзрослевших близнецах сможем проверить, как социальный опыт влияет на физическое и психическое развитие. Когда близнецы были маленькими, то катались повсюду в одной коляске и видели мир одинаково. В детстве они тоже во многом жили похоже. Например, в большинстве случаев ходили в одну и ту же школу, часто учились в одном классе, под руководством одного и того же учителя с определенным подходом. Но, повзрослев, они начнут жить обособленно: у них будут разные партнеры, разный опыт работы и, несомненно, разный родительский опыт. Один близнец может попасть в тюрьму, а второй – нет; один может начать курить, а второй – нет; один может найти близкого друга, в то время как второй будет нелюдимым; и, наконец, один близнец может стать вегетарианцем, а второй – есть мясо и дальше. Мы с нетерпением ждем возможности изучить последствия разного жизненного опыта у людей с общим детством и генетикой.

Поскольку мы написали целую книгу о том, как детство влияет на дальнейшую жизнь, неудивительно, что мы ожидаем проследить, пусть и не всегда окончательно явное, проявление прошлого опыта близнецов в их будущем. Кроме того, мы хотим посмотреть, окажутся ли те участники, у которых с большой вероятностью должны возникнуть проблемы, устойчивее ожидаемого. Если да, то мы попытаемся определить, как именно им удалось избежать неблагоприятного исхода; однако, скорее всего, будут и дети, развитие которых проходило гладко, но которые в итоге столкнулись с проблемами, и тогда нам тоже необходимо будет понять, почему так произошло.

Кроме того, не за горами исследование на основе данных об одной тысяче участников данидинского исследования, которые уже приближаются к пятидесятилетию – тем самым предвещая нам новые приключения. Мы намерены и дальше отслеживать, насколько быстро стареет каждый из участников исследования – и когда им будет за пятьдесят, и когда им будет за шестьдесят, – повторно измеряя многочисленные биологические показатели, на которые мы обращали внимание, когда им было двадцать шесть лет, тридцать два года, тридцать восемь и сорок пять лет. Вновь измерив длину теломер и эпигенетическое метилирование, мы проверим, наблюдаются ли возрастные изменения в эпигеноме.

Мы посмотрим, какие обстоятельства, окружавшие участников в детстве, ускоряют или замедляют их старение и ускоряют ли старение проблемы с психикой, которые участники успели накопить с течением лет. Кроме того, мы оценим, связана ли скорость старения с адаптивными функциями, включая физическое состояние, умственные способности, структуру и работу мозга (согласно данным МРТ), а также работу органов чувств, отвечающих за слух, зрение и вкус.

В ходе изучения перечисленных вопросов мы в очередной раз надеемся найти подтверждение тому, что все мы родом из детства, однако в то же время мы намерены обращать внимание на тех, кто, вопреки всему, оказывается устойчивым к пагубному влиянию и остается заметно молодым телом и душой, по сравнению со сверстниками.

Как мы уже говорили выше, уснуть нам предстоит, только когда мы пройдем весь путь.

Список литературы

Глава 1

NICHD Early Child Care Research Network (Ed.). (2005). Child care and child development: Results of the NICHD Study of Early Child Care and Youth Development. New York: Guilford Press.

Poulton, R., Moffitt, T. E., & Silva, P. A. (2015). The Dunedin Multidisciplinary Health and Development Study: Overview of the first 40 years, with an eye to the future. Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology, 50, 679–693.

Глава 2

Caspi, A. (2000). The child is father of the man: Personality continuities from childhood to adulthood. Journal of Personality and Social Psychology, 78, 158–172.

Caspi, A., & Silva, P. A. (1995). Temperamental qualities at age three predict personality traits in young adulthood: Longitudinal evidence from a birth cohort. Child Development, 66, 486–498.

Newman, D. L., Caspi, A., Silva, P. A., & Moffitt, T. E. (1997). Antecedents of adult interpersonal functioning: Effects of individual differences in age 3 temperament. Developmental Psychology, 33, 206–217.

Robins, R. W., John, O. P., Caspi, A., Moffitt, T. E., & Stouthamer-Loeber, M. (1996). Resilient, overcontrolled, and undercontrolled boys: Three replicable personality types. Journal of Personality and Social Psychology, 70, 157–171.

Slutske, W. S., Moffitt, T. E., Poulton, R., & Caspi, A. (2012). Undercontrolled temperament at age 3 predicts disordered gambling at age 32. Psychological Science, 23, 510–516.

Глава 3

Moffitt, T. E., Arseneault, L., Belsky, J., Dickson, N., Hancox, R. J., Harrington, H., Houts, R., Poulton, R., Roberts, B. W., Ross, S., Sears, M. R., Thomson, W. M., & Caspi, A. (2011). A gradient of childhood self-control predicts health, wealth, and public safety. Proceedings of the National Academy of Sciences, 108, 2693–2698.

Moffitt, T. E., Poulton, R., & Caspi, A. (2013). Lifelong impact of early self-control: Childhood self-discipline predicts adult quality of life. American Scientist, 101, 352–359.

Глава 4

Agnew-Blais, J. C., Polanczyk, G. V., Danese, A., Wertz, J., Moffitt, T. E., & Arseneault, L. (2016). Evaluation of the persistence, remission, and emergence of attention-deficit / hyperactivity disorder in young adulthood. JAMA Psychiatry, 73, 713–720.

Arseneault, L., Agnew-Blais, J., & Moffitt, T. E. (2017). Child vs adult onset attention-deficit / hyperactivity disorder-reply. JAMA Psychiatry, 74, 422–423.

Moffitt, T. E., Houts, R., Asherson, P., Belsky, J. W., Corcoran, D. L., Hammerle, M., Harrington, H., Hogan, S., Meier, M. H., Polanczyk, G. V., Poulton, R., Ramrakha, S., Sudgen, K., Williams, B., Rohde, L., & Caspi, A. (2015). Is adult ADHD a childhood-onset neurodevelopmental disorder? Evidence from a four-decade longitudinal cohort study. American Journal of Psychiatry, 172, 967–977.

Глава 5

Belsky, J., Hancox, R. J., Sligo, J., & Poulton, R. (2012). Does being an older parent attenuate the intergenerational transmission of parenting? Developmental Psychology, 48, 1570–1574.

Belsky, J., Jaffee, S., Sligo, J., Woodward, L., & Silva, P. (2005). Intergenerational transmission of warm-sensitive-stimulating parenting: A prospective study of mothers and fathers of 3-year olds. Child Development, 76, 384–396.

Wertz, J., Moffitt, T. E., Agnew-Blais, J., Arseneault, L., Belsky, D. W., Corcoran, D. L., Houts, R., Matthews, T., Prinz, J. A., Richmond-Rakerd, L. S., Sugden, K., Williams, B., & Caspi, A. (in press). Using DNA from mothers and children to study parental investment in children’s educational attainment. Child Development.

Глава 6

Moffitt, T. E. (2018). Male antisocial behavior in adolescence and beyond. Nature Human Behaviour, 2, 177–186.

Moffitt, T. E., & Caspi, A. (2001). Childhood predictors differentiate life-course persistent and adolescence-limited antisocial pathways in males and females. Development and Psychopathology, 13, 355–375.

Moffitt, T. E., Caspi, A., Dickson, N., Silva, P., & Stanton, W. (1996). Childhood-onset versus adolescent-onset antisocial conduct problems in males: Natural history from ages 3–18. Development and Psychopathology, 8, 399–424.

Moffitt, T. E., Caspi, A., Harrington, H., & Milne, B. J. (2002). Males on the life-course persistent and adolescence-limited antisocial pathways: Follow-up at age 26 years. Development and Psychopathology, 14, 179–207.

Odgers, C., Caspi, A., Broadbent, J. M., Dickson, N., Hancox, B., Harrington, H. L., Poulton, R., Sears, M. R., Thomson, M., & Moffitt, T. E. (2007). Conduct problem subtypes in males predict differential adult health burden. Archives of General Psychiatry, 64, 476–484.

Odgers, C. L., Moffitt, T. E., Broadbent, J. M., Dickson, N., Hancox, R. J., Harrington, H., Poulton, R., Sears, M. R., Thomson, W. M., & Caspi, A. (2008). Female and male antisocial trajectories: From childhood origins to adult outcomes. Development and Psychopathology, 20, 673–716.

Глава 7

Belsky, J., Steinberg, L., Houts, R., Friedman, S. L., DeHart, G., Cauffman, E., Roisman, G. I., Halpern-Felsher, B., Susman, E., & The NICHD Early Child Care Research Network. (2007). Family rearing antecedents of pubertal timing. Child Development, 78, 1302–1321.

Belsky, J., Steinberg, L., Houts, R. M., Halpern-Felsher, B. L., & The NICHD Early Child Care Research Network. (2010). The Development of Reproductive Strategy in Females: Early Maternal Harshness → Earlier Menarche → Increased Sexual Risk Taking. Developmental Psychology, 46, 120–128.

Caspi, A., Lynam, D., Moffitt, T. E., & Silva, P. (1993). Unraveling girls’ delinquency: Biological, dispositional, and contextual contributions to adolescent misbehavior. Developmental Psychology, 29, 19–30.

Caspi, A., & Moffitt, T. E. (1991). Individual differences are accentuated during periods of social change: The sample case of girls at puberty. Journal of Personality and Social Psychology, 61, 157–168.

Moffitt, T., Caspi, A., Belsky, J., & Silva, P. (1992). Childhood experience and the onset of menarche: A test of a sociobiological model. Child Development, 63, 47–58.

Ramrakha, S., Paul, C., Bell, M. L., Dickson, N., Moffitt, T. E., & Caspi, A. (2013). The relationship between multiple sex partners and anxiety, depression, and substance dependence disorders: A cohort study. Archives of Sexual Behavior, 42, 863–872.

Sung, S., Simpson, J. A., Griskevicius, V., Kuo, S. I., Schlomer, G. L., & Belsky, J. (2016). Secure infant-mother attachment buffers the effect of early-life stress on age of menarche. Psychological Science, 27, 667–674.

Глава 8

Belsky, J., Vandell, D., Burchinal, M., Clarke-Stewart, K. A., McCartney, K., Owen, M., & The NICHD Early Child Care Research Network. (2007). Are there long-term effects of early child care? Child Development, 78, 681–701.

McCartney, K., Burchinal, M., Clarke-Stewart, A., Bub, K. L., Owen, M. T., Belsky, J., and the NICHD Early Child Care Research Network. (2010). Testing a series of causal propositions relating time in child care to children’s externalizing behavior. Developmental Psychology, 46, 1–17.

NICHD Early Child Care Research Network. (1997). The effects of infant child care on infant-mother attachment security: Results of the NICHD Study of Early Child Care. Child Development, 68, 860–879.

NICHD Early Child Care Research Network. (1998). Early child care and self-control, compliance and problem behavior at 24 and 36 months. Child Development, 69, 1145–1170.

NICHD Early Child Care Research Network. (1999). Child care and mother-child interaction in the first three years of life. Developmental Psychology, 35, 1399–1413.

NICHD Early Child Care Research Network. (2000). The relation of child care to cognitive and language development. Child Development, 71, 958–978.

NICHD Early Child Care Research Network. (2001). Child care and family predictors of preschool attachment and stability from infancy. Developmental Psychology, 37, 847–862.

NICHD Early Child Care Research Network. (2002). Child care and children’s development prior to school entry. American Education Research Journal, 39, 133–164.

NICHD Early Child Care Research Network. (2003). Families matter – even for kids in child care. Journal of Developmental and Behavioral Pediatrics, 24, 58–62.

NICHD Early Child Care Research Network. (2003). Does amount of time spent in child care predict socioemotional adjustment during the transition to kindergarten? Child Development, 74, 976–1005.

NICHD Early Child Care Research Network. (2003). Early child care and mother-child interaction from 36 months through first grade. Infant Behavior and Development, 26, 345–370.

NICHD Early Child Care Research Network (Ed.). (2005). Child care and child development: Results of the NICHD Study of Early Child Care and Youth Development. New York: Guilford Press.

NICHD Early Child Care Research Network. (2005). Early child care and children’s development in the primary grades: Follow-up results from the NICHD Study of Early Child Care. American Educational Research Journal, 43, 537–570.

Vandell, D. L., Belsky, J., Burchinal, M., Steinberg, L., Vandergrift, N., & the NICHD Early Child Care Research Network. (2010). Do effects of early child care extend to age 15 years? Child Development, 81, 737–756.

Глава 9

Jaffee, S. R., Caspi, A., Moffitt, T. E., Polo-Tomos, M., & Taylor, A. (2007). Individual, family, and neighborhood factors distinguish resilient from non-resilient maltreated children: A cumulative stressors model. Child Abuse and Neglect, 31, 231–253.

Odgers, C. L., Caspi, A., Russell, M. A., Sampson, R. J., Arseneault, L., & Moffitt, T. (2012). Supportive parenting mediates neighborhood socioeconomic disparities in children’s antisocial behavior from ages 5 to 12. Development and Psychopathology, 24, 705–721.

Odgers, C. L., Donley, S., Caspi, A., Bates, C. J., & Moffitt, T. E. (2015). Living alongside more affluent neighbors predicts greater involvement in antisocial behavior among low income boys. Journal of Child Psychology and Psychiatry, 56, 1055–1064.

Odgers, C. L., Moffitt, T. E., Tach, L. M., Sampson, R. J., Taylor, A., Matthews, C. L., & Caspi, A. (2009). The protective effects of neighborhood collective efficacy on British children growing up in deprivation: A developmental analysis. Developmental Psychology, 45, 942–957.

Глава 10

Baldwin, J. R., Arseneault, L., Odgers, C., Belsky, J. W., Matthews, T., Ambler, A., Caspi, A., Moffitt, T. E., & Danese, A. (2016). Childhood bullying victimization and overweight in young adulthood: A cohort study. Psychosomatic Medicine, 78, 1094–1103.

Bowes, L, Maughan, B., Caspi, A., Moffitt, T. E., & Arseneault, L. (2010). Families promote emotional and behavioural resilience to bullying: Evidence of an environmental effect. Journal of Child Psychology and Psychiatry, 51, 809–817. Fisher, H. L., Moffitt, T. E., Houts, R. M., Belsky, J. W., Arseneault, L., & Caspi, A. (2012). Bullying victimization and risk of self harm in early adolescence. BMJ, 344, e2683.

Глава 11

Arseneault, L., Cannon, M., Poulton, R., Murray, R., Caspi, A., & Moffitt, T. E. (2002). Cannabis use in adolescence and risk for adult psychosis: Longitudinal prospective study. BMJ, 23, 1212–1213.

Caspi, A., Moffitt, T. E., Cannon, M., McClay, J., Murray, R., Harrington, H., Taylor, A., Arseneault, L., Williams, B., Braithwaite, A., Poulton, R., & Craig, I. W. (2005). Moderation of the effect of adolescent-onset cannabis use on adult psychosis by a functional polymorphism in the catechol-O-methyltranserase gene: Longitudinal evidence of a gene X environment interaction. Biological Psychiatry, 57, 1117–1127.

Cerda, M., Moffitt, T. E., Meier, M. H., Harrington, H., Houts, R., Ramrakha, S., Hogan, S., Poulton, R., & Caspi, A. (2016). Persistent cannabis dependence and alcohol dependence represent risks for midlife economic and social problems: A longitudinal cohort study. Clinical Psychological Science, 4, 1028–1046.

Hancox, R. J., Poulton, R., Ely, M., Welch, D., Taylor, D. R., McLachlan, C. R., Greene, J. M., Moffitt, T. E., Caspi, A., & Sears, M. R. (2010). Effects of cannabis on lung function: A population-based cohort study. European Respiratory Journal, 35, 42–47.

Hancox, R. J., Shin, H. H., Gray, A. R., Poulton, R., & Sears, M. R. (2015). Effects of quitting cannabis on respiratory symptoms. European Respiratory Journal, 46, 80–87.

Meier, M., Moffitt, T. E., Cerda, M., Hancox, R., Harrington, H. L., Houts, R., Poulton, R., Ramrakha, S., Thomson, M., & Caspi, A. (2016). Physical health problems associated with persistent cannabis versus tobacco use at midlife: A population-representative longitudinal study. JAMA Psychiatry, 3, 731–740.

Meier, M. H., Caspi, A., Ambler, A., Harrington, H., Houts, R., Keefe, R. S. E., McDonald, D., Ward, A., Poulton, R., & Moffitt, T. E. (2012). Persistent cannabis users show neurospsychological decline from childhood to midlife. Proceedings of the National Academy of Sciences, 109, E2657–E2664.

Meier, M. H., Caspi, A., Cerda, M., Hancox, R. J., Harrington, H., Houts, R., Poulton, R., Ramrakha, S., Thomson, W. M., & Moffitt, T. E. (2016). Associations between cannabis use and physical health problems in early midlife: A longitudinal comparison of persistent cannabis vs tobacco users. JAMA Psychiatry, 73, 731–740.

Taylor, D. R., Fergusson, D. M., Milne, B. J., Horwood, L. J., Moffitt, T. E., Sears, M. R., & Poulton, R. (2002). A longitudinal study of the effects of tobacco and cannabis exposure on lung function in young adults. Addiction, 97, 1055–1061.

Глава 12

Belsky, J. W., Moffitt, T. E., Baker, T. B., Biddle, A. K., Evans, J. P., Harrington, H., Houts, R., Meier, M., Sugden, K., Williams, B., Poulton, R., & Caspi, A. (2013). Polygenic risk and the developmental progression to heavy, persistent smoking and nicotine dependence. JAMA Psychiatry, 70, 534–542.

Глава 13

Belsky, J. W., Moffitt, T. E., Corcoran, D. L., Comingue, B., Harrington, H., Hogan, S., Williams, B. S., Poulton, R., & Caspi, A. (2016). The genetics of success: How single-nucleotide polymorphisms associated with educational attainment relate to life-course development. Psychological Science, 27, 957–972.

Глава 14

Caspi, A., McClay, J., Moffitt, T. E., Mill, J., Martin, J., Craig, I. W., Taylor, A., & Poulton, R. (2002). Role of genotype in the cycle of violence in maltreated children. Science, 297, 851–854.

Глава 15

Caspi, A., Holmes, A., Uher, R., Hariri, A., and Moffitt, T. E. (2010). Genetic sensitivity to the environment: The case of the serotonin transporter gene (5-HTT), and its implications for studying complex diseases and traits. American Journal of Psychiatry, 167, 509–527.

Caspi, A., Sugden, K., Moffitt, T. E., Taylor, A., Craig, I. W., Harrington, H., McClay, J., Mill, J., Martin, J., Braithwaite, A., & Poulton, R. (2003). Influence of life stress on depression: Moderation by a polymorphism in the 5-HTT gene. Science, 301, 386–389.

Глава 16

Marzi, S. J., Sugden, K., Arseneault, L., Belsky, D. W., Burrage, J., Corcoran, D., Danese, A., Fisher, H. L., Hannon, E., Moffitt, T. E., Odgers, C. L., Pariante, C., Poulton, R., Williams, B. S., Wong, C. C. Y., Mill, J., & Caspi, A. (2018). Analysis of DNA methylation in young people reveals limited evidence for an association between victimization stress and epigenetic variation in blood. American Journal of Psychiatry, 175, 517–529.

Schaefer, J. D., Moffitt, T. E., Arseneault, L., Danese, A., Fisher, H. L., Houts, R., Sheridan, M. A., Wertz, J., & Caspi, A. (2018). Adolescent victimization and early-adult psychopathology: Approaching causal inference using a longitudinal twin study to rule out alternative non-causal explanations. Clinical Psychological Science, 6, 352–371.

Глава 17

Danese, A., Moffitt, T. E., Harrington, H., Milne, B. J., Polanczyk, G., Pariante, C. M., Poulton, R., & Caspi, A. (2009). Adverse childhood experiences and adult risk of factors for age-related disease. Archives of Pediatric and Adolescent Medicine, 163, 1135–1143.

Melchior, M., Moffitt, T. E., Milne, B. J., Poulton, R., & Caspi, A. (2007). Why do children from socioeconomically disadvantaged families suffer from poor health when they reach adulthood? A life-course study. American Journal of Epidemiology, 166, 966–974.

Ouellet-Morin, I., Danese, A., Bowes, L., Shakoor, S., Ambler, A., Pariante, C. M., Papadopoulos, A. S., Caspi, A., Moffitt, T. E., & Arseneault, L. (2011). A discordant monozygotic twin design shows blunted cortisol reactivity among bullied children. Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry, 50, 574–582.

Poulton, R., Caspi, A., Milne, B. J., Thomson, W. M., Taylor, A., Sears, M. R., & Moffitt, T. E. (2002). Association between children’s experience of socioeconomic disadvantage and adult health: A life-course study. The Lancet, 360, 1640–1645.

Reuben, A., Moffitt, T. E., Caspi, A., Belsky, J. W., Harrington, H., Schroeder, F., Hogan, S., Ramrakha, S., Poulton, R., & Danese, A. (2016). Lest we forget: Comparing retrospective and prospective assessments of adverse childhood experiences in the prediction of adult health. Journal of Child Psychology and Psychiatry, 57, 1103–1112.

Shalev, I., Moffitt, T. E., Sugden, K., Williams, B., Houts, R. M., Danese, A., Mill, J., Arseneault, L., & Caspi, A. (2013). Exposure to violence during childhood is associated with telomere erosion from 5 to 10 years of age: A longitudinal study. Molecular Psychiatry, 18, 576–581.

Глава 18

Belsky, J. W., Caspi, A., Houts, R., Cohen, H. J., Corcoran, D. L., Danese, A., Harrington, H., Israel, S., Levine, M. E., Schaefer, J. D., Sugden, K., Williams, B., Yashin, A. I., Poulton, R., & Moffitt, T. E. (2015). Quantification of biological aging in young adults. Proceedings of the National Academy of Sciences,112, E4104–E4110.

Caspi, A., Harrington, H. L., Moffitt, T. E., Milne, B., & Poulton, R. (2006). Socially isolated children 20 years later: Risk for cardiovascular disease. Archives of Pediatric and Adolescent Medicine, 160, 805–811.

Danese, A., Caspi, A., Williams, B., Ambler, A., Sugden, K., Mika, J., Werts, H., Freeman, J., Pariante, C. M., Moffitt, T. E., & Arseneault, L. (2011). Biological embedding of stress through inflammation processes in childhood. Molecular Psychiatry, 16, 244–246.

Danese, A., Moffitt, T. E., Harrington, H., Milne, B. J., Polanczyk, G., Pariante, C. M., Poulton, R., & Caspi, A. (2009). Adverse childhood experiences and adult risk of factors for age-related disease. Archives of Pediatric and Adolescent Medicine, 163, 1135–1143.

Danese, A., Pariante, C. M., Caspi, A., Taylor, A., & Poulton, R. (2007). Childhood maltreatment predicts adult inflammation in a life-course study. Proceedings of the National Academy of Sciences, 104, 1319–1324.

Ouellet-Morin, I., Danese, A., Bowes, L., Shakoor, S., Ambler, A., Pariante, C. M., Papadopoulos, A. S., Caspi, A., Moffitt, T. E., & Arseneault, L. (2011). A discordant monozygotic twin design shows blunted cortisol reactivity among bullied children. Journal of the American Academy of Child & Adolescent Psychiatry, 50, 574–582.

Rasmussen, L. J. H., Moffitt, T. E., Arseneault, L., Danese, A., Eugen-Olsen, J., Fisher, H., Harrington, H., Houts, R., Matthews, T., Sugden, K., Williams, B., & Caspi, A. (in press). Improving the measurement of stress-related inflammatory burden in young people: A longitudinal cohort study. JAMA Pediatrics.

Rasmussen, L. J. H., Moffitt, T. E., Eugen-Olsen, J., Belsky, D. W., Danese, A., Harrington, H., Houts, R. M., Poulton, R., Sugden, K., Williams, B., & Caspi, A. (2018). Cumulative childhood risk is associated with a new measure of chronic inflammation in adulthood. Journal of Child Psychology and Psychiatry, 60, 199–208.

Shalev, I., Moffitt, T. E., Sugden, K., Williams, B., Houts, R. M., Danese, A., Mill, J., Arseneault, L., & Caspi, A. (2019). Exposure to violence during childhood is associated with telomere erosion from 5 to 10 years of age: A longitudinal study. Molecular Psychiatry, 18, 576–581.

Глава 19

Belsky, J. W., Caspi, A., Cohen, H. J., Kraus, W. E., Ramrakha, S., Poulton, R., & Moffitt, T. E. (2017). Impact of early personal-history characteristics on the pace of aging: Implications for clinical trials of therapies to slow aging and extend healthspan. Aging Cell, 16, 644–651.

Belsky, J. W., Caspi, A., Houts, R., Cohen, H. J., Corcoran, D. L., Danese, A., Harrington, H., Israel, S., Levine, M. E., Schaefer, J. D., Sugden, K., Williams, B., Yashin, A. I., Poulton, R., & Moffitt, T. E. (2015). Quantification of biological aging in young adults. Proceedings of the National Academy of Sciences, 112, E4104–E4110.

Belsky, J. W., Moffitt, T. E., Cohen, A. A., Corcoran, D. L., Levine, M. E., Prinz, J. A., Schaefer, J., Sudgen, K., Williams, B., Poulton, R., & Caspi, A. (2018). Eleven telomere, epigenetic clock, and biomarker-composite quantifications of biological aging: Do they measure the same thing? American Journal of Epidemiology, 187, 1220–1230.

* * *

Примечания

1

К когнитивных функциям относятся ощущение, восприятие, память, внимание, мышление и речь. – Прим. науч. ред.

2

По-английски вопрос о соотношении врожденного и приобретенного звучит как nature VS nurture, дословно «природа против воспитания». – Прим. науч. ред.

3

Лонгитюдное исследование – (англ. longitudinal study от longitude – долговременный) – научный метод, который включает повторные наблюдения одних и тех же переменных в течение длительных периодов времени. – Прим. ред.

4

То есть связанное с работой дыхательных органов. – Прим. науч. ред.

5

The Environmental-Risk Study – исследование, посвященное влиянию среды на развитие человека. – Прим. ред.

6

Цитата из «Обращения к Господу в час нужды и бедствия» (1624 г.) Дж. Донна. – Прим. ред.

7

Раздел генетики, изучающий изменения.

8

Метафора глины подразумевает главенство среды над генами, как будто обстоятельства «лепят» человека. Концепция чистого листа (лат. Tabula rasa) была предложена Джоном Локком, чтобы подчеркнуть, что человеческая психика формируется под влиянием чувственных ощущений, то есть личного опыта, словно записи появляются на чистом листе бумаги. – Прим. науч. ред.

9

Лудомания – то же самое, что игровая зависимость. – Прим. науч. ред.

10

Обычно в экспериментальной психологии первая переменная называется независимой переменной, вторая – зависимой переменной, а третья – побочной переменной. – Прим. науч. ред.

11

Его концентрация повышается при воспалительном процессе. – Прим. науч. ред.

12

Кривая доза – эффект показывает, как изменение одного параметра влияет на другой параметр. – Прим. науч. ред.

13

Пример такого качественного перехода можно найти в психологии восприятия: когда величина стимула переходит через верхний абсолютный порог, меняется его модальность. Так, например, очень громкий звук или очень яркий свет вызывают болевые ощущения. – Прим. науч. ред.

14

По последним данным, префронтальная кора развивается практически до 30 лет. – Прим. науч. ред.

15

Видео, кратко объясняющее принцип передачи сигнала от нейрона к нейрону: https://www.youtube.com/watch?v=8-SJC4RoBgs. – Прим. науч. ред.

16

От англ. psychopathology – психопатология. – Прим. ред.

17

Теломеры – концевые участки хромосом, принимающие важное участие в процессе репликации молекулы ДНК. При каждой репликации теломеры немного укорачиваются – этот процесс называется «эрозия теломер». – Прим. науч. ред.

18

Основного гормона стресса. – Прим. науч. ред.

19

К катехоламинам относятся дофамин, серотонин, адреналин, норадреналин. – Прим. науч. ред.

20

Этот предел называется предел Хейфлика. – Прим. науч. ред.

Content

Джей Белски, Авшалом Каспи, Терри Моффитт, Ричи Поултон
Происхождение тебя. Как детство определяет всю дальнейшую жизнь

Предисловие

Часть I. Введение

1. Жизнь сквозь года

Часть II. Кто есть дитя? Отец мужчины

2. «Мятежники» и «беглецы»

3. Сдерживаться или не сдерживаться, вот в чем вопрос

4. СДВГ у детей и взрослых

Часть III. Семья

5. Почему родители воспитывают детей так, а не иначе

6. Семейная среда и «нарушители порядка»

7. Рано созревшие девочки, семейная среда и «плохие мальчики»

Часть IV. Жизнь вне семьи

8. С кем лучше всего сидеть ребенку?

9. Район проживания и развитие ребенка

10. Травля

11. Курение травки в юности

Часть V. Наследственность

12. Склонность к курению передается по наследству?

13. Склонность к успеху определяется генами?

14. Плохое обращение с детьми, генотип и склонность к жестокости

15. Стресс, генотип и депрессия в молодости

16. Эпигенетика, или Гены как зависимые переменные

Часть VI. Зрелость и старение

17. Связь между пережитыми в детстве потрясениями и состоянием здоровья в зрелом возрасте

18. Как детский опыт может приводить к заболеваниям?

19. Старение – быстрое и медленное

Часть VII. Выводы

20. Пройдем весь путь – тогда уснем

Список литературы

Примечания